Annotation

Корабль разбился о скалы у берегов Северной Каролины, товарищи погибли. Тэттон Чантри остался один. В Старом Свете он побывал на войне, участвовал во многих дуэлях, стычках и перестрелках. Очутившись в Северной Америке, герой — головорез сражается с испанскими пиратами, дикарями индейцами; ему помогает прекрасная перуанка. Чантри всегда готов принять любой вызов — его рука крепко сжимает рукоятку верного кинжала.

- Луис Ламур

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Глава 31

- Глава 32

- Глава 33

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

Луис Ламур
С попутным ветром

Глава 1

Меня зовут Тэттон Чантри.

Если не рассчитывать на особое благоволение богов, мне осталось жить считанные минуты. Двое моих товарищей-матросов уже мертвы, а остальные, кто был с нами в шлюпке, покинули берег, полагая, что я тоже мертв. Шлюпка качалась на белых гребнях волн, приближаясь к борту «Доброй Катерины».

Теперь я один, без провианта, без мушкета, на мне только одежда, в которой я был, а из оружия со мной лишь шпага и ее меньший собрат — кинжал.

Но если в руках у тебя шпага, разве можно считать себя одиноким? Шпагой покоряют королевства! Сколько людей добились успеха, не владея ничем, кроме шпаги. Я стою на краю материка, и кто знает, не стану ли я когда-нибудь его властелином?

Но прежде всего я должен сохранить жизнь... а чтобы сохранить жизнь, мне понадобится все мое мужество и, главное, предельная осторожность.

Прижавшись к кривому стволу изувеченного ветрами дерева, я с бьющимся сердцем ждал дальнейшего развития событий. Ведь они должны прийти и за мной. Двое моих товарищей мертвы, и дикарям, конечно, известно, что я остался один.

У меня пересохли губы, и я судорожно проводил по ним языком. Неужели я трус? Смерть нависла надо мною темной тучей. Неужели я, чей клинок принес смерть многим людям, боюсь смерти?

Как легко быть храбрым на виду у других! Часто люди лишь тогда храбры, когда на них смотрят. Но меня сейчас никто не видит, я один, я могу позволить себе быть трусом.

Возьму и кинусь без оглядки, пока меня не затравят, как зайца.

Но нет! Чтобы Чантри бежал, как заяц?! Правда, на самом деле меня зовут иначе. Я взял себе чужое имя, взял по необходимости. И после этого опозорить его? Оказаться недостойным этого имени? До сих пор я ничем не замарал его. И если мне суждено умереть, я умру с честью, пусть и не в открытом бою, а в схватке с дикарями.

Неужели настал конец моим надеждам, моей борьбе, моим мечтаниям? Неужели я, потомок королевского рода, прошедшего через взлеты и глубокие падения, умру на этом пустынном и заброшенном берегу?

Дикари убили двоих моих спутников, но видели ли они меня? А вдруг я остался незамеченным? Знают ли они, что я прячусь здесь? Возможно, они не убили меня только потому, что замешкались, обшаривая трупы убитых?

Если им известно, что я жив и прячусь здесь, они легко выследят меня и наверняка убьют. Спрятаться не удастся: полоса кустов и карликовых деревьев, тянущихся вдоль воды, очень редка.

Мы высадились на берег за пресной водой. Быстро наполнили бочонки, матросы сели в шлюпку, а мы втроем — я и два моих спутника — отстали, оглядываясь вокруг. Скоро они направились к шлюпке, мое же внимание привлек какой-то предмет, полузасыпанный песком, и я занялся им.

Внезапно без единого звука появилась толпа дикарей. Они кинулись на моих спутников. Стоявшей у берега шлюпке удалось воспользоваться этим и уйти в море.

Туча стрел обрушилась на шлюпку — не знаю, попали ли они в кого-нибудь. Дикари бросали и копья, но большая их часть не долетала до шлюпки. И в это время самый проворный из команды выстрелил из мушкета.

Пуля угодила в одного из нападавших и почти снесла ему голову. Ошарашенные дикари отпрянули, и шлюпка, подгоняемая течением, набрала скорость и ушла в море.

Дикари принялись обыскивать трупы убитых моряков, оживленно переговариваясь между собой и восторженно вскрикивая при виде новых находок.

Легкий бриз шевелил листву дерева, под которым я скорчился в ожидании развязки. Капли холодного пота стекали у меня по лбу, заливали глаза, но я боялся пошевелиться: любое мое движение могло выдать меня. Дикари были всего в тридцати ярдах, и сквозь зелень деревьев я хорошо их видел.

Леденящий страх сковал мои члены. Я понимал: когда они приблизятся, мне не останется ничего другого, кроме как броситься на них и колоть и резать клинком, пока они не убьют меня: лучше смерть, чем плен. Я слышал немало о пытках, которым они подвергают пленников.

Итак, похоже, Тэттону Чантри, последнему в своем роде и первому, кто носит это имя, пришел конец.

Далеко в море стояло мое судно — шлюпка уже подошла к его борту. Как я мечтал оказаться в ней и вместе со всеми подняться на борт! Сколько раз за время нашего путешествия мне хотелось сойти на берег! И вот я на берегу и мечтаю снова попасть под защиту судна!

Бочонки с водой подняты на палубу, поднята и сама шлюпка. Мои товарищи, наверное, рассказывают сейчас о том, что произошло. Вскоре они распустят паруса, и я останусь на пустынном берегу. Один, если не считать дикарей...

Сегодня капитан сядет обедать в одиночестве в маленькой каюте корабля: меня, его постоянного сотрапезника и компаньона в торговых предприятиях, за столом не будет.

Что станется с моими товарами? С моим вкладом? В трюме «Доброй Катерины» находится все, что я накопил за свою жизнь и что, как я надеялся, должно заложить основу капитала, который унаследуют мои дети, дети Чантри.

Присвоит ли владелец судна мое имущество? Или положит деньги на имя моих наследников, которых, Господи прости, у меня нет? Или будет хранить их какое-то время у себя на случай моего возвращения?

Я ждал... На судне подняли паруса, ветер наполнил их, и «Добрая Катерина» стала удаляться. Что-то оборвалось в моей душе. Я не отличался слезливостью, не скорбел о своих капиталах, видит Бог, довольно скудных, и никогда не считал, что мне пристала роль Иова. Возможно, потому, что я ирландец. Ирландцы умеют переносить превратности судьбы. Их трудно повергнуть в уныние и лишить надежды...

Пусть дуют холодные ветры, пусть льет проливной дождь, пусть терзает голод, ирландец всегда остается ирландцем!

Беда в том, что дикари этого не знают.

Я по-прежнему жду... Паруса скрылись за линией горизонта. Дикари прекратили возню за деревьями.

Сейчас они тронутся ко мне. Я их встречу с кинжалом в руке, я не посрамлю своего отца. Если уж мне суждено умереть, не оставив потомства и продолжения своего рода, я умру с честью, как требуют заветы моих предков, как воспитали меня отец и дед.

Пусть трусы глумятся над героями, — таким образом они сводят счеты с настоящими мужчинами. Пусть ежатся и сгибают спину под плетью. Меня воспитали на примерах жизни Гектора, Ахилла[1] и Конна Ста Битв[2]. Я выпрямился, твердо встал на ноги и, сжав шпагу в руке, приготовился драться. Но дикарей не было.

Ну что же, ладно. Я сам пойду им навстречу.

Бог мой, ушли! Что такое? Неужто они так презирают меня? Считают ниже своего достоинства даже убить такое жалкое существо, как я? Или просто не знают, что я прячусь здесь?

На земле лежат двое матросов. Они были хорошие парни. У обоих изуродованы лица и тела... варварски изуродованы.

Я молча снял перед ними свою шляпу с пером, отдавая им дань уважения, они честно выполняли свой долг и на море, и на суше, они жили и умерли, как настоящие мужчины. Но даже будь они последними негодяями, я все равно хотел бы, чтобы они были живы, потому что без них я совсем один.

Как благодушны мы бываем, живя в безопасности, под охраной закона и государства! Как не отдаем себе отчета, что, если бы не правительственные установления и законы, в мире воцарились бы дикие нравы, жестокость и голод!

Эти извечные враги всегда подстерегают за хрупкими стенами закона. Из-за них нам постоянно грозят голод, жажда и холод, всегда находятся люди, готовые грабить, насиловать и увечить себе подобных, а не жить цивилизованной жизнью...

Если мы чувствуем себя в безопасности, то только потому, что от злых сил нас ограждает государство. Землетрясение, революция, война или просто внезапная отставка правительства, и мгновенно наступает хаос, оставляющий цивилизованного человека нагим и беззащитным.

В таком положении оказался теперь и я...

Было бы лучше, если бы я вырос в лесу или на ферме, но я жил в городе, обретался в обществе джентльменов и, Господи спаси, дам.

Вот бы сейчас оказаться там!

Что же я, Тэттон Чантри, могу предпринять здесь, на этом пустынном берегу, не имея ровным счетом ничего?

Я мастерски владею шпагой; неплохо разбираюсь в военной тактике и фортификации. Знаю толк в травах, медицине и магии. Сумею, если потребуется, организовать осаду крепости или провести сражение, я умею обучать солдат военному искусству. Мне можно доверить переговоры о мире, о капитуляции, о выкупе взятого в плен короля. Но вот сумею ли я обеспечить себе пропитание на этом бесплодном острове? Все мои познания здесь не помогут.

По преданию, мой род восходит к древним королям Ирландии, и я якобы был рожден для роскошной жизни. Но я помню лишь, что родился в семье главы большого ирландского клана и что жили мы в некоем подобии замка на скалистом побережье Ирландии.

Мальчишкой я бродил по прибрежным скалам, рыбачил, плавал в море, лазил по всем окрестным пещерам и расселинам, охотился.

Англичане в свою очередь тоже охотились за нами. Они набросились на мою семью, как стая волков. Мой отец и дяди погибли, храбро сражаясь, и перед смертью отец успел сказать мне: «Беги! Иди той дорогой, которую я тебе указал, и живи, чтобы имя наше не умерло и осталось хотя бы в наших сердцах! Уходи, сын мой, я люблю тебя и не хочу, чтобы ты умер! Живи честно, живи как потомственный аристократ и истинный ирландец!»

И я ушел...

Хотя я был всего лишь мальчишкой, если бы я не ушел, англичане убили бы меня. Но у меня были проворные ноги, быстрый ум и желание жить.

Тогда-то мое знание окрестных пещер и расселин сослужило мне хорошую службу: я затеял со своими преследователями игру в прятки. Я залезал в узкие расселины, недоступные для них, и потешался над их беспомощностью.

Один английский солдат застрял между скалами. Он судорожно пытался достать свободной рукой пистолет, чтобы застрелить меня, но прежде, чем он успел выстрелить, я ударил его по голове камнем, выхватил нож у него из-за пояса и убежал по проходу в скалах, о существовании которого никто не знал. Так я покинул останки своего отца и родное пепелище.

Потом потянулись месяцы скитаний. Я прятался где придется, питался тем, что удавалось украсть, — в основном молоком да ячменными лепешками, и наконец снова вышел к морю. Я был не первый беглец со своего родного острова и, видно, не последний.

Мои кузены служили в иностранных армиях, и если бы мне удалось добраться до них...

Глава 2

Но все это было много лет тому назад. Сейчас я стою один на пустынном берегу, мое судно ушло, посчитав меня убитым. Мое небольшое состояние пропало, и отныне в моем распоряжении лишь собственная голова и шпага.

Море пустынно, и, насколько хватает глаз, пустынен берег. Он слегка изгибается к юго-западу. Наше судно стояло в обширной бухте, образованной двумя мысами, один из которых едва виден на востоке.

Мы высадились на рассвете, а сейчас еще только полдень.

На расстоянии полугода пути на север находится французский форт. На юге расположены испанские поселения, одно из них, как я слышал, находится на реке Саванна. Я принял самое простое решение — выбрался из кустов, повернул направо и двинулся по берегу.

Вскоре я был вынужден умерить шаг, идти по глубокому песку в тяжелых сапогах и куртке было трудно, и к тому же солнце пекло невыносимо. Наконец я остановился, снял шляпу с пером и вытер пот со лба.

Далеко на юге мне почудилась грот-мачта «Доброй Катерины». Все мое состояние находилось на ее борту. Я так старался скопить капитал! Если бы я остался на судне и торговое предприятие закончилось успешно, я вернулся бы богатым человеком.

Я вновь пустился в путь. Меня окружал синий и белый цвет — синее небо над головой, синее море слева и тянущаяся до бесконечности полоса белоснежного песка. Теперь я шагал бодрее, уныние прошло. Ведь как-никак я потомок королей и рыцарей! А самое главное, молод и полон сил. И весь мир у моих ног!

И впрямь разве можно унывать в такую прекрасную погоду? Правда, здесь не найдешь за углом кабачка, где можно пропустить стаканчик, выпить бутылку холодного пива или, если захочется, обзавестись веселой подружкой. Здесь живут дикари, и они могут в любую минуту лишить меня жизни. Но пусть попробуют, сделать им это будет не просто. Силой меня Бог не обидел, и со мной моя шпага, а, как известно, с ней можно завоевать весь мир.

Так-то оно так, но я понимал, что, когда стемнеет, это будет слабым утешением. Дикари вооружены луками и стрелами, а стрела летит дальше, чем может достать острие шпаги.

Лук и стрелы! Как же я не подумал об этом сразу!

Мальчишкой я стрелял из длинного английского лука. И, бывало, мастерил это оружие своими руками.

Солнце тем временем опускалось к горизонту, и я все время высматривал укромное место, пригодное для ночлега, — яму или нору, где можно надежно укрыться от глаз дикарей, которые, вероятно, уже гонятся за мной.

К счастью, мои сапоги не оставляли следов на сыпучем сухом песке. Я замедлил шаг. Море было по-прежнему пустынно. Вдоль этих берегов обычно ходит много судов разных стран, и не исключено, что когда-нибудь я увижу судно и смогу подать ему сигнал. Суда заходят сюда за мехом и жемчугом, высаживают золотоискателей, здесь пополняют запасы пресной воды на пути из колоний в Испанию голландские, английские и французские суда. Но сейчас, как назло, море и берег совершенно пустынны.

Впрочем, минутку! А это что такое? У самого берега я увидел беспорядочное нагромождение старых бочек, судовых снастей, разбитую шлюпку, заросшую корнями и ветвями деревьев.

Здесь, на крутом изломе береговой полосы, море освобождалось от разного хлама, выбрасывая его на сушу.

Я осторожно обошел это препятствие. При этом мне пришлось углубиться в сторону суши. И вдруг меня осенило — вот и убежище!

Я снял шляпу, чтобы не поломать перо, пригнулся и пролез под огромным корнем вывороченного из земли дерева. Переступив через лежащий на земле ствол дерева поменьше, я очутился как бы в небольшой пещере. Повесив шляпу и куртку на сук, я ободрал с сухих деревьев пласты коры и положил их поверху вместо крыши на случай дождя. Той же корой я укрепил стены, и получилась уютная хижина, в которой не хватало только очага и провианта. Крыша из коры была не менее надежна, чем соломенная. Что еще требуется человеку? Как, в сущности, примитивны его потребности! Как он легко утешается, получив самое необходимое! Вот только в животе у меня от голода урчало все сильнее, и это несколько портило мне настроение.

— Угомонись, — сказал я бодро своему желудку. — Сколько ни бурчи, все равно ничего не получишь. Придется сегодня обойтись без еды, а может быть, и не только сегодня, так что лучше затихни и наберись терпения.

Я был у моря. Утром при некоторой изобретательности я мог бы соорудить удочку, забросить ее и наловить рыбы. Но при этом мне пришлось бы стоять столбом, меня было бы видно издалека, и я стал бы легкой добычей любого охотника за скальпами. Лучше уж пусть урчит в животе, чем его распорят и ветер насыплет в него песку.

И с этой мыслью я погрузился в сон.

Мой желудок пробудился прежде, чем открылись глаза. Я сразу же уловил весьма аппетитный запах... запах жареного мяса!

Я сел на своем ложе.

День уже был в разгаре. Солнце стояло высоко, волны с шуршанием набегали на берег... И снова запах жареного мяса. Я вскочил и тут же ударился головой о нависающий сук. Море — хороший строитель, но плохой архитектор. Почистив одежду, я одернул свою куртку, стряхнул песок с полей шляпы, поправил на ней перо и вышел наружу — на берег.

Кругом было по-прежнему пустынно.

С одной стороны — лес, с другой — море и песок. Однако явственно пахло жарким.

Желудок сводило от голода. Откуда запах? Индейцы? Надеюсь, нет. Белые? Вряд ли. Нигде не видно никаких признаков судна, где-то укрыть его было бы невозможно.

Когда мои глаза привыкли к яркому дневному свету, я заметил над деревьями легкое движение воздуха. Может быть, дым от костра? Я потихоньку двинулся в этом направлении, стараясь идти по-охотничьи, от укрытия к укрытию. У самого леса я наткнулся на следы — по песку прошло несколько человек в сапогах с высокими каблуками. Я пошел по следам.

Вскоре раздались голоса, я остановился и прислушался. Говорили по-испански. Испанцы воевали с Британией, но в рядах испанской армии, как и в армиях Франции, Австрии и других стран, служили ирландцы. Некоторое время я жил в Испании и свободно говорил по-испански.

Я вновь взглянул на море и не увидел на его поверхности ни единого судна, ни шлюпки, ни барка. Не заметил я и каких-либо заливов, бухт или укрытий, в которых можно было бы спрятать судно. Однако я понимал, что никогда нельзя доверять своим глазам. Иногда укрытие невозможно обнаружить, пока не подойдешь к нему вплотную!

Существуют большие острова во много миль длиной, на которых есть внутренние озера, скрытые узкими полосами леса. Не занесло ли меня на такой остров? Это казалось вполне вероятным.

Пробравшись через заросли, я оказался на опушке небольшой поляны. На ней расположилась компания человек в двенадцать, среди них две женщины, и, по крайней мере, одна из них была молода и красива. Открывшаяся мне картина сильно напоминала пикник.

Некоторые из мужчин выглядели джентльменами, остальные были солдаты или матросы. Они жарили на костре мясо. Помимо запаха мяса, над костром веял и другой, очень приятный аромат, разбудивший в моей душе воспоминания о Константинополе, — аромат кофе!

Кофе! В то время в Англии еще мало знали этот восхитительный напиток, доставлявшийся из арабских стран и Турции. Рассказывали, что кофе открыл пастух, однажды заметивший, что его козы, наевшись кофейных зерен, всю ночь напролет бодрствовали.

Выйдя из-под сени деревьев, я остановился в выжидательной позе. Когда испанцы увидели меня, я церемонно поклонился, коснувшись травы пером своей шляпы, и обратился к ним на испанском языке. При моем появлении мужчины схватились за рукоятки своих шпаг, а женщины в испуге вскинули руки к лицу.

— Сеньоры и сеньориты, — сказал я. — Приветствую вас на своей земле. Могу ли я спросить — что привело вас в мои владения?

Глава 3

Испанцы изумленно уставились на меня. Молодой человек с черными усиками и остроконечной бородкой, окинув меня надменным взглядом, недоверчиво воскликнул:

— Ваши владения?

— Разумеется! Разве здесь обитает еще кто-нибудь? — Надев шляпу, я подошел к ним. — Капитан Тэттон Чантри, к вашим услугам.

— Англичанин? — с презрением в голосе спросил он.

— Ирландец, — поправил я его. — И я приветствую вас в своих владениях. Если вы голодны, можете охотиться, можете пить воду из ручья — вода здесь свежая и вкусная.

— Но по какому праву...

Не дав ему закончить вопрос, на который мне было бы затруднительно ответить, я прервал его:

— Но я не вижу вашего судна — оно где-нибудь поблизости?

— Наше судно затонуло, и нам пришлось высадиться на берег, — сказал мужчина постарше. Это был красивый джентльмен с сединой в волосах и бороде. — Если бы вы вывели нас в безопасное место, мы были бы вам весьма благодарны.

Я не собирался раскрывать им свое собственное бедственное положение, всегда лучше говорить с позиции силы, пусть даже мнимой.

— К сожалению, поблизости нет достаточно безопасного места. И моих людей здесь тоже нет. — Я сделал небольшую паузу. — А вы направлялись в Вест-Индию?

— Мы плыли в Испанию, — сказал старший из испанцев. — Меня зовут дон Диего де Альдебаран. Вы прекрасно говорите по-испански, капитан.

В разговор вступила красивая молодая женщина.

— Не присоединитесь ли к нам, капитан? Боюсь, мы мало что можем вам предложить, поскольку едва успели покинуть наше тонущее судно.

Я поклонился.

— С огромным удовольствием, уверяю вас! — По крайней мере, это было сказано искренне. Она и не подозревала, с каким удовольствием я присоединился к их трапезе. — Так, значит, ваше судно затонуло? — спросил я.

— Да, так что мы едва успели взять самую необходимую одежду и немного провианта.

Однако все были вооружены шпагами и кортиками, пистолетами и мушкетами. У дона Диего и молодого наглеца, которого я теперь не удостаивал и взгляда, были пистолеты в кобурах.

Вторая молодая женщина — судя по наружности, служанка-индеанка, подала мне мясо, хлеб и кофе. За едой испанцы разговаривали между собой, а я мудро помалкивал и слушал.

Скоро мне стало ясно, что у них возникли разногласия, что делать дальше. Дон Диего считал, что нужно идти на север в надежде увидеть какое-нибудь судно, которое возьмет их на борт. Самонадеянный молодой человек, которого, как выяснилось, звали дон Мануэль, напротив, предлагал двигаться на юг и добираться до испанского форта во Флориде. О том, как далеко находится этот форт, он, по-видимому, не имел ни малейшего представления.

— Хочу вас предупредить, — сказал я, — что индейцы здесь очень воинственны. Вчера в нескольких милях отсюда они убили двух моих людей.

Испанцы были ошеломлены. Видно, об этой стороне своего положения они не задумывались. Привыкшие жить в хорошо защищенных городах, они понятия не имели о том, что происходит в этих диких краях.

— Вы пугаете дам, — сказал дон Диего.

— Сеньор, — заявил я холодно, — у них, как и у вас, есть все основания для опасений. Серьезность опасности невозможно преувеличить. Я предложил бы для начала потушить костер, а кроме того, вам не следует задерживаться здесь дольше, чем это необходимо.

— Не бойтесь, — пренебрежительно отозвался дон Мануэль. — Мы все время настороже.

— Да, я заметил это, когда шел в ваш лагерь.

Он взялся за эфес своей шпаги.

— Мне не нравятся ваши манеры.

В любое другое время его угрожающий тон позабавил бы меня. Сейчас же я просто пожал плечами.

— Да? — сказал я. — Если вы желаете драться, можете быть уверенным, что у вас для этого будет много возможностей, пока вы не присоединитесь к своим. Если только вы доберетесь до них. А теперь потушите огонь...

Один из испанцев подошел к костру и начал растаскивать сучья.

Испанцы перестали обращать на меня внимание и затеяли пустой, бессвязный разговор об одежде, о трудностях пешего перехода, о ночевке под открытым небом.

Кофе был превосходный, и я с наслаждением ел хлеб с мясом. Годы солдатской жизни научили меня спать, когда выпадает возможность, и наедаться впрок, когда есть что есть.

Возле меня остановился испанец, который растаскивал костер, — по-видимому, солдат. Это был широкоплечий, коренастый молодой человек, по меньшей мере на шесть дюймов ниже меня. Он тихонько шепнул мне на ухо:

— Я рад, что вы с нами, капитан. Никто из этих господ никогда не спал под открытым небом, никогда не носил тяжестей и никогда не ходил иначе как по хорошо утоптанной дороге.

За свою жизнь я научился делать правильную ставку. Мудрое решение часто обеспечивает выигрыш.

— Ваше судно затонуло? — спросил я.

Он красноречиво пожал плечами.

— Когда я в последний раз видел его, оно было еще на плаву, но быстро набирало воду.

— Скверно, — сказал я. — Там, должно быть, остался провиант и запас оружия. — Тут мне пришла в голову еще одна мысль. — Вы добрались до берега на шлюпке? Где она теперь?

— Вон там. — Он показал на деревья. — Она была неисправна, когда мы спускали ее на воду. Мы еле добрались до берега.

Однако все же добрались! И если шлюпка в самом деле была, ее можно починить. Я сказал ему об этом.

— Кто знает? Может быть, и так, но дон Мануэль настаивает на том, чтобы идти пешком.

Пока мы ели, я вытянул из баска кое-какие сведения. Арманд — так он себя назвал — служил солдатом в Перу, где дон Диего был губернатором провинции, а дон Мануэль — каким-то чиновником, видимо, пользовавшимся влиянием в высших правительственных сферах. Арманду были известны в основном сплетни.

Дон Диего был опекуном красивой молодой девушки. Ее звали Гвадалупа Романа, и она направлялась в Испанию, где, вероятно, должна была выйти замуж. С этой девушкой была связана какая-то тайна, так по крайней мере мне показалось, когда я слушал рассказ баска.

Я взглянул на нее. Она посмотрела на меня и, когда наши взгляды встретились, отвела глаза. Она действительно была очень красива. Огромные темные глаза, осененные длинными ресницами, прекрасное гордое лицо с выражением печали и чего-то еще неуловимого... Ко мне подошел дон Диего.

— Вы хорошо знаете эти края? — спросил он.

Я не хотел лгать. Но признаться, что совсем не знаю эту местность, не мог, я был убежден, что без руководства эти люди продержатся недолго.

— Достаточно, чтобы утверждать, что здесь очень опасно. Вам лучше вернуться к вашей шлюпке, починить ее и отправиться в форт во Флориде.

— Но ведь среди нас нет никого, кто умел бы чинить шлюпки. Мы — джентльмены и солдаты, а не мастеровые. Шлюпка — это дело рыбаков и матросов.

— Значит, вы предпочитаете умереть? — Я нарочно говорил грубо и прямолинейно. — Несколько лет тому назад у берегов Юго-Восточной Африки потерпело крушение португальское судно. Спастись потерпевшие могли лишь, отправившись в путь пешком. Но среди них были преимущественно джентльмены и дамы, которым никогда не приходилось ходить пешком. Один джентльмен был такой толстый, что вообще не мог ходить. Сначала его несли матросы, но вскоре бросили, оставив сидеть на песке. Так он и умер, не сумев сделать над собой усилие.

— Но ведь шлюпка неисправна! Мы с трудом добрались на ней до берега!

— Если она продержалась на воде до берега, значит, течь не так уж велика. Я думаю, что ее можно починить. Уверяю вас, путь по морю легче и безопасней, чем по суше.

— Но кто это сделает, капитан? Вы джентльмен и вряд ли владеете навыками плотника...

— Я жил в вашей стране, дон Диего, и знаю, что джентльмены у вас не привыкли работать руками, но мы, ирландцы, умеем делать все, что надо.

Гвадалупа Романа подошла к нам и встала рядом с доном Диего. Она не сводила с меня глаз, я почувствовал смущение.

— Дон Диего, если вы пойдете на север, вы неминуемо встретитесь с индейцами, которые убили моих людей. Как ни опасно морское путешествие, все же его надо предпочесть пешему переходу, тем более что с вами женщины.

— Мы не видели никаких дикарей, — вмешался дон Мануэль. — И мы не боимся их.

— Если вам не страшны дикари, — сказал я, — тогда подумайте хотя бы о том, как вы с вашими женщинами переправитесь через устье реки? И как пойдете по болотам, которые кишат змеями и аллигаторами?

Я не хотел раздражать его и умерил резкость своего тона.

Дон Мануэль явно невзлюбил меня. Он собрался было возразить, но тут к нам подошел еще один человек.

— Сеньор Чантри прав, — сказал он. — Я плавал вдоль этих берегов, мы подходили вплотную к береговой полосе, пересекали устья нескольких рек. На протяжении многих миль здесь тянутся болота. Если шлюпку можно починить, то я за то, чтобы плыть по морю.

Дон Мануэль круто повернулся и отошел, не желая продолжать разговор с нами. Дон Диего немного погодя отправился за ним. Они остановились поодаль и заговорили между собой, энергично жестикулируя.

Испанец, который присоединился к нашему разговору, остался. Он был примерно лет на десять старше меня и производил впечатление решительного, уверенного человека, знающего себе цену.

— Скажите, — спросил он, — вы думаете, мы сможем добраться до Флориды?

— Это недалеко... К тому же я слышал, что еще ближе, на реке Саванна, тоже есть поселение. — Я замолчал, взглянул на него, а затем продолжил: — Я не очень понимаю ситуацию, но у меня сложилось впечатление, что тут не все ладно. Возможно, вы лучше меня знаете, насколько безопасен для вас путь во Флориду.

— Ваше впечатление не обманывает вас, капитан. Дон Диего и дон Мануэль сговорились выдать замуж сеньориту. Она должна была выйти замуж за ставленника дона Мануэля, и оба рассчитывали на большие барыши от этого брака. Но теперь возникла одна трудность.

Я молча слушал.

Он взглянул на дона Диего и дона Мануэля, но те были увлечены разговором. Сеньорита Романа стояла в стороне, прислонившись к дереву.

— Так вот, трудность заключается в том, что дон Мануэль сам захотел на ней жениться, а дона Диего такой оборот дела не устраивает. Потому что если она выйдет замуж за дона Мануэля, тот утратит свое влияние на нее, и ему уже больше нечем будет поживиться. Если же она станет женой того человека, которого они сосватали ей раньше, он будет полностью в их руках.

— А она что же? Всего лишь пешка?

— И очень ценная, капитан. Речь идет о миллионах.

— Миллионах?

Он пожал плечами.

— Разумеется, если все это правда, а я полагаю, что по крайней мере отчасти правда. Главное, что они сами верят в свой замысел и готовы начать крупную игру.

— А вы?

— Я всего лишь случайный наблюдатель, но знаю больше, чем кто-либо из них, хотя и не буду иметь с этого ни гроша. Да и не стремлюсь к этому. — Он ухмыльнулся. — Капитан, быть честным человеком не так уж легко, но боюсь, что другой судьбы мне не дано. В этом моя беда и причина вечных невзгод. Но что поделаешь? Я желаю только того, что мне принадлежит по праву, и не хочу играть на счастье или несчастье других.

— У нас с вами общий недостаток, сеньор, — сказал я с улыбкой.

— Мой друг, жизнь не баловала меня, но, боюсь, когда меня не станет, скажут лишь одно: «Он выдержал».

— Как и о каждом из нас. Вы из их компании?

Он пожал плечами.

— Я плыл пассажиром на их судне. Перед вами жертва собственной порядочности. Я командовал солдатами в Лиме и получил приказ атаковать противника, обладавшего заведомо превосходящими силами. Я возразил, сказав, что это означает повести людей на верную смерть, но мне ответили, что я должен выбирать — либо подчиниться приказу, либо подать в отставку и вернуться в Испанию. Я хорошо знаю арауканов[3], капитан. Я в силах одолеть их, но не такими методами...

— И вы подали в отставку?

— А что оставалось? Я ушел из армии и тем самым отказался от всего. Я уже не мальчик, который может испытывать свою судьбу, капитан. Командного поста мне больше никогда не получить. Другой профессии у меня нет. Но зато есть семья — жена и сын.

— А другие армии?

— Разумеется, я помню об этом. Ну а вы, сеньор? Где вам приходилось сражаться?

— Я ирландец. Родина отвернулась от нас, и потому мы — потомки благородных родов — разлетелись, как дикие гуси, по всему миру. Мы вербуемся в любую армию, каждая нас принимает. Нашего брата можно встретить повсюду.

— Ну а как вы попали сюда?

— Я скопил немного денег и вложил их в торговое предприятие. Видите ли, у меня есть мечта. Я бежал со своей родины, когда убили всех моих родственников, но я все равно люблю ее. Я надеялся разбогатеть, вернуться и выкупить свои родовые владения... выкупить то, что принадлежит мне по праву.

— Прекрасная мечта! Желаю вам удачи.

— А что вы знаете о Гвадалупе Романе? — спросил я.

— Ну, что вам сказать? Я думаю, она способна разрушить их планы и сумеет это сделать. Она божественно хороша, но это не лишает ее характер твердости. Будьте уверены, она лучше всех нас перенесет тяготы предстоящего путешествия, потому что, пожалуй, она сильнее всех нас. — Он переменил тему: — Пойдемте посмотрим шлюпку.

Мы тронулись в путь, и, когда проходили мимо Гвадалупы, она спросила:

— Вы идете смотреть шлюпку? Можно я пойду с вами?

— Пожалуйста, — ответил я.

Шлюпка оказалась совсем недалеко, у берега ближайшего ручья. По дороге я дважды заметил на ветках кустов клочки от дамских платьев. Если я их увидел, то, конечно, они не скроются и от глаз индейцев.

Шлюпка была обычная, в таких легко умещаются человек двадцать, а при необходимости даже больше. Я обошел ее, осмотрел повреждения и инвентарь, лежавший на дне. Я нашел мачту с парусом, три пары весел, пустой бочонок для воды, якорь и кое-какие инструменты.

Очевидно, шлюпка ударилась корпусом о борт судна при спуске на воду или уже внизу. Доска на носу была расщеплена, и в щель засунули скомканную рубашку. Я вытащил рубашку — она еще пригодится для других целей.

Подошла Гвадалупа.

— Ну, что вы думаете? — тихо спросила она, глядя на шлюпку.

— Это нетрудно починить, — ответил я.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Значит, вы на что-то годитесь?

Мне она нравилась. Я улыбнулся.

— Это как посмотреть. Но пробоину заделать сумею.

— Надо молить Бога о хорошей погоде. Хотя в любом случае плыть лучше, чем идти пешком. — Она взглянула на меня. — Они все так глупы! Не могу поверить, что они не понимают таких простых вещей. Похоже, им никогда не приходилось ходить по берегу.

— А вам приходилось?

— Я из Перу. Мы жили в горах возле джунглей, но иногда спускались на берег, где издавна жили наши сородичи.

— Увидеть бы Перу времен инков или еще раньше! — сказал я.

Она пожала плечами.

— Тогда была совсем другая жизнь, не уверена, что она вам понравилась бы. Ее отличало особое достоинство и блеск. — Она снова взглянула на меня. — Наша цивилизация началась не со времен инков — она существовала задолго до них. И тогда было своеобразное искусство... оно напоминало искусство ваших римлян.

— Моих римлян? Я ирландец, сеньорита.

— Но европеец, а это одно и то же.

— А вы ведь наполовину испанка, не так ли?

— Да, но я думаю иначе, чем испанцы. Я ведь из Перу, капитан, а это совсем другое дело. Я принадлежу к народу своей матери.

— А теперь вы направляетесь в Испанию?

Она вдруг резко отвернулась.

— Не по своей охоте, капитан. Будь моя воля...

— Сюда идут, — сказал я шепотом. — Вы сказали, не по своей охоте. Поговорим об этом позже.

Она снова повернулась ко мне и, окинув презрительным взглядом, сказала:

— Не думайте, капитан, что я принадлежу к числу девушек, которых легко обольстить словами. Я знаю, что делаю. Я им нужна, так как они думают, что мне известно, где спрятано золото инков. Дон Мануэль хочет заполучить меня и потому, что я ему нравлюсь, но главное для них — золото.

— Глупцы, — сказал я.

— А вы, капитан?

— Я тоже нередко делаю глупости. Иначе меня бы здесь не было. И возможно, я уже был бы богатым человеком. Я отношусь к типу романтиков. Мы обладаем здравым смыслом, но в нас больше говорит сердце, сеньорита, и поэтому мы обычно осыпаны благодарностями, но карманы наши пусты.

Она рассмеялась приятным звонким смехом. Подошел баск Арманд, и все повернулись к нему. Какое-то время мы продолжали разговор вдвоем.

— Они думают, я наивная простушка и не до конца понимаю, зачем они везут меня в Испанию. Ведь они делают это не только ради того, чтобы выдать меня замуж. Они надеются, что блеск испанского двора так пленит меня, что я выдам им все, что знаю...

— А что, они полагают, вы знаете?

Она вновь испытующе взглянула мне в глаза.

— Они хотят выведать у меня, где прячутся поселения, в которых еще сохраняются обычаи инков. Они считают, что меня, как неразумного ребенка, можно уговорить и запугать. Но они только напрасно теряют время, капитан. Я не скажу им ничего.

— Браво! — воскликнул я одобрительно. — Не сомневаюсь, что вы ничего им не расскажете.

— А вам, капитан, это не интересно узнать?

— Сеньорита, мне интересен мир, и я хотел бы, если возможно, увидеть его собственными глазами! Но в данном случае мне достаточно знать, что где-то продолжается прежняя жизнь. Мне не хотелось бы, чтобы старые обычаи умирали, потому что каждый народ должен искать собственный путь к мудрости и каждый из этих путей по своему хорош. У каждого народа есть что предложить миру.

— Так вы поможете мне, если будете в силах?

— Да, конечно, но прежде вы должны сказать мне, чего хотите, чтобы я мог все обдумать и разработать план действий.

— Они могут убить вас, капитан.

Я усмехнулся.

— Не припомню такого времени, когда меня не пытались убить, сеньорита. Наверное, мне суждено долго жить.

— Но вы один, а против вас — все!

— А Арманд?

— Он на их стороне!

— Так ли! Арманд — баск, сеньорита, а у басков своя голова на плечах. Я хочу привлечь его к починке шлюпки.

Тут появился дон Мануэль с бледным от ярости лицом.

— Сеньорита! — закричал он. — Вам здесь не место. Пойдемте отсюда.

Она повернулась и, не говоря ни слова, пошла за ним. Ее покорность озадачивала: девушка с таким независимым характером, и вдруг такая рабская покорность? Но в конце концов это не мое дело. Я согласился ей помочь, но я ведь не знаю, что у нее на уме. И я не совсем понимаю, от чего и от кого я должен ее защищать.

Главная моя забота — любым путем возвратиться в Англию и предъявить права на мою долю в торговой прибыли «Доброй Катерины», разумеется, если судно благополучно вернется и наше предприятие принесет доход.

А сейчас надо поскорее привести в порядок шлюпку и попытаться добраться на ней до поселения на реке Саванна или же до форта Сан-Огастин, если в этом будет необходимость.

Я вернулся в лагерь вместе с Армандом, но он тут же отошел от меня и присоединился к своим товарищам. Что это значит, подумал я, то ли меня решено держать в изоляции, то ли он просто хочет избежать столкновения?

Дон Диего спросил у меня ледяным тоном:

— Вы осмотрели шлюпку?

— Да.

— Вы можете починить ее?

— Да, могу... но с условием, что вы возьмете меня с собой. Я хочу вернуться в Европу.

— Разумеется, возьмем. Вам достаточно одного дня на эту работу?

— Если у меня будет помощник. — Я показал на баска. — Мы договорились с ним. Вдвоем, я думаю, мы управимся.

— Прекрасно. Тогда до завтра.

Стемнело, но костер по-прежнему горел ярким пламенем. Часовых не было. Кончита — девушка-индеанка — принесла мне ужин, и я съел его в одиночестве.

Впрочем, это было и к лучшему — мне предстояло все хорошо обдумать. Они пришли сюда на испанском галионе. Он еще был на плаву, когда они покинули его, и, возможно, вообще не затонул. На таких судах часто перевозят сокровища и ценные грузы.

Они говорят, что судно затонуло, но затонуло ли оно на самом деле? Никто этого не видел. А если оно и затонуло, то, может быть, на мелком месте?

В море не видно ни одного судна, но не исключено, что оно находится где-то за этим нашим длинным островом, если это и впрямь остров. Похоже, что я, Тэттон Чантри, молодой человек благородного происхождения, оставшийся без гроша в кармане и без всякого состояния после того, как наши владения в Ирландии отобраны, могу вдруг оказаться обладателем огромного богатства, каким за последние сто лет, а то и больше наша семья никогда не владела.

Может быть, галион вез серебро и золото из перуанских копей? Как долго я мечтал, что когда-нибудь мне улыбнется фортуна и я найду свой клад!

Может быть, я наконец нашел его!

Глава 4

Мой опыт ограничивался в основном военным и торговым делом, хотя я не раз бывал в морских плаваниях. Если у тебя ничего нет, выбирать не приходится. Мне нравилось бывать в отдаленных уголках земли, хотя мои странствования скорее обусловливались обстоятельствами моей жизни, а не просто желанием повидать свет.

По крайней мере я сообразил, что надо набрать несколько охапок листьев и устроить себе ложе. Я нашел укромный уголок подальше от костра, среди кустарника, который служил одновременно и защитой от ветра, и укрытием. Из всей компании испанцев, по-видимому, только у Гвадалупы, Арманда и офицера, имени которого я так и не узнал, было некоторое представление о том, как устроить ночлег в джунглях.

Я подумал было о шлюпке, но о ней особенно нечего было размышлять. Заменить расщепленную доску толстой древесной корой, которую здесь нетрудно найти, подогнать к пробоине — и все!

Важнее — само судно, к нему обратились мои мысли. Я пытался представить себе, как оно выглядит и куда его могло отнести, если оно и впрямь не затонуло. Свой замысел мне необходимо тщательно скрывать от всех... если только все окажется так, как я надеялся.

Еще не начало светать, когда я встал, натянул сапоги и, отряхнув одежду от листьев, пошел на берег.

Лес тянулся до самой воды. Протоки между островами были, по-видимому, неглубокие и узкие. Никаких следов судна я здесь не обнаружил. Спрямляя путь, я вскочил на плавающие в воде бревна и спугнул большую стаю цапель. Тысячи птиц разом взмыли в воздух, громко хлопая крыльями; мне это напомнило шквал аплодисментов в театре. Когда они пролетали мимо, лучи восходящего солнца окрасили их крылья в розовый и красный цвета. Я постоял, любуясь завораживающим зрелищем летящих в утреннем небе птиц.

По цвету воды я заключил, что в протоке есть более глубокий проход, ведущий в глубь острова.

Внезапно мне пришла в голову неожиданная мысль. Что произошло с остальными членами команды? Может быть, они остались на борту? А может быть, сели в другую шлюпку и куда-то уплыли? Или они где-нибудь здесь, поблизости? И что в действительности случилось с судном? Образовалась течь, вспыхнул мятеж? Капитана судна среди них нет, в таком случае где он?

Мне не нравилась такая неизвестность. Нужно будет разузнать у Арманда, решил я. Я остановился и стал внимательно изучать движение воды в протоке. Я был убежден, что глубокий проход был тут, и тогда, если корабль не потонул, приливная волна могла затянуть его дальше в протоку и где-то посадить на мель или выбросить на берег.

Неподалеку тянулась длинная пологая отмель. Разворошив песок носком сапога, я увидел массу пустых ракушек. По-видимому, здесь был лагерь дикарей, питавшихся ракушками и рыбой. Надо будет воспользоваться их опытом, множество морских птиц говорит об обилии рыбы.

Я нашел в песке сломанный кремневый наконечник стрелы, прекрасно выделанный, и вспомнил, что собирался обзавестись луком. Осмотревшись кругом, я присел на ракушечной отмели. Поблизости лежало старое бревно с отслоившимися большими кусками коры. Эта кора была, пожалуй, слишком трухлявой для моих целей — лучше было бы взять свежую кору с живого дерева, но я решил на всякий случай взять и эту.

Я собрал куски коры, нашел еще несколько кремневых наконечников для стрел, совершенно целых, и положил их в карман, рассчитывая воспользоваться ими в будущем. И вот тут-то, распрямляясь с куском коры в руках, я вдруг сквозь листву деревьев увидел судно! Точнее, часть кормы. Я пригнулся и снова взглянул туда: судно можно было увидеть только так.

Пора было возвращаться к шлюпке, меня, возможно, уже искали, и в лагерь — завтракать.

Возле шлюпки все было тихо. Я положил кору на землю и осмотрелся, подыскивая дерево с более подходящей корой. Вблизи лежал недавно упавший ствол дерева. Кора на нем была лучше, чем та, что я принес. Но, если придется, старая кора послужит объяснением моего отсутствия.

Я вытащил из рундука брезентовый сверток с инструментами и принялся за работу. Выровняв топором конец сломанной доски, я вырезал из коры заплату по размеру бреши. Потом проделал в коре отверстия шилом и, продев в них вощеную нить, прикрепил ее к корпусу шлюпки. Работая, я размышлял над своим положением.

Дон Мануэль явно невзлюбил меня. Дон Диего был вежлив, но не более. Третий человек, имени которого я так и не узнал, не пользовался среди них влиянием, он мог только высказать свое мнение. Доверия никто из них у меня не вызывал.

Гвадалупа, по-видимому, все-таки пешка в их игре; я видел, как она покорно подчинилась приказу дона Мануэля. В самом ли деле она так покорна? И так боится его? Или только притворяется?

Сделав половину работы, я вернулся к костру. Там уже все собрались, возле костра хлопотала Кончита. Она бросила беглый взгляд в мою сторону, как мне показалось, вполне дружественный. Я подошел к костру и протянул руки к огню.

— Я скоро закончу починку лодки, — сказал я Кончите на ухо. — Передай Арманду.

— Хорошо, — сказала она, сидя на корточках возле костра на индейский манер. — Будь осторожен!

Да, я буду очень осторожен!

Дон Мануэль глянул на нас подозрительно и, хотя не мог слышать, о чем мы говорили, подошел к костру.

— Починили шлюпку? — спросил он резким тоном.

— Скоро закончу, — ответил я. — Если не будет большой волны и шлюпку не будет бить о скалы, она еще послужит.

Он ничего не сказал, как будто не слышал моих слов. Потом неожиданно спросил:

— У вас есть опыт в морском деле, капитан?

— Мальчиком мне приходилось ловить рыбу у побережья. И даже в непогоду.

— Вы сможете довести нас до Флориды?

— С Божьей помощью. Но прежде следовало бы узнать, нет ли людей на реке Саванна. Может быть, мы найдем там какое-нибудь судно. Это был французский форт, но, полагаю, сейчас он захвачен испанцами. Дон Диего! — позвал я, и он подошел к нам. — Я предлагаю ввести нормирование пищи. Все запасы нужно разделить из расчета на неделю или даже на две.

Он улыбнулся:

— Вы шутите, капитан. У нас провианта всего на день, самое большее на два.

— Но у вас так много багажа. Я сам видел несколько больших тюков.

— Это одежда, капитан. Не можем же мы выглядеть голодранцами? Когда мы вернемся в цивилизованный мир, люди должны сразу увидеть, кто мы такие. Нельзя же выйти на люди в затрапезной, грязной одежде. Это было бы просто неприлично!

Мгновение я не мог вымолвить ни слова.

— Дон Диего, — сказал я, сдержав свое возмущение, — надо смотреть правде в глаза. Я не знаю точно, где расположен форт Сан-Огастин, но до него никак не меньше четырехсот миль. И Саванна тоже далеко. Боюсь, вы сильно проголодаетесь, пока доберетесь туда... если вообще доберетесь.

— Вы шутите, капитан.

— Отнюдь, и чем скорее вы поймете истинное положение вещей, тем лучше. К северу от нас нет ничего, хотя ходили слухи, будто англичане собирались основать там поселение. К югу должны быть испанские поселения. А между ними — дикие индейцы. Испанцы очень плохо обращались с ними, и они настроены весьма недружественно. Пустынное побережье со множеством мелей тянется на много миль, здесь мало бухт и укрытий. И повсюду подстерегают опасности.

Если мы станем ловить рыбу или охотиться, мы рискуем привлечь к себе внимание врагов. Здесь не от кого ждать помощи, никто не придет спасать вас, на чудо надеяться нечего. У вас нет слуг, которым вы обычно приказываете подать еду, а если бы они и были, то нет еды и ее неоткуда взять. Одеждой, которую вы так предусмотрительно захватили с собой, скорее всего нельзя будет даже прикрыть ваши тела на похоронах, потому что ее захватят дикари.

На лице дона Диего застыла гримаса ужаса, и, как я подозреваю, не столько из-за того, что я сказал, сколько из-за того, как я это сказал. Эти люди во многом были похожи на детей — всю жизнь при них были слуги или рабы, выполнявшие все их желания, им самим для этого не приходилось даже шевельнуть пальцем. Они с презрением относились к любому физическому труду и презирали всех, кто им занимался.

Дон Диего не привык, чтобы ему столь прямо и открыто излагали суровые факты. Его самолюбие было уязвлено.

Он стоял, не в силах произнести ни слова, беззвучно шевеля губами. Гвадалупу, похоже, забавляла эта сцена.

— Что же вы намереваетесь делать? — спросил я наконец.

— Что я намереваюсь делать? Не знаю. Судно тонуло. Мы схватили что попало под руку и сели в шлюпку. Нам некогда было думать о провианте. Мы...

Они не подумали о самом необходимом!

— А что сталось с другими? Где капитан? Где матросы?

— Не знаю. Там, кажется, была еще одна шлюпка. Понятия не имею, что с ней приключилось.

— Так вот, друзья, вам предстоит принять решение и приступить к работе. Перед вами очень трудный путь. Только от вас зависит, останетесь вы в живых или умрете.

— Я думаю, капитан, — мягко сказала Гвадалупа, — что это во многом будет зависеть от вас. Наконец появился человек, который может позаботиться о нас, а мы, конечно, вознаградим вас за это. Чем только мы сможем расплатиться с вами?

На мгновение наши глаза встретились. Я улыбнулся. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых я прочел тревогу. Она, видимо, боялась, что я выдам наш разговор, но я лишь низко поклонился.

— Я сделаю все, что в моих силах, и единственная моя просьба — отправиться вместе с вами в Европу. Разумеется, если вы пожелаете, чтобы я помог вам.

— Мы можем убить оленя, — гордо заявил дон Мануэль. — Мы умеем охотиться.

— Вы хотите сказать, что умеете убивать животных? — спросил я. — Уверен, что до сих пор вы охотились с загонщиками, которые гнали на вас дичь, чтобы вам удобно было ее застрелить. Здесь охота выглядит иначе. Вам придется долго выслеживать оленя, подбираться к нему вплотную и стрелять наверняка. Затем нужно будет освежевать его, разделать тушу, вырезав нужную часть, и наконец выделать шкуру, чтобы сделать из нее мокасины.

— Мокасины?! Но у нас есть сапоги!

— Надолго ли их хватит, если вам придется переходить вброд ручьи, идти по болотам и кустарникам? А женщины? Их туфельки хороши только для танцевального зала, а никак не для ходьбы по лесам.

Дон Диего решительно отмел мои возражения:

— У нас есть шлюпка, капитан, которую вы сами так любезно починили.

— Шлюпка? — Я пожал плечами. — Мало ли что может произойти во время перехода в четыреста миль! Это вам не прогулка на лодке по озеру! Вероятно, на отдельных участках пути предстоит идти по воде вброд, перетаскивать шлюпку через мели и перекаты. Неизвестно, какие преграды нас ожидают.

Испанцы остолбенели и в полной растерянности разошлись; в их головах не укладывалась сложность и безвыходность их положения. У них не было представления, как выйти из него.

Куда девались мужи старого закала, размышлял я. Такие, как Писарро, Понсе де Леон и Бальбоа?[4] То были сильные, мужественные люди — многие из них были ветеранами войн с маврами. Жестокие времена требовали энергичных и беспощадных воинов, и они умели добиваться цели. Ничто не могло их остановить.

Передо мной же были представители нового поколения — придворные, политики, изощренные во всевозможных интригах. В этом они легко побеждали старых конкистадоров и отнимали у них плоды, завоеванные теми в суровых битвах. Львы убивают, а стервятники пожирают добычу.

Наше время — время радикальных перемен. Весь мир в брожении, и, как всегда, в пору быстрого развития, не обходилось без болезненных явлений.

Люди плыли за море и пускались в смелые авантюры в неизведанных странах, узнавали множество новых вещей, открывали новые народы, новые религии, новых богов. Лютер первым пробил брешь в здании католической церкви, ее обширные владения начали усыхать, а вместе с ними она утрачивала часть своего могущества. Англия, Северная Германия и Скандинавские страны обрели свободу и создали свои собственные церкви. На испанские территории в Новом Свете хлынул поток французов, англичан и голландцев.

Но много было и таких, как дон Диего, а он был, безусловно, не худший среди себе подобных. Эти господа и пальцем не пошевельнут, чтобы сделать что-то своими руками. Дон Диего вполне достойно справлялся с обязанностями правителя небольшой провинции, где действовал в соответствии со сложившимися правилами. Он был искусным дипломатом и придворным в привычной обстановке, но оказывался совершенно беспомощным, как только она менялась. Как и все люди его положения, он с презрением относился к физическому труду, его всегда обслуживали другие. Но здесь не было этих других, кроме Арманда и солдат. И очень скоро дои Диего и его спутники станут для них бременем.

Мне было двадцать восемь лет, из них семнадцать я прожил в условиях жестокой борьбы за существование, в мире, где господствуют богатство и привилегии, которыми я не обладал ни в коей мере. Мои спутники невзлюбили меня, но пока я им был нужен. Мне было известно, что такое испанские тюрьмы. Я также хорошо знал, что людям, в особенности таким, как эти, редко присуще чувство благодарности.

Кончита принесла мне кофе и большой кусок хлеба; я прошептал ей на ухо: «Арманд — хороший парень». Она улыбнулась и убежала. Так между нами установились отношения взаимопонимания и симпатии. А я крайне нуждался в друзьях.

Я сказал Арманду, что этой ночью мы с ним должны поочередно охранять лагерь.

— Тут есть еще Фелипе, — сказал он. — Он очень сильный.

Фелипе был самый младший — ему было, по-моему, не больше семнадцати лет, но это был крепкий парень. И он дружил с Армандом. Остальная компания представляла собой угрюмый и ленивый сброд.

Я чувствовал сильную усталость. Отойдя в сторонку, я лег на песок, загородившись от ветра корой.

Веки мои сомкнулись. Листья шелестели под легким ветром, морские волны шурша накатывались на берег. Я предался воспоминаниям о своем доме, где волны с ревом обрушивались на черные скалы, жадно облизывая их.

Тэттон Чантри — так звали человека, который уже давно умер и имя которого я взял себе, хотя даже не знаю, откуда он родом и кто он такой.

Я думаю над загадкой этого человека с того самого времени, когда мы с отцом вытащили его из моря. Это был красивый, совсем молодой человек, почти юноша.

Он мертв... но он живет во мне, и я ношу его имя. Были ли у него родные, друзья, поместья? Беден он был или богат, храбр или труслив? Как он оказался в море, где мы нашли его?

Эта тайна и поныне остается тайной.

Он говорил с моим отцом, но что он успел сказать, кроме своего имени? Помню лишь, как мой отец склонился к самым его губам, которые судорожно пытались что-то произнести.

Он умер в нашем доме у моря, и потом, когда меня вынудили сменить имя, мне пришло в голову назваться его именем.

С тех пор — к добру ли или к худу — я ношу его имя.

За все эти годы я не встретил никого, кому было бы известно это имя.

Но я не перестаю о нем думать ни на один день.

Глава 5

Арманд разбудил меня, легонько коснувшись моего плеча. Я открыл глаза и увидел над собой небо, покрытое облаками, сквозь которые там и сям проглядывали звезды. Я с трудом высвобождался из пут ночных сновидений, постепенно возвращаясь к реальной действительности.

Я нахожусь на побережье Америки, меня окружают люди, которые относятся ко мне отнюдь не дружески, и мои перспективы, если они у меня вообще есть, весьма сомнительны.

— Все спокойно, — прошептал Арманд.

Фелипе первым заступил на вахту, затем его сменил Арманд. Теперь был мой черед. Больше я никому не доверял.

Арманд проводил меня до внешней границы лагеря, но ему, видно, не хотелось уходить. Он присел рядом со мной, с нашего поста можно было наблюдать одновременно и за берегом, и за лагерем.

Он молчал. Я терпеливо ждал, видя, что он хочет что-то сказать.

— Я думаю, наше положение не завидное, — заговорил он наконец. — Эти люди ровно ничего не понимают, а между тем я чувствую, нам угрожает опасность.

— Ты баск, Арманд. Ты был рыбаком?

— И рыбаком, и пастухом. У нас была рыбацкая лодка и стадо овец в горах возле моря. Меня постоянно манило в море, хотелось узнать, что там, по ту его сторону.

— Такое было и со мной. Меня тоже все время мучило желание узнать, что находится за морем. Я и сейчас хочу это узнать. И когда-нибудь узнаю.

Мы замолчали. Потом, осторожно выбирая слова, я сказал:

— Арманд, я согласен с тобой — мы оказались в сложном положении, нас ждет немало трудностей. Лучше заранее это знать. Но главное, мы можем положиться друг на друга. Вокруг нас бродят индейцы, я видел их. Нам предстоит далекий путь, сохранить свои жизни будет нелегко. А к тому же мы должны позаботиться о женщинах — Кончите и сеньоре Романе.

— Да, — сказал он.

— Ты хочешь спать?

— Нет, капитан, тревожные мысли гонят сон.

— Ладно, тогда ты еще посторожи немного, а я пойду осмотрю окрестности.

Меня все время беспокоила шлюпка. После того как я починил ее — а мне предстояло еще хорошенько промазать швы смолой, — я опасался, что ее могут обнаружить и увести. А ведь теперь в этой шлюпке заключался наш единственный шанс на спасение. Без нее нам пришлось бы идти пешком, а это заняло бы не дни, а несколько недель.

Шлюпка лежала на берегу в целости и сохранности. Я подошел к ней и несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь. Один раз мне послышался вдали какой-то звук. Я решил не возвращаться обратно той же дорогой, чтобы не наткнуться на индейцев, и пошел вниз по течению ручья до самого устья, а затем свернул к морю, собираясь подойти к Арманду со стороны берега. Несколько раз мне пришлось обходить завалы выброшенного на берег плавника, перелезать через стволы поваленных деревьев.

На берегу я остановился передохнуть, передо мной расстилалась спокойная гладь моря. Вдали снова послышались голоса, но тут же замерли, вновь наступила тишина.

Когда-то в такую же темную и тихую ночь, когда небо было затянуто облаками, я приплыл в Бристоль на рыбацкой лодке. Позади осталось все, что я знал и имел; впереди меня ждало одиночество и неопределенность, мне предстояло жить среди народа, который уничтожил все, что я любил.

Рыбак, который привез меня, был простой, добрый человек.

— Ступай как можно дальше от моря, в глубь страны, — посоветовал он мне. — В Англии говорят на разных диалектах, и если удалиться от побережья Ирландского моря, в тебе никто не признает ирландца. Живи тихо, постарайся овладеть каким-нибудь ремеслом, и все будет хорошо. Люди сейчас неохотно трогаются с мест, и большинство старается не уезжать далеко от дома. Возможно, кто-то и слышал про твою родину, но мало что знает о ней. Держись подальше от парней, они не любят пришлых.

Стояла темная ночь, на причале было безлюдно. Я выпрыгнул из лодки на берег, и добрый человек протянул мне небольшой узелок.

— Вот, возьми, парень, здесь смена белья и немножко еды, иди и не останавливайся, пока не уйдешь подальше отсюда. Бристоль большой город, в нем много разных людей. Одни будут дружелюбны к тебе, другие — враждебны, ступай с Богом.

Это был хороший человек. Я так и не узнал его имени и не встречался с ним больше никогда. Но где бы я ни был, я всегда старался помогать обездоленным людям, помня о том, что он сделал для меня, бездомного парня.

Поистине я дважды начинал свою жизнь — в первый раз, когда родился, и во второй, когда высадился на берег из рыбачьей лодки у бристольской пристани. Отсюда я отправился странствовать по миру.

И вот теперь, семнадцать лет спустя, я стою на американском берегу, и мне опять предстоит начать новую жизнь... или, может быть, здесь меня ждет конец?

Пора возвращаться в лагерь. Арманд ждет, я удостоверился, что шлюпка в порядке. Я пошел прочь от моря, уже не встречая более помех на своем пути. Пробравшись через последние заросли деревьев и кустарника, я вышел на опушку.

Костер, прогоревший до углей, был на прежнем месте, но это было все, что осталось от лагеря.

Испанцы исчезли... и я снова был один.

Первым моим побуждением было спрятаться, и я отступил в темноту — в тень деревьев. Красноватый отблеск затухающего костра тускло освещал поляну, она была совершенно пуста.

Оправившись от оцепенения, я некоторое время стоял неподвижно, внимательно прислушиваясь. Но вокруг все было тихо. Испанцы растворились во мраке ночи, как будто их и не было.

Но костер это опровергал. Должны были остаться и следы. Я, правда, не краснокожий и не могу узнать по следам на песке, что здесь произошло. И потом — как отличить следы испанцев от следов тех, кто на них напал? И нападал ли кто-то на них? Может быть, они ушли, чтобы избавиться от меня? Дон Мануэль с самого начала не скрывал своей враждебности, да и дон Диего тоже был сердит на меня.

Осмотрев опушку более внимательно, я увидел, что там, где спала Гвадалупа, лежит что-то темное, отливающее красноватым... похожее на плащ.

Стараясь держаться в тени, я прокрался на другой край опушки и рассмотрел оставленный предмет — это было одеяло. Одеяло или плащ... все равно пригодится. На том месте, где спал дон Диего, я нашел мешок с продовольствием. Еды осталось немного, но все же достаточно, чтобы поесть один-два раза.

Таким образом, очевидно, что они не взяты в плен индейцами, так как те обязательно забрали бы и одежду, и еду. С другой стороны, если они ушли, желая избавиться от меня, маловероятно, что они оставили бы вещи и продукты, разве что по своей беспечности, впрочем, это вполне можно допустить.

Предположим однако, что их взяли в плен индейцы, тогда каким образом им удалось захватить одиннадцать человек совершенно бесшумно? Я все это время находился на расстоянии не более трехсот ярдов и, безусловно, услышал бы крики и шум. А между тем я ничего не слышал.

Стало быть, испанцы ушли все-таки добровольно, ушли от меня!

Ну что ж, значит, так тому и быть.

Я подобрал одеяло и мешок с оставшимся провиантом, который оказался тяжелее, чем я ожидал, и отправился снова к шлюпке. Столкнув шлюпку в воду, я вскочил в нее, поднял парус, и скоро опушка, костер с догорающими углями и ручей остались позади. Подгоняемая легким ветром, шлюпка миновала устье ручья и вышла в залив.

Я думал лишь об одном: как попасть на галион?

Но подспудно меня мучила еще одна мысль: почему они не забрали шлюпку? Если испанцы в самом деле хотели избавиться от меня, почему было не сказать об этом прямо? Я ушел бы и сам. А если бы даже отказался, у них было огнестрельное оружие, а у меня его не было.

Все выглядело чистой бессмыслицей.

А если их захватили силой, почему я не увидел следов борьбы?

Никакие суда не проходили. Судя по всему, мы здесь одни.

Возможно, наши следы привлекли чье-то внимание.

Я глянул на воду, которую рассекала шлюпка. На поверхности она была спокойной, но в глубине мне мерещилось какое-то движение, как будто там проходило течение. Может быть, его создавала река, впадавшая в этом месте в море?

На востоке в темном небе появились первые просветы. Море отсвечивало металлом и чернело лишь у берега, в тени высоких деревьев. Плывя вдоль берега, я увидел наконец темный силуэт галиона. Опустив парус, подгребая одним веслом, я подошел вплотную к судну. Прислушался: на борту было тихо. С борта свисали канаты, очевидно здесь спускали шлюпку. Ухватившись за один из них, я дернул, проверяя, прочно ли он закреплен, а затем вскарабкался по нему и спрыгнул на палубу.

На палубе царил хаос. Валялись такелажные снасти, одежда, даже мешок с продовольствием, по-видимому, забытый в последний момент. Тихонько, со всеми предосторожностями, на случай, если на галионе все же кто-то есть, я обошел палубу.

Судно сюда отнесло приливной волной, но, похоже, оно лежало на киле, и можно было надеяться, что очередной прилив снова его поднимет.

Кругом было темно и тихо. Судно казалось призраком. И хотя я считал себя храбрым человеком, мурашки пробежали у меня по коже при мысли о том, что нужно спуститься вниз. Любой, даже покинутый корабль продолжает жить собственной жизнью — в нем постоянно что-то как будто движется, поскрипывает, стонет, порой слышится вроде бы и шепот.

Это было небольшое судно. Сжимая в руках кортик, я спустился вниз. Здесь все было спокойно. Увидев дверь в кают-компанию, я вошел внутрь.

Здесь все было перевернуто вверх дном. На столе рядом с поспешно свернутыми картами лежали астролябия, песочные часы, секстант. В какой же спешке люди бежали с судна, если бросили все самое нужное!

Здесь же лежал пистолет, я взял его в руки, проверил: он был заряжен. Я сунул его себе за пояс. Рядом с кают-компанией была дверь в совсем маленькую каюту, в воздухе которой носился тонкий аромат духов... Это, конечно же, была каюта Гвадалупы Романы.

Мне бросилась в глаза одна странная несообразность. В углу каюты стоял маленький сундучок, принадлежавший хозяйке каюты. Крышка сундучка была откинута, кто-то явно потрошил его. Ни одна женщина не оставит свое имущество в таком виде, а в таких сундучках обычно хранятся памятные вещи, которые женщинам очень дороги.

Было лишь одно возможное объяснение: кто-то побывал здесь после того, как Гвадалупа покинула каюту, и рылся в сундучке, надеясь что-то найти, но что?

Я еще раз огляделся... я еще вернусь сюда.

Когда я снова поднялся на палубу, небо слегка порозовело. Я прошел на нос. Судно сидело на мели, но не очень прочно; когда начнется прилив, оно скорее всего окажется на плаву. А может быть, и само снимется с мели, если здесь есть течение или хотя бы какое-то движение воды.

Судно было попросту брошено пассажирами и командой — и этим обстоятельством мог воспользоваться каждый. В том числе и я.

Я кинул в шлюпку мешок с провиантом, который нашел на палубе, подобрал и погрузил еще кое-что — бухту троса, несколько кусков брезента, а также бочонок с порохом, форму для отливки пуль, несколько брусков свинца, три мушкета и два пистолета.

Затем вернулся в каюту сеньориты Романы и тщательно упаковал ее сундучок. Собрал всю, какая была, одежду, и упаковал ее в другой кожаный баул. Когда я отбросил в сторону лежавшие у меня под ногами простыни, что-то звякнуло. Я нагнулся и увидел маленький медальон необычной формы и с необычным узором. Я поднял медальон и рассмотрел его. На одной его стороне была какая-то надпись на неизвестном мне языке. На другой — странный орнамент из спиралей и полукружий. Медальон явно старинный. Я бросил его в кошель, который висел у меня на поясе.

Затем закончил погрузку шлюпки, сходил в камбуз и запасся еще едой.

Тем временем наступил день. Я встал у фальшборта и осмотрелся. Нигде ни малейшего признака жизни! Лишь стая птиц иногда пролетала мимо да рыба выпрыгивала из воды. Судно лежало у самого берега, и заметить его было невероятно трудно.

Я еще раз спустился вниз — на этот раз в трюм. Там лежали бочки, мешки и тюки. Я не знал, что в них было, но это, конечно, было не то, что я искал. Вдруг я увидел дверь, крепко забитую досками и запертую на замок.

Я осмотрел дверь и замок. Замок был несерьезный. Для человека, который столько странствовал по дорогам Англии, Франции, Испании и Италии, такие замки не препятствие. Потребовалось не более минуты, чтобы открыть дверь.

Внутри были сложены штабелями какие-то бруски, закрытые брезентом. Я приподнял брезент — передо мной были слитки серебра! Я взял один и взвесил его на руке. Не меньше тридцати фунтов! Отступив на шаг, я прикинул общий вес брусков. Восемь, нет, пожалуй, десять тонн серебра!

Серебряные слитки были аккуратно закреплены дубовыми поперечинами, чтобы груз не сдвинулся при качке.

В глубине, в маленьком рундуке я обнаружил то, что так надеялся найти — и не один сундук, а целых три. Я попробовал их поднять — тяжесть непомерная! Но силой я не обделен, мне и раньше приходилось таскать тяжести.

Один за другим я перетащил сундуки в грузовой трюм, запер дверь и снова повесил замок.

Вернувшись на палубу, я закрепил тали над люком трюма и поднял сундуки на палубу, а затем спустил их в шлюпку. Хотя шлюпка могла вместить двадцать человек со всеми их пожитками, под новым грузом она сильно осела. Я вытравил фалинь и оттолкнулся от борта судна.

На его корме я увидел надпись: «Сан Хуан де Диос».

Сердце у меня билось часто-часто, я весь вспотел, но вовсе не от работы, которую мне пришлось проделать. Даже не открывая сундуки, я знал, что в них находится. Если мне удастся вывезти отсюда сокровище, что лежит передо мной, я никогда в жизни не буду знать голода, жажды, холода.

Я добыл свой клад.

Глава 6

Стараясь держаться поближе к берегу, я вел тяжело груженную шлюпку на запад. На берегу посреди зарослей каменного дерева высились кипарисы. За деревьями тянулись болота, поросшие вечнозеленым низкорослым кустарником.

Мне нужно было отыскать где-то клочок твердой почвы или реку, по которой я мог бы проникнуть со своим грузом в глубь материка. Став обладателем шлюпки, нагруженной снаряжением и сокровищем, я особенно опасался наткнуться на индейцев или на пиратов, которые постоянно делали набеги на эти берега и подстерегали здесь испанские корабли. Возможно, они и сейчас сидят где-нибудь поблизости в засаде.

Поэтому я был все время настороже. Мучил меня и другой вопрос. В трюме корабля, как я убедился, воды было совсем немного, да и видимых повреждений самая малость. Во всяком случае, таких, которые заставили бы пассажиров в спешке покинуть корабль в этих спокойных водах. Испанцев явно испугало что-то другое. Или кто-то! И на то могла быть единственная причина — этот кто-то хотел заполучить сокровище.

А если это так, то пираты непременно явятся на судно, чтобы обыскать его... и явятся, вероятно, очень скоро.

Ветер крепчал, но я не торопился поднимать парус. Под парусом шлюпка пошла бы быстрее, но зато ее скорее могли бы заметить.

Мой путь пролегал среди множества островков. По большей части это были узкие полоски песка и грязи, покрытые редкой растительностью. Многие из этих островков, вероятно, были временными образованиями. Очередной шторм не оставит от них и следа. Но сейчас они представляли собой прекрасное укрытие, где я чувствовал себя в безопасности.

В конце одного из островов показался проход, и я направил шлюпку туда. Там оказался канал, тянувшийся почти до самой середины острова. Его края густо поросли ивняком и болотными травами. Гребя одним веслом и табаня другим, я направил нос шлюпки в этот канал. Надо мной сомкнулся зеленый свод. Хватаясь за ветки деревьев, я замедлил ход шлюпки, и она мягко ткнулась носом в песок. Я привязал ее к небольшому деревцу.

Теперь я был надежно укрыт от посторонних глаз, разве что кто-нибудь проплывет прямо возле самой оконечности острова. Набив патроны в патронташ и подсыпав пороху в пороховницу, я проверил, заряжен ли второй пистолет и мушкет, и стал выбираться на берег.

Теперь мне предстояло найти место, где я мог бы надежно спрятать свое сокровище и, самое главное, где оно находилось бы выше уровня высокого прилива.

Ухватившись за ствол небольшого дерева, я выбрался на берег.

Островок был всего около сотни ярдов длиной, а может, и того меньше, и, как и все соседние островки, порос кустарником и низкорослыми деревьями. Возле верхней оконечности острова скопилась масса принесенных рекой и выброшенных на отмель стволов деревьев, которые переплелись между собой корнями и ветвями. Несколько таких стволов образовали нечто вроде моста, по которому было нетрудно перейти на соседний островок, а с него — на берег.

Я вернулся к шлюпке, достал из мешка с провиантом хлеба и сыра и как следует подкрепился. Завернув несколько галет в подол рубашки, я пересек соседний островок, а затем вброд добрался до берега.

Целый час я шагал по материку — так по крайней мере мне казалось, — потому что здесь было такое множество протоков, ручьев и болот, что трудно было сказать — действительно ли это материк. Но вот наконец я вышел на более высокое место, где кедры сменились соснами. Я обернулся и посмотрел назад. В нескольких шагах от меня была опушка леса, откуда был хорошо виден залив, с берега которого я только что пришел. Вначале я ничего не заметил, но затем вдруг увидел, что судно... двигалось!

Каким-то образом оно снялось с мели, ветер и прилив несли его к морю. Судно приближалось медленно и грациозно. Осадка была большая, но не слишком. Я следил за ним и думал о том, что в трюмах его осталось еще много серебра, но добраться до него у меня не было никакой возможности.

Но что это?

Пока я наблюдал за судном, краем глаза я заметил еще какое-то движение значительно ближе. Я повернулся. Видимо, померещилось. Сколько ни всматривался, я ничего нигде не обнаружил. Однако, когда я отвел глаза, мне вновь почудилось какое-то движение.

Я еще раз всмотрелся. Еле различимый дымок поднимался довольно далеко от меня, пожалуй, в двух или трех милях отсюда, но, несомненно, это все же был дым костра.

Индейцы? Может быть. А может быть, мои прежние знакомцы-испанцы? Я разволновался и с трудом заставил себя рассуждать здраво. В конце концов что мне до них? Разве они не сами ушли, оставив меня на произвол судьбы?

Они не должны меня трогать. Какое мне до них дело? О Гвадалупе Романе с ее таинственной историей я тоже не должен беспокоиться. Она собирается замуж и, вероятно, этим озабочена прежде всего, поскольку еще не знает своего будущего мужа. И к тому же у нее есть покровители... хоть и несколько подозрительные.

Однако мне так и не удалось убедить себя ничего не предпринимать. Неожиданно я осознал, что иду в сторону дымка.

— Ноги, — сказал я себе, — вы ведете меня к новым трудностям. Как только я приду туда, стычка неизбежна.

Но, продолжал я размышлять, разве когда-нибудь я жил тихо-мирно? И разве вечная борьба не закон движения вперед?

Мне потребовалось больше часа, чтобы добраться до костра, хотя расстояние не превышало мили.

Лагерь был разбит на возвышенности среди сосен, и я увидел костер, не доходя ста ярдов до него. Испанцы были более чем беспечны, и это меня не удивило. Удивило другое — компания стала больше, чем раньше.

Я притаился за кустами и внимательно осмотрел лагерь. Но с расстояния я разглядел только костер, поднимающийся над ним дым и гораздо больше людей, чем я ожидал увидеть. Я решил подойти ближе, как вдруг услышал совсем рядом тихий звук — как будто звякнул металл.

Я мгновенно замер и положил руку на эфес шпаги. Кустарник был густой, и я нагнулся, пытаясь сквозь листву, где она была реже, что-то увидеть. И тут же обнаружил, что на меня в упор смотрит, прищурив глаза, человек; он находился от меня в каких-то шести футах.

— Я капитан Тэттон Чантри, — представился я. — Чем могу служить?

У него было преимущество передо мной — он держал в руке обнаженный клинок.

— Вот чем, — сказал он. — Хотелось бы знать, кто вы и какого дьявола здесь делаете?

— Я просто путник, — ответил я. — С группой матросов я высадился на берег с «Доброй Катерины», и на нас напали индейцы. А вы кто такой?

— Так, значит, «Катерина» это все же судно, а не женщина? Мужчину часто бросает женщина.

— Да, судно. И помимо всего прочего, на нем было все мое состояние. И теперь я стою перед вами гол как сокол.

— Точнее сказать, сидите на корточках, что будет ближе к истине. Я еще должен подумать, правду ли вы мне рассказали?

— Вы сомневаетесь в правдивости моих слов? Если так, будьте мужчиной — прямо назовите меня лжецом и помолитесь Богу.

— Да, вижу, кровь у вас горячая — сразу готовы драться! Ну а я совсем не таков, я иду в драку, только когда меня загонят в угол или когда речь идет о золоте. В былые времена я часто дрался из-за женщин, но это в прошлом. Женщины не стоят того. Однажды мы с соперником бились целый час, и ни один из нас не мог одолеть другого, а когда остановились передохнуть — будь я проклят! — та, за которую мы сражались, сбежала с третьим, который не стоил подметки ни одного из нас. Таковы женщины.

— У вас есть преимущество передо мной. Возле костра находится женщина, за которую я готов сражаться хоть сейчас.

— Ах так, возле костра? Да, за нее придется сражаться, но вы, мой друг, потерпите поражение. Человек, который стоит возле огня, мастер шпаги, один из сильнейших в мире.

— В мире? Ну что ж, тогда мы проверим, кто из нас на самом деле сильнейший.

Он медленно встал и застыл в напряженной позе. Он был по крайней мере на два дюйма выше меня и весил, наверное, на двадцать фунтов меньше. У него было вытянутое, изможденное лицо, одно ухо наполовину оторвано. Руки и ноги были поразительно длинные. Одет он был в отрепья, лишь отдаленное напоминающие платье.

— Вы спрашиваете, кто я такой? Я матрос, вот уже несколько месяцев брожу по суше, прячусь от краснокожих и высматриваю, не появится ли судно — какое угодно! Лишь бы меня взяли на борт и доставили туда, где живут христиане.

— А это что за люди?

— Дурные люди! Очень скверные, поверьте моему слову.

Видел ли он мою шлюпку? Если нет, то хорошо бы, чтобы он не увидел ее и впредь. Но, шатаясь в одиночку, он может наткнуться на нее скорее, чем большая группа людей.

— Вы были у них в лагере?

— Нет, не был и не собираюсь туда идти. Я уже говорил вам, что это очень скверная компания.

Как можно более кратко я объяснил ему, как я попал сюда и каковы мои намерения.

— Итак, — сказал я в заключение, — мне тоже нужно судно, чтобы вернуться в Англию. Но меня беспокоит судьба этой девушки. Кажется, ей грозит беда.

— Ха! Это в вас говорит молодость! Беда? Ручаюсь, она сама принесет беду любому. Женщины всегда приносят беду: там, где женщины, там и беды. Свяжись с женщиной, и ничего, кроме несчастий, тебя не ждет.

— Думается, она рада была бы избавиться от этой компании, — сказал я с раздражением.

— Она сказала вам об этом? Она хотела бы избавиться от замужества? Ну что ж, меня это не удивляет. Женщины всегда смотрят туда, где травка погуще.

— В таком случае на меня ей нечего смотреть, — возразил я, — у меня ничего нет. Я скопил немного денег, купил товар для «Доброй Катерины»... теперь все мое состояние пропало.

— Да, теперь вам нечего рассчитывать на барыши. Капитан судна присоединит вашу долю к своей и быстро разбогатеет. — Он внимательно взглянул на меня. — Кто же из этих дам вас тревожит? Индеанка или эта надменная испанка?

— Это сеньорита Гвадалупа Романа, — сказал я гордо. — Она настоящая леди и очень хороша собой.

— О, не сомневаюсь! Это худший вид женщин! Она обольстит вас своими дамскими уловками, а когда вы попробуете прикоснуться к ней, завизжит, будто ее режут. Я хорошо их знаю.

— Но ее вы не знаете, — упорно возражал я. — Впрочем, мы ничего не сделаем, если будем здесь стоять. Поступайте, как хотите, а я намерен разузнать, не нуждается ли она в помощи.

— В этой позабытой Богом стране можно только постараться спасти свою шкуру. Больше здесь делать нечего! Но вы так легко не отделаетесь от меня. Думаю, у вас есть какие-то соображения насчет судна, и я от вас не отстану. Я готов выслушивать рассказы о ваших похождениях, буду делить с вами еду и питье, но не буду участвовать в ваших безумствах, если речь идет о женщинах. — Он повернулся, похожий на большую птицу, и протянул мне руку. — Поймите меня правильно! Я люблю женщин не меньше, чем любой мужчина. Но я считаю так — найди женщину, позабавься с ней и брось! Если она начнет говорить о любви, хватайся за свой кошелек. Если она станет беспокоиться, как бы ты не простудился, или что ты мало ешь, или много пьешь, садись на первое же уходящее судно. Поверьте, я знаю женщин, ох как знаю!

Я указал пальцем на его шпагу.

— Вы умеете обращаться с ней или она у вас только для вида?

— Для вида? Ну уж нет, я умею драться на шпагах, и совсем неплохо. Мне доводилось сражаться и на море, и на суше, причем любым оружием, поэтому я до сих пор жив. Я дважды становился богатым, один раз числился в убитых, дважды меня обращали в рабство и много раз брали в плен. Я хорошо знаю, когда нужно драться, а когда бежать. Если условия неблагоприятны для драки или превосходство неприятеля слишком велико, я бегу. — Он взглянул на меня. — Не считайте меня героем, я вовсе не герой. Я сражаюсь, пока есть надежда на победу, и, пока она есть, не сдаюсь.

— Ваше имя? Я вам уже назвал свое.

— Капитан Тэттон Чантри, — повторил он. — Хорошее имя. Но и мое звучит неплохо — меня зовут Силлимэн Терли.

— Ладно, Терли, идите со мной, если хотите, но, если нас прижмут, вы должны будете пустить в ход вашу шпагу, в противном случае я не желаю иметь с вами дело.

— Договорились! Вы называете себя капитаном и действуете как капитан! Да будет так. Командуйте, я следую за вами, и увидите, что я вас не подведу.

Пока мы разговаривали, я внимательно следил за тем, что происходит в лагере. Мы находились на некотором расстоянии от него и говорили шепотом, — я не хотел, чтобы они узнали о нашем присутствии, прежде чем я составлю представление о том, что там происходит.

Цель моя оставалась неизменной: я должен найти судно или какой-то иной способ вернуться в Англию и предъявить права на свою часть прибыли, полученной «Доброй Катериной».

Внезапно мне пришла в голову мысль:

— Терли, сколько времени вы находитесь здесь?

Он пожал плечами.

— Два года приблизительно. Когда все дни похожи один на другой и никто тебя не ждет в определенном месте в определенный срок, постепенно теряешь представление о времени. Когда я сошел на берег, был конец лета, затем миновала зима, лето и еще одна зима.

— А индейцы не тревожили вас?

— Иногда я сталкивался с ними. Но мне удавалось прятаться. У меня есть убежище там в чаще, на болотах.

Потихоньку мы подкрались к лагерю. Терли шел бесшумно, как призрак. Он будто скользил среди ветвей деревьев, иногда пригибался, так что ни один листок не шелохнулся. Я был менее искусным, но тут же стал подражать ему, и не без успеха. Внезапно он остановился, предостерегающе подняв руку.

Были слышны голоса, наши ноздри уловили запах дыма от костра. Я увидел Арманда и Фелипе, которые находились в стороне от других.

Дон Диего и Гвадалупа Романа стояли рядом. Неподалеку от них сидел на бревне дон Мануэль. С ними разговаривал огромный, чудовищно толстый человек, который, однако, двигался с необыкновенной легкостью, иногда встречающейся у толстяков.

— Не рассказывайте мне сказки, — говорил он. — Я не верю в этого вашего таинственного англичанина! Полагаю, это вранье. Но не важно, скажите мне только одно: где находится судно?

— Я еще раз повторяю, — с достоинством сказал дон Диего, — корабль шел ко дну. Дон Мануэль быстро посадил нас в шлюпку, и мы отплыли. Без него мы, вероятно, погибли бы.

— О да, дон Мануэль герой! Но не задавались ли вы вопросом — почему он так торопил вас? Судно на самом деле тонуло? Он спасал вам жизнь или, может быть, просто хотел убрать вас с судна?

— Конечно, судно тонуло! — возмущенно заявил дон Диего. — Когда мы выбежали на палубу, оно уже сильно накренилось.

— Я старался спасти людей, — холодно сказал дон Мануэль. — Что же касается «Сан Хуана де Диос», он, несомненно, лежит на дне.

— Ха! — Гигант повернулся так, что я увидел наконец его лицо, обросшее густой бородой. Это было грубое лицо сильного, беспощадного, но умного человека. — Как мило! — воскликнул он. — А известно ли достопочтенному дону Мануэлю, что его собственное судно «Сантьяго» вскоре прибудет к этим берегам?

— Неужели он говорит правду? — Дон Диего спросил это так тихо, что мы еле расслышали его слова.

Дон Мануэль пожал плечами.

— Разумеется! Оно должно было идти во Флориду, а затем пройти вдоль побережья, чтобы выяснить, нет ли там французских или английских поселений. Наши осведомители в Англии сообщают, что сэр Уолтер Рейли намеревается предпринять в тех краях новую авантюру.

— Ну а вы? — спросил гигант с сарказмом. — Не для того ли вы здесь, чтобы встретить свое судно?

— Я направлялся в Испанию, — возразил дон Мануэль. — Я сел на «Сан Хуан де Диос», рассчитывая добраться в Испанию.

— Но почему-то вы не в Испании, дон Мануэль, — сказал гигант. — Вы оказались здесь, по соседству с грузом золота, и сюда же вскоре должно прибыть ваше судно, которое заберет вас. Необыкновенно удачное стечение обстоятельств, дон Мануэль, не правда ли?

Глава 7

На некоторое время в лагере воцарилось молчание. Затем гигант резко повернулся к испанцам спиной и сделал знак двум стоявшим рядом вооруженным матросам.

— Они не должны покидать лагерь, — распорядился он. — Не спускайте с них глаз, если хоть один сбежит...

Он не закончил фразу, но, похоже, они и так поняли, что им грозит в таком случае. Не обращая внимания на Гвадалупу, гигант пересек поляну и подошел к Арманду и Фелипе.

— Вы разговаривали с этим англичанином? — спросил он.

— Да.

— Откуда он здесь взялся?

— Его бросили на берегу. Он сошел с судна вместе с матросами, чтобы набрать воды, на них напали индейцы. Его товарищей убили, судно ушло, а он остался здесь, — сказал Арманд.

— Ах, вот оно что! — Гигант помолчал, как будто обдумывая то, что услышал. — Этот капитан... что он за человек?

— Похож на джентльмена и, если я не ошибаюсь, владеет шпагой.

— Ты хочешь сказать, что у него была шпага? — спросил гигант с долей презрения в голосе.

— Я сказал, он владеет шпагой. Это выдают его манеры, то, как он держится, его движения.

— Да? Ты в этом разбираешься?

— Да, разбираюсь. Я работал в оружейной мастерской в Толедо, делал клинки и видел немало искусных бойцов — мастеров своего дела.

— Мастер шпаги. Ладно, пусть так. Он капитан? Капитан чего?

— Не знаю.

— Что было дальше?

— Он пошел на берег. Думаю, хотел посмотреть — нет ли поблизости какого-либо судна. И не вернулся.

— Он искал просто судно или галион?

— Не знаю.

— Итак, он не вернулся. Может быть, он присоединился к другим, что прячутся здесь поблизости? Он спрашивал о галионе?

— Нет, — соврал Арманд. — Он знал лишь то, что мы спаслись с тонущего судна, и больше ничего.

Гигант повернулся к Фелипе.

— Он говорит правду?

— Да, думаю, что так все и было. Он был голоден и хотел только, чтобы ему дали поесть.

— Почему ты так думаешь?

— Мне тоже приходилось голодать, сеньор. Я обратил внимание, как он смотрел на костер, на котором готовилась пища, и как жадно ел. Он был голоден, сеньор, хотя заявил, будто эти земли, — Фелипе обвел рукой вокруг, — его владения.

Гигант переменил тему разговора:

— А где сейчас «Сан Хуан де Диос»?

— Не знаю. Нам приказали спустить шлюпку. Когда я оглянулся... судно еще держалось на воде. Где и когда оно затонуло, никто не знает.

Гигант, кто бы он ни был, по-видимому, хорошо знал, чего хочет.

Меня охватило беспокойство. С таким человеком шутки плохи. Очевидно, он обладает превосходными источниками информации. Но где же его собственное судно, если, разумеется, оно у него было?

Он отдал какое-то приказание, и несколько человек отошли от костра.

— Нам лучше уйти отсюда, — прошептал Терли, — Думаю, они собираются обыскивать местность.

Мы стали отходить, стараясь не выдать себя шумом. Когда мы добрались до небольшого холма, с которого впервые увидели костер, я оглянулся.

Испанцы все были на месте, но появились новые лица. Теперь у костра было по крайней мере человек двадцать.

Что-то в наружности гиганта тревожило меня — все время казалось, будто я уже когда-то видел его. И новый персонаж — он лежал на земле спиной к нам — показался мне знакомым.

Внезапно до нас снова донесся громкий голос предводителя:

— Никто — ни мужчины, ни женщины — не должны покидать лагерь без моего разрешения. Вы поняли? Любой, будь то мужчина или женщина, кто попытается уйти, немедленно умрет. Я не шучу. За вашу жизнь я гроша ломаного не дам. — Он щелкнул пальцами.

В ответ раздался сильный и ясный голос дона Диего:

— Сеньор, если кому-нибудь из нас вы нанесете малейший ущерб, я позабочусь, чтобы вас отправили на виселицу, а вместе с вами и ваших товарищей. — Он помолчал и спросил: — Вы знаете, кто я?

Гигант снял шляпу с головы и поклонился.

— Кто же этого не знает, дон Диего? Но позвольте напомнить вам, что море широко и, если есть судно, можно отправиться, куда угодно. Я выберу такой курс, куда вы за мной не последуете и где вся мощь Испании не более чем пустой вздох. Я поступлю так, как будет мне угодно, дон Диего, я с легкостью перережу вашу благородную глотку и скормлю вас рыбам, если только захочу. Вы хорошо поняли меня, дон Диего? Здесь вы никто и ничто! Запомните это! Здесь вся власть принадлежит мне, и только мне!

Мы потихоньку удалились и вышли на поросший кедром холм, откуда открывался вид на залив.

От «Сан Хуана де Диос» не осталось и следа.

То ли он наконец затонул, то ли его отнесло еще дальше и он опять сел на мель до нового прилива? Я внимательно осмотрел все вокруг, но судна так и не увидел.

Мы спустились с холма и углубились в густые заросли кедра. Скоро мы набрели на углубление у подножия дерева, хорошо укрытое густыми ветвями. Вероятно, это когда-то была берлога медведя. Тут было достаточно просторно, и мы удобно устроились. Я развязал полу рубашки, вынул сухие галеты, и мы с Терли разделили их по-братски. Наступила ночь, и мы улеглись спать. Терли, привыкший ночевать в лесу, сразу же заснул, а я долго лежал без сна, весь во власти воспоминаний юности. Не знаю, почему они вдруг сейчас нахлынули на меня, но, лежа на спине и глядя на вершину кедра, вдыхая ароматный запах хвои, я мысленно перенесся в прошлое, в годы своего детства.

Мой отец был образованным человеком, у него были мягкие манеры и тихий приятный голос. Как и я, он любил гулять по пустынному берегу моря и карабкаться на скалы. Часто он рассказывал мне о милезских племенах, пришедших в Ирландию из Испании много-много лет тому назад, о том, что ирландцы назывались тогда скоттами — по имени милезской королевы Скотты. Она была дочерью фараона, повелителя Египта. От него я услышал сказания о Конне — герое Ста Битв, о древних королях, царивших в Таре[5], и о жрецах-друидах, учителях и советниках королей.

Он рассказал мне легенду о том, как датчане основали город Дублин. На гэльском наречии это звучало как Дуб-Линн, то есть Черный пруд.

Однажды утром отец взял свой посох и сказал мне:

— Пойдем, мальчик, я тебе кое-что покажу.

И он повел меня по берегу моря, а затем мы поднялись наверх, на скалы, где неожиданно вышли на ровную площадку с развалинами древних стен.

— Когда-то здесь стоял замок, — сказал он, — нечто вроде крепости. Он господствовал над дорогой с моря. — Он показал рукой. — Но обычно неприятель нападал не с западной стороны, а с восточной. Сейчас нам тоже угрожает опасность.

— Нам?

— У нас с тобой древнее имя, сын мой. Наше имя это священный символ, этот символ живет уже много-много лет. Наступит день, и враг снова придет сюда. Поэтому тебе надо отправиться в безопасное место.

— Но я хочу остаться с вами, я тоже буду сражаться, я могу.

Это, конечно, было преувеличением: хотя я и умел ездить верхом, стрелять, фехтовать и биться на палках, до сих пор мне приходилось драться только на кулаках с деревенскими мальчишками.

— Нет... твой долг не сражаться, а бежать отсюда. Когда-нибудь потом ты вернешься и предъявишь права на то, что тебе принадлежит. Нельзя допустить, чтобы наш род исчез, даже если для этого тебе придется какое-то время скрываться. Этот замок был возведен из огромных бревен. Дважды его разрушали, а потом он был сложен из камня. И опять его разрушили, и вновь он был восстановлен. Как видишь, сейчас он снова лежит в руинах. Но мы еще живы. Когда-нибудь ты вернешься сюда, мой сын.

Прошло всего несколько лет, и отца убили наши вековые враги, а я стал изгоем, который не мог появиться ни в одном графстве Ирландии.

Моя мать была из рода Туата де Дананн, он правил Ирландией еще до прихода милезцев. Представители этого рода были мудрые и сильные люди, известные своей приверженностью искусству и науке. Вот почему мой род пользовался в стране двойной славой и мое имя было известно по всей Ирландии.

Тяжелые испытания выпали мне за годы скитаний. Трудности начались с первых же дней, как только я сошел на берег Англии. Жители деревень враждебно смотрели мне вслед, собаки лаяли и бросались мне под ноги, норовя укусить. Но как ни страшно мне было, я не оборачивался, пока не выходил из деревни в поле.

В тот день я переночевал под каменной стеной и поутру двинулся дальше. Еды, которой я запасся, хватило на один день. Я долго шел пустынными проселочными дорогами, пока не выбрался на грязный большак, который вывел меня к таверне. У меня было немного денег, а мой желудок настоятельно требовал пищи, но я опасался, что одинокий странник в таком юном возрасте может вызвать нежелательное любопытство. Однако я так проголодался, что все же направил свои стопы к двери таверны.

Это было внушительное заведение со стенами, обшитыми тесом, обширным двором и конюшнями. Я вошел в зал, заглянув по пути на кухню. Там блестели ряды медных кастрюль и бронзовых подсвечников, возле большого очага на полках стояла посуда.

Видно, в это время было мало путников, потому что в зале находилось всего четыре человека. Пожилой, но крепкий мужчина с седоватыми волосами и добрыми голубыми глазами бросил на меня быстрый взгляд. Двое других — по-видимому, местные жители — сидели на скамье и пили из одной кружки, как это было тогда заведено. Четвертый — рано поседевший, стройный и красивый мужчина с тонкими чертами лица, как будто высеченного из мрамора, таким оно было бледным и лишенным всякого выражения, тоже окинул меня взглядом, но тут же отвел свои огромные, очень темные глаза и больше не обращал на меня никакого внимания.

Несколько ночей я спал не раздеваясь, мое платье было испачкано и помято. Должно быть, я выглядел не слишком хорошо, потому что хозяин таверны, дородный мужичище с грубой внешностью, подойдя ко мне, бросил:

— Эй, у нас не...

Я был еще очень юн, но недаром вырос в замке.

— Живо подайте мне эля, — надменно сказал я, — и хлеба с сыром. А если у вас есть бифштекс — еще лучше. — Я показал на пустой стол возле пожилого господина. — Подайте сюда, — велел я и, не оборачиваясь, подошел к скамье и сел.

Хозяин заколебался — его смутила моя манера обращения, так не похожая на поведение деревенских мальчишек. Он начал было что-то говорить, но я резко оборвал его:

— У меня нет времени, меня ждут.

Он вышел из зала, а ко мне подошла служанка. Бросив на меня любопытный взгляд, она вытерла стол салфеткой и поставила передо мной кружку эля.

— Одну минутку, сэр, я сейчас принесу остальное, — сказала она, а затем тихонько добавила: — Если вам нечем заплатить, лучше поскорей уходите. Хозяин грубый, жестокий человек.

Я бросил на стол золотую монету. В тот же миг хозяин подошел к столу и протянул к ней руку.

— Оставьте ее на месте, — сказал я. — Когда я закончу, вы возьмете с меня то, что нужно.

Красивый человек в голубом камзоле повернулся и посмотрел на меня. Меньше всего я хотел привлекать к себе внимание, но и не желал тушеваться перед наглецом и дать себя ограбить. У меня было очень мало денег, каждый пенни на счету.

Хозяин таверны отошел от стола — лицо и шея у него побагровели от ярости: сопливый мальчишка и смеет так разговаривать с ним! Если бы не присутствие других людей, он расправился бы со мной по-свойски. По моим манерам он заключил, что я не простой человек, и трусливо предпочел не нарываться на неприятности.

Вскоре мне принесли еду, и я стал не торопясь есть. Еда была вкусная, а эль превосходный. Спустя некоторое время мой пожилой сосед встал, слегка кивнул мне и вышел. Через некоторое время я услышал скрип колес и увидел в открытую дверь, как от ворот отъезжает крытый фургон, запряженный ослом. Рядом с фургоном шагал возница, а за ним бежала крупная собака.

Ко мне снова подошел хозяин.

— Шесть пенсов за все, — сказал он.

Красивый человек, сидевший за другим столом, чуть слышно произнес, не глядя на хозяина:

— Четыре пенса.

Хозяин вздрогнул и кинул быстрый взгляд в его сторону.

— Шесть пенсов, — произнес он шепотом.

— Четыре пенса, — повторил красивый господин.

Хозяин взял со стола золотую монету и вышел из зала. Я ждал, седой красивый господин тоже не уходил. Наконец хозяин вернулся и выложил на стол кучку монет.

— Пересчитайте, — сказал мой защитник.

— Вы думаете, я хочу обмануть этого парня?

— Да, думаю, — ответил тот и встал из-за стола. Он был невысок ростом, но строен и хорошо сложен.

Я пересчитал монеты — там было без малого полкроны. Я взял их, и хозяин неловко сунул мне в руку еще одну монету.

— Мы в расчете, — грубо сказал он.

— Ладно, — сказал я и добавил: — А эль нужно было бы еще выдержать.

Седой джентльмен вышел на улицу и сел в седло. Подняв свой хлыст в знак приветствия, он уехал. Выйдя на улицу, я поспешил в другую сторону. Не прошел я и нескольких ярдов, как два местных жителя, которые пили в таверне из одной кружки, вышли из дверей и оглядели дорогу.

Мне повезло, что они посмотрели вначале в другую сторону, так как, увидев их, я сразу понял, что они затевают, быстро нырнул в проем изгороди, побежал вдоль него, срезал угол и перелез через каменную стену.

Услышав позади крики, я понял, что меня заметили, и, низко пригнувшись, помчался назад к дороге. Я слышал, как они ломали изгородь, но я уже выскочил на дорогу, перебежал проулок и понесся в противоположную сторону.

Передо мной оказалась невысокая стена — я перепрыгнул через нее, забежал за стог сена и укрылся за стеной амбара. Но тут выскочила собака и яростно залаяла, я снова побежал, зная, что меня преследуют по пятам. Несомненно, это хозяин таверны натравил их на меня.

Хотя я и был еще очень юн, за последние месяцы я привык спасаться бегством и скрываться. Я выбежал в другой, узкий проулок и помчался по нему в прежнем направлении.

Впереди начиналась деревня, но я и сам не знал — хорошо ли это или плохо.

Прямо передо мной замаячили деревенские дома, я забежал за скирды сена и бросился вниз по склону холма, в сторону от деревни. Теперь я уже перебегал от укрытия к укрытию, постоянно оглядываясь — не появятся ли преследователи.

Они, видно, потеряли мой след, так по крайней мере мне сперва показалось. Я вышел на тропинку, которая вела из деревни. Но эта тропинка представляла собой западню: она делала петлю, огибала низкий холм и хорошо просматривалась из деревни. И вот они, мои преследователи! Они стояли впереди, и мне уже никак было не избежать с ними встречи. Они двинулись на меня.

Глава 8

Убежать от них я не мог — у них ноги были длиннее, чем у меня. Тропа была хорошо утоптана, по обе ее стороны высились каменные стены. Мои преследователи медленно наступали на меня... и тут я стремительно метнулся между ними.

Один из них схватил меня за плечо — рубашка затрещала, но я вырвался и, перепрыгнув через стену, растянулся на земле. Набрав полные горсти земли, я вскочил, сам не свой от страха, потому что они тоже перепрыгнули стену, и в мгновение ока швырнул им в глаза пригоршни пыли.

Один испуганно вскрикнул, оба закрыли глаза руками. Тем временем я схватил крепкий сук, лежавший рядом с изгородью, размахнулся и со всей силы ударил ближайшего ко мне, угодив ему в челюсть. Он свалился как подкошенный. Затем я обрушил свое оружие на второго — он в это время еще протирал глаза. Я занес над ним свою дубину, он попытался было закрыть лицо рукой, но я с силой ударил его по колену. А затем бросился бежать.

Я бежал сломя голову через луг, вдоль каких-то сараев по той же тропе. Казалось, у меня сейчас разорвется сердце. Но прямо за забором начинался лес. Перескочив через забор, я наконец остановился в изнеможении и оглянулся назад. Никого не было видно.

Я медленно побрел в глубь леса. Я был измучен и подавлен — в этой стране у меня не было никого, к кому я мог обратиться за поддержкой. И мне некуда было идти. От усталости и чувства безысходности я опустился на поваленный ствол дерева и заплакал.

Мне стыдно в этом признаваться, но так было. Одинокий и напуганный, окруженный врагами, я сидел и молча плакал. Я думал о своем дорогом отце и покинутом доме и сокрушался, что у меня нет никакого пристанища и мне не к кому обратиться за утешением и поддержкой.

— Тебе больно? — раздался детский голосок. Я вскочил, судорожно утирая слезы.

В десяти футах от меня стояла девочка, а у ее ног — огромный бульдог с устрашающими челюстями.

— Я спрашиваю — тебе больно? Сидишь и плачешь, как маленький. Разве мальчикам пристало плакать?

— Я не плакал, — возразил я. — Я просто очень устал.

— Что ты делаешь здесь, в моем лесу?

— Это твой лес?

— Да, мой, и я не приглашала тебя сюда. Я никогда тебя прежде не видела. Ты что, цыган?

— Нет, я не цыган.

— Ну и нечего задаваться! Быть цыганом не так уж плохо! Я часто вижу себя в мечтах, как я еду в большом красном с золотом фургоне, добываю пропитание по дороге. В фургон запряжены четыре белые лошади, и рядом бежит Тигр, я взяла бы его с собой...

— А кто это, Тигр?

— Моя собака. Ее зовут Тигр.

— Кошачье имя. Тигры это кошки, — сказал я снисходительно.

— Вовсе нет! Собаку тоже можно назвать Тигром! Так сказал мой папа, а мой папа знает все. Впрочем, — добавила она, — Тигр ведь не знает, что у него кошачье имя.

— Какой огромный пес! — сказал я и вежливо попросил: — Ты прости, пожалуйста, что я забрел в твой лес, мне хотелось отдохнуть.

— А ты не браконьер? Потому что если лесник поймает тебя...

— Я не охочусь за дичью, — гордо сказал я. — Извини, что побеспокоил. Я, пожалуй, пойду.

Но я не тронулся с места — мне не хотелось уходить. Прошло много месяцев, с тех пор как я разговаривал со сверстниками.

Это была хорошенькая девочка с большими темными глазами и пухлыми губками.

— Ты пришел издалека? — спросила она.

— Очень.

— У тебя разорвана рубашка, — заметила она, — и ободраны колени.

Посмотрев вниз, я увидел, что, действительно, чулок порван и колено в крови.

— Я упал, — объяснил я.

— Ты, наверное, хочешь есть? — спросила она.

— Я только что... — начал было я, но тут же осекся.

Если я признаюсь, что ел в таверне, сразу все выйдет наружу. Скорее всего владелец таверны состоит в дружеских отношениях с ее семейством: отсюда до таверны совсем недалеко. И сразу вспомнил, что меня, вероятно, продолжают искать.

— Мне пора идти, — сказал я.

— Скоро ночь, — возразила она. — Где ты будешь спать? — Она с любопытством поглядела на меня. — В стогу? Или под забором?

— Не важно, — сказал я. — Я пойду.

Я повернулся, сделал несколько шагов, остановился и сказал:

— Какой чудесный лес! Надеюсь, я не нанес ему вред.

— Ничуть, — ответила она и добавила: — Мне кажется, ты испуган или у тебя что-то неладно. Ты бы поговорил с моим отцом. Он очень храбрый. — И после паузы гордо произнесла: — Он был солдатом.

— Мне нужно идти.

Я пошел, но тут же снова остановился, увидев высокого стройного человека с приятным лицом и карими глазами.

— Я не знаю, действительно ли я такой храбрый, моя дорогая, — сказал он, — но всегда старался им быть. Кто ты, мальчик?

Я с тоской смотрел сквозь листву деревьев на тропинку, по которой недавно пришел. Мне так хотелось быть как можно дальше отсюда. У меня не было желания отвечать на вопросы и совсем не хотелось, чтобы как-то выплыла эта история в таверне, хотя я и не был ни в чем виноват.

— Я проходил мимо и хотел отдохнуть, — сказал я. — Соблазнился вашим прекрасным лесом.

Он смотрел на меня пристальным внимательным взглядом. Девочка подошла к нему и взяла его за руку. Когда-то и я вот так же держал отца за руку. При этой мысли слезы снова покатились у меня из глаз, я смахнул их и повернулся, чтобы идти дальше.

— Подожди. — Он сказал это, не повышая голоса, но с такой твердостью, что я невольно повиновался. — Я спросил тебя: кто ты?

— Никто, — сказал я. — Я просто проходил мимо. Мне нужно идти.

— Куда же ты идешь? — спросил он. — Моя дочь тревожится за тебя.

— Я иду в Лондон, — сказал я в отчаянии, мечтая оказаться как можно дальше отсюда.

— Не думаю, что ты успеешь попасть в Лондон до ночи, — сказал он спокойно. — Лучше бы тебе пойти с нами.

— Я не могу.

Он молча ждал продолжения. Наконец я решился:

— Какие-то люди из таверны гонятся за мной. Они хотят ограбить меня.

— Ограбить? — Он улыбнулся. — Значит, ты богат?

— Нет. Дело не в том, сколько у меня денег. Им надо отнять все, что у меня есть.

— Кто же эти люди? — не отступал он.

Я неохотно рассказал, что произошло в таверне и как один человек помешал хозяину обобрать меня.

— У него была седая голова, хотя он был совсем еще молод.

Он нахмурился, размышляя над моими словами.

— Молодой человек с седой головой? Может быть, это был парик?

— Нет, это были его собственные волосы. И лицо у него было очень бледное, как из белого мрамора. Только глаза живые.

— И он вступился за тебя?

— Так вы его знаете?

— Нет, не знаю. Но, кажется, догадываюсь, кто это мог быть. Только каким образом он оказался вдруг здесь, в наших местах, ума не приложу. Самое поразительное, что он счел возможным заговорить с тобой и даже защитить.

— Правду сказать, он не говорил со мной.

Отец девочки не стал продолжать эту тему.

— Пойдем с нами, мальчик. По крайней мере поешь перед тем, как пойти дальше. А к тому же в доме есть добрая женщина, которая сделает что-нибудь с твоим поцарапанным коленом.

— Но если они найдут меня...

— Ты думаешь, они осмелятся явиться в мой дом? Не переоценивай их, парень. Они, конечно, воры и трусы, но не дураки... Во всяком случае, не настолько дураки, чтобы совершить такой опрометчивый шаг.

Он обернулся и посмотрел назад. Его дочь шла рядом с ним, и я зашагал за ними. Вдруг перед нами вспорхнула птица.

— Что это за птица? — спросила девочка.

— Королек, — с ходу ответил я.

— Значит, корольки водятся и в Ирландии? — спросил отец девочки как бы невзначай, и я тут же ответил:

— Да... — и осекся, сообразив, что проговорился, и тут же поправился: — И в Шотландии тоже.

Он усмехнулся, и это рассердило меня.

— Королек живет в местах, где растут хвойные деревья. Он вьет на них гнезда.

— Стало быть, ты шотландец?

Мне не хотелось лгать, но, поразмыслив, я понял, что утвердительный ответ недалек от истины: ведь когда-то давно ирландцев тоже называли скоттами.

— Это широкое понятие, — сказал я, повторяя слова своего отца. — Некоторые шотландцы происходили от пиктов, другие — от гэльских племен, а третьи... — тут я остановился и замолчал.

Мы подошли к концу дорожки — впереди была усыпанная гравием площадка, где собирались всадники перед выездом на охоту.

За ней высился господский дом старинной архитектуры — он мне сразу понравился. Вокруг росли высокие дубы и березы, за домом располагались конюшни.

Отец с дочерью направились к парадной лестнице, я оробел и отстал. Хозяин обернулся и пригласил меня следовать за ними, но я помотал головой.

— Не могу, — сказал я. — У меня грязные башмаки, и я не одет.

— Это мой дом, — спокойно ответил он. — Входи — ты мой гость.

— Я очень обязан вам, — ответил я.

Он обернулся и взглянул на меня.

— Ну, теперь, раз ты уже здесь, может быть, пообедаешь с нами?

— Но моя одежда... — продолжал я сопротивляться.

— Это можно устроить, — отвечал он. — Если разрешишь... у меня есть одежда, она тебе наверняка подойдет. Ты крепкий парень. Да, конечно, она придется тебе впору.

Принимать подаяние не в моих правилах. Я было запротестовал, но потом спохватился, что сейчас не время проявлять уязвленное самолюбие. Ведь он не милостыню мне предлагал — с его стороны это была простая любезность, и я должен именно так и воспринимать его слова.

— Ну хорошо, если это вас не затруднит...

Он сам повел меня по широкой лестнице на второй этаж в зал, а оттуда в комнату с желтыми обоями и кроватью с голубым балдахином, с массой безделушек из синего и белого фарфора.

Он открыл шкаф и вытащил рубашку, брюки, чулки и сюртук. Нашлась и пара башмаков.

— Тебе сейчас принесут воду для умывания, — сказал он. — Надеюсь, платье тебе подойдет. — Он помолчал минуту, а затем сказал: — Это вещи моего сына.

Мне хотелось расспросить его о сыне, но я промолчал, не зная, уместно ли мое любопытство.

— Он ушел в море, — сказал он тихо, — и, мы думаем, погиб.

— Точно не знаете?

— Разве можно точно знать, что произошло, когда наши сыновья уходят в море? Может быть, судно захватили пираты. Может быть, сын попал в плен. А может быть, его взяли в рабство в Африке, там немало наших людей.

— Сочувствую вам.

— Ну а теперь умывайся и переодевайся. Обед через час... тогда и поговорим. — Он повернулся, но у порога снова остановился и сказал: — Я не знаю, кто ты и откуда, и мне нет нужды это знать. Но если бы мой сын оказался в чьем-то доме, я бы хотел, чтобы о нем тоже позаботились.

Он вышел, и вскоре служанка — девушка с каштановыми волосами, которая бросала на меня любопытные взгляды, — принесла мне горячую воду и простыни.

Я вымылся и переоделся в платье, которое дал мне хозяин. Взглянув на себя в зеркало, я остался доволен своим видом, хотя был и немало удивлен: вот уже несколько месяцев я не видел своего лица. Юноша, которого я увидел в зеркале, был, несомненно, я, но сильно переменившийся — кожа у меня стала смуглой от загара, я похудел, вытянулся и выглядел значительно старше своих лет. Еще раз взглянув в зеркало, я вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

И вот мы сидим за столом — отец с дочерью и я, бездомный бродяга.

Имя девочки было Эвелина, но ее звали просто Ив. Отца ее звали Роберт Вайпонт. Они жили вдвоем в этом старом господском доме, которому насчитывалась не одна сотня лет, построен он был прочно и красиво, отличался изящной внутренней отделкой.

Мы непринужденно беседовали о том о сем, и только в конце обеда хозяин спросил:

— И что же ты намеревался делать?

— Я пойду в Лондон. Это большой город, там я надеюсь устроиться.

Вайпонт покачал головой.

— В Лондоне много ребят твоего возраста — среди них есть славные парни, но большинство — негодяи. Думается, тебе там придется несладко.

— Я должен сам пробить себе дорогу. У меня нет денег и неоткуда их взять. Я могу рассчитывать только на собственную смекалку и собственные силы.

Он посмотрел на меня и слегка покачал головой.

— Ты слишком молод. Лондонские подмастерья — грубые ребята, а кроме того, чтобы стать подмастерьем, нужно заплатить.

Он подождал, пока служанка наполнит наши стаканы элем, и продолжил:

— Ты много прошел и, разумеется, сильно устал. Не окажешь ли нам честь погостить у нас несколько дней?

Я колебался. С одной стороны, мне очень хотелось принять приглашение, а с другой — я чего-то опасался. Я не знал, с кем имею дело, и, хотя хозяин производил впечатление радушного и доброго человека, я не мог быть уверен в подлинных мотивах его гостеприимства. И кроме того, жестокая изнанка жизни мне уже была хорошо знакома, в какой-то мере я свыкся с ней и боялся, что, если задержусь здесь, слишком разнежусь и потом будет еще труднее.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сказал я. — В таверне у меня произошла стычка, и это может принести неприятности вам и вашей семье. Вы ко мне очень добры, но как бы мне ни хотелось остаться, я должен следовать своим путем.

— Ну хотя бы переночуй у нас.

— Если вы так любезны, на ночь я с удовольствием останусь.

Он помолчал минуту, а затем спросил:

— Прости меня за мою назойливость, я знаю, что не должен спрашивать, но ты разбередил мое любопытство: с первого взгляда видно, что ты хорошо воспитан — ты, наверное, учился в хорошей школе?

— Школу я вообще не посещал. Меня учил мой отец.

— Ах так! Видно, он был очень образованный человек.

— Да, он читал мне Гомера и Вергилия, когда я был еще совсем мальчиком. Он учил меня истории, и не только нашей страны, но и других стран. Мы с ним любили бродить, и по дороге он рассказывал мне обо всем на свете. А кроме того, я часто слушал его беседы с гостями.

— С гостями? — переспросил Роберт Вайпонт как бы между прочим, но я почувствовал, что ему хочется больше узнать о моем прошлом.

— К нам часто приезжали гости, — сказал я, — главным образом с континента.

Я был уверен, что он догадался, откуда я родом, так как я говорил с легким ирландским акцентом.

— Это были враги Англии? — осторожно спросил он.

— Мой отец, — ответил я, — никому не был врагом и никому не желал зла. Он был ученым и хотел только, чтобы его оставили в покое.

— Я — не ученый, — сказал хозяин. — Но как бы мне хотелось им стать! У меня всегда был большой интерес к науке и страстное желание заниматься научными проблемами, но слишком долго моя деятельность была посвящена совсем другому.

Отец охотно рассказывал мне о разных направлениях своих обширных научных интересов — и разговаривал со мной как со взрослым, зрелым человеком. Мы обсуждали не только научные вопросы, но и многие другие проблемы. Часто по ночам мы выходили на берег моря, и он светил в море фонарем, указывая путь домой «диким гусям». «Дикими гусями» называли молодых ирландцев из хороших семей, которые покидали родину и нанимались на службу в армии Франции, Испании, Италии и других стран. Ирландии Англия запрещала иметь собственную армию, и, не желая служить в британской армии, ирландцы тайком бежали за море, обычно на борту какого-нибудь судна контрабандистов.

В доме отца я часто слушал разговоры о политике разных государств, о войне, о сражениях и придворных интригах, о музыке, искусстве и литературе.

«Дикие гуси» появлялись по ночам и ночью же исчезали. Повидавшись с родными и друзьями, они вновь отправлялись на войну. Когда я вырасту, думал я, я тоже стану «диким гусем».

Вайпонт был добрым человеком и желал мне добра. Он скучал по разговорам с образованными людьми, и Ив тоже. Я провел у них еще два дня, наслаждаясь прекрасным столом, приятными беседами, верховыми прогулками в обществе отца и дочери.

На третий день, когда мы спускались по лестнице, собираясь отправиться на очередную прогулку, неожиданно раздался громкий стук копыт, и во двор усадьбы ворвались трое британских солдат в красных мундирах, с ними был один из двух типов из таверны, которые пытались ограбить меня.

— Что я вам говорил? Вот же он — ирландец! — закричал этот человек, указывая на меня.

Солдаты бросились ко мне. Но я мигом вскочил в седло. С детских лет я не расставался с седлом — мой отец был завзятый наездник, и у него были прекрасные скаковые лошади. Как мне их недоставало!

Резко повернув коня, я обогнул дом, перескочил через низкую изгородь и помчался по зеленому лугу к буковой роще. Там, под прикрытием деревьев, я круто развернулся в обратную сторону, миновал скирды сена и амбар и вылетел на утоптанную дорожку. Лошадь бежала резво.

Я был разгорячен стремительной скачкой и с наслаждением ощущал, как играют подо мной мускулы лошади. Однако лошадь принадлежала Вайпонту, и я должен был ее отпустить. Тропинка, по которой я ехал, привела к глубокой канаве, за которой начиналась лощина.

Я слез с лошади и ударил ее по крупу, чтобы она бежала домой. А сам, пригнувшись, двинулся дальше.

Скользя и прыгая, я скатился на дно лощины и оказался в низкорослом лесу. Я пересек его, подошел к бежавшему на дне ручью и вошел в холодную воду.

День уже близился к вечеру, когда я, оставив позади ручей, поднялся по склону лощины вверх и вышел на вересковую пустошь. Я еще долго шагал в темноте, пока наконец не увидел впереди густой лес. Я углубился в него и, сделав себе ложе из сухих листьев, расположился на ночь. Там я и проспал остаток ночи.

Итак, я вновь пустился в странствие, как и прежде, бездомный, одинокий и голодный. К тому же теперь за мной гнались враги!

Если меня поймают, невзирая на то, что я всего лишь мальчишка, меня ждет неминуемая смерть.

Глава 9

Я проснулся в полном смятении. Было холодно и темно. Засыпал я с мыслями о детстве. И вот, по-прежнему отверженный, я лежу в лесах Каролины на ложе из сухих листьев рядом с незнакомым человеком, окруженный, как и прежде, врагами.

Я медленно сел, стараясь не шуметь. Терли спокойно спал. Он, по-видимому, привык спать в любых условиях.

Моя шпага и пистолеты лежали рядом. Я тщательно проверил их, внимательно вслушиваясь в тишину.

Мне потребовалось сделать усилие, чтобы прогнать воспоминания о бешеной скачке, когда я удирал от гнавшихся за мной британских солдат. И все же тогда я сумел убежать. А неделю спустя, когда я снова оголодал до предела, я повстречался со стариком, который приветливо улыбнулся мне в таверне и ушел за своей повозкой, запряженной ослом.

Но довольно о прошлом. Сейчас нужно думать о будущем и разработать план действий. В спрятанной в укромном месте шлюпке находится сокровище, о котором я никогда раньше и не мечтал. По всем законам оно принадлежит мне, но реально оно станет моим только после того, как я вывезу его отсюда и помещу в надежное место.

Я начал понимать, что найти сокровище — это самое простое, главное — сохранить его. А для этого я должен держать его местонахождение в тайне, пока не сумею найти способ вывезти его в Англию. А это предприятие требует тщательной подготовки.

То, что за добытым мной сокровищем охотятся одновременно и дон Мануэль, и гигант, который держит его сейчас в плену, не делает мое положение менее сложным. Как только они найдут и разграбят «Сан Хуан де Диос», они сразу заподозрят, что я побывал на судне первым, и начнут меня искать.

А судно они отыщут, безусловно, в самое ближайшее время, так что в моем распоряжении остаются считанные часы. С другой стороны, я не могу довериться Силлимэну Терли: сколько людей убили и за меньшее богатство, чем то, что находится у меня в руках!

Несмотря на то, что все мои помыслы были заняты золотом и тем, как его удержать, Гвадалупа Романа не выходила у меня из головы.

Она в плену, и маловероятно, что какой-нибудь странствующий рыцарь прискачет на белом коне и спасет ее. Я признавал, что она умная девушка, но сомневался, что она сумеет справиться с тем гигантом. Он производит впечатление беспощадного человека, которому абсолютно чужды чувства жалости и сострадания. Он твердо знает, чего хочет, и умеет добиваться своего. Он принадлежит к типу мужчин, которые не довольствуются одной женщиной. Женщина для них — это всего лишь вещь, которую берут, а потом бросают. Женские слезы для него ничего не значат.

Я тихонько выругался. Терли проснулся и поднял голову.

— Ты все еще думаешь об этой девушке? — догадался он.

Он сел и принялся выбирать листья из волос.

— Наверняка. В семи случаях из десяти мужчина ругается из-за женщины. Я угадал?

— Она пленница. Я должен придумать, как освободить ее.

— А что потом? Она станет для тебя бременем. Нет, приятель, пусть лучше она им доставляет хлопоты. Они вскоре это почувствуют. Послушай, оставь им эту женщину, и ты здорово им насолишь. Среди них начнутся распри, они непременно передерутся из-за нее. Кто-то предаст остальных, кто-то умрет. Оставь ее, и она их всех погубит.

— Она хорошая девушка.

— Да? А если бы она была некрасива, разве ты старался бы так ей помочь? Полагаю — нет. Поменьше беспокойся о девушке, капитан, и ты выиграешь, а они проиграют. Не забывай, женщины приносят одни несчастья.

Я отчасти и сам это понимал. Мне казалось, что я знаю этого гиганта. Его облик пробуждал во мне какие-то смутные воспоминания. И тот, другой человек, который лежал на земле спиной ко мне, тоже мне кого-то напоминал.

— Она надеется на мою помощь.

— Ну, конечно, — мрачно отозвался Терли. — С женщинами всегда так. — Он покачал головой. — Но что в ней такого особенного? Женщина как женщина.

— Иногда и этого достаточно. Но в данном случае есть и что-то еще, во всяком случае они так полагают. Они взяли ее с собой в Испанию, чтобы выпытать у нее тайну о золоте инков.

— Ах так? Тогда в этом действительно есть какой-то смысл! Значит, речь идет о золоте? О золоте инков! Откуда же девушке известна эта тайна?

— Она только наполовину испанка, в ее жилах течет кровь королей инков. Ты ведь знаешь, когда испанцы захватили в плен короля инков, они потребовали за него огромный выкуп. Но получив золото, они тем не менее его убили. Однако они не догадывались, что большая часть выкупа еще была в пути, и, когда они убили короля, инки спрятали оставшееся золото в тайнике. Им кажется, что эта девушка знает местонахождение клада.

Говорят, в горах сохранились старые укрепления инков, где они и сейчас живут, поклоняются своим древним богам, хранят свои древние обычаи и образ жизни. И там тоже, должно быть, много золота: согласно их взглядам, этот металл порожден солнцем — божеством, которому они поклоняются.

— Стало быть, эта девушка сама по себе — сокровище. Ну, тогда, конечно... И у тебя, капитан, тоже свой интерес? Ладно, ладно, не спускай глаз с золота. Оно никогда не утрачивает своей прелести. Женщины? Они увядают и превращаются в сварливых уродин к старости. Вот золото — это да! Женщины остаются всегда молодыми, если у тебя есть золото.

Он наконец замолчал. Я раздумывал, что предпринять. Вызволить Гвадалупу Роману из плена не так уж сложно, но что делать дальше? Трудная проблема! Какой смысл освобождать ее из рук захватчиков, чтобы обречь на жизнь в лесу? Нет, она должна не только стать свободной, но и уехать домой!

Как ни заботила меня спрятанная шлюпка и сокровище в ней, сейчас я ничего не способен был предпринять. Поэтому пустился через лесную чащу к лагерю пиратов... если только это в самом деле были пираты.

В лесу было тихо. Возле ручья, на солнечном припеке щебетали птицы, по ту сторону залива кричала чайка.

Терли положил мне руку на плечо.

— Они охраняют лагерь, капитан. Будь осторожен. Иначе попадешь в лапы этого толстяка и будешь потом кусать себе локти.

Мы остановились, прислушиваясь, ничего не услышали и снова двинулись вперед... Лагерь открылся неожиданно. Дон Диего и дон Мануэль разговаривали между собой. Кончита хлопотала возле костра, что-то варила... кофе, если меня не обманывает обоняние.

Я поискал глазами баска, которого числил среди своих сторонников, но ни его, ни Фелипе не увидел. В стороне стояло несколько пиратов — все они были вооружены, но вели себя без всякой настороженности — похоже, им еще не довелось встречаться с индейцами.

Что же делать? Гиганта среди них не было, это мне не понравилось, я предпочел бы, чтобы он был у меня на глазах.

Гвадалупа сидела под деревом, совсем близко от нас. Она держала в руке кружку и время от времени поднимала ее ко рту. Вряд ли она предавалась пустым мечтам — скорее всего ее мысли были сосредоточены на планах побега.

Она сидела боком к нам, а все остальные — спиной. Меня как будто что-то подтолкнуло: ведь чтобы помочь ей, надо прежде всего дать ей знать, что мы здесь. И я чуть высунулся из кустов, где мы скрывались. Гвадалупа как раз поднимала свою кружку, на мгновение кружка застыла в воздухе. Я не сомневался, что девушка заметила меня, и снова спрятался. Гвадалупа встала и потянулась, вскинув руки и обратив свои ладони ко мне, как будто отталкивала меня.

Возможно, этот отталкивающий жест был случаен, но я воспринял его как предостережение. Она снова потянулась и села на прежнее место.

— Ну, и что все это значит? — спросил Терли.

— Она поняла, что я здесь, и велит держаться в укрытии, так по крайней мере это выглядит.

Терли отнесся к моим словам скептически.

— Может быть. Если ты правильно ее понял, то она действительно очень хитра. Но сомневаюсь, что женщина способна проявить такую изобретательность.

— Эта девушка способна, — возразил я.

— Тогда нам лучше затаиться. — Он оглянулся кругом. — Чем меньше мы двигаемся, тем меньше шансов, что нас обнаружат. Здесь неплохое местечко. Давай подождем, пока все будут в сборе.

— Это может произойти не скоро.

— Да, — согласился он. — А ты поспи. Я разбужу тебя через часок или если в лагере что-то изменится. А потом посплю я.

В кустах было много валежника, сквозь ветви пробивались лучи солнца. Росла трава, за стволами деревьев было удобно прятаться, не теряя лагерь из виду.

За одним из таких лежащих стволов я завернулся в плащ и заснул.

Во сне я вновь перенесся во времена своего детства. Почему именно сейчас, спустя столько лет, мои сны и мысли обращаются назад — к моему первому бегству?

После того как я ускакал на лошади Вайпонта, я много дней шел не останавливаясь; иногда побирался, иногда, когда удавалось, подрабатывал. Одежда моя превратилась в лохмотья, но я должен был неустанно идти вперед. Тогда-то я и повстречался со стариком, которого видел в той злосчастной таверне.

Фургон старика стоял на лужайке, неподалеку ослик щипал траву. Старик сидел у костра. Он видел, что я направляюсь к нему, но продолжал заниматься своим делом. Видно, ему часто досаждали бродяги.

Я подошел к костру, он взглянул на меня, узнал и улыбнулся.

— Ты прошел долгий путь, — сказал он.

— Да, и вы тоже.

— Такова моя судьба. Когда-то я... впрочем, это не важно. Последние четырнадцать лет вся моя жизнь проходит на колесах.

— Вы бродячий торговец?

— Я продаю ткани, брелоки, иголки, булавки. Но я и лудильщик, по дороге собираю травы и потом продаю их в городах и поселках.

— И какой же доход это приносит?

— На жизнь хватает. Но зато я свободный человек. Ночи длинные и тихие, утра холодные и ясные, надо мной солнце, луна и звезды, я дышу свежим воздухом, никто не погоняет меня и ничего от меня не требует.

— Прекрасная жизнь!

Он взглянул на меня:

— Хочешь есть?

Я пожал плечами.

— Я ел вчера, а перед этим два дня не ел.

— Садись, поешь со мной. Я ем что Бог пошлет, кое-что покупаю. Садись... или, пожалуй, принеси сперва хвороста для костра.

На склоне холма я видел сухое дерево — я пошел к нему и принес охапку сучьев, веток, коры.

Старик налил мне полную миску похлебки.

— Отведай моего варева, — сказал он.

В фургоне лежала раскрытая на середине толстая книга.

— Что это за книга? — спросил я.

— Маймонид[6].

— Ты еврей?

— Я англичанин, но мудрые мысли можно найти у всех народов. Я часто читаю Маймонида — ему есть что сказать. А ты откуда знаешь Маймонида?

— Мой отец тоже читал его. У нас было много книг, и отец часто читал мне, и мы обсуждали прочитанное.

— Сейчас у меня немного книг, но все они — мои старые друзья. — Он посмотрел мне в глаза и спросил: — Куда ты идешь?

— В Лондон. Собираюсь искать работу. Мне нужно многому научиться.

— А чему именно?

— Я хочу научиться владеть оружием. На войне легче всего сделать карьеру и разбогатеть.

— Разбогатеть? Может быть, но само по себе это пустое занятие.

— У нас раньше был свой дом. Сейчас он в чужих руках, а я хочу вернуть его. Стены этого дома хранят память о моем отце, а в озерах отражаются черты моей матери. Самые счастливые свои дни я провел, бродя по скалам со своим отцом и слушая его рассказы об Ахилле, Гекторе, Улиссе.

— Да, хорошо иметь корни. У меня они тоже когда-то были. — Он замолчал. — Годы уходят. Я уже не такой проворный, как прежде, и одиночество не радует. Сейчас я иду в Йоркшир, а потом, вероятно, направлюсь к окраинам Лондона.

Я ничего не ответил, ожидая, что он скажет дальше. Помолчав немного, он предложил:

— Если ты не очень спешишь, пойдем со мной. Научишься моему ремеслу и кое-чему другому. Вскоре я должен встретиться со своими друзьями, среди них есть один цыган.

— В Ирландии тоже живут цыгане.

— Да, они живут повсюду, но этот цыган большой мастер в фехтовании и вообще владеет всеми видами холодного оружия. Он обучался этому искусству в Венеции, Милане, в Париже и в Лондоне. Сейчас он скитается по всей стране.

— Как так? Такой искусный фехтовальщик?

— Он дрался на дуэли и убил своего противника — тот был из знатной семьи. Ему пришлось бежать. Если он попадется, его убьют или бросят в тюрьму по какому-нибудь сфабрикованному обвинению. О том, что он цыган, власти не знают и поэтому здесь его не ищут. А он сейчас занимается тем, что точит ножи, подковывает лошадей и делает всяческие металлические поделки. Я поговорю с ним, попрошу взять тебя в обучение. Поверь, лучшего учителя тебе не сыскать.

— Как случилось, что ты стал бродячим торговцем? Ты говоришь, как образованный человек.

— Когда-нибудь я расскажу тебе. Мне дали хорошее образование, и, было время, я даже занимал видное положение. Теперь я никто и ничто. Но зато счастливее меня не найти на свете человека!

Хотелось еще расспросить его, но интуиция подсказала мне, что делать этого не следует. Ночь возле костра резко перевернула всю мою жизнь. Раньше я был просто беглецом, теперь же у меня появилась перспектива обрести свое место в мире.

На следующий день, пройдя еще шесть миль, мы встретили цыгана.

Как его настоящее имя, я так и не узнал. Все звали его Кори, хотя он был выходец то ли из Венгрии, то ли из Румынии, словом, из тех краев.

Его фургон стоял обок дороги, а сам он сидел возле костра, на котором готовил пищу. Он не оглянулся на нас, пока старик не окликнул его. И только тогда поднялся одним гибким движением и поглядел на нас в упор.

Кори был самым смуглым цыганом, какого я когда-либо видел, но глаза у него были ярко-зеленые и удивительно блестящие. У него были впалые щеки и крутые скулы. На вид ему можно было дать лет тридцать, но, судя по тому, что он рассказывал у костра, на самом деле ему было лет шестьдесят, если не больше. Он двигался легко и непринужденно, как танцовщик. Увидев моего старика, он широко улыбнулся, обнажив ослепительно белые зубы.

— А, приятель! Как давно мы не виделись! — Он бросил быстрый оценивающий взгляд на меня. — Ты хочешь присоединиться ко мне?

— Да, мы для того и пришли. — Старик положил руку мне на плечо. — Кори, у меня нет сына, но если бы он у меня был, я хотел бы, чтобы он походил на этого юношу.

Улыбка исчезла с лица Кори. Он взглянул мне в глаза и кивнул:

— Ты пришел ко мне... Зачем? Чего ты хочешь?

— Он привел меня к тебе, — сказал я. — Я хочу научиться владеть клинком. Хочу стать лучшим фехтовальщиком в мире.

Услышав мои слова, он не засмеялся.

— Это хорошо, — сказал он, — нужно с самого начала стремиться стать мастером своего дела. — Затем выражение лица у него изменилось. — Чтобы стать лучшим фехтовальщиком в мире, ты должен превзойти меня.

— Этому научить меня можешь только ты. Только такой учитель, как ты, способен научить ученика большему, чем умеет сам.

— Да, это правда. — Он повернулся к старику: — Вы ели? Нет? Тогда садитесь. У меня еды достаточно, я как чувствовал, что у меня будут гости.

Он снова повернулся ко мне:

— Принеси-ка дров.

Я сразу же пошел за дровами, а он стоял, глядя мне вслед, и его цепкие глаза оценивали каждое мое движение.

Я подошел к изгороди и собирался перелезть через нее.

— Прыгай! — неожиданно крикнул он, и я перепрыгнул изгородь, а потом, сообразив, что это своего рода испытание, перепрыгнул обратно.

Набрав дров, я вернулся к костру. Кори со стариком разговаривали, перебирая события прошлых лет. Наконец, обратившись ко мне, спросил:

— Почему ты решил овладеть боевым искусством? Тебе надо кого-то убить?

— Нет. Но я видел, как умер мой отец, а он был неплохой фехтовальщик. Я хочу отлично владеть шпагой, чтобы, когда придут убивать меня, я смог дать отпор. Даже если они убьют меня, я хочу, чтобы они дорого за это заплатили. Среди убийц моего отца был один, который хорошо владел шпагой. Я хочу превзойти его в этом искусстве.

Помолчав немного, я продолжал:

— Пути Господни неисповедимы. Я не стану искать этого человека, но, боюсь, он сам найдет меня. И я не хочу разочаровывать его, я должен стать достойным противником.

— Ха, — сказал Кори, снова взглянув на меня. — Похоже, твой отец кое-чему научил тебя!

— Очень многому. Но он был мирным человеком. Он научил меня драться, как это принято у джентльменов, и с ними я так и буду драться. Но ведь встречаются люди иного склада.

— Да, и еще как часто, — отозвался старик.

— Ладно, — Кори взглянул на старика, — я беру его в ученики. — И, повернувшись ко мне, продолжил: — Это будет нелегко. Ты будешь работать, пока у тебя не заноют мышцы, и снова работать, пока они не перестанут болеть. Этого не добьешься за месяц, и даже за год, но, во всяком случае, я обучу тебя всему, что умею сам.

— А это больше, чем умеет кто-либо еще, — добавил старик. — Отлично, ты увидишь, он хороший парень.

— Да, — тихо сказал Кори. — Я знаю. Ему предстоит пройти кровавый путь, но он неизбежен. Ну, сейчас мы поедим, выспимся, а завтра с утра за работу!

Как стремительно неслись месяц за месяцем! Как быстро наступил конец года! Мы кочевали по лугам Англии, пересекали границу и оказывались в Шотландии. Мы разбивали лагерь возле Стены Адриана и на берегах озера Лох-Ломонд. Мы бродили по Йоркширу и останавливались в самых глухих местах. Мы точили ножи, ножницы и любые лезвия, лудили кастрюли, подковывали лошадей, торговали тканями, нитками, иголками. И все время занимались фехтованием.

При дневном свете и при свете костра, на лесных прогалинах и в вересковых пустошах, в пустынных дюнах — словом, всюду, где можно было найти подходящее место, мы дрались на шпагах. Но всегда старались делать это не на людях, потому что к цыганам, владевшим оружием, здесь относились с подозрением. Кори особенно приходилось соблюдать осторожность: если бы его схватили, ему грозила бы виселица.

Итак, мое обучение взял в свои руки мастер своего дела. Отец прекрасно фехтовал, но Кори был непревзойденным бойцом.

По ночам мы со стариком читали при свете костра или обсуждали книги, прочитанные раньше, или говорили о том, что произошло днем. Иногда в наших беседах участвовал и Кори, но обычно он молча слушал, изредка улыбаясь.

Старика звали Томас Бренсби. Его настоящего имени я не знаю, но за время нашего путешествия кое-что мне открылось. Он учился в самых престижных учебных заведениях, занимал важный государственный пост, но затем потерял его, при этом пострадала и вся его семья. Думаю, что он принадлежал — или его заподозрили в том, что он принадлежал — к одной из группировок, которые после смерти Генриха VIII выдвигали своего претендента на престол.

Иногда мы расставались с Кори на день и даже на несколько дней, но затем он вновь появлялся. По мере того как я совершенствовался в искусстве фехтования, он тоже восстанавливал забытое было мастерство.

— Нас неправильно называют цыганами, — сказал он мне однажды, — неправильно считают выходцами из Египта. В действительности это не так. Цыгане — одно из древних кочевых племен Индии. Наш язык похож на хинди, некоторые наши песни напоминают индийские, у нас одинаковые обычаи.

Кори был умный человек, и не было места, где бы он не побывал. На привалах, или когда я ехал в его фургоне, или же когда мы с ним, давая отдых лошадям, шли пешком, он рассказывал мне о своих странствиях по Европе и Азии. Он знался со многими важными людьми, служил у них или просто сопровождал в путешествиях. Племя, к которому он принадлежал, было почти целиком уничтожено войной и чумой, но его знали в других цыганских племенах и всюду встречали дружески.

По дороге мы собирали целебные травы. Они здесь росли во множестве, но по незнанию их обычно принимали за сорняки. Целебные травы мы увязывали в пучки и продавали их потом в аптеки или докторам, которые изготовляли из них лекарства.

Я набирался знаний и в других областях. Так, Кори рассказывал мне об уловках и трюках воров, карманников, мошенников и шулеров. Эти нравы царили на большой дороге, и тогда я не предполагал, что эти знания мне вскоре понадобятся.

Путники на больших дорогах постоянно подвергались нападениям местных бандитов, которые без зазрения совести грабили тех, кого считали бродягами и кто не был под защитой закона, даже если таковой существовал.

Странники, в свою очередь, объединялись для совместного отпора шайкам разбойников. Когда напали на нас, наш караван состоял из трех фургонов — Бренсби, Кори и двух братьев-цыган, которые часто выступали на состязаниях по боксу на местных ярмарках.

Братья были хорошие боксеры и искусные борцы. Они нередко состязались с местными парнями — иногда побеждали, иногда проигрывали, и последнее порой приносило даже большую выгоду.

В тот раз Бренсби ехал впереди, а мы с Кори шли поодаль рядом с его фургоном и должны были нагнать старика в ближайшей лощине.

Только Бренсби скрылся за поворотом, как мы услышали стук копыт, громкие голоса и возмущенные крики старика.

У меня всегда при себе была тяжелая дубинка, и сейчас, перехватив ее поудобнее, я бросился вперед. Добежав до поворота, я увидел, что человек шесть молодых парней и подростков, все верхами, окружили фургон старика и выбрасывают его содержимое на землю. Двое заломили ему руки и громогласно глумились над ним. Одни еще сидели в седле, а другие спешились и хватали кому что приглянулось.

Я сразу понял, что это не простые грабители: все были хорошо одеты и лошади у них были отличные. Я бросился вперед. Один из бандитов резко повернулся и поднял на меня свою палку. Драться на палках я научился еще в детстве в Ирландии. Получив от меня сильный удар под ложечку, он со стоном согнулся. Я отпрянул, чтобы избежать ответного удара, выбил у него из рук палку и следующий удар нанес по голени — парень вскрикнул от боли.

Ко мне кинулись двое других, но тут подоспел Кори, а из леса, куда они спрятали свою повозку, выбежали братья-боксеры.

Завязалась отчаянная драка — в воздухе мелькали кулаки, палки, дубинки. Я схватился с крепким круглолицым парнем с густыми черными кудрями и увесистыми кулаками. Он бросился на меня неожиданно и, застав врасплох, выбил из моих рук дубинку. Он занес свою дубинку, чтобы нанести мне еще один удар, но я успел нырнуть под нее и, схватив его за ноги, попытался свалить. Но это было все равно что пытаться сдвинуть стену — у него были мощные мускулы, и он твердо стоял на ногах. Он стиснул меня своими могучими ручищами и сильно ударил в лицо.

Я хотел увернуться от очередного удара, и мне это удалось, но его железная хватка не ослабевала. Я уже еле стоял на ногах, но все же исхитрился угодить ему носком по коленной чашечке — он вздрогнул от боли, ослабив хватку, и я вырвался.

Парень было снова бросился на меня, но подоспел Кори с топором в руках.

— Ну-ка сунься, и я размозжу тебе череп! — крикнул он бандиту.

Тот был силен как бык, но совсем не глуп. Он отступил и посмотрел на Кори.

— Ладно, — сказал он, — не стану с вами связываться, все равно вам место за решеткой.

— Но вы же первые напали! — возмутился я.

Он надменно усмехнулся.

— Я расскажу об этом иначе, — сказал он, — и поверят мне — власть в этих местах принадлежит моему отцу, уж я позабочусь, чтобы вас всех повесили. Здесь в лесу скрывается разбойник, и будь я проклят, — сказал он, ткнув пальцем в Кори, — если это не ты, а все прочие не твои сообщники. Вы все будете болтаться на виселице — то-то я посмеюсь вволю, — заключил он угрожающе.

Двое из его шайки поднялись. Один подросток, пожалуй, моего возраста, так и не сошел с лошади.

— По тому, как ты напал на нас, — сказал Бренсби, — видно, что ты и раньше разбойничал. Это в твоей природе. Мы найдем других пострадавших, и у нас будут свидетели.

Парень усмехнулся. Ему было, вероятно, лет восемнадцать, года на четыре больше, чем мне.

— Ни один человек не осмелится давать показания против меня, — сказал он надменно. — Здесь все либо ходят в моих друзьях, либо боятся меня. Будьте уверены, я добьюсь своего, и вас повесят, как миленьких. Я найду свидетелей, моей семье принадлежит здесь все. Вот увидите!

— Ну и свинья же ты, — сказал я спокойно. — Мерзавец, да к тому же наверняка трус.

Он насмешливо посмотрел на меня.

— Мерзавец? Может быть. Мне нравится измываться над бродягами и подонками. Но трус? Не знаю и никогда не узнаю, здесь я сильнее всех и лучше всех владею шпагой. Я смогу справиться с любым. А что касается тебя, то, не помешай мне, я бы избил тебя до полусмерти, что я непременно и сделаю, дай срок. А там расправлюсь и со всеми прочими, если они доживут до этого.

Он повернулся, подобрал поводья и вскочил в седло.

— Поехали! — крикнул он своим дружкам. — Надо распорядиться, чтобы их всех задержали.

Он пустил коня вскачь, за ним последовали и другие. Задержался только паренек, который так и не слезал с лошади.

— Извините, — сказал он, — я поздно пришел домой и не знал про эту его затею. Бегите отсюда скорее, потому что он сделает все так, как сказал. Его отец здесь полный властелин и, конечно, не поверит ничему дурному о своем сыне. А он в самом деле отлично владеет шпагой и дерется злобно и беспощадно. Он может выполнить все, что сказал. — Он взглянул на меня: — А тебя он особенно возненавидел, я знаю. Поторопитесь, бегите отсюда поскорее!

Он пришпорил лошадь и ускакал.

Кори не стал медлить. Он повернулся к Портеру Биллу, одному из братьев.

— Бери свою повозку и следуй за мной — вот по той дороге!

Мы пустились в бегство. Но наши фургоны катились медленно, и я не сразу понял, что задумал Кори. Но у него, видно, был какой-то план — недаром он, как Портер Билл и Портер Боб, был цыганом.

Мы погоняли изо всех сил лошадей, потом Кори резко свернул с дороги и поехал по полю, закрыв позади повозок ворота и тщательно заметя следы в том месте, где мы свернули.

Мы проехали еще мили полторы и поравнялись со старыми скирдами. Он отгреб сено, и внутри открылось обширное пустое пространство, куда можно было поместить три, а в случае необходимости даже четыре больших фургона. Мы быстро поставили туда свои повозки, вышли и снова завалили вход сеном. Мои спутники сели на лошадей. Я стал прощаться.

— Поезжайте, — сказал я. — Встретимся позже. Мне не привыкать спасаться от преследований — похоже, я делал это всю свою жизнь. Постарайтесь и вы скрыться.

Они немного поколебались, затем Кори бросил мне одну из тростей, которые он носил с собой.

— Лови! Внутри трости клинок, он тебе пригодится.

И с тем они ускакали. А я снова остался один.

Я огляделся, следовало торопиться. С этим здоровяком шутки плохи — достаточно взглянуть ему в глаза. Жестокость — его вторая натура.

И я побежал с холма вниз.

Глава 10

Не было времени размышлять и обдумывать план дальнейших действий: необходимо было прежде всего уйти отсюда как можно дальше. Мои друзья, видимо, направятся на юг и постараются затеряться на дорогах. Может быть, даже разъедутся в разные стороны, потом пришлют сюда кого-нибудь из своих, чтобы те выручили их фургоны.

Я побежал вниз по склону к ручью, затем устремился вдоль ручья. Я не знал, какие земли принадлежат отцу моего врага, и не мог определить самое безопасное направление, я просто бежал куда глаза глядят.

Физически я был в хорошей форме. Целый год я бродил по проселочным дорогам, большей частью пешком, постоянно тренировался в фехтовании, боксе, борьбе и был силен как никогда.

Меня взбесила наглость, с какой главарь этой шайки обошелся с нами. На дорогах разбойничало немало таких молодчиков, обычно отпрысков знатных семей, которые, пользуясь безнаказанностью, вымогали и грабили как хотели. Никто не чувствовал себя в безопасности — ни мужчины, ни женщины. Разбойники были порочны до мозга костей.

Сюда мы ехали по дикой, изрезанной оврагами вересковой пустоши, примыкавшей к морю. И я направился в ту сторону. Взобравшись на вершину холма, я оглянулся назад и увидел вдали всадников. Я нырнул в заросли. Вскоре всадники доберутся до этих мест, подумал я, нужно найти надежное убежище.

Пока мы двигались по дорогам, я обычно не обращал особого внимания на то, где мы находимся, знал только, что море где-то на западе. Очевидно, это был Озерный край. И поскольку мне уже довелось один раз спасаться у моря, я намеревался и теперь выбираться к морю. Пройдя через дубовую рощу, я оказался в глубокой лощине и наверх карабкался через покрытые мхом валуны. Затем я миновал поросшую высокой травой лужайку и вошел в раскинувшуюся на вершине холма тисовую рощу. Здесь, под прикрытием деревьев, я сел, чтобы подумать над тем, что делать дальше.

Нападавшие на нас парни постараются, конечно, натравить на нас местных жителей, сочинив какую-нибудь небылицу и обвинив нас в насилии и воровстве. Множество всадников и пеших сейчас рыщут по окрестностям, ищут наши следы, и, если это им удастся, нам несдобровать, никакие оправдания не помогут: земляку и соседу всегда больше веры.

Передо мною был крутой склон горы, покрытый густой чащей тисовых деревьев. Ни одному всаднику по такой крутизне не спуститься, не сделать этого и мерзавцам, напавшим на нас. По-видимому, мне лучше всего остаться здесь, пока совсем не стемнеет, и не пытаться выйти на вересковую пустошь или в луга. Особенно я опасался собак. Стоит по нашим следам пустить собак, нас сразу же найдут, меня во всяком случае.

День близился к вечеру, если в ближайшие час-два меня не обнаружат, может быть, я еще сумею уйти.

Внизу расстилалась обширная долина, там и сям среди дубовых рощ росли купы тисовых деревьев; как на шахматной доске, чередовались поля и луга. Какой чудесный мирный край! Однако не для меня! Я снова беглец... Найду ли я где-нибудь пристанище? Место, где я мог бы осесть и отдохнуть, чем-нибудь заняться, не опасаясь за свою жизнь?

И вдруг понял: я обрету свободу, только покинув Англию. А ведь меня с детства воспитывали в любви к этой стране и ко многим ее сынам.

Почему меня так манит к себе Лондон? Что ожидает меня там? Ведь многие говорили мне, что в этом городе на каждом шагу подстерегают опасности.

Постепенно сумеречные тени сгущались за моей спиной, хотя долина внизу все еще купалась в солнечных лучах. В отдалении я видел группы возвращавшихся домой всадников. Удалось ли им найти моих друзей?

А скирды сена? Как Кори отыскал их? Наверное, среди невозделанных полей и заброшенных пастбищ немало подобных тайных убежищ, о которых знают только цыгане и в которые они прячутся от преследований.

Наконец я встал. Если я намерен продолжать свой путь, нужно двигаться сейчас же, пока не наступила полная темнота. Медленным шагом я прошел через тисовую рощу и вышел на самую кручу. Ноги у меня онемели от долгого сидения на сырой земле, я страшно устал, но все равно нужно было идти.

Я поднялся на гребень холма, и меня ослепили ярко-красные лучи заходящего солнца. На западе небо было покрыто пурпурными и отороченными золотом облаками, прямо передо мной раскинулась вересковая пустошь. Я стоял над ней и чувствовал себя в первозданном мире, только что народившемся из изначальной тьмы или же, наоборот, погружавшемся во тьму...

И тут они увидели меня.

Их было четверо, они быстро приближались ко мне, ведя под уздцы своих лошадей. Предводительствовал тот самый парень, с которым я схватился на дороге.

— Ну что, видите? — сказал он. — Говорил вам, что его здесь нужно искать!

Негодяи стали окружать меня. Трость с клинком была при мне. Они-то думали, что это просто палка, теперь узнают, что это такое на самом деле. По крайней мере один из них умрет раньше меня!

Бежать было бессмысленно. На почти плоской вершине горы, на лошадях они легко догонят меня. А всех четверых мне не уложить.

— Ну, теперь он у нас в руках, можно немного позабавиться.

— А почему не отвести его вниз? Пусть им займется суд, — предложил один из них.

— Не будь ребенком! — укорил его главарь. — Мы сами займемся им, а суду предоставим то, что от него останется.

Самый молодой из них был примерно моим ровесником — лет четырнадцати, но все остальные года на два — четыре старше. По крайней мере двое были крупнее меня, и один наверняка сильнее. У всех были палки, у двоих еще и кинжалы, а у главаря — также и шпага. Если бы даже мне удалось прорвать их кольцо и уйти с открытого места, где они могли догнать меня на лошадях, рано или поздно меня все равно схватили бы и бросили в тюрьму: бродяги всегда вне закона.

Но смириться с мыслью, что они станут мучить меня, как им заблагорассудится, я не считал возможным. Более двух лет я скрывался от закона и научился быстро находить выход из трудного положения.

Намерение моих противников было ясно. Они окружат меня и будут теснить своими лошадьми, при любой попытке вырваться я буду натыкаться на лошадь. Я был в западне, и они знали это. Тогда я демонстративно заткнул свою трость-шпагу за пояс и поднял руки, как бы сдаваясь.

Главарь рассмеялся:

— Смотрите, да он еще и трус! Драться не хочет! Ладно, посмотрим.

Он замахнулся на меня своей палкой, я увернулся от удара. Он был очень силен, в самом деле очень силен. Другие последовали его примеру. Один парень сидел верхом на чудесном гнедом мерине с поджарым крупом и длинными ногами. Он размахнулся, намереваясь ударить меня палкой, и почти задел меня. Снова замахнулся и на этот раз концом палки угодил мне в ребра и разорвал рубашку. Я почувствовал острую боль, увернулся, но получил сильный удар по голове. При этом парень на гнедой лошади сильно нагнулся, чтобы дотянуться до меня.

Этого я и ждал. Я схватил его палку и рванул на себя.

Он потерял равновесие и вылетел из седла, с криком боли упав на землю, а я схватил поводья и вскочил в опустевшее седло.

И вновь искусство верховой езды сослужило мне хорошую службу. Я снова сидел в седле, и подо мной была превосходная лошадь. У главаря шайки тоже была хорошая лошадь, но он был тяжелее меня фунтов на пятьдесят — шестьдесят. Я крепче уселся в седле, ударил лошадь каблуками, и она с места рванула вперед.

Мне удалось опередить их на три корпуса, прежде чем они успели сообразить что к чему, и еще на один корпус, пока они поворачивали своих лошадей. А я тем временем вырвался на открытый простор и поскакал по направлению к морю.

Бандиты погнались за мной. Их злобные крики звучали в моих ушах, я слышал топот копыт за своей спиной, но мой гнедой был очень хорош, он стремительно несся вперед. Краем глаза я увидел, что опережаю их уже на пять корпусов и разрыв продолжает увеличиваться. Они неслись очертя голову, не заботясь о своих конях. Я слегка придержал свою лошадь, так как еще не решил, что делать дальше. Но хотя я и замедлил ход, я все равно оставался впереди. Скоро должно уже стемнеть, и тогда у меня будет шанс скрыться от них.

Снова взглянув назад, я убедился, что один из преследователей, не знаю, по каким причинам, выбыл из гонки. Скорее всего у него просто не было охоты участвовать в погоне, видимо, главарь принуждал их к этому силой. Теперь меня преследовали только двое, и один из всадников заметно отставал.

Я продолжал скакать в сгущающейся темноте в ту сторону, где садилось солнце, и за мной скакал уже только один всадник. И тут — сам не знаю, какой черт меня дернул, — я придержал своего коня и повернул его навстречу своему преследователю. Он по инерции стремглав несся на меня, слишком поздно заметив, что я остановился. Я пришпорил своего коня и обрушился на врага всей его тяжестью. Его лошадь пошатнулась и упала на землю.

Но всадник проявил чудеса проворства! Он успел выскочить из седла и бросился на меня. Я отвернул свою лошадь и ударил его тростью, не вытащив из нее клинка. Конец трости задел его по голове, и он покачнулся, а я тем временем повернул лошадь и вновь напал на него, ударив ногой в плечо.

Это был неудачный маневр — ему удалось схватить меня за ногу, и я тут же лежал на земле, а он стоял надо мной.

— Ну, — сказал он, — теперь я тебе покажу!

Я не был новичком во французской борьбе и не стал пытаться освободиться от захвата, но всей своей тяжестью повис на противнике. Результат был такой же, как если бы я повис на дереве, — он не сдвинулся ни на дюйм и только наклонился, чтобы поднять меня. Схватив его за рукав, я с силой дернул его на себя, и он упал вперед. Тут я оказался проворнее его, и, выскользнув из-под него, вскочил на ноги.

Прежде чем он поднялся, я нанес ему сильный удар в лицо. Это ничуть не остановило его, но я еще раз успел ударить его и быстро отскочил, изготовив к бою свою трость с клинком.

Он тоже выхватил свою шпагу из ножен.

И вот мы стоим друг против друга в сумерках на вересковой пустоши. На небе уже высыпали звезды, но видно еще достаточно хорошо.

Я обнажил клинок. Он был короткий, каким обычно бывает клинок, спрятанный в трости, — на несколько дюймов короче обычной шпаги. Таким образом, у него уже было одно преимущество передо мной.

Он взмахнул своей шпагой из стороны в сторону, показывая, что намерен делать. Мне оставалось надеяться, что приобретенный опыт возместит разницу в длине наших клинков. Я знал, что хорошо владею шпагой. За последние недели я сумел извлечь из Кори все, что он мог дать. Довольно уверенно я шагнул вперед, навстречу своему противнику.

Так мы скрестили свои шпаги под звездным небом на вересковой пустоши Западной Англии. И уже через несколько минут я понял, что противник превосходит меня в силе и мастерстве.

Это было просто невероятно! Кори был сильным фехтовальщиком, у него была общепризнанная репутация превосходного бойца, несомненно, я тоже теперь был сильным бойцом. И однако, едва мы начали бой, как я понял, что этот высокий парень владеет шпагой с неподражаемым искусством. И я даже не мог утверждать, что его преимущество объясняется более длинным клинком, он просто лучше им владел.

— А, — воскликнул он, — так ты умеешь фехтовать? Кто ты?

— Не важно, — сказал я.

— Конечно, не важно, — согласился он, — как только я закончу свои упражнения, я убью тебя. Выпотрошу, как гуся.

Каждый его выпад свидетельствовал об отточенном мастерстве. Он не проявлял беспечности, не лез на рожон, обнаружив, что я тоже неплохой фехтовальщик. Самые сильные мои выпады он отражал шутя и играя, и я понял, что, если сейчас же не придумаю какого-то трюка, через несколько минут он убьет меня.

Он играл со мной, как кошка играет с мышью. Один раз он легонько уколол меня острием шпаги в грудь, хотя мог пронзить насквозь. При этом он насмешливо улыбнулся и бросил:

— В следующий раз!

Шаг за шагом он теснил меня... Я сражался отчаянно, холодный пот градом катился по моим щекам. И хотя смерть была совсем рядом, у меня хватало самообладания на раздумье: в чем же причина такого его превосходства, ведь я за последнее время овладел, кажется, всеми возможными приемами? Это было просто невероятно! И чем ближе была смерть, чем яростнее я ненавидел этого человека, тем более я восхищался его искусством. Он обладал огромной физической мощью, движения его шпаги были ювелирно точны, что говорило о необыкновенной силе его пальцев и кисти.

Внезапно я уловил, что он начал действовать своим клинком иначе, словно чувствительным щупальцем он отыскивал мои самые уязвимые места. Теперь я не сомневался: мой смертный час настал!

Выходит, вся моя жизнь пошла прахом? Все надежды, все мои мечты развеялись как дым? Значит, я напрасно страдал и боролся? Напрасно надеялся мой отец, что я создам семью и продолжу наш род на века? Неужели здесь, на вересковой пустоши под звездами, пришел конец всему?

И тут земля под моими ногами провалилась. Я съехал вниз, и мой противник получил добавочное преимущество в росте, хотя и без того был выше меня. Что случилось? Я не мог оглянуться, наши клинки скрестились, я отбил удар, он сделал новый выпад... и тут я почувствовал за своей спиной бездну. Острие его шпаги целилось мне прямо в грудь. Стремясь любой ценой уклониться от удара, я резко отпрянул и полетел вниз, рассчитывая, что кусты смягчат падение.

Под мной оказалась глубокая пропасть, я долго летел, пока наконец не ударился спиной о землю. Трость с клинком вылетела и откатилась в сторону. Я перекувырнулся и заскользил вниз головой в черную туманную пустоту. Зацепиться было не за что, склон был страшно крут, я продолжал кувырком лететь в какую-то неведомую глубь и в конце концов рухнул с глухим стуком на скалу.

Сколько же я пролетел? Вероятно, не больше десяти или двенадцати футов, но потом я еще долго катился по крутому склону — пожалуй, несколько сотен футов. Некоторое время я лежал на скале неподвижно, медленно приходя в себя. Затем перевернулся, оперся на руки, чтобы подняться, и тут же застонал от боли — руки были ободраны в кровь.

Я встал на колени и только затем поднялся на ноги. Похоже, кости целы, но все тело страшно болело, руки и лицо были в крови.

Надо бежать... любым способом надо убраться из этих мест подальше. Наверняка сюда ведет тропа, и он, конечно, уже спускается, чтобы схватить меня.

Избитый, донельзя униженный своим полным поражением, я неуклюже брел в тумане. Кругом ничего не было видно. Я шел через заросли вереска, ветки шуршали, задевая мою одежду, стало быть, я находился на вересковой пустоши. Я ковылял неведомо куда, совершенно потеряв голову от боли и усталости, сознавая лишь одно: я должен отсюда убраться подальше, прежде чем начнет светать.

Споткнувшись, я растянулся во весь рост и так и остался лежать, мечтая умереть прямо здесь, на месте; но что-то все-таки заставило меня подняться и вновь идти вперед.

Так я и шел, падая и снова поднимаясь. Иногда я лежал несколько минут, но потом какая-то сила заставляла меня встать и идти дальше. Когда начало светать, я оказался на холме, поросшем кустарником, заполз в чащу и повалился на землю замертво. Последняя мысль перед тем, как заснуть, была все та же: почему я так позорно проиграл схватку? Как оказалось, что он настолько сильнее меня?

Я долго спал, бормоча что-то во сне, вскрикивая, когда касался земли больным местом. Разбудил меня студеный утренний воздух.

Было холодно и сыро. После густого тумана, вероятно, выпала обильная роса. Меня била дрожь, с трудом я попытался сесть. Все мышцы одеревенели, я едва держал голову, все плыло перед глазами. Отчетливо я видел только кусты кругом, опавшие листья, несколько сломанных сучьев. Сдерживая стоны, я вылез из своего укрытия и осторожно огляделся...

Ничего не видно... Я был один посреди бескрайнего неведомого пространства. И все же я почувствовал запах моря, доносящийся с запада.

Из валявшихся на земле сучьев я подыскал себе более или менее подходящий и, опираясь на него, тронулся в путь. Все утро я шел, не останавливаясь. Начали собираться тучи, небо стало свинцово-серым, полил дождь, но я продолжал идти, спотыкаясь и скользя. Куда я направлялся? Туда, куда влекла меня моя судьба, к тому предназначению, которое мне суждено было исполнить. Наконец я вышел к реке и сел на берегу. Немного отдохнув, я умылся, осмотрел свои окровавленные и ободранные руки. Вдоволь напился воды. Руки, как и лицо, которое я увидел в зеркале воды, выглядели устрашающе.

Освежившись, я осмотрелся. Вдоль реки росли редкие деревья. Чувствуя страшный голод, я вновь поднялся на ноги и чуть не упал от слабости.

Я двинулся вниз по течению реки. Меня почему-то постоянно влекло к морю. Я не знал, что меня там ждет, но море воспринимал как символ свободы. С моря все начиналось и на море должно закончиться.

Я упорно продолжал свой путь, движимый внутренним побуждением — во что бы то ни стало идти вперед. Оно сопровождало меня всю мою жизнь.

Река, извиваясь, бежала то по пологим или крутым холмам, то по равнине, а впереди ее ждало море.

Вдруг я услышал голос:

— Эй! Что случилось? Ты ранен?

Я не сразу разглядел спрашивавшего — после удара в голову мои глаза плохо видели. Человек ехал на повозке, кажется, я уже встречал его раньше.

— Да, досталось немножко, — сказал я. — Со скалы упал.

— Тогда иди сюда, — предложил он, — забирайся в повозку, я посмотрю, что с тобой. Боже мой, да ты весь в крови! Ты правда просто упал?

— Да, просто упал, — ответил я. — Ну, и немного проголодался.

Глава 11

Он долго и внимательно рассматривал меня.

— Да ты еще совсем мальчик, — сказал он наконец мягко. — Ты что — бездомный?

— У меня нет дома, — ответил я. — Дома, где я когда-то жил, больше нет и не будет, пока я сам его не отстрою заново.

— Откуда ты?

На этот вопрос мне не хотелось отвечать, и я сказал, что иду к морю и упал с кручи в темноте и тумане. Когда я описал ему это место, он кивнул:

— Да, знаю, это возле перевала Хардноз. Глухие, опасные места.

Лошадь его неутомимо бежала вперед.

— Мой дом неподалеку, — сказал возничий. — Если хочешь, можешь переночевать у меня. Сделаем что-нибудь с твоими ранеными руками — у них ужасный вид.

Но мы все ехали и ехали, и мне казалось, что нашему пути не будет конца. Я дремал, просыпался и снова дремал. Проснулся я, когда он заводил свою повозку во двор крытого черепицей дома. Это был красивый дом с конюшнями и скотным двором. Из конюшни вышел человек.

— Бен! — распорядился хозяин. — Прими лошадь. Поговорим позже.

Я еле держался на ногах от усталости, но все еще колебался — стоит ли оставаться. Хотя я прошел немалый путь, меня могли схватить и здесь.

— Мне еще далеко идти, — сказал я. — Спасибо, что подвезли.

— В чем дело? Тебя преследуют?

— Возможно, — ответил я. — Какие-то негодяи гонятся за мной. У меня здесь нет друзей, а им все помогают.

— Считай меня своим другом, — отозвался он. — Входи в дом, приятель.

В доме было тепло и уютно, горел камин, стол был накрыт. Нас встретила женщина — у нее были белокурые волосы с рыжим отливом и румяные от огня щеки.

— Я услышала ваши голоса, — сказала она, — ужин на столе — хватит вам обоим.

Тут она увидела мое исцарапанное лицо.

— Господи, мальчик ранен! Иди к огню, я посмотрю, что у тебя!

Она осмотрела раны и ссадины у меня на лице, налила в таз теплой воды и протерла мне лицо чистым полотенцем. Потом промыла раны на руках, хотя я уже пытался это сделать в Эске — так называлась та река.

— Ну вот! Теперь садись и поешь — ты наверняка голодный.

— Да, очень голодный, — признался я. — Но где я нахожусь?

— Вон та усадьба называется Бут, — сказал мужчина. — Дом сейчас пустует, так как семья переехала в Лондон. — Он бросил беглый взгляд на жену.

На столе стояла вкусная похлебка и свежая рыба.

— Я только поем и сразу пойду, чтобы у вас не было из-за меня неприятностей, — сказал я и поведал о нападении на дороге.

Мужчина наполнил мой стакан элем.

— Да, сынки местных помещиков все время грабят проезжих. Они хуже воров — насильничают как хотят. Но не бойся, приятель, сейчас ты далеко от тех мест, сюда они не доберутся, они вообще не спускаются по эту сторону гор.

— Будьте начеку с главарем, — остерег я хозяина, — мало того, что он грабитель, он еще блестяще владеет шпагой.

— Да он, видно, просто выше и сильнее тебя. Он взрослый мужчина, а ты еще мальчик.

— Хоть он и негодяй, но не могу не признать — он искусный фехтовальщик. Высокий, и руки у него длинные. Такой орешек оказался мне не по зубам. Меня учил фехтовальному искусству один из лучших мастеров этого дела, но тут я потерпел фиаско.

— Это Рэйф Лекенби, — сказала женщина. — Судя по твоим словам, это может быть только он.

— Лекенби? Возможно. Это в самом деле опасный противник и очень скверный человек. Сюда он не наведывается, держится тех мест, где его семья забрала силу. Он уже убил одного или двух человек и, говорят, скоро уходит на войну, похоже, его родичи тоже не прочь от него избавиться.

Я согласился переночевать в гостеприимном доме. Поев, я почувствовал себя посвежевшим, хотя усталость еще давала о себе знать — слишком долго я шел без единой крошки во рту.

— Куда же ты теперь пойдешь? — спросил меня Эндрю — так звали хозяина, жену его звали Мэри, а фамилии их я так и не узнал.

— Пойду в Лондон, но родом я издалека. Если мне удастся найти рыбака, который переправит меня в Шотландию, я покину здешние места и обоснуюсь там.

— Нынче плохие времена, на дорогах то и дело грабят людей. Чаще всего в этом замешаны сыновья местных помещиков, на которых не найдешь управы. Да, плохие времена, и нужно совсем лишиться разума, чтобы поселиться у дороги, где только и встретишь бродячих торговцев, сборщиков трав, скоморохов, фокусников, да еще воров и грабителей. Чувствуешь себя в безопасности, лишь когда ты в большой компании и вооружен до зубов.

— Но теперь вроде стало получше, — сказала Мэри. — Ты сам говорил.

— Да получше... но не намного. Еще уйму чего надо сделать, чтобы дороги стали безопасны для путешественников.

Эндрю посмотрел на меня:

— Сколько же тебе лет?

— Четырнадцать.

— Четырнадцать лет! И ты уже столько повидал! И уже дрался на шпагах!

— Я еще мало что умею. Я поеду туда, где смогу учиться дальше.

— Тогда езжай в Италию или в Испанию. Хотя говорят, что и французы — великолепные мастера в фехтовании. — Он испытующе посмотрел на меня. — Значит, ты рвешься в бой?

— Нет, не в этом дело. Отец часто говорил мне, что у меня будет много врагов и, чтобы выжить, я должен быть готов ко всему. Надеюсь, мне никогда не придется сражаться, — добавил я вполне искренно. — Но опыт уже научил меня, что одного желания не всегда достаточно, чтобы избежать драки. Конечно, хорошо бы всегда жить в мире, но покуда на свете есть такие люди, как Рэйф Лекенби, без драки не обойтись. Можно сколько угодно убеждать себя, что и все остальные хотят мирной жизни, но это значило бы лишь дурачить самого себя, потому что многие хотят совсем другого... особенно когда не в состоянии получить желаемое.

Мы долго разговаривали. Мой хозяин был хорошо знаком с положением в стране, но я никак не мог понять, кто он такой. У него была хорошая ферма, хотя он вовсе не походил на фермера. Впрочем, многие здешние фермеры были из дворян, и у некоторых были даже большие поместья. Я видел, что ему очень интересно, кто я такой и откуда. Но за долгие месяцы странствий я усвоил местный акцент, и в моем языке появилось немало слов и выражений, которые я заимствовал от своих попутчиков. В особенности много я перенял у Кори.

— Ты, видно, любишь читать, — сказал наконец Эндрю, ставя на стол свой стакан. — Ты говоришь, тебя учил отец?

— Отец был образованным человеком, настоящим ученым, — ответил я, — но он научил меня и многому другому. А во время своих странствий, — продолжил я, — я научился разбираться в травах.

— Да, учиться нужно всему, в жизни все пригождается.

Эндрю держался вполне дружелюбно. Он явно был джентльменом и, если не ошибаюсь, из дворян. Дворян, которым хватало только на жизнь, младших сыновей, тех, кто унаследовал оскудевшие поместья или вообще ничего не унаследовал. Таких было немало. Даже сам король Шотландии был однажды вынужден одолжить плащ у своего друга, чтобы встретить иностранного посланника. Знатное имя отнюдь не означало, что его носитель обладает большим состоянием. А ведь нередко визит короля с его двором доводил до полного разорения даже богатых людей.

Из его слов у меня создалось впечатление, что он младший сын местного лорда или его кузен. Дом у него был хороший, из серого камня и крепких дубовых бревен. Вымощенный камнем коридор вел в гостиную, где мы сейчас сидели. В конце коридора находилась кухня, и, когда мы проходили мимо, я успел мельком туда заглянуть и увидел большой очаг. Мебели было мало, но та, что была, казалась старой, массивной.

Мы беседовали о романах Грина, Сиднея, Чосера, о римских историках Таците и Ливии. Но я больше слушал, чем говорил, хотя все эти разговоры живо напомнили мне о моем доме, я был слишком утомлен. Наконец Мэри, добрая жена Эндрю, обратила его внимание на то, что я очень устал, и вскоре я удалился на покой в предоставленную мне маленькую комнату. Тревога не покидала меня, но тем не менее я тут же крепко заснул.

Открыв утром глаза, я какое-то время лежал неподвижно, пытаясь вспомнить, что было вчера. Наконец я поднялся с постели. Меня ждала горячая вода. Видно, человек, принесший воду, разбудил меня, но удалился прежде, чем я открыл глаза. Я умылся, причесался и постарался привести свою одежду в порядок.

Одновременно я размышлял о своей вчерашней битве с Лекенби, если действительно это был он. У меня была хорошая память, и теперь я восстанавливал нашу драку во всех подробностях. У моего противника был более прочный и длинный клинок, но, главное, он обладал редким даром владения шпагой. Правда, такой дар порождает уверенность, а уверенность легко переходит в самоуверенность, особенно когда привыкаешь одерживать победы.

Я мысленно воспроизводил все его выпады, пытаясь найти контрудары, которые обманули бы его. А он был явно удивлен моим умением фехтовать. Я отражал самые сильные его выпады, хотя чаще он наслаждался своим превосходством. Он, несомненно, выиграл схватку и, конечно, мог не один раз убить меня, и все же я держался не так уж плохо.

— Ладно, — наконец сказал я вслух, — сейчас он победил, но придет день, когда я одержу над ним верх.

Сказать так было нетрудно, но я отдавал себе отчет, что, прежде чем произойдет наша вторая встреча, мне придется многому научиться.

Тут со двора раздались громкие крики. Я вышел из своей комнаты и спустился по лестнице вниз. В распахнутой двери стоял Эндрю.

Во дворе гарцевали по крайней мере двадцать всадников во главе с Рэйфом Лекенби.

— Он нужен нам, — заявил Лекенби, — и мы его получим.

— Я думаю иначе, — спокойно отвечал Эндрю. — Подумайте, что вы делаете, Лекенби. Я знаю вашего отца и уверен, что он не одобрил бы таких действий.

— Отдайте его нам, — стоял на своем Лекенби, — или мы сами возьмем его.

Мимо меня прошла Мэри и вложила в руку мужа пистолет.

— Я выйду, — сказал я хозяину. — Не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня.

— Теперь дело уже не только в тебе, — возразил он. — Они грубо вторглись в мои владения и нагло что-то от меня требуют. Сейчас я просто не могу позволить тебе уйти.

— Вы слышали, — заорал Лекенби, — я камня на камне не оставлю от вашего дома, но получу его!

Эндрю спокойно вынул из-за спины пистолет и направил его на Лекенби. В это же время послышался топот сапог. Посмотрев направо, я увидел там человек шесть, вооруженных пиками, серпами, алебардами. Двое залегли на крыше конюшни — оба держали в руках натянутые луки со стрелами.

— Попробуйте, — спокойно сказал Эндрю, — но знайте, что вы тотчас же умрете. — Он слегка улыбнулся. — Вы еще можете отправиться восвояси. Меня трудно вывести из себя, но мой брат не таков, а он сегодня возвращается домой. И тогда, думаю, вам очень повезет, если вы вообще увидите свой дом.

За спиной главаря раздался ропот. Некоторые из приспешников Лекенби попятились. Большинство шли за ним только из страха, хотя, разумеется, среди них, были и негодяи, как он сам.

— Рэйф, — сказал тот самый, который и раньше советовал отпустить меня. — Мы найдем более подходящий случай.

Лекенби колебался, ему явно не по душе был пистолет Эндрю и его спокойная решимость. Наконец он повернул своего коня.

— Мы еще вернемся, — пригрозил он. Затем посмотрел на меня: — А ты... я перережу тебе глотку, дай только срок.

— Тебе не придется меня искать, Лекенби, — сказал я, — я сам разыщу тебя. Я обдумал нашу вчерашнюю схватку и теперь знаю, что одолею тебя!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся он. — Еще не родился человек, который одолеет меня, и уж во всяком случае это будешь не ты!

Конечно, я хвастал. Я знал, что сейчас не смогу его одолеть, но вместе с тем твердо верил, что со временем непременно добьюсь победы. Я должен учиться, неустанно работать со шпагой, и тогда посмотрим, кто кого!

Бандиты ускакали, и десятка два людей Эндрю оседлали лошадей и поехали за ними, чтобы убедиться, что те действительно убрались отсюда. Некоторые из людей Эндрю производили впечатление бывалых солдат, служивших на суше и на море. Не было никаких сомнений, что они сумеют дать отпор Лекенби и его подонкам.

— Ну, я должен продолжить путь, — сказал я. — Вы были очень ко мне добры, спасибо.

— Что же, удачи тебе. — Эндрю положил руку мне на плечо. — Но на твоем месте я позабыл бы о своем обещании отыскать Рэйфа Лекенби. Это очень злой человек, предоставь его собственной судьбе.

— Посмотрим, — ответил я. — Теперь я намерен отправиться в Шотландию. Как лучше туда добраться?

— На Эске есть рыбацкие лодки, которые ходят на север, но боюсь, что там тебя будет поджидать Лекенби. Поэтому я посоветовал бы тебе пойти на север пешком. Я дам тебе письмо — у меня есть друзья в Уэркингтон-Холле.

— Я слышал это название.

— Да, несколько лет тому назад шотландская королева Мэри укрывалась там от врагов. Письмо откроет тебе сердца шотландцев.

— Вы очень добры.

— Если ты хочешь остаться, мы можем устроить тебя у себя в доме. Ты хороший парень, и не подобает тебе бродить как цыгану или бездомному бродяге.

— Нет, я должен идти, — повторил я.

— Ну что же, — сказал он хмуро, — в твоем возрасте я, наверное, поступил бы так же, но после того как я встретился с Мэри...

— Я хорошо понимаю вас, — сказал я, — и вашу жену тоже.

Он улыбнулся.

— Ладно. Мы оседлаем лошадей и отправимся... вместе.

— Вы не опасаетесь покидать дом после того, что здесь случилось?

Эндрю усмехнулся.

— Если они вознамерятся вернуться, им же будет хуже. У меня здесь достаточно людей, и все они боевые ребята. У моего отца был корабль, они часто уходили в море под его командой и побывали во многих жестоких сражениях. Других таких опытных воинов не найти по эту сторону шотландской границы!

Эндрю был предусмотрительным человеком: мы выехали на север, когда стемнело и нас нельзя был увидеть издалека. На рассвете мы остановились и поели в хижине, где ночевали погонщики скота. Это было славное место. Горный поток, журча и бурля, бежал среди зеленых холмов и лугов с полевыми цветами. Очаровательный край, но небезопасный — через него частенько совершали набеги воинственные шотландские племена.

В Уэркингтоне Эндрю разыскал знакомого рыбака-шотландца, недавно вернувшегося из Западной Шотландии.

— Ладно, — сразу согласился он, — я охотно захвачу этого парня с собой. — Джеми посмотрел на мое лицо и руки. — Вижу, парень, тебе основательно досталось. А теперь чего ты хочешь?

— Как только поправлюсь, найду хорошего фехтовальщика и буду у него учиться.

— А потом?

— Потом вернусь обратно.

— Речи настоящего мужчины! Он тебя порядком отделал, но, как я понимаю, не шпагой?

— Дрались мы на шпагах, а раны у меня от падения. Мне повезло, что я упал, только это и спасло мне жизнь. Еще мгновение, и он убил бы меня.

— Он в самом деле так хорошо владеет шпагой?

— Превосходно!

— Да? Подожди, увидишь Макэскилла. Вот это превосходный боец! Он сражался в рядах клана Маклеодов, а там все подряд крепкие, боевые ребята. Я тебя свяжу с таким человеком, который всех за пояс заткнет, он поистине страшен в бою. Он служил в разных армиях за границей.

— О, если бы он взялся учить меня...

— Учить? Сомневаюсь. Он человек независимый и учеников не берет... но если захочет — выучит. Ты крепкий паренек. Мы сходим к нему. В худшем случае он просто откажет, и все.

— И кто же это?

— Фергас Макэскилл. Он сражался и в Шотландии, и на континенте. Он славится своим искусством ведения боя не только на шпагах, но и на всех видах оружия.

— Макэскиллы живут на острове Льюис на Гебридах, а некоторые — на острове Скай. Я сам не бывал там, но слышал, что союзники клана Маклеодов слывут сильными бойцами.

Эндрю поднялся.

— Я оставляю его на тебя, Джеми, — сказал он. — Доставь его куда надо. Он хороший парень, и мне хотелось бы, чтобы ты для него сделал все что можешь.

— Я очень обязан вам, — поблагодарил я Эндрю. — Может быть, когда-нибудь еще встретимся.

Джеми повел меня к лодке.

— Ты когда-нибудь ходил в море? — спросил он.

— Раз или два, но вдалеке отсюда. Хотя волны и там были такие же.

— Хорошо! Значит, ты сможешь помочь мне, потому что, похоже, надвигается буря и ночь будет скверная.

И вправду, ночь выдалась скверная. Ветер дул со страшной силой, шел проливной дождь. Когда я сошел на берег, на мне не было сухой нитки, но зато я ступил наконец на землю Шотландии и избавился от своих врагов.

Теперь мне предстояло разыскать искуснейшего фехтовальщика Фергаса Макэскилла.

Завтра, отдохнув за ночь и просушив одежду, я запасусь едой и сразу отправлюсь на поиски Макэскилла.

Глава 12

Стоя на берегу один как перст и глядя, как разворачивается рыбацкая лодка, чтобы набрать ветра в парус, я прощально помахал рукой. Не знаю, видел ли меня Джеми, но я стоял, пока лодка не скрылась из виду, и только потом повернулся и пошел вверх по тропинке. Я высадился в графстве Галлоуэй. У меня не было с собой ничего, и меня нигде не ждали.

Но нужно было куда-то идти; я знал по опыту, что лучше двигаться, чем стоять на месте. И пошел вперед.

Местность кругом выглядела мрачно и таинственно, все было окутано туманом. Легко было вообразить, что по ночам здесь бродят привидения и вампиры. В детстве я боялся этих тварей.

Некоторое время спустя я увидел свет в окошке хижины, но, когда я постучал в дверь, никто не отозвался, и свет сразу же погас. Я подождал и постучал еще раз, но дверь так и не открыли.

Пройдя еще с милю, я увидел сразу несколько огоньков. Один из них светился в доме, похожем на постоялый двор. Когда я подошел поближе, оттуда вышел человек с тяжелым грузом на плече, под которым он качался, как шлюпка на море. Я окликнул его и спросил, можно ли здесь найти приют на ночь и поесть.

— Да, да, — отвечал он, раскачиваясь, будто ива на ветру. — Здесь хорошая кухня, если ты голоден, а уж какой здесь эль подают! По всему видать, хозяин из рода того самого пикта, который, как говорят, прыгнул вон с той скалы, чтобы не выдать секрета изготовления верескового эля.

— Тогда я, пожалуй, зайду, — сказал я и открыл дверь.

В зале были низкие потолки, стены обиты досками. В глубине горел огромный старинный камин с развешанными над ним медными кастрюлями и прочей кухонной утварью. За длинным столом сидели несколько человек — по виду лодочники и рыбаки. Перед каждым стояла кружка с элем.

— Смотри-ка, парень пришел! И мокрый до нитки! Проходи прямо к огню! — захлопотал плотный, коренастый человек с рыжеватыми баками, в смешной плоской шапочке. — Джон, быстро обслужи паренька!

— Чего ты хочешь, мальчик? — спросил меня хозяин, симпатичный толстяк.

— Все равно, — ответил я. — Денег у меня не много.

— Не беспокойся. У меня тоже есть сын! — Человек с рыжими баками похлопал меня по плечу. — Садись поближе к огню и выпей чего-нибудь. Пожалуй, поесть горячего тебе не повредит.

Когда передо мной поставили стакан эля, хлеб и тарелку похлебки, я спросил:

— Вы не знаете, как мне найти Фергаса Макэскилла?

Все дружно уставились на меня, а хозяин резко опустил свой стакан на стол.

— Тебе нужен Фергас? Да тут многие хотели бы увидеть Фергаса, хотя большинство мечтает никогда его не увидеть. — Он выпил свой эль и вытер рот тыльной стороной ладони. — Зачем такому мальцу, как ты, Фергас? — спросил он.

— Я с ним не знаком, и он не знает меня. Но я слышал, что он большой мастер сражаться на шпагах, и я хотел бы у него поучиться.

— Сражаться на шпагах? Люди либо умеют сражаться на шпагах, либо не умеют — третьего не дано.

— Нет, Джон! Ты не прав. Бывает, человек смел, да неумел. Разве ты не понимаешь? Этот парень хочет научиться биться на шпагах.

— А зачем?

Тогда я рассказал им, как вообразил было, будто я искусный фехтовальщик, и как в бою вдруг обнаружил, что моего умения недостаточно.

— А что будет, когда ты выучишься?

— Я вернусь обратно, разыщу Рэйфа Лекенби. И тогда, как бы он ни старался, я побью его.

— Ах вот в чем дело! А я-то думал, зачем тебе нужен Фергас. Он не станет учить всякого; он учит только тех, кто готов с ним сражаться, и те дорого расплачиваются за это.

— Где мне его найти?

Присутствующие обменялись взглядами.

— Иди на север и спрашивай про него. Если он захочет разговаривать с тобой, он сам объявится. Если же не захочет, тебе его никогда не отыскать.

Похлебка была вкусной и сытной, эль превосходный, и я вскоре совсем согрелся.

— Так ты что, понимаешь по-гэльски? — спросил меня мой доброжелатель с рыжими баками.

— Да, понимаю, хотя в наших краях он звучит немного иначе.

— Тебе он понадобится. У нас есть некоторые выражения, которые следует знать.

Один из сидевших за столом встал.

— Уже поздно. Мне далеко идти. — Он вышел и закрыл за собой дверь.

Веки у меня отяжелели, я клевал носом над своей кружкой.

— Джон! Парень до смерти хочет спать. Может, уложить его на полу перед камином? По-моему, он не похож на воришку.

— Никогда в жизни не брал чужого! — возмутился я.

— Возле камина лежит коврик, возьми его.

— Я засну и на камнях, как на перине, так я устал, — ответил я. — Этой ночью я переправился через залив Солуэй, а перед этим сколько еще шел пешком!

— И к тому же ты ранен. — Джон показал на мое лицо. — Но это заживет.

Джон позаботился обо мне, помог отодвинуть стол, расстелил коврик перед камином. Другой постоялец устроился на скамье, я-то всегда боялся во сне свалиться с кровати. Джон подкинул в огонь пару бревен — похоже, это были выловленные из моря обломки затонувшего судна. Я высказал свою догадку.

— Да, несколько судов затонуло возле острова Малл. Погибли хорошие суда и хорошие люди, — сказал Джон и пошел спать.

Свечу загасили, и зал освещался только светом огня в камине. Все было тихо, и лишь в камине время от времени шипело, когда туда из трубы попадали капли дождя. В зале было тепло, но, хотя я страшно устал, я никак не мог уснуть.

Вдруг человек, лежавший на скамье, шепотом окликнул меня:

— Эй, парень. Ты не спишь?

— Нет, — сказал я.

Он не вызывал у меня доверия, несмотря на то что относился ко мне дружески.

— Слушай, если утром ты пойдешь со мной, я покажу тебе дорогу и, больше того, заплачу тебе. Мне нужен крепкий парень, что не прочь, если придется, подраться.

— Не прочь подраться? Я дерусь, только когда захочу сам и с кем захочу.

— Эх, дружище, ты думаешь, я не понял по твоему произношению, кто ты? Ты — ирландец, это и ежу понятно, и я — ирландец, и кое-кто хотел бы вынуть из меня душу.

— Здесь, в Шотландии?

— Да, здесь. Мне нужно иметь еще пару глаз, ты мне очень нравишься. — Он помолчал. — Кто ты и откуда?

— Я же тебя не спрашиваю.

— Да, ты прав. Ну ладно. Нам все равно по дороге, парень. Мне нужно увидеть здесь, в Шотландии, одного человека. Он хорошо относится к ирландцам. Но здесь полно английских шпионов. Пойми меня правильно: я не против англичан, у меня много Друзей среди них, но шпионы королевы... это совсем другое дело!

— В Шотландии я ищу Фергаса Макэскилла. Если нам по пути, пойдем вместе.

— Договорились! Они ищут одинокого путника. Вдвоем у нас есть шанс проскочить. Спать будем по очереди.

— И этой ночью?

— Нет... Думаю, эта ночь пройдет спокойно. Но если ты услышишь что-нибудь подозрительное, разбуди меня. Я сразу проснусь.

Ветер крепчал, дождь лил все сильнее. Мне все это не нравилось, я предпочел бы путешествовать в одиночку, но ведь это мой соотечественник! Он, конечно же, служит делу Ирландии... Ладно, посмотрим, что принесет следующий день. Я не желаю драться ни с кем, кроме Лекенби, да и то тогда, когда придет срок.

Я спал, просыпался, ворошил угли в камине и слушал, как льет дождь и завывает ветер. Море бушевало, вот почему рыбак, который привез меня сюда, так торопился вернуться, — он чуял близость шторма. В такую ночь старухи говорят: «Боже, смилуйся над бедными моряками! Смилуйся и над теми, у кого, как у меня, нет крова над головой».

Горизонт еще только начинал светлеть, когда мой спутник встал и вышел наружу, поглядывая на небо.

Джон принес мне тарелку похлебки.

— Поешь, дружище, — сказал он. — Тебе предстоит долгий путь, я желаю тебе удачи. — Он кивнул в сторону стоявшего на улице человека. — Ты идешь с ним?

Я пожал плечами.

— Он хороший человек, не сомневайся, но он выбрал опасный путь. И всякий, кто присоединится к нему, подвергнется опасности: то, чем он занимается, смахивает на государственную измену. Но если кто-нибудь и сможет разыскать Фергаса Макэскилла, так это он... но только не давай втянуть себя в его дела и при малейшей опасности удирай. Он мешать не станет.

Джон помолчал и, отломив от каравая кусок хлеба, протянул мне.

— Моя мать была уроженка Ирландии, и я отношусь к ирландцам с симпатией. Будь осторожен, парень!

Ранним утром мы вышли на дорогу, которая вилась среди вересковой пустоши. Было безлюдно — паслись лишь отары овец да коровы.

— Впереди Глен-Трул, — сказал мой спутник. — Это бедный край, хотя и очень живописный. С ним связано множество легенд об убийствах, таинственных приключениях и кладах. После дождя здесь находят наконечники от копий, а однажды, когда я прятался за деревьями, мне попался обломок старого меча.

Здесь легко спрятаться от преследования, убийце легко скрыть тело своей жертвы и уйти от подозрений. Здесь находят пристанище воры и разбойники. А совсем неподалеку отсюда Роберт Брюс[7] одержал верх над своими преследователями. Это была небольшая, но все же победа.

Он посмотрел на меня.

— Как тебя зовут, парень?

— Меня зовут Тэтт. Этого достаточно.

— Ну а что касается моего имени, то это история длинная. Но в настоящее время я шотландец и меня зовут Энгас Фэр, я моряк и возвратился из долгого плавания. — Он оглянулся назад, на дорогу, по которой мы шли. Помолчал минуту и продолжил: — Если тебя будут спрашивать обо мне, говори, что ты ничего не знаешь. Просто честно скажи, что мы только что встретились и что, насколько тебе известно, я вернулся домой после двадцати лет отсутствия. — Он улыбнулся. — Это объяснит, почему у меня нет ни связей, ни места жительства. Моя семья разбрелась кто куда, но мне захотелось, прежде чем я снова уйду в море, взглянуть на места, где я родился и вырос. Я хочу сохранить воспоминания, потому что у меня такое предчувствие, что испанцы готовятся напасть на нас. Теперь ты знаешь мою легенду, а тебе я помогаю отыскать твоих родственников в Шотландии. Как тебе эта мысль?

— Ну что ж, пусть будет так. Звучит вполне правдоподобно.

— Да, вот еще что. Здесь не любят ирландцев. Так что я бы на твоем месте говорил, что ты сын шотландского солдата, убитого в Ирландии в битве за королеву, и что ты вырос там, а теперь возвращаешься на родину.

Дальше Энгас Фэр заговорил про Ирландию и долго рассказывал мне истории, которые я слышал раньше от своего отца.

— Знаешь, парень, беда ирландцев в том, что они превосходно сражаются за других, а между ними самими нет единства, нет общего дела. Ты найдешь ирландцев во всех европейских армиях, нередко на командных должностях, и они всегда хорошо сражаются. А в то же время их собственная несчастная страна оккупирована англичанами.

Знаешь, парень, я не проповедник ненависти, я патриот, люблю свою страну и желаю ей свободы. Но я не закрываю глаза на ее недостатки. Если англичане уйдут, мы будем дружелюбно к ним относиться, у нас с ними немало общего; но прежде мы, ирландцы, должны получить свободу. Как мы ею воспользуемся... это, конечно, другой вопрос!

Мы шли бок о бок, и он все время говорил, а я молча слушал и наматывал себе на ус. Он много путешествовал по свету, был знаком со множеством людей, с которыми его сталкивала судьба в самых разных обстоятельствах.

Над нами нависли низкие дождевые тучи. Трава под ногами была густая, темно-зеленая, вдали темнели горы. Мы неторопливо шагали вперед, опираясь на палки. Дважды мы проходили мимо ферм с домами из серого камня и крытыми соломой крышами. У одной из ферм за нами увязалась большая собака и долго шла, но так и не залаяла.

Но вот мы добрались до таких мест, где уже не было ни людей, ни собак, ни домов, а только бескрайние пустые луга и дальше — леса. Это был пустынный край. Мы уже больше не разговаривали, а настороженно ждали, сами не зная чего. Любой человек здесь был виден издалека, спрятаться было негде.

— Нет, на самом-то деле здесь можно укрыться, — возразил мне Энгас, — нужно все время быть начеку и помнить об этом. Посмотри внимательно — вон ямы, валуны, заросли вереска. Лежи неподвижно, и тебя не заметят. Но любое движение привлекает внимание.

Я огляделся по сторонам — действительно, время от времени попадались места, где было легко спрятаться и остаться незамеченным, если лежать неподвижно.

Окружающая местность становилась все более дикой. Полил сильный дождь. Наконец мы радостно вздохнули, завидев впереди дома. Из труб некоторых шел дым.

— Здесь должна быть гостиница, — сказал Энгас Фэр. — Если бы не такая мерзкая погода, я предпочел бы пройти мимо, но сейчас мы все же в ней остановимся. Не мешает поесть чего-нибудь горячего.

Он отодвинул щеколду, открыл дверь, и мы вошли внутрь. Едва стряхнув с одежды капли дождя и оглянувшись, мы поняли, что сделали ошибку.

В зале находилось пять человек, и трое из них были вооружены — очевидно, это были солдаты.

Отступать было поздно. Если бы мы повернули назад и вышли в такую погоду, это немедленно вызвало бы подозрение.

— Ну и льет, — сказал Энгас. — В такую погоду самый раз пропустить кружку эля и погреться у очага.

Никто из присутствующих не улыбнулся — они в упор смотрели на нас, и в их глазах не было дружелюбия.

Глава 13

Возле очага не было места, мы прошли к грубо сколоченному столу и сели на лавки, стоявшие по обе его стороны. Энгас передвинул лавку, чтобы оказаться спиной к стене и лицом к двери. Я сел по другую сторону — отсюда мне был виден очаг и сидевшие перед ним люди.

Огонь горел ярко, но тем не менее по спинам у нас пробегали мурашки — и не только от холода.

Край, куда мы забрели, был пустынен и безлюден, мало кто из путников осмеливался заглядывать сюда. Здесь водились разбойники, они прятались в лесу или подстерегали неосторожных путников в оврагах, но те, что сидели здесь, не принадлежали к их числу.

Хозяин принес нам кусок свежей оленины, каравай хлеба и две кружки эля.

Гостиница, если ее можно так назвать, была очень старой. Выложенный каменными плитами пол подошвами множества посетителей был вытерт до блеска. Одна стена строения была совсем древней, остальное пристроили значительно позже.

Энгас постучал ногой по полу.

— Старый! — заключил он.

— Да, — сказал хозяин. — Говорят, еще со времен римлян. Мало кто из них заходил так далеко. Скотты, видно, давали им жару.

Мы ели, насторожив слух, пытаясь услышать, о чем говорят у очага. Время от времени местные посматривали на нас — без приязни, но и без любопытства, — скорее с некоторой подозрительностью. Мы не могли расслышать, о чем они вели речь, но на всякий случай, выбрав подходящую минуту, я положил свою палку на колени, чтобы она была под рукой.

Тот, в котором мы сразу признали солдата, долго смотрел на нас в упор, а затем вдруг сказал:

— По этой дороге мало кто ходит.

Энгас вытер губы тыльной стороной ладони.

— Да, — согласился он, — я бы и сам не забрел сюда, да вот парень домой возвращается, и я провожаю его. Пообещал, не подумав как следует, — добавил он с улыбкой. — Его отец не раз оказывал мне услуги, да вот теперь его уже нет.

— Умер?

— Убили на ирландской войне. Он был шотландец, обосновался там и там же родился и вырос его сын. Парень жил там, пока все из его семьи не погибли. Мы бежали вместе. Теперь он в безопасности у себя на родине, и я смогу снова отправиться в море.

— Ты моряк?

— Я плавал под командой Хокинса[8]; дважды ходил в Вест-Индию на торговых и военных судах, а потом был в плену в Испании. Но сэр Джон не бросает своих матросов: он выкупил меня, и вот как доставлю парня на север, снова к нему вернусь. — Энгас выждал, сделал глоток эля из кружки. — Говорят, испанцы собирают большую армаду и готовятся напасть на Англию; может быть, вскоре сражения начнутся прямо здесь, у наших берегов.

Новость заслуживала внимания, и на некоторое время о нас забыли. В Шотландии не очень-то любят Англию, но еще больше ненавидят Испанию. Так или иначе, Энгас добился желаемого — новость вызвала горячее обсуждение, спорили, чем кончится нападение Испании. Мнения разделились. Одни считали, что Англии не устоять против могущественной Испании; другие приводили имена Хокинса, Мартина Фробишера[9] и других отличных британских моряков, прославившихся своим искусством в морских сражениях.

— Следует назвать еще одного, — сказал Энгас Фэр, — Френсиса Дрейка[10]. Он плавал под командой Хокинса и показал себя храбрым моряком. Его тоже нужно принять в расчет.

— Да, конечно, — мрачно согласился хозяин, — но Англия маленькая страна, а Испания — великая морская держава. У Англии нет ни малейшего шанса победить.

Мы закончили свою трапезу, и я сидел, прислушиваясь, как снаружи завывает ветер и стучит в ставни дождь. В такую отвратительную ночь возле очага было особенно уютно.

Я с вожделением поглядывал на место на полу, возле огня, но оно было не для меня — другие пришли раньше. Я завернулся поплотнее в свой камзол и свернулся калачиком, стараясь унять дрожь.

Вдруг раздался громкий стук, дверь распахнулась настежь, впустив в комнату струю холодного воздуха, которая раздула пламя в очаге. В дверях стоял великан — он был в овчинном кожухе шерстью внутрь и в меховой шапке, промокшей насквозь. У него была рыжая борода и густые рыжие брови. На щеке, отчасти скрытой бородой, виднелся глубокий шрам.

Он вошел в дом и, с легкостью преодолев сопротивление сильного ветра, захлопнул дверь с такой силой, что стены вздрогнули. Не произнеся ни слова, он направился прямо к очагу. Стоявшие там люди расступились. Вновь прибывший снял свой кожух и бросил его в угол на бочку.

— Эля! — потребовал он, и его голос наполнил гулом маленькое помещение.

Потом он сел за стол спиной к остальным и протянул огромные ручищи к огню.

Я посмотрел на его руки. На одной не хватало пальца, на другой — двух ногтей. Обе руки были испещрены шрамами, но было видно, что они чудовищно сильны. Солдаты, которые до сих пор казались такими воинственными, притихли, боясь даже поднять глаза.

На поясе у него висел шотландский клеймор — огромный двуручный палаш и кинжал. Увидев на столе яблоко, он взял его, повертел в пальцах, положил яблоко на ладонь левой руки, вытащил кинжал и одним ловким движением рассек его пополам, не порезав ладони. Видно, кинжал был острый как бритва. Но не это удивило меня. Дело в том, что на обратной стороне его лезвия была глубокая выемка. Лезвие было широкое и прочное, а выемка служила для того, чтобы ломать лезвие шпаги. Достаточно было захватить лезвие шпаги в эту выемку, ловко повернуть кисть — и она сломана. Я слышал, что такие кинжалы бывают, но никогда не видел. Мой отец рассказывал, что некоторые воины умеют искусно пользоваться ими.

Огромный человек, из которого можно было сделать двух Энгасов, с хрустом ел яблоко, и этот хруст раздавался по всему помещению, где воцарилась полная тишина; только дрова в очаге трещали.

Хозяин поставил перед ним большой кувшин эля, и великан одним махом осушил его наполовину. Затем он обвел нас пронзительным взглядом, который сказал ему все, что он хотел знать. Особенно пристально он посмотрел на меня, как если бы я чем-то выделялся среди прочих. Я испугался: казалось, с первого же взгляда он догадался обо всем — кто я и что. Он ничего не сказал, допил эль и потребовал еды.

Неожиданно он повернулся к хозяину и спросил:

— Сколько отсюда до Эйра? Я когда-то бывал здесь, но очень давно.

— По дороге... примерно тридцать миль. Я и сам не заходил так далеко, — ответил тот.

Энгас тихонько, как бы про себя, сказал:

— Мы тоже идем туда.

Великан взглянул на него.

— Нам нужно нанять там лодку, — продолжил Энгас, — до северного побережья Шотландии или же до острова Льюис.

— Что ж, пойдем вместе, — сказал великан и потребовал еще эля. — Если вы идете со мной, то двинемся до наступления дня.

Как приятно было шагать на заре, как сладко пахло свежей, омытой дождем травой и как красиво вырисовывались силуэты серых скал, высившихся над зелеными лугами с вкраплениями там и тут кустов. Мне нравился этот край. Кругом ни души — только мы трое неустанно шагали по дороге и долгое время не говорили ни слова.

Дождь уже кончился, но тяжелые облака на небе висели низко, обещая вскоре новый дождь. Мы шли, стараясь не отставать от великана, и уже оставили далеко позади гостиницу, и были рады, что она осталась позади. Какая-то темная птица пролетела над самой дорогой, и в четверти мили от нас дикая лошадь подняла голову с густой гривой, посмотрела на нас и, помотав головой, сделала шаг по направлению к нам, как будто угрожая. Мне не захотелось тревожить это благородное животное, которое умеет ценить сладость свободы на безлюдных вересковых пустошах, у подножия шотландских гор.

Мы шли уже с час, как вдруг наш спутник-великан взглянул на меня и спросил:

— Ты ищешь Фергаса Макэскилла?

Я удивленно посмотрел на него и ответил:

— Да.

— А зачем он тебе?

— Я учился биться на шпагах и хочу стать искусным фехтовальщиком. Мне казалось, меня хорошо обучили — вначале мой отец, а затем цыган по имени Кори. Но когда мне выпало вступить в бой с парнем всего лишь на четыре года старше меня, он здорово побил меня. Я уступал ему во всем. Я хочу учиться дальше, и мне сказали, что Фергас Макэскилл — величайший фехтовальщик.

— Ты хочешь потом вернуться и одержать верх над тем, кто одолел тебя?

— Еще вчера хотел, но сегодня это уже не так важно. Главное, чтобы больше никто меня не смог победить, в том числе и тот, кому я проиграл, если доведется снова с ним встретиться. Я думаю, мы встретимся.

— Как его зовут?

— Лекенби, Рэйф Лекенби.

— А!

— Вы его знаете?

— Нет, но слышал, что он убил человека в Керкадбрайте. Я видел его там — он очень силен, и он сражался с человеком, которого я знаю. — Он взглянул на меня. — Ты остался жив, так что теперь ты уже не новичок.

— Говорят, — продолжил он через некоторое время, — он убил еще четверых, в том числе солдата из Карлайля и датского фехтовальщика в Беруике.

Мы продолжали идти.

— Ты очень молод, но для своих лет силой тебя Бог не обидел. Посмотрим, что можно из тебя сделать.

— Вы беретесь учить меня?

— Разве ты этого не хотел? Я — Фергас Макэскилл.

Глава 14

Мы вышли в Эйр, когда еще не встало солнце, и не сомневаюсь, что, не появись Фергас Макэскилл, без неприятностей в гостинице не обошлось бы, потому что у нас явно были там недоброжелатели.

Макэскилл широко шагал по дороге, а мы шли то с ним рядом, то за ним. У него были могучие, широкие плечи с развитой мускулатурой, однако как он владеет клинком, я пока еще не мог судить. Шотландский палаш клеймор приспособлен для рубки, и боец с такими мощными мускулами и таким палашом, несомненно, опаснейший противник. Но меня-то привлекало искусство фехтования, распространенное в городах Италии, Франции, а также Испании. Может ли человек с таким могучим телосложением владеть тонким искусством общения с рапирой или клинком?

Когда мы вступили на улицы Эйра, дело шло к ночи, но в городе было людно. Мы чертовски устали и страшно хотели есть, так как только слегка перекусили на рассвете и целый день ничего не ели.

Энгас Фэр вообще осторожничал сверх меры, а здесь его бдительность удвоилась. Он остановился посреди улицы и сказал:

— Сейчас нам лучше расстаться. Меня могут узнать люди, которые ищут меня, а я не хочу ввязывать вас в свои дела.

— Что ж, — согласился Макэскилл, — я тоже не хочу, чтобы парень попал в беду не по своей воле, и, кроме того, думаю, лишние расспросы ему совсем ни к чему. В гостинице, куда мы идем, нам не станут задавать много вопросов, так что будь спокоен. Хозяин гостиницы — Мурей. Ты обходительно поговори с ним и попроси комнату в заднем крыле. Он сразу поймет, что тебе нужно. Это стоит немного дороже, но зато, если вдруг за тобой придут те, кто тебя ищет, там есть окно, выходящее на задний двор, и из него нетрудно спуститься вниз. А дальше по узкому проходу между конюшней и пивоварней ты выходишь прямо в переулок и по нему доходишь до реки Дун, там на берегу стоят лодки. Возьми одну из них, но помни, что ты должен оставить ее в Данере. Там есть маленькая рыбацкая деревушка с причалом, занесенным илом. У берега стоит старый дом с двумя фонарями: один выше, другой ниже. Привяжи лодку возле фонаря, который повыше, и ступай своей дорогой.

— Видно, вы бывали там не раз, — сказал я.

— Да, бывал. Ведь и у мышей есть запасные норки. Эта гостиница — надежное место, и, главное, из нее можно уйти незаметно. В ней частенько останавливаются контрабандисты и прочие люди вроде меня, не желающие бросаться в глаза.

— Но вас-то трудно не заметить! — воскликнул я. — Второго такого, как вы, не найдешь во всем мире!

— Мир велик. Не сомневаюсь, у каждого человека где-нибудь да есть двойник. Хотя, конечно, немного на свете людей моего роста. Я в самом деле приметный человек. Единственное, что мне остается, — всегда держаться в тени, так как за мной постоянно охотятся. — Он положил мне руку на плечо. — У нас с тобой есть враги, и многие дорого бы дали, чтобы застать нас врасплох. Там, на острове Льюис, у меня есть домик. Мы отправимся туда, по утрам будем слушать крики чаек, пение жаворонка и упражняться с клинками. — Тут он вдруг посмотрел на меня. — У тебя запоминающееся лицо, парень. Нужно придумать, как изменить его. Но надеюсь, в Шотландии у тебя будет меньше врагов.

— Тэттон Чантри! Отличное имя! Когда-нибудь расскажешь, откуда ты его взял, сейчас не время. Я полагаю, у тебя и без того достаточно врагов, так что нет нужды увеличивать их число.

Что он имел в виду, я так и не понял. Мы как раз подошли к дверям гостиницы, и я не стал задавать лишних вопросов.

Мы спустились на четыре ступеньки и повернули направо. Спустились еще на три ступеньки, он открыл тяжелую дверь, и мы вошли внутрь.

Перед нами был просторный зал — длинный, с низким потолком, темный, — единственным источником света был огонь в большом очаге и несколько горевших там и сям свечей. В зале сидело человек десять, главным образом мужчины, но были также одна или две женщины. Все оглянулись, когда ветер из распахнутой двери раздул свечи и огонь в очаге.

Возле очага был свободный стол. Я еще подумал: неужто они заранее знали, что придет Фергас; но так или иначе, он прошел прямо к свободному столу, и я сел напротив него. Слуга принес нам эля, а затем — по толстому куску мяса и хлеба, который мы ломали руками.

Никто не пытался заговорить с нами, хотя встретили нас с интересом. Все продолжали есть, пить и играть в карты. Видно, здесь не принято проявлять пустое любопытство.

За едой я осмотрелся. Пол был вымощен каменными плитами, стены тоже сложены из камня. В зале было несколько дверей — все они были закрыты, кроме двери на кухню и в распивочную. На огне кипело несколько кастрюль, на вертеле жарился большой кусок мяса, от которого распространялся аппетитный запах.

Слуга, подававший нам еду, нагнулся над столом и тихо, так что я еле расслышал, прошептал:

— Тэмми возле лодки, Фергас. Он ждет.

— Мы скоро будем.

Слуга немного подвинул поднос с хлебом ко мне и бросил на меня беглый взгляд.

— Запомни этого парня как следует, — сказал Фергас, — это мой друг.

— Ладно... Здесь уже побывали и твои недруги...

Дверь распахнулась, и я, как и другие, оглянулся: на пороге стоял Энгас Фэр. Он не посмотрел в нашу сторону и прошел в угол, подальше от очага.

Мы снова принялись за еду, только теперь я почувствовал, как проголодался. Фергас посмотрел на мои руки.

— У тебя хорошие руки, парень. Думаю, из тебя выйдет отличный фехтовальщик.

— Макэскилл, — спросил я, — разве вы не заодно с кланом Маклеодов?

— Верно, заодно! И когда клан Маклеодов вступает в бой, в первых рядах идут Макэскиллы. Значит, ты разбираешься в кланах?

— Плохо. Мой отец знал их хорошо, у него были какие-то родственные связи с ними... я, правда, не знаю точно какие.

— Тогда ты, наверное, знаешь легенду о волшебном флаге? Существует множество историй, но одна мне больше всего по душе: как-то раз четвертая леди Маклеод услышала какие-то звуки из комнаты, где находился ее маленький сын. Она вбежала в комнату и увидела там красивую женщину в тонком зеленом одеянии — она баюкала ее сына. Она тут же исчезла, но оставила флаг. Говорят, это был подарок королевы фей Титании. Когда Маклеодам грозила серьезная беда, достаточно было взмахнуть этим флагом трижды, и на помощь прилетали все феи и все силы неба и леса.

— И Маклеоды когда-нибудь пускали в ход этот флаг?

— Да, дважды... первый раз — в битве при Глендэйле в 1490 году и второй — под Уэтернишем в 1580 году... всего лишь несколько лет назад. Оба раза Маклеодам нужна была победа, и оба раза они победили. Говорят, был также и третий случай, но после этого флаг исчез так же внезапно, как и появился.

— Отец рассказывал мне эту легенду, но он говорил, что флаг помогал лишь в трех случаях: в сражении, когда опасность угрожала наследнику престола и когда клан был на краю гибели. Но как бы то ни было, легенда чудесная.

— Да! И, как я полагаю, вполне правдивая. Но у флага были и другие замечательные свойства. Говорят, если его стелили на супружеской постели, это способствовало деторождению, а если махали им с башни над морем, в этом месте собиралось множество рыбы.

Оглянувшись, я увидел, что Энгаса Фэра нет. На столе стоял его пустой стакан, а его самого нигде не было видно.

Фергас Макэскилл заметил мое удивление.

— Ушел, — сказал он, — и, пожалуй, правильно сделал, потому что сюда иногда наведываются шпионы.

Он внимательно посмотрел на меня, глотнул эля и поставил свой стакан на стол.

— Ты парень высокий и сильный. Я дал бы тебе года на два больше. Мы вскоре отправимся на побережье и перекинемся парой слов с Тэмми. Если окажется, что опасности нет, мы отправимся на остров Льюис, в противном случае — на остров Скай... Там тоже живут люди из клана Макэскиллов, а еще несколько семей находятся на острове Мэн. В давние-предавние времена наши предки были викингами... сотни лет назад Леод, сын Олафа, прибыл сюда и обосновался на Западных островах. С тех пор многие поколения заключали браки с кельтами и с пиктами.

Дверь распахнулась, и в зал вошли трое. Увидев их, я похолодел, потому что одного из них узнал.

— Фергас, — прошептал я.

— Вижу, — ответил он. — Ты что, знаешь их?

— Тот высокий... с белокурыми волосами... он был с теми, кто убил моего отца.

— Он тебя видел?

— Только мельком. Теперь я на целый дюйм или даже на два выше, плотнее и сильнее, а кроме того, дочерна загорел во время своих странствий.

Они направились прямо к нам, пробираясь между посетителями. Фергас Макэскилл взял свой стакан в левую руку.

— Эля! — крикнул он.

Сразу несколько человек, сидевших вокруг, подняли свои стаканы левой рукой и тоже крикнули: «Эля!»

Блондин сбился с шага. Он быстро оглянулся вокруг, как будто почувствовал что-то неладное. Потом двинулся дальше.

— Фергас Макэскилл? — спросил он у Фергаса, хотя смотрел на меня.

— Да, это мое имя.

— Вы пришли или уходите?

Макэскилл улыбнулся.

— Ну, это зависит от обстоятельств. Если один человек сидит здесь, то, значит, я ухожу, а если он на острове Льюис, то, выходит, я иду туда.

— Это ваш сын?

— Мой сын? Хотел бы я, чтобы это было так! Хороший парень. Сейчас в Шотландии хорошо воспитывают детей, и они остаются шотландцами, даже когда растут за границей, как этот парень. Я везу его домой в клан.

— Он из клана Маклеодов?

— Маклеодов? Да нет, разве вы не видите по его лицу? Он не Маклеод. Он из клана Маккриммонов! Он вернулся, чтобы учиться играть на волынке. Вы разве не знаете, что Маккриммоны великие мастера играть на волынке?

— Кажется, мне этот парень знаком. — Он посмотрел на меня внимательно. — Похоже, я когда-то видел его.

— Ну и что с того? Вы встречались с Маккриммонами раньше, а он похож на Маккриммона. Ведь стоит увидеть одного Маккриммона, и вы как будто увидели всех. Но он хороший парень.

— Не уверен, но думаю...

— Говорю, он — Маккриммон! Это любимые волынщики клана Маклеодов, и в городе сейчас сотни людей из рода Маклеодов, а дюжина их — здесь, и каждый готов пролить кровь, защищая Маккриммона!

— Ты! — Блондин ткнул пальцем в меня. — Я хочу спросить тебя кое о чем. Пойдем!

— Очень жаль, что вы не пришли раньше, — добродушно сказал Макэскилл, — но, право, у нас сейчас нет времени.

Он встал во весь свой рост, и вслед за ним поднялся и я. Блондин тоже был высок и силен, но не шел ни в какое сравнение с Макэскиллом.

— Мы зашли только перекусить, и теперь нам пора идти.

— Стой! — Блондин поднял руку. — Я офицер на службе королевы. Я не верю, что этот парень — Маккриммон.

Фергас взялся за рукоятку своего меча.

— Вы не верите моему слову?

Блондин стоял не шевелясь. У меня не было сомнений, что он храбрый человек, но схватиться с Фергасом Макэскиллом означало идти на верную смерть. Он понимал это и колебался. Но и Макэскилл вовсе не хотел стычки.

— Ну что ж, ладно. — Фергас сделал шаг назад. — Не будем устраивать шум из-за ерунды.

Блондин оглянулся и увидел вокруг себя человек десять, — все смотрели на него, держа руку на рукоятке своего меча.

Он злобно взглянул на меня.

— Мы еще увидимся, — сказал он, слегка поклонившись. — Подождем следующей встречи!

— Согласен, — ответил я, тоже поклонившись. — Надеюсь, тогда не будет моего покровителя, — сказал я, показывая на Макэскилла, — чтобы защитить вас.

Он уже собрался уходить, но тут резко повернулся ко мне, держа руку на эфесе шпаги. Я готов был выхватить свою шпагу из ножен, но Макэскилл поднял руку.

— Нет, дружище, ему придется подождать своей очереди. Прежде ты должен сквитаться с другими!

И с этими словами он положил руку мне на плечо и подтолкнул к двери. Несколько человек окружили нас, они ничего не делали — просто разговаривали между собой или попивали из своих стаканов. И тем не менее к нам никто не мог бы пробиться, и никого при этом нельзя было обвинить в сопротивлении властям, — люди занимались своим делом, и все.

Когда мы вышли в ночную темень, Макэскилл спокойно, но твердо сказал мне:

— Ты сделал глупость! Мы уже выбрались из этой истории, а ты вдруг бросаешь вызов этому человеку. Тебе следует знать, парень, что такие люди могут пренебречь некоторыми мелочами, но никогда не станут уклоняться от прямого вызова. Это Детт Кобер, он офицер на королевской службе. И к тому же, должен добавить, превосходный фехтовальщик.

— Но он испугался вас! — сказал я.

— Нет, парень, он не испугался. Он поступил разумно — увидел, сколько стоит вокруг него вооруженных людей, учел, что повод был не слишком важным. Если бы он был совершенно уверен в том, что ты тот, за кого он тебя принял, он не раздумывая стал бы сражаться. А теперь он будет ждать... Как он сам сказал, следующей встречи.

Мы шли темными переулками к берегу моря. Лодка уже ожидала нас. Мы сели в нее, распустили парус и вскоре уже были далеко от берега.

— Он увидел тебя, — задумчиво говорил Фергас, — но искал он не тебя. Он охотился за кем-то другим.

«Энгас? — подумал я. — Он охотится за Энгасом Фэром». Но Энгас скрылся еще до его прихода, во всяком случае, я так думал. И надеюсь, он уже далеко.

Завернувшись в плащ, который дал мне Фергас, я вскоре заснул. Мне был приятен запах и вкус ветра и соленой морской воды, которая время от времени разбивалась о нос лодки. Куда же мы направляемся? На Льюис или на Скай?

Когда я проснулся и открыл глаза, в море гуляли большие волны. Сильно похолодало. Дул свежий ветер. Рядом со мной лежал Макэскилл, завернувшись в свою овчину. Немного погодя я снова заснул — я так устал от длительных странствий и тревог!

Когда я снова открыл глаза, утро уже было в разгаре. Под нами была темная вода — безмолвная, если не считать ударов волн по корпусу лодки и о скалы, которые виднелись неподалеку. Берег был совсем рядом, но от морской бездны по-прежнему веяло холодом...

Я смотрел на берег и видел только темные очертания скалы.

Мог ли я тогда предвидеть, что мне суждено пробыть здесь целый год?

Глава 15

Дом, к которому мы вышли, был хижиной арендатора в заливе Лангэйг. Он стоял в укромном местечке и казался таким же древним, как и сам остров Скай. Я думал вначале, что мы едем на остров Льюис, но Макэскилл изменил свои планы. Было холодное дождливое утро.

Утомленные длительным путешествием, мы спали долго, пока солнце не поднялось совсем высоко. Проснувшись, я вышел осмотреться, чтобы понять, где же я оказался.

Кругом все поросло наперстянкой и папоротником, заросли черного камыша окаймляли прибрежные воды, птицы пролетали низко над скалистыми берегами.

В воздухе было разлито спокойствие, никакого жилья здесь больше не было, далеко простирались дикие непаханые луга. Хижина стояла в ложбине, так что на расстоянии был виден только верх соломенной крыши.

— Как тебе здесь нравится? — спросил Фергас Макэскилл, выйдя вслед за мной из дома.

— Да, чудесно! Значит, вы живете здесь?

— Время от времени. Человеку, у которого много врагов, нельзя жить долго на одном месте.

— Родина Макэскиллов — остров Скай?

— Некоторые живут на острове Льюис. Говорят, что когда-то давно мы жили на острове Мэн и что мы ведем свое происхождение от викингов, которые приплывали сюда с севера, чтобы грабить побережье, а затем здесь обосновались. Мы — беспокойный народ, нас не пугают ни море, ни дикие земли. Когда мне не спится по ночам, я мечтаю отправиться в Америку и поселиться там.

— Но говорят, в Америке живут дикари.

— Да, живут! Но наверняка они не хуже нас. Я немало повидал сражений и убийств, хотя сам я всегда бился честно. Думаю, ни одну из частей света нельзя с полным правом назвать дикой. Учитывая время, место и обстоятельства, всюду хватает дикости.

— Я слышал, кое-кто уже уехал?

— Да... Брендан с вашего острова и Синклер с наших островов.

Из камышей на берегу вышла старая женщина, и тут я впервые заметил, что туда ведет тропинка. Она заговорила с Фергасом, ее гэльский говор странно звучал для моего уха, но был мелодичен и приятен. Он напоминал мелодию волынки, разносящуюся по вересковой пустоши.

Она зашла в дом, а я стоял у порога, заглядевшись на серого гуся, который летел низко над болотами. Это был пустынный, дикий край, но зеленый и приятный.

— Мы сейчас поедим, Тэтт, а затем приступим к делу.

— Почему вы возитесь со мной? — спросил я. — Я очень благодарен вам, но почему?

Он посмотрел вдаль, в сторону залива, пнул ногой камешек.

— Ты вправе задавать такие вопросы, парень. Причин много, и я не стану перечислять все. Прежде всего, я люблю бойцов. Я сражался плечом к плечу с ирландцами и знаю, что они сильные бойцы и честные люди. Когда я был совсем несмышленым да еще и одиноким вроде тебя, один ирландец позаботился обо мне. Есть и другая причина — более серьезная, но покамест я умолчу о ней. Сейчас скажу тебе вот что. Я знаю, кто ты, знаю, что Тэттон Чантри не настоящее твое имя. Настоящее мне известно, и я знаю, что между нами есть кровная связь, хотя она и относится к давним временам. Кроме того, я одинокий человек — у меня нет ни кола ни двора, ни детей, ни жены. Меня боятся и уважают, но у меня нет ничего своего. Когда-то я мечтал иметь сына, вот такого, как ты, — с крепкими плечами и гордой осанкой, с ясными и честными глазами... но это было в другой стране, и женщина, которая могла бы... а, хватит об этом...

— Мой отец умер. Для меня было бы счастьем быть вашим сыном, Фергас Макэскилл.

Он положил мне на плечо свою сильную руку.

— Ах, мальчик, мальчик, у меня на глаза навернулись слезы! Из-за тебя Фергас Макэскилл превращается в слезливую женщину... Договорились, Тэтт, ты — мой приемный сын. А теперь давай-ка возьмем мечи и займемся делом.

Я не мог и представить себе, что при его габаритах и силе он так виртуозно владеет рапирой! Буквально через минуту я почувствовал, что передо мной настоящий мастер. Мое умение, о котором я был недавно довольно высокого мнения и которое не раз заслуживало похвалу Кори, на поверку оказалось совершенно никчемным. Фергас был одного со мной роста, и дальность выпада у нас была одинакова, но разница в искусстве фехтования была несопоставима.

Мы упражнялись около часа. Он всячески испытывал меня, проверял быстроту моей реакции, с изощренным искусством заставлял то нападать, то обороняться и при этом ничего не говорил. Потом мы отложили рапиры и пошли в дом, где старая женщина подала нам эля, суп и мясо. На десерт выпили густых сливок от коров шотландской породы, красной масти, с густой, как у льва, гривой и широко поставленными рогами.

— У тебя неплохо получается, — сказал Фергас, — и учили тебя хорошо... У тебя крепкая при твоем росте кисть, и ты достаточно хладнокровен. Мы еще поработаем с рапирой, а потом возьмемся за мечи. Для этого тебе потребуется большая сила рук, и хотя плечи у тебя хорошо развиты, мы постараемся их еще укрепить. — Он отломил кусок грубого черного хлеба и посмотрел на меня из-под густых бровей. — А ты умеешь стрелять из большого лука? Это оружие уже устарело, но оно и сейчас еще используется, и тебе полезно им овладеть.

— Я немного умею стрелять из лука, — сказал я, — владею также пращой и дубинкой.

— Превосходно. Мы этим займемся.

И мы начали свои упражнения.

Прошел месяц, затем второй и третий. Мы фехтовали, боксировали, ходили по берегу и в горы. Взбирались на гору Сторр, бродили по высоким холмам, спускались в темные ущелья. Иногда над головой у нас светило солнце, а иногда мы шли в густом тумане. Несколько раз Макэскилл оставлял меня развлекаться как мне заблагорассудится и исчезал на день-другой.

Однажды утром, когда мы пили эль, он кивнул на мой стакан.

— Будь воздержан, мальчик. Я тоже пью, но, в отличие от многих, никогда не напиваюсь. Когда я трезв, я знаю, что могу справиться с любым противником, побороть любые трудности, но когда голова человека затуманена винными парами, он способен делать глупости. Я видел, как одного из искуснейших фехтовальщиков убил новичок только потому, что тот накануне пил вино ночь напролет. Когда он вышел на бой, он был не уверен в себе, в движениях не было твердости, все его искусство как будто испарилось. Он не желал нас слушать, когда мы убеждали его перестать пить, и умер нелепой смертью.

Бывали дни, когда мы не выходили из дома. В это время между враждовавшими кланами Макдональдов и Маклеодов шла война, вовсю лилась кровь.

— Придет час, — говорил Макэскилл, — и я тоже отправлюсь сражаться. А пока пусть они решают спор между собой, без меня. И так слишком много крови. Неподалеку отсюда, в северной части острова Скай, местностью, которая называется Тоттерниш, когда-то владели Маклеоды, а затем Макдональды отняли у них эту землю силой. Так было испокон веков. Те, кто сильнее, вторгались на чужую землю и захватывали ее. И так происходит везде, Тэтт. Когда я был мальчишкой, я особенно не задумывался над этим, но с годами, становясь взрослее, я все больше хотел понять причину всех вещей. Мы, Макэскиллы, потомки викингов, которые, как я уже говорил тебе, приплывали с севера, брали в жены местных женщин-островитянок, а они были гэльского происхождения. Темными вечерами я часто беседовал с мудрыми людьми и воинами из других краев, и повсюду было то же самое. Северяне стремились в теплые и богатые края, бедняки жаждали овладеть чужим богатством, нападали и грабили, а затем оседали на отвоеванных землях, где их, в свою очередь, грабили другие. Так обстоит дело и в новых землях за морем. Давным-давно, когда я был еще мальчишкой, мы захватили в море испанское судно и привели его на остров Скай. На борту этого судна находился важный испанский дворянин, и мой отец удерживал его у себя в качестве пленника, чтобы, как водится, подучить за него выкуп. В ожидании выкупа прошло много месяцев, я часто разговаривал с нашим пленником, он жил у нас как член семьи. Он рассказывал мне о Кортесе[11] и о том, как тот покорил ацтеков. Он говорил, что Кортес никогда бы не стал этого делать, если бы не настоятельные просьбы союзных ему индейских племен, которых ацтеки покорили незадолго до этого и которые люто их ненавидели. Ацтеки жили в больших каменных городах, но города эти построили не они, а другие племена, которые пришли сюда раньше, например, толтеки и другие, жившие здесь прежде. Так что, как видишь, мы владеем землями временно, не важно, пришли мы сюда миром или силой. Нас сменят другие народы и другие поколения. Когда я был драчливым мальчишкой, я мечтал только о мечах и сражениях. Я любил дикие набеги, яростные сражения, любил скрестить клинок с клинком противника. Мне было все равно, с кем сражаться, — главное, сражаться! Но со временем я набирался ума. Я и сейчас люблю сражение — это у меня в крови, — но теперь я вечно задаю себе вопросы, а ответы стараюсь узнать у других. Солдат за свою жизнь сталкивается с множеством разных людей.

Я молча слушал его, но потом у меня возник вопрос:

— Если Макдональды владеют Тоттернишем, как же получилось, что вы живете здесь, хотя принадлежите к клану Маклеодов?

— Да просто-напросто они позволяют мне здесь жить! Возможно, не считают нужным прогонять меня, потому что я редко тут бываю. Они знают, когда я приезжаю и когда уезжаю. И ходят вокруг меня кругами. Боятся ли они меня? О нет, Макдональды страха вообще не ведают. Я хорошо их знаю. Я не раз проливал кровь Макдональдов, и им это известно, но, кажется, они в какой-то мере питают ко мне слабость и, возможно, думают, что меня лучше не трогать. Не исключено, что однажды они придут за мной.

Тем временем мы фехтовали и сражались на разных видах оружия, я чувствовал, как совершенствуется мое искусство, растет уверенность в себе. Фергас был великим мастером и великим учителем. Каждый раз, когда мне казалось, что я уже сравниваюсь с ним, он находил новый прием, предлагал новую стратегию, придумывал новый трюк. В глазах его светился насмешливый огонек, он поглядывал на меня с усмешкой, наслаждаясь впечатлением, которое он производил на ученика.

Однажды мы сидели у огня после ужина. По крыше стучал дождь. Время от времени сильный ветер завывал под стрехой. Отсветы огня бросали блики на щеки Макэскилла, его мохнатые брови, старый шрам.

— Да, — говорил он, — то были кровавые времена. Ты, верно, слышал про остров Эгг? Это там! — Он махнул рукой в сторону юга. — Несколько лет тому назад ватага парней из рода Маклеодов, которым Макдональды отказали в приюте, забили быка на берегу и собирались поужинать, как вдруг на них напали Макдональды и жестоко их избили.

Норман, одиннадцатый вождь клана Маклеодов, послал против них свой флот. Макдональды, видя, что неприятель превосходит их числом, спрятались в пещеру. Это было, если не ошибаюсь, в 1577 году. Маклеоды обыскали весь остров, но никого не нашли и уже отошли от берега, когда кто-то из Макдональдов, не в силах сдержать нетерпения, вышел из пещеры, и его заметили.

Маклеоды по следам, которые он оставил на свежевыпавшем снегу, нашли пещеру и, когда Макдональды отказались из нее выйти, собрали хворост и водоросли, сложили большой костер у входа в пещеру и подожгли. Все, кто был в пещере, задохнулись и погибли. Не осталось в живых ни одного из четырехсот человек.

— Ну и что, этим все и кончилось?

— Ах, Тэтт, разве такое когда-нибудь кончается? Мы, скотты, мстительный народ! Макдональды затаились и стали поджидать подходящего случая, чтобы отомстить. И вот в одно воскресное утро, под прикрытием тумана, они незаметно проскользнули в залив, забаррикадировали двери церкви, в которой было полно народу, и подожгли ее. Все, кто там был, сгорели заживо, спаслась лишь одна женщина.

Эта весть достигла замка Данвеган, где собирался клан Маклеодов. О, я хорошо помню этот день, день мести! Я видел все собственными глазами и сам убивал, потому что в церкви погибли несколько моих друзей и девушка, которая... ну, впрочем, не буду об этом говорить.

Мы сели в лодки и налегли на весла. Церковь горела долго, а Макдональды стояли вокруг нее и смотрели, чтобы никто оттуда не выбрался. И кроме одной женщины, никто не спасся.

А когда церковь рухнула, они стали копаться в угольях и закопченных камнях, — искали какой-нибудь поживы, а затем вернулись к своим лодкам. Но они плохо рассчитали — наступило время отлива, и их лодки оказались на берегу, далеко от воды. А тем временем подоспели Маклеоды с развевающимся волшебным флагом.

Я первым выскочил на берег и бросился вперед. Спустя мгновение я был в самой гуще Макдональдов и, выхватив меч, кинулся на них! Один!

Но Маклеоды уже высадились на берег, и Макдональды отступили к каменной дамбе, защищавшей прибрежные земли от моря. Они стояли спиной к дамбе и отражали нашу атаку! Ах, какая это была великолепная битва!

Макдональды — настоящие мужчины! Да, я сражался против них, но у меня не было к ним ненависти! Я восхищался их силой и отвагой.

С лязгом скрестились мечи. Я уложил сразу двоих. Затем меня сбили с ног. Но я тут же вскочил, и мы снова принялись рубиться.

Я видел немало сражений в своей жизни, но битва у морской дамбы, при свете угасающего дня, была самой прекрасной. Раз за разом они бросались на нас, и каждый раз мы оттесняли их назад! Нас было больше, и мы перебили всех до одного.

Макэскилл неоднократно возвращался к историям войн между кланами. Это были жестокие и воинственные племена, готовые биться до последней капли крови.

Мы переправлялись на лодке на Льюис, на остров Эгг и остров Рам. Я научился управлять лодкой в бурном море. Как-то, привязывая лодку после одной из таких поездок, я вспомнил, что мне уже пятнадцать лет.

Несколько месяцев я практиковался в фехтовании, борьбе, много ходил, взбирался на скалы, управлял парусом. Мы питались простой грубой пищей и вели здоровый образ жизни. Я сильно вырос и окреп. И очень усовершенствовал свое боевое искусство.

Это произошло в конце дня. Солнце уже село. Ветер срывал клочья белой пены с гребней волн и клонил к земле тростник; по луговой траве пробегала рябь. Я шел по тропинке с берега и нес несколько рыбин, только что выловленных мною в холодной воде залива.

Поднявшись, как обычно, на небольшой холм неподалеку от дома, я на мгновение остановился и окинул взглядом вересковую пустошь. И тут же увидел всадника на серой лошади. Он стремительно мчался, огибая обломки скал и кусты вереска, грива и хвост лошади развевались на ветру.

— Фергас! — позвал я, стараясь не кричать слишком громко и в то же время перекрыть шум ветра.

Фергас вышел на порог с книжкой в руках.

— Смотри — всадник, — сказал я. — Похоже, он несет беду.

— Да, — согласился он, взглянув вдаль. — Так скачут только с дурными вестями. Собирай вещи, парень, мы немедленно уходим!

Глава 16

Мы сидели в лодке, съежившись от холода. Дул сильный ветер, море было неспокойно, и зарифленные паруса обледенели. Соленые брызги вонзались в лицо ледяными иглами. Не было средств бороться с ветром и волнами; мы могли лишь плыть куда несет нас море, пока теплилась хоть какая-то надежда на спасение.

Волны накатывали, как черные ледяные стены, их белые гребни скалили на нас свои зубы, брызги били как град. Я с тоской вспоминал уютную хижину, оставшуюся позади, и огонь, пылавший в ее очаге.

С нами в лодке было три рыбака. Лодка принадлежала им и была специально построена для бурных северных морей. По лицам рыбаков я понял, что наше положение незавидно: нам грозит смертельная опасность.

Скотты и норвежцы с Шетландских, Оркнейских и Гебридских островов пользуются обычно шестнадцати— или двадцатичетырехвесельными лодками, а в военное время за одним веслом сидят по трое. Бывают лодки и поменьше — на двенадцать весел. Наше суденышко было ни того и ни другого типа — это была совсем небольшая лодка для ловли рыбы. Сейчас единственным грузом были мы.

Никто не произносил ни слова — из-за рева ветра все равно ничего не услышишь; мы сидели, прижавшись друг к другу, стиснув в руках бесполезные мечи, и каждый раз, когда лодка стремительно падала вниз с гребня волн, наши сердца тревожно сжимались.

Мы плыли на юг. Вдали на востоке лежала Шотландия, на западе раскинулись бескрайние воды Атлантики. Рыбаки были хорошо знакомы со стихией ветра и воды и искусно управляли суденышком. Лодка круто соскальзывала с одной волны и тут же взлетала на гребень другой.

Фергас Макэскилл, сидя рядом со мной, мрачно смотрел вперед — в кромешную тьму; его борода развевалась на ветру, лицо было словно у вытесанного из камня идола, глаза суровые, как штормовые тучи на небе.

Внезапно он резко наклонился вперед, словно хотел пронизать взглядом штормовую мглу. Над самым горизонтом смутно вырисовывалось что-то темное и зловещее.

Макэскилл схватил рыбака за руку и показал вперед.

— Джура! — закричал он.

Я знал, что так называется один из островов.

Рыбак покачал седой головой. Кивнув на запад, он выкрикнул другое название — какое, я не расслышал. Я видел, что он пытается направить нос лодки в сторону этой темной массы.

Я судорожно ухватился за борт лодки. Что-то было неладно. Рыбак принялся черпать воду из лодки и выливать ее за борт, но я видел, что это бесполезный труд, потому что следующая большая волна неминуемо должна была накрыть нас.

Лодка отяжелела, она с трудом взбиралась на волну, ее ходкость уменьшилась, как будто она увязла килем в водорослях.

И тут в разрыве туч совсем неподалеку мы увидели силуэт острова — это, вероятно, было северо-западное побережье острова Джура. Фергас Макэскилл больно сжал мне руку. Он сунул мне небольшой мешочек. Я пытался отказаться, но он заставил меня его взять. Спрятав мешок под камзол, я подумал, что поспорить мы сможем в другой раз.

Он прижал губы к моему уху и крикнул:

— Не дожидайся, пока ударит о скалу! Как только подойдем ближе, прыгай.

Прыгать? Я мог задавать этот вопрос только себе. Где берег? Вероятно, до него около полумили. Вдоль береговой полосы, насколько можно было различить в туманной мгле, торчали рифы.

Лодка погрузилась в воду. Борта были почти вровень с водой, но она еще все-таки удерживалась на плаву.

Огромные валы со страшным ревом обрушивались на берег. Нас опять подняло на гребень гигантской волны; я увидел береговую полосу — теперь она была совсем недалеко. Ветер выл, как тысяча духов в аду. Фергас схватил меня за руку.

— Ну, живей, прыгай! — вскричал он и нырнул в волны.

Вслед за ним прыгнули двое рыбаков. Только старый рыбак по-прежнему сидел неподвижно. Я потянул его за руку.

— Ну же! — закричал я.

Он взглянул на меня и, улыбнувшись, отрицательно покачал головой.

Подходящий момент миновал. Откатная волна увлекла лодку обратно в море. Я собирался прыгнуть, но вовремя сообразил, что теперь слишком далеко от берега. По непонятному капризу ветра и течения лодку снова отнесло в море. Я скорчился возле старого рыбака, стиснув его худую, слабую руку.

Поздно! Момент упущен — другие сумели воспользоваться им, а я, как дурак, замешкался. Только старый рыбак был спокоен — видно, уже смирился со смертью. Либо он не умел плавать, либо у него уже не было сил и он решил остаться в лодке и вместе с ней пойти ко дну. Мне оставалось лишь разделить его судьбу.

Однако не в моем характере было сидеть сложа руки и ждать. Я поднялся, прижался к мачте и, обхватив ее руками, вглядывался во тьму. Ветер рвал с меня одежду и как будто грубо хлестал мое тело, но я продолжал крепко цепляться за мачту. Взглянув на старика, я увидел, что он шевелит пальцами — значит, жив еще. Лодка по-прежнему держалась на плаву, во всяком случае перестала погружаться в воду. Волны, по-видимому, несли ее на юго-запад, и, похоже, нас снова прибивало к берегу. Неожиданно открылся широкий залив или бухта, — огромные волны одна за другой катились в разверстую пасть залива.

Старик рыбак сидел почти по самые плечи в воде. Держась одной рукой за мачту, я дотянулся до него и схватил за руку. Он не сопротивлялся, и я подтащил его к мачте. Он что-то бормотал, судя по тому, что губы его шевелились, но из-за бешеного воя ветра я ничего не слышал.

Берег стремительно несся на нас, или мы на него. Я судорожно вцепился в мачту одной рукой, а другой держал старика. Внезапно волна подняла лодку и со страшной силой швырнула на берег. Лодка с оглушительным треском ударилась о скалы, и мы, вылетев из нее, растянулись, почти бездыханные, на каменистом берегу.

Едва опомнившись, я вскочил на ноги, оттащил старика подальше на траву, куда не доходили волны, и побежал обратно — посмотреть, что сталось с нашей лодкой и с нашими вещами.

Приближалась новая волна, у меня было буквально одно мгновение. Я быстро схватил свой клинок и сумку. Море чуть не вырвало их у меня из рук и унесло обратно в море обломки лодки.

Я вернулся к старику — он лежал на краю травянистого склона — и помог ему подняться. Помогая друг другу, мы, спотыкаясь, пошли по лугу, усеянному полевыми цветами, стараясь уйти подальше от жадных лап моря.

Только мы остановились, чтобы перевести дух, как старик схватил меня за руку и показал куда-то в сторону. К нам приближалась группа всадников.

— Ни слова о Макэскилле, — хриплым шепотом остерег меня старик. — Это, наверное, Макдональды — враги клана Макэскилла. Скажи, что мы из Ирландии и что нас выбросило на берег.

Мы стояли в ожидании незнакомцев, и я был рад, что успел спасти свой клинок.

Их было пятеро, они быстро подскакали к нам. У одного был грозный вид. Это был старик с развевающимися на ветру волосами и бородой, остальные — помоложе, двое — почти мальчики.

— Где мы? — спросил я.

— Это Айлэй, — сказал один из юношей. Он произнес: «Айлэ».

— Ах, значит, это не Джура?

— Джура рядом, вон там, — объяснил он, с любопытством разглядывая меня.

Он был примерно мой ровесник, но ростом пониже.

— Куда вы шли? — спросил он.

— В Обан, — солгал я. Впрочем, это была не совсем неправда, потому что мы в самом деле должны были там оказаться. — А затем мы собирались пересечь Англию, чтобы попасть во Францию.

— Ты учишься там?

— Да, — ответил я. И действительно, разве я не учился всюду, куда меня ни заносило? — А может быть, я поступлю там в армию.

— Кто ты? — спросил бородатый старик. Несмотря на преклонный возраст, он сохранил красоту и силу.

— Я Тэттон Чантри, из Ирландии. А это рыбак, который вез меня, когда мы попали в шторм. Наша лодка потерпела крушение, и все, что удалось спасти, на мне.

— Однако свой клинок ты уберег, — сказал старик. У него был острый глаз, видно, от него ничего не могло укрыться.

— Уберег, — сказал я, — ведь как знать, что может ожидать безоружного человека на неведомом берегу... да и где бы то ни было...

— А ты умеешь им пользоваться?

— Немного, — ответил я. — Хотел бы еще поучиться.

— Донэл, — распорядился бородатый, — посади его к себе за спину. А ты, Чарльз, возьми другого. Мы не можем допустить, чтобы кто-нибудь голодал на нашем берегу.

— На нашем? Ты все еще называешь этот берег нашим? — удивленно воскликнул Донэл. — Ведь это уже не наш берег, и мы не вправе находиться здесь. Ты сам вскоре убедишься в этом, стоит нам встретить кого-нибудь из тех.

— Мы не встретим их, — уверенно ответил старик. — Нам сообщили, что они далеко. Так что заберем то, за чем приехали, и вернемся домой.

— А как мы поступим с ними? — спросил Чарльз.

Старик взглянул на нас.

— Возьмем с собой. Они не будут рассказывать о том, что видели. — Он посмотрел на меня. — Что скажешь, Тэттон Чантри?

— Я поеду дальше, в Обан, и навсегда запомню ваши лица и то, как вы подобрали нас на берегу моря.

— Молодец! Ну тогда в путь!

Мы быстро поскакали через пустоши в глубь острова. Вдали блеснула голубая поверхность озера; свернув, мы подъехали к груде серых камней.

Один из всадников спешился и, казалось, собрался копать землю.

— Погоди! — остановил его бородатый старик. — Нарезай дерн квадратами, а когда выкопаем то, что нам нужно, положишь его обратно, чтобы никто не догадался, что мы здесь копали. — Он быстро огляделся кругом. — Рассыпьтесь в цепь и будьте начеку. Нам не нужны свидетели!

Я наравне со всеми встал в цепь, но время от времени бросал взгляд на работавших. Они аккуратно снимали дерн большими квадратами и копали под ними землю. Наконец я услышал, как под лопатой звякнул металл. Скоро из земли показался сундук. Его очистили от земли и навьючили на лошадь. Это была крепкая лошадь, по-видимому, тяжеловоз, но даже ей явно пришелся не по вкусу этот тяжелый груз. Потом уложили дерн на прежнее место и быстро двинулись в путь. Мои спутники все время оглядывались.

— Мне говорили, что эта земля принадлежит Макдональдам, — сказал я.

— Да, — мрачно ответил бородатый старик, — когда-то так и было. Но теперь ею владеют Кэмпбеллы, и я не виню их: они взяли то, что смогли взять, и охраняют свои владения. Но думается, что эта земля снова будет у Макдональдов!

Мы объехали скалы и увидели внизу укромную бухту. В ней стояло небольшое судно. Нам спустили трап, чтобы мы могли подняться на борт.

Шатаясь от усталости, я отыскал уголок, где меньше дул ветер, и прилег вместе со старым рыбаком. Всего три часа прошло, как нас выбросило на берег. В море еще бушевал шторм, но теперь мы наконец обрели надежное убежище.

Донэл подошел ко мне и присел рядом на корточки.

— С наступлением темноты мы отходим. Здесь тихое место, а наши враги, думаю, не отважатся выйти в море в шторм. Он еще вовсю свирепствует там, где вас выбросило на берег, и там, где находятся они. Но дождь уже ослабевает.

— А куда вы направляетесь?

— Мы доставим вас в Обан, потому что и сами держим туда путь. — И, понизив голос, продолжил: — Никому ни слова о сундуке. Его спрятали в давние времена наши предки, и он принадлежит нам по праву. Мы узнали о нем после смерти моего дяди. Но если это станет известно нашим врагам, они могут захватить его.

Время потянулось бесконечно, мы все ждали, и наконец шторм понемногу начал стихать. Я спал, просыпался и снова засыпал, но Макдональды все время бодрствовали. Их тревога была понятной: если бы их захватили здесь, это означало бы для них верную смерть. Некоторые шотландские кланы жили в мире и согласии, но между другими не прекращалась жестокая вражда.

Когда я проснулся в очередной раз, мы уже были в открытом море. Стояла темная ночь, ветер немного утих, но море еще не успокоилось. За кормой еле-еле проступала темная полоса берега. В разрыве туч мерцали звезды.

Я стоял у планшира, когда ко мне подошел Донэл.

— А где же остальные ваши спутники? — спросил он. — Ведь вы плыли не вдвоем?

— Да, было еще трое. Они шли в Обан и согласились взять меня с собой. Мне кажется, старик — родственник одного из них. По-моему, они с Оркнейских островов.

— А что ты собираешься делать в Обане?

— Сразу же попытаюсь перебраться во Францию. Я и так уже сильно опоздал из-за этой истории. Возможно, отправлюсь верхом, а если удастся найти лодку, — морем.

Мы стояли рядом, наблюдая, как вздымаются и опадают волны. Близился рассвет. Немного погодя я вернулся к старику — он не спал.

— Если бы не ты, — сказал он, — я бы наверняка погиб.

— Я не сделал ничего особенного.

— Ты проявил настоящее мужество, ведь я совсем было позабыл, как хороша жизнь. Ты придал мне силы, в которых я так нуждался! — Он помолчал. — Ты ирландец, да?

— Да, ирландец.

— Ирландия — прекрасная зеленая страна. Когда варвары разорили страны континента, Ирландия сохранила огонь знания.

— Ты говоришь не как простой рыбак.

— Я не рыбак. Я паломник.

— Ты ходишь по святым местам?

— Я странствую по храмам знания. Посещаю старинные, забытые места, где есть еще сооружения из больших каменных плит.

— В Ирландии много сооружений из каменных плит. Мой отец часто водил меня к ним.

— Его звали Чантри?

Я ничего ему не ответил, и он сказал:

— А, понимаю! И он тебе рассказывал про эти места? Он хорошо их знал?

— Он говорил, что некоторые из них построены задолго до египетских пирамид. В Ирландии сменилось не одно поколение ученых еще до того, как была построена первая пирамида в Египте. Мы ходили с ним к гробницам этих ученых. Некоторые из них расположены неподалеку от реки Бойн...

— Твой отец был мудрым человеком. Он занимался наукой?

— Постоянно. Он изучал историю по старым книгам. У него было очень много книг, но потом наш дом сгорел.

— Ах так! Глупцы всегда разрушают то, что могло бы принести им спасение. Но они не способны этого понять. И твой отец учил тебя по этим книгам?

— Он учил меня всему. Он часто говорил, что в будущем еще многое предстоит познать, но уже сейчас есть непреложные истины. Источник знаний никогда не иссякает, и мы должны черпать из него не уставая.

— Хорошо сказано. Со временем ты узнаешь, Тэттон Чантри, что в мире немало людей науки и все они преследуют одну общую цель. Невзирая на презрение и амбиции профанов, они будут двигаться вперед, познавая тайны жизни и делясь ими с другими. На земле живут разные расы и нации, но в мире науки нет границ ни на земле, ни на небесах. Нас ведет огонь любознательности, стремление к познанию. Следуй по этому пути, Тэттон Чантри, ибо в этом твоя судьба.

Помолчав, он продолжил:

— В море, когда я был на волосок от смерти, я ни о чем не жалел, потому что не оставил в мире ничего своего, — я занимался только наукой. Каждый из нас должен оставить после себя хоть что-нибудь, чтобы облегчить путь последующим поколениям. Когда-нибудь ты узнаешь, что в отдаленных уголках мира есть богатейшие хранилища знаний, где собраны тысячи томов книг и где ожидают своего часа великие идеи и мечты человечества. Некоторые из них разрушены... например, библиотеки Александрии и Кордовы, Самофракийские храмы... Но остались другие сокровищницы знаний. Где-то в храме знаний есть место и для того, что познал я.

— Ну что ж, пойдем со мной, — предложил я. — Я направляюсь в Лондон, а затем во Францию и Италию.

— А к чему стремишься ты?

— Моя цель — знания... искусство фехтования... и деньги, чтобы, возвратившись на родину, восстановить наш разрушенный очаг. Таково было желание моего отца. И теперь того же хочу и я.

Он некоторое время молчал, видимо, обдумывая мои слова.

— Хорошо, — сказал он, — я пойду с тобой в Лондон. Возможно, каждый из нас поможет другому найти правильный путь.

Так мне открылась дверь... дверь, которая никогда уже больше не закроется.

Глава 17

Я не представлял себе, каким способом раздобыть необходимые мне деньги, но так или иначе, нужно было попытаться. Я говорил правду — я действительно намеревался выкупить землю, которой владел мой отец, и вновь выстроить родовой дом, сожженный врагами.

Это была нелегкая задача, потому что враги не должны были догадаться, что я — сын своего отца и член семьи, которую они так ненавидели. Но прежде всего необходимо было раздобыть средства к существованию.

Хотя я был еще очень молод, за время странствий я сильно изменился — вырос, окреп и стал значительно проворнее. А самое главное, несомненно поумнел. Я решил, что впредь буду прибавлять себе годы, чтобы ко мне относились с большим уважением и по крайней мере считали достойным внимания.

Но с чего начать? У меня не было профессии, я не знал никакого ремесла, кроме умения фехтовать, и никаких способов зарабатывать себе на жизнь. Я не был намерен идти в воры или разбойники — я хотел оставаться джентльменом, каким был по происхождению.

В маленьком мешочке, который насильно сунул мне Фергас Макэскилл, были золотые монеты — их хватит на жизнь, пока я не найду какую-нибудь работу, а может быть, и дольше. У меня было также немного собственных денег, оставшихся от прошлых времен, так что голодная смерть мне не угрожала.

Обдумывая свое положение, я решил, что могу воспользоваться накопленным опытом. Ведь не зря я бродил по сельским дорогам и городам, торгуя мелочным товаром. Путешествуя со стариком, я многому научился, — почему бы теперь не использовать эти навыки на практике. Я подумал, что, покупая и продавая по мелочам, можно выручить какие-то деньги. Но прежде всего надо отыскать себе пристанище, надежную нору, где я мог бы спрятаться от вербовочных команд, которые рыскали по улицам, вылавливая рекрутов на королевский флот.

Старик, видно, хорошо знал лондонские улицы. Он привел меня в маленькую таверну в тупике напротив Чансери-лейн, неподалеку от Флит-стрит.

— Сюда мало кто ходит, — пояснил он, — владелец не стремится к популярности и к большим доходам.

— Что же это за хозяин, — удивился я, — который не стремится увеличить свои доходы?

— Он богатый человек, а его клиенты избегают лишних глаз. В таком большом городе всегда есть люди, которые приходят и уходят, не желая привлекать к себе внимания.

В гостинице был просторный зал с большим очагом и несколькими столами и скамьями. Отсюда дверь выходила в коридор с комнатами для постояльцев; узкая винтовая лестница вела в комнаты второго этажа.

Когда мы вошли, хозяин находился в зале, где, кроме него, никого не было. Он взглянул на нас без малейшего удивления. Не сомневаюсь, что он знал моего спутника, но не подал виду.

— Это, — представил меня старик, — мой друг. Приютите его, пожалуйста.

Он сел на скамейку подле очага, и я с удовольствием присоединился к нему, потому что погода стояла на редкость холодная.

— Меня зовут Джекоб Биннс, — продолжил он, впервые, насколько я помню, назвав свое имя. — А этот юный джентльмен — Тэттон Чантри.

— Меня зовут Том, — сказал хозяин, слегка поклонившись. — У меня есть комната с окном на улицу, может быть, она вам подойдет?

— Конечно, подойдет. А сейчас мы хотели бы чего-нибудь выпить и закусить.

Я огляделся. В зале было уютно и комфортабельно. Между прочим, заглянув в окошко, я заметил, что в доме есть черный ход. Дом был окружен более высокими зданиями, квартал был не слишком людный.

— Когда-то здесь был монастырь, — сказал Джекоб, — и часть стен осталась с тех времен; позже сделали пристройки и кое-где стены обшили досками. — Он говорил тихо, так что никто не мог подслушать. — Здесь есть несколько входов и выходов, есть и подземные проходы.

— Ты для меня настоящая загадка, — сказал я. — Я раньше думал, что ты простой честный рыбак.

— Да, и честный, и рыбак, когда нужно, но прежде всего — паломник.

— Мне не хотелось бы, — сказал я, — чтобы меня обвинили в заговоре против королевы. С нами, ирландцами, всегда плохо обращались, а я больше всего на свете желал бы оказаться снова на своей родине в тишине и безопасности.

Он пожал плечами.

— Я не участвую ни в каких заговорах. Если мои поступки выглядят порой странными, то только потому, что я не очень укладываюсь в рамки обычных представлений о людях. Я много путешествую; храмы, которые я посещаю, не принадлежат ни Богу, ни дьяволу. Как-нибудь в другой раз я расскажу тебе об этом больше. Ты не должен зря тратить время — тебе нужно избрать собственный путь, и, возможно, я могу тебе в этом помочь.

Три дня кряду я бродил по городу, изучая улицы и переулки, таверны и речные причалы и размышляя, какой род занятий выбрать. Несомненно, на свете нет более удивительного города, чем Лондон. Королева Бесс, жестокая по отношению к ирландцам, была доброй королевой для своего народа. Англичане переживали необыкновенный подъем, характерный для молодых или возрождающихся наций, когда все кажется возможным и никакая, самая дерзкая мечта не представляется неосуществимой. Трудно было не поддаться общему настроению.

Корабли под британским флагом бороздили по всем морям, бросая вызов могущественной Испании. Повсюду — на всех дорогах и перекрестках мира — энергичные британцы задавали тон. Но, как всегда, в такие времена росла и преступность. Никто — ни мужчины, ни женщины — не чувствовал себя в безопасности на улицах, все ходили вооруженными, чтобы, если понадобится, дать отпор бандитам.

Мне предстояло прежде всего научиться ориентироваться в городе и овладеть языком. О, разумеется, мой английский был безупречен, я говорил на этом языке всю свою жизнь; но, как я вскоре убедился, существовал совершенно особый, уличный язык, в котором встречались такие слова и выражения, о которых я и понятия не имел. Я частенько ходил в заведение, где собирались барды и актеры, слонялся по улицам. Любил ходить по книжным развалам, особенно часто бывал на площади у собора Святого Павла, где они были на каждом шагу.

Казалось, весь Лондон стремился к знанию, горожанами словно бы овладела невероятная тяга к просвещению, что так свойственно растущим, развивающимся странам. Целый месяц я занимался только тем, что бродил по улицам и читал все, что под руку попадется, — дешевые романы, пьесы, памфлеты, стихи.

Джекоба Биннса я редко видел и не имел ни малейшего представления о том, что он делает в Лондоне. Постепенно он оправился от потрясения, когда мы чуть не утонули, и стал все чаще исчезать надолго. Но это мало меня беспокоило. У него была своя жизнь, и, если бы он считал нужным, он рассказал бы о своих делах сам.

Однажды, когда я сидел за столом в таверне, ко мне подошел молодой человек.

— Вы нарочно уединились? — спросил он. — Если нет, то, с вашего разрешения, я присяду рядом.

— Пожалуйста, — ответил я.

— Вы здесь такой же чужак, как и я. И хотя подобных людей здесь полно, лондонцы не слишком жалуют их.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Меня зовут Тости Пэджет, я родом из Йоркшира, хотя, говорят, моя мать была из фризок.

— А я Тэттон Чантри.

Молодой человек сел за стол напротив меня, и я заказал ему стакан эля. Полагаю, он был года на два-три старше меня, и у него была приятная наружность, хотя вид был несколько запущенный. Он отличался необыкновенной словоохотливостью, возможно, по причине выпитого эля.

— Вы учитесь? — спросил я.

— Все мы чему-то учимся, — ответил он с широкой улыбкой. — Но я действительно студент... учился в Кембридже, потом кончились деньги, и мне пришлось искать себе новую дорогу. — Мой отец был йомен[12], — продолжал он, — и мечтал о лучшей доле. Он хотел, чтобы я получил образование и сделал карьеру, и поэтому отправил меня в Кембридж. Он умер скоропостижно — перетрудился. Когда его похоронили, я остался ни с чем.

— А ваша мать?

— Я никогда не видел ее. Слышал, что она сбежала с труппой актеров или что-то в этом роде. Отец никогда не рассказывал о ней, а если случалось невзначай упомянуть, говорил только, что она была хорошая женщина и что ей было с ним слишком скучно.

Он глотнул эля.

— Странно, мне отец никогда не казался скучным. Он был упорен и трудолюбив. Он знал, чего хочет, и неустанно работал у себя на ферме. Если бы он так не старался вывести меня в люди, он, наверное, добился бы многого.

— Ну а сейчас чем вы заняты?

Он опять пожал плечами.

— Сейчас — ничем. Иногда играю в театре на второстепенных ролях, сочиняю баллады и эпиграммы, разношу закуски и напитки, работаю «жучком» на скачках, — только что вором не стал, хотя кое с кем и познакомился.

У него была экстравагантная манера разговаривать — он энергично жестикулировал, его речь была полна восклицаний. Он выглядел приличным парнем, хотя под маской напускной бравады в кем чувствовалась неуверенность в себе, в своей способности справиться с трудностями жизни.

— Быть актером, — продолжал он, — значит быть вечным бродягой. Тобой восхищаются, пока ты на сцене, а стоит тебе сойти с нее, обливают презрением. Вечно боишься не угодить толпе, легкоуязвим. У меня есть комната, которую я снимал, и хозяйка, которая относится ко мне терпимо, потому что недавно потеряла сына, есть любовница не слишком строгих правил и несколько приятелей, у которых карманы так же пусты, как и у меня.

Мы осушили свои стаканы. Он явно был не прочь продолжить беседу. Он производил впечатление одинокого человека, не имеющего ни корней, ни видов на будущее. Ну а я? Мои корни грубо вырвали, я был вынужден бежать со своей родины. Стало быть, у меня тоже нет корней, но зато есть виды на будущее. Я не знал, куда меня занесет, но не сомневался, что рано или поздно непременно вернусь домой.

— Не падайте духом, — сказал я. — На наших глазах рождается новая Англия. Завтра Англией будут править не только отпрыски дворян и джентри[13], но также йомены, стремящиеся к власти. Вот увидите, — убеждал его я, — фермеры, обрабатывающие землю, новые коммерсанты, — вот из каких слоев выйдут новые лидеры. Найдется там место и для нас с вами, если честолюбие нас не подведет и мы захотим попробовать свои силы.

— Но каким образом? — спросил он. — Легко сказать, труднее сделать. У меня нет ни денег, ни положения в обществе. Нет даже приличного костюма, при помощи которого можно завлечь богатую невесту... У меня нет ничего.

— Вы пишете баллады? Разве это ничего не дает?

Он невесело рассмеялся.

— Меньше, чем ничего. Все литературное дело находится в руках Издательской компании, а она платит чистые гроши. Она забрала в свои руки все, и больше некуда обратиться. Сводить концы с концами можно только при условии, что умеешь делать еще что-нибудь. Драматурги в чуть лучшем положении, потому что могут продавать свои пьесы в одну из театральных компаний. Но и драматург должен быть доволен, если ему заплатят шесть фунтов за пьесу. Нет, мой друг, таким способом денег не заработаешь.

Он снова взглянул на меня.

— Вы хорошо образованны, но я никак не могу определить, откуда вы. У вас необычное произношение.

— Я только пару недель как прибыл с Гебрид, — ответил я.

— А, вы шотландец! Тогда все ясно.

— Мой отец был ученым, — сказал я. — Не учителем — он учил только меня, — а ученым в старом смысле слова. Он знал древние языки, изучал древние рукописи и читал разные письмена, как гэльские, так и ирландские.

— Я слышал об огамическом письме[14].

— Да, есть и такое. Большая часть древних ирландских книг утеряна, рассказывал он мне, а в них было много такого, о чем мы теперь не знаем.

Я вдруг спохватился, что, возможно, Тости ест не так часто, как ему хотелось бы, и заказал нам обоим по куску мясного пирога и еще по стакану эля.

Пока, благодаря деньгам Фергаса Макэскилла и собственным сбережениям, я мог считать себя более или менее обеспеченным. Но я уже понял, как тонка грань, отделяющая нас от бедности и отчаяния. Человек может беспечно жить, окруженный уважением многочисленных друзей, купаться в роскоши, есть и пить сколько душе угодно, и вдруг все это состояние исчезает. В подтверждение этого урока мне достаточно было вспомнить судьбу моего собственного отца и моего рода. Даже если сегодня у меня были кое-какие средства, мне следовало постоянно помнить, насколько они ничтожны, и не покладая рук искать способ их увеличить.

Мы с аппетитом поели. Мое предположение, что мой новый знакомый голоден, полностью подтвердилось. В нашей беседе возникла пауза, — я раздумывал над тем, что он рассказал про профессию драматурга и поэта. Мой отец время от времени кое-что писал, и порой, еще будучи ребенком, когда мы бродили по холмам, я с его помощью тоже сочинял стихи, развлекаясь поисками подходящих рифм.

А почему бы мне не попробовать себя на этом поприще? Во всяком случае, это даст мне кое-какой доход и поможет отсрочить минуту, когда я вновь окажусь на мели.

— Как же они все-таки живут, эти поэты и драматурги? Если их произведения приносят такой маленький доход, на что они существуют? — спросил я его.

Он отломил кусок хлеба.

— Покровитель! — ответил он. — Надо найти богатого покровителя, который, если вы посвящаете ему свое произведение, выплачивает вам определенную сумму или дает аванс. Но какое же это неблагодарное занятие сплетать изящные стихи для безмозглого болвана, который едва ли даже понимает, что вы делаете! Но я и это пробовал. Видит Бог, я пытался! Ни один из них не соблаговолил даже взглянуть на мои стихи. Они либо не отвечали на мое предложение, либо расточали пустые похвалы, но денег не давали. Поэт не может жить одними благими пожеланиями.

В этот вечер, когда я вернулся в гостиницу, Джекоб Биннс был там. Отдохнув и хорошо питаясь, он воспрял духом, хорошо выглядел, поправился и окреп. И все же было видно, что он очень стар.

Я поделился с ним своими планами.

— Это очень хорошо, если получится, — сказал он, выслушав меня. — Я знаком с одним издателем — молодым человеком из Стретфорда. Его зовут Ричард Филд. Он когда-то был учеником моего очень старого друга. Я могу свести вас.

— Это было бы неплохо, — согласился я.

Он внимательно поглядел на меня.

— Ты в самом деле хочешь этим заняться? Ведь это почти нищенская жизнь, ты ничего не получишь и будешь зависеть от других людей, а их прихоти меняются, как флюгер под ветром.

— Джекоб, ты слышал что-нибудь о Фергасе и других? Выбрались они на берег?

Он покачал головой.

— Мой друг, ты знаешь, сюда доходит мало сведений с Гебрид и из Шотландии. Я разговаривал с бродячими торговцами, купцами и другими людьми, но ничего не узнал. Видишь ли, Фергас хорошо плавал, и, если только была хоть малейшая возможность, он, конечно, добрался до берега.

— Он был мне как старший брат или как отец. Я многому научился у него и хотел бы...

Посреди нашего разговора неожиданно распахнулась дверь, и в залу вошел мужчина. Мужчина? Скорее юноша, высокий, хорошо сложенный, немногим старше меня.

Мы посмотрели друг на друга и, несмотря на то что оба сильно изменились, сразу узнали друг друга.

Когда Рэйф Лекенби и его шайка напали на нас, этот юноша обратился ко мне со словами предупреждения.

— Это ты! — воскликнул он. — Ты здесь, и он тоже здесь! А ведь ему больше всего не дает покоя мысль, что он упустил тебя. Ему во что бы то ни стало надо убить тебя.

— Рэйф Лекенби здесь?

— Да, здесь. Он попал в серьезную передрягу, бежал и вместе с ним кое-кто из его ватаги. У меня тоже были неприятности — из-за него, конечно.

— В таком случае брось его и живи сам по себе.

— Легко сказать! Он убьет меня так же, как и тебя... У тебя единственный выход — беги! Беги, пока он не узнал, что ты здесь!

— Пойди к нему и скажи, что видел меня. Передай ему, что я буду рад встретиться с ним, где он пожелает.

— Не валяй дурака! Он главарь самой большой шайки негодяев в Лондоне. Вокруг него собрались воры, карманники и разбойники со всего света!

— Тогда мы, без сомнения, вскоре встретимся, — возразил я, — потому что я часто хожу по улицам Лондона, а у нас еще не закончена старая дуэль.

— Он лучший фехтовальщик в Англии, а может быть, и во всей Европе! Я не имел ничего против тебя тогда и не имею сейчас, но знай: Лекенби — сущий дьявол!

— А почему ты сам не уйдешь от него?

Несмотря на впалые щеки и измученные глаза, это был красивый парень. Он печально покачал головой:

— Он отыщет и убьет меня, а я не хочу умирать. — Он вздохнул. — Хотя, может быть, это было бы и лучше. Ты не знаешь его. Он никого не выпускает из рук — ни друзей, ни врагов.

Когда он ушел, Джекоб Биннс посмотрел на меня своими мудрыми глазами.

— У тебя страшный враг, парень, я слышал о нем. Не рассчитывай, что ты справишься с ним в одиночку. — И, поколебавшись, продолжил: — Тэтт, отправляйся в эту таверну, — и он написал мне название на клочке бумаги, — и передай записку Роберту Грину.

— Это драматург?

— Да, драматург. Это высокий, красивый человек с рыжей бородой. Беспутный, любит выпить, но очень талантлив, хотя и растрачивает свое дарование зря. Он действительно очень способный и умный человек. Не говори ему ничего о своем прошлом до того, как мы встретились на Гебридских островах. Лучше всего пусть он думает, что Гебриды — твоя родина. Расскажи ему про Лекенби. Но прежде упомяни, что ты от меня, а то он вообще может отказаться с тобой говорить, да еще и нагрубит. Человек он непредсказуемый и резкий.

Джекоб вручил мне записку такого содержания: «Если не миновать схватки, то пусть дерутся один на один. Скажи Боллу». Подписано было просто — Биннс. Но ниже подписи была изображена какая-то фигура, заключенная в треугольник.

— Не теряй времени, — посоветовал Биннс, — и не пытайся избежать встречи с Лекенби — все равно тебе от этого не уйти.

Странно, но в эту минуту я не думал ни о Рзйфе Лекенби, ни о грозящей мне опасности, а только о нем, об этом старом человеке, вместе с которым я недавно едва не погиб в море.

Кто же такой Джекоб Биннс?

Глава 18

Я пришел в таверну «Бел Саваж» на улице Ледгэйт-Хилл. Роберт Грин сидел в зале за столом один. Перед ним стоял пустой стакан и наполовину опорожненная бутылка. На нем был зеленый камзол, на голове — плоский берет из зеленого бархата. Лицо у него слегка покраснело от выпитого.

Когда я вошел, он поднял на меня глаза, хотел было что-то сказать, но я уже прошел через зал и подошел к нему вплотную.

За другим столом, в десяти футах от Роберта Грина, сидело четверо молодцов разбойного вида. Один из них — тощий, со свирепым выражением на физиономии — внимательно разглядывал меня.

Я положил перед Грином записку Биннса. Когда он понял, что я направляюсь к его столу, его лицо исказила неприязненная гримаса, — видимо, он был в раздраженном состоянии духа.

— Я от Джекоба Биннса, — сказал я.

Лицо Грина мгновенно изменилось — я еще никогда не наблюдал такой быстрой смены выражения. Он прижал записку к столу ладонью и другой рукой ткнул на скамью напротив.

— Садитесь, — буркнул он.

Прочитав записку, он снова взглянул на меня. Я обходительно, как учил меня Биннс, изложил свое дело. Он слушал внимательно. Я готов был поспорить на все свое состояние, что, когда я закончил, он сумел бы повторить все сказанное мною слово в слово.

— Значит, Лекенби. — Он поднял палец, и к нам тут же подсел один из молодцов с соседнего стола.

Грин кратко представил его:

— Каттинг Болл, он выполняет всякие поручения.

— Вы знаете Рэйфа Лекенби? — спросил Болл. — Вы встречались с ним?

— Да, встречался, но не здесь — далеко отсюда. Мы дрались с ним на дуэли, — ответил я.

— Дрались на дуэли? И вы остались живы?

— Да, дрались, и вначале я успешно оборонялся, но потом он стал брать верх. Он, наверное, прикончил бы меня, если бы я не свалился с крутого и высокого обрыва. Дело было в горах. Чтобы добраться до меня, ему потребовалось бы идти кружным путем, и я успел убежать.

— Говорят, он никогда не оставляет в живых человека, если уж взялся за него.

— Тогда мне просто посчастливилось. Скоро он узнает, что я здесь, и сразу же начнет меня искать. Мы снова будем биться.

— Чего же вы хотите от меня? Что я могу сделать?

— Чтобы никто в нашу драку не вмешивался.

— Ну а как быть с ним? Вы же признались, что он сильнее вас.

— Я стал старше и многому научился. Теперь он едва ли меня одолеет.

— Я бы не поставил на вас и пенни, — сказал Болл. — Я видел его в бою и должен признать: никогда не встречал лучшего бойца, хотя сам я его не люблю и был бы рад, если бы его убили.

Грин криво улыбнулся.

— Болл не любит его, потому что он отнял у него власть. А лев оставляет шакалам только объедки.

— И все же я готов биться с ним, если потребуется, — настаивал я. — Я многому научился с тех пор, как мы с ним встречались, кроме того, вырос и стал сильнее.

— Но он тоже вырос и стал сильнее. — Болл смерил меня критическим взглядом. — А у кого вы учились?

— Меня учил Фергас Макэскилл.

Каттинг Болл присвистнул.

— А, сам Макэскилл? Великолепный боец, может быть, самый сильный. Не знаю только, хороший ли он учитель. Иногда превосходные фехтовальщики не могут объяснить своим ученикам, как они это делают. Вы фехтовали с ним?

— Мы с ним фехтовали несколько месяцев подряд.

— Тогда вы, вероятно, хорошо фехтуете, но это еще ничего не значит. Мало быть храбрым и обладать искусством фехтования, нужно знать, что может задумать ваш противник. Например, такой человек, как я, — он улыбнулся, показав плохие зубы, — не станет сражаться так, как дерутся дворяне. Есть множество обманных и коварных приемов... мне все они известны.

— Тогда научите меня.

— Я не учитель, но у меня есть подходящий человек. Он мастерски владеет искусством фехтования, к тому же знает немало всяких каверзных штук. Он португалец, двадцать лет жил в Индии, Китае и Вест-Индии.

Я вновь обратился к Грину.

— Я считаю для себя большой честью, — сказал я, — беседовать с вами. Я слышал о вас как величайшем писателе Лондона.

Он взглянул на меня, и, видимо, прежнее раздражение вернулось к нему.

— Я? Нет. — В его голосе прозвучала нотка горечи. — Возможно, когда-то... впрочем, не знаю. Сейчас появились новые авторы. — Он помолчал минуту. — Слишком много новых писателей. Растут как грибы после дождя. И большинство из них — полные невежды, абсолютные ничтожества!

Я начал было что-то говорить, но тут же прикусил язык. Пусть остается при своем мнении. И уж, во всяком случае, не следует говорить, что я тоже намереваюсь писать, хотя и не считаю себя писателем.

Он последними словами ругал английских читателей, издателей, театральных менеджеров, Издательскую компанию и то, как она ведет издательское дело.

Наконец мне удалось ускользнуть. Болл вышел вместе со мной на улицу. Несколько минут он внушал мне, что я должен избегать такие-то и такие-то заведения, что мне надо вообще затаиться, пока я не освоюсь в Лондоне как следует. Совет был дельный, и я решил ему следовать. По улицам Лондона валила толпа: потные люди толкали и давили друг друга. В толкотне различались открытые простодушные физиономии жителей окрестных деревень, дерзкие и хитрые лица горожан, высокомерных кавалеров в бархате и кружевах, правда, иногда кружева на поверку оказывались не первой свежести, а бархат — потертым. Многие несли на плечах тяжелый груз. Всадники с трудом прокладывали себе дорогу среди пешеходов, нимало не заботившихся о своей безопасности. Когда я возвращался в свою гостиницу, я старался держаться поближе к стенам домов.

Но, наблюдая за жизнью улицы, я все время размышлял о том, какое магическое действие произвело на Грина имя Джекоба Биннса. Стоило Роберту Грину, желчному, насмешливому, услышать имя Биннса, как он мгновенно превратился в участливого слушателя. Это произвело на меня впечатление. В Европе существовало много тайных обществ, в том числе весьма могущественных, — не является ли Биннс членом одного из них?

В гостинице, как всегда, была тишь и благодать, но меня снедала тревога. Может быть, я боялся Рэйфа Лекенби? Подумав, я решил, что это не так. Я часто вспоминал ту страшную ночь в горах, когда потерпел поражение и спасся лишь по чистой случайности... Здесь, в Лондоне, нет скалы, с которой можно было бы свалиться и таким образом спасти свою жизнь. Нет, в следующей дуэли я буду задавать тон, и, клянусь Богом, я должен ее выиграть! Однако если я стал лучше фехтовать, то и Лекенби, конечно, за это время тоже усовершенствовал свое искусство. К тому же он успел не раз подраться всерьез на дуэли, я же фехтовал с учителем, у меня была всего лишь учебная практика. Учебный бой — это только учебный бой. Дело принимает совсем другой оборот, когда человек обнажает шпагу, чтобы пролить кровь.

Я разрывался в сомнениях. Они неустанно терзали мой мозг, как я ни старался от них отделаться. Я твердил себе, что добьюсь победы; но ведь тогда я потерпел поражение, хотя тоже считал себя искусным бойцом.

Я заперся в своей комнате — спал, читал, ел и опять спал. Меня обуревали мысли не только о Лекенби с его гнусной шайкой, но и о необходимости найти себе место в этом мире. У меня пока еще были деньги, но деньги быстро таяли. Необходимо было найти какой-то способ пополнить свои сбережения.

Наступил вечер, я спустился в зал и обнаружил там Тости Пэджета. Он махнул мне рукой, и я подошел к его столу.

— Ха! Ты здесь! А я уж боялся, что Лекенби насадил тебя на острие своей шпаги. Ты видел его?

— Нет, не видел и пока не хочу видеть. Я буду с ним драться, когда наступит для этого время. А пока я занят другим. Ты знаешь издателя по имени Ричард Филд?

— Знаю. Он недавно появился в Лондоне, но уже основал свое дело. Мне кажется, он человек порядочный. А что ты собираешься предпринять?

— Мне нужно немного подзаработать. Деньги быстро тают, а у меня их совсем немного. Я не писатель, не драматург и не поэт, но пару слов могу связать, мой отец много писал и поощрял мои литературные опыты. Может быть, мне удастся чего-нибудь достичь в этой области, пока я не найду более подходящего занятия или места.

— Места? Забудь об этом. Если у тебя нет друзей, которые замолвили бы за тебя словечко, никаких шансов сделать карьеру нет и быть не может. Слишком мало мест и слишком много претендентов. — Он пожал плечами. — Впрочем, может, ты и заработаешь пенни-другой своим пером, Бог знает, как мало в мире истинных талантов. У Грина есть талант, но он растрачивает его понапрасну неумеренными возлияниями; то же относится и к Марло[15], который недавно приехал из Франции. Про него говорят, что он шпион. Однако не спешите обвинять его в этом, потому что он прекрасно владеет шпагой. Недавно его пришлось упрятать в тюрьму, чтобы он там поостыл, так как он по дороге домой несколько раз избивал полицейских.

Сам я не хочу ничего другого, кроме как заработать на кусок хлеба. Как только смогу, займусь каким-нибудь стоящим делом. С меня уже хватит.

А что ж? Это ведь раньше только аристократы шикарно одевались, а теперь жена любого лавочника ходит разодетой в шелка и меха. Времена меняются, Тэтт, но к лучшему или к худшему, кто скажет?

Я заметил в противоположном конце зала человека, который внимательно разглядывал меня; когда наши глаза встретились, мы оба отвели взгляд. Это был жалкий, похожий на крысу парень с землистым цветом лица и прилизанными волосами. Я снова почувствовал на себе его взгляд и сказал об этом Тости.

— Похоже, это один из прихвостней Лекенби, — предположил он. — Рэйф повсюду рассылает своих соглядатаев, чтобы они вынюхивали то, что может быть ему полезно, и подслушивали — нельзя ли чего-нибудь украсть.

Когда я опять посмотрел в ту сторону, крысоподобного типа не было. Я вздохнул с облегчением, мне захотелось встать и уйти, однако я заставил себя остаться на месте. Из чистого упрямства я заказал нам с Тости еще эля.

Долго ждать не пришлось. Дверь внезапно распахнулась, и вот он собственной персоной — Рэйф Лекенби! Он стал крупным, сильным мужчиной — крупнее и сильнее, чем был тогда. Изменилось и выражение лица — от мальчишества не осталось и следа; его сменила надменность и грубая сила.

Он быстро огляделся, наши глаза встретились. Я встал и жестом пригласил его на свободное место за нашим столом.

Он подошел, не сводя с меня глаз: видно, рассчитывал запугать меня. Но я ничуть не испугался. Я, может быть, и глуп, но запугать меня не так просто. Носком сапога я подтолкнул к нему стул.

— Садись! — сказал я, стараясь говорить спокойно. Меня переполняло ощущение внутренней легкости и решимости. — Ты проделал длинный путь от болот Галлоуэя! И, слышал, стал еще большим мерзавцем. Уже не нападаешь на одиноких странников, а занимаешься грабежом и воровством. Это правда?

Он взглянул на меня, но, казалось, мои слова вовсе его не рассердили.

— Слишком много говоришь, — сказал он. — А ведь я могу укоротить тебе язык.

— Однажды ты уже пытался это сделать, — сказал я по-прежнему спокойно, — но, хотя я и предоставил тебе полную возможность поупражняться на себе, из твоей затеи ничего не вышло.

— Поупражняться? — Он сделал знак слуге. — Мне нужно было убить тебя тогда.

— Да, — согласился я, — потому что теперь ты не сможешь этого сделать, разве что натравишь на меня Шайку своих головорезов.

— Нет, этого я делать не стану, — возразил он. — Я хочу сам. Я давно дал зарок доставить себе это удовольствие.

Слуга быстро принес заказанный эль. Глаза у него от страха округлились. Было ясно, что он знает, кто перед ним.

Лекенби пил, не обращая внимания на Тости.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— То же, что и ты: гоняюсь за фортуной, — сказал я. — Но не посягаю при этом на чужую собственность.

Это нисколько его не задело. Мои колкости оставляли его совершенно равнодушным, он просто пропускал их мимо ушей.

— Это не то место, где есть смысл искать удачи, если только у тебя нет собственного состояния, — сказал он. — Разве что завербоваться во флот, если хватит смелости.

— В другой раз, — сказал я. — А сейчас я намерен пожить в Лондоне. Я найду себе здесь занятие и посмотрю, что из этого выйдет.

Мы продолжали разговаривать спокойно и непринужденно, словно и не были заклятыми врагами. Однако я прекрасно понимал, что у него на уме. И он не пытался развеять мои опасения. Я вдруг почувствовал, что ему хочется поговорить о его родных местах, и завел речь о Шотландии.

Он слушал меня, а взгляд его блуждал по залу.

— Может, съедим чего-нибудь? — неожиданно спросил он.

— Что ж, — ответил я, — почему бы и не поужинать с человеком, которого я намереваюсь убить.

Он рассмеялся непринужденно и искренне.

— Ей-богу, мне нравится твое хладнокровие! — Он пристально посмотрел на меня. — А может быть, это только бравада? Хорошая мина? — Он снова вгляделся в меня и как будто удивился. — Нет, ей-богу, мне кажется, ты в самом деле веришь, что сумеешь меня одолеть. И это после того, что произошло тогда! — Он подозвал слугу и заказал ужин на троих, проявив щедрость и широту. — Еще чуть-чуть, и я бы проколол тебя насквозь, — сказал он, — и вдруг ты провалился невесть куда. Я был уверен, что это случайность, но, может быть, это был искусный трюк, чтобы удрать.

— Удрать? — удивленно спросил я. — Рэйф, я просто не хотел тебя убивать. Я люблю хорошую драку на шпагах, и ты дал мне прекрасную возможность поупражняться, какой у меня давно не было. Я тогда не собирался убивать тебя, оставил это на другой раз и надеюсь, такой случай скоро представится.

Он усмехнулся.

— Ты, право, пожалуй, даже нравишься мне, черт тебя побери, — сказал он. — Ну, хорошо, ешь. Это произойдет не сегодня и не здесь. — Он посмотрел на меня через стол, положив сильную руку на его край. — Занятно, что ты выбрал эту таверну, единственное место, где даже я не решусь тебя убить.

Это удивило меня. «Почему здесь невозможно убить человека? — подумал я. — Что в этом заведении такого, что не позволяет ему осуществить свое намерение?» Однако я не стал его об этом спрашивать. Если он заблуждается, мне выгоднее, чтобы он продолжал оставаться при своем мнении.

— Здесь очень удобно, — спокойно ответил я, — и ко мне здесь относятся очень дружелюбно.

— Да, наверняка это так и есть. Здесь тебе гораздо лучше; чем на пустошах, когда я принял тебя за простого бродягу. Видишь ли, сюда мало кто приходит и еще меньше таких, кому здесь позволяют остаться. И мне хотелось бы знать причину, почему это так, — продолжал он со все возрастающим раздражением. — Здесь скрывается какая-то тайна. Говорят, тут никогда не бывает никаких скандалов! Решительно никаких!

— Ты можешь проверить, — сказал я.

Он покачал головой.

— Нет, не хочу. За всем этим скрывается какая-то сила, и я хочу подчинить ее себе. Но прежде я должен разузнать, что это за сила. Возможно, за этим стоит сама королева? Не думаю. Какая-то тайная папистская группировка? Опять-таки вряд ли. Маловероятно, что это заведение пользуется покровительством какого-то большого вельможи. Я пытался разведать что к чему, ведь каждый вор и карманник знает, что это заведение следует обходить стороной. Я должен разобраться в причинах этого. — Он быстро взглянул на меня. — Если ты объяснишь мне, в чем тут дело, я заплачу тебе, и щедро заплачу. — Он улыбнулся плотно сжатыми губами. — Я согласен даже оставить тебя в живых.

— А может быть, — сказал я, — люди просто не хотят привлекать к себе внимания. Хотят жить спокойно и незаметно, оставаясь самими собой.

Он снова бросил на меня испытующий взгляд.

— Может быть... но почему? Вот это я и хотел бы узнать. И потом, кто посещает это заведение? И почему ты оказался здесь? Ты мог бы рассказать мне, если б захотел, — сказал он раздраженно. — Как получилось, что ты, только что явившись в Лондон, принят здесь, а я, известный всему Лондону человек, сюда невхож?

Его сомнения пробудили и мое любопытство. Действительно, почему я оказался здесь? Кто же такой этот загадочный Джекоб Биннс?

Глава 19

Уединившись в своей комнате, я сел за стол и стал размышлять, что бы такое написать, чтобы заработать немного денег. Разумеется, я не был писателем и не мечтал им стать, но ведь многие были нисколько не лучше, я по крайней мере владел словом, и в памяти у меня были когда-то услышанные ирландские саги.

Во времена моего деда жил один ирландец — вор и бродяга, о котором было сложено немало легенд. Я, правда, не мог сделать своего героя ирландцем. Англичане были совсем не расположены читать ирландские повести, когда у них дела в Ирландии шли так плохо. Поэтому я превратил своего героя в цыгана и, используя рассказы Кори, а также собственный опыт дорожных приключений, написал новеллу. Моего героя звали Дембер, и я назвал свое произведение «Веселый Дембер».

Я написал эту вещь в один присест, поскольку весь материал был у меня в голове. Я писал всю ночь напролет и к рассвету закончил свой труд.

Когда за окном забрезжил утренний свет, я лег в постель и заснул, удовлетворенный, что закончил работу, хотя и не представлял себе, хорошо или плохо то, что я написал.

Но беспокойство, овладевшее мною, не позволило мне долго насладиться сном. Оно не было связано с литературными опытами. Тревожили меня мысли о Джекобе Биннсе.

Где он сейчас? Спит ли, или выполняет какую-то секретную миссию, ибо, похоже, иной у него не могло быть.

Проснувшись через час, я спустился по лестнице в зал и снова увидел там Тости Пэджета. Он сразу же обратил внимание на рукопись, которую я держал в руке.

— Вот как, значит, ты взялся за дело? — Он еще раз взглянул на мой манускрипт. — Солидно.

— Я работал всю ночь. Хочешь прочесть?

— Нет, — откровенно сказал он, — и советую тебе не показывать рукопись никому, кроме того, кто может ее купить. Мнение остальных не имеет значения. Большая часть людей не способна оценить литературное произведение, пока оно не напечатано, и лишь очень немногие — после этого. Если они пожелают читать тебя еще, прекрасно, а если обсуждают твое произведение между собой, еще лучше. Я бы предпочел иметь одно-единственное произведение, о котором бы говорили в гостиницах или возле костров, чем дюжину, которая лежала бы на пыльных академических полках.

Ты вправе задать вопрос: если я так хорошо разбираюсь в литературных делах, почему я не стал преуспевающим писателем? Действительно, я хорошо знаю, что нужно делать, могу все разложить по полочкам. Но, — и тут в его голосе прозвучала горечь, — у меня нет силы воли, чтобы довести работу до конца. Я вижу, что нужно исправить то-то и то-то, но не делаю этого. Я пытаюсь придерживаться намеченного плана, но полет фантазии уводит меня в сторону. Я собираюсь что-то сделать, говорю и думаю об этом, но не делаю ничего. Писательская профессия требует одиночества и уединения, так было и так будет всегда, а я — общественное существо, мне необходимо, чтобы вокруг меня были люди, одиночество мне ненавистно.

— Человек может быть одиноким и среди людей, — возразил я. — Одиночество — это свойство сознания. Если тебе необходимо чувствовать вокруг себя толчею, пиши здесь, в любой таверне, где угодно, но всегда оставайся сам по себе.

— Я пытался так и поступать, — сказал Тости Пэджет. — Но мои друзья требуют, чтобы я вместе с ними принимал участие в игре, или ухаживал за девушками, или же зовут в какую-нибудь другую таверну, где они встречаются со своими друзьями. — Он помолчал и, пожав плечами, продолжил: — Они насмехаются над моими занятиями, заставляют меня не портить компанию и отложить писание до другого раза.

— Они пьют, — сказал я, — и будут пить через двадцать лет тоже. Только тогда они уже не будут такими веселыми и блестящими, такими общительными, а станут ворчливыми и брюзгливыми. С годами появляется и растет разочарование. А что касается их насмешек, то есть арабская пословица: «Собака лает, а караван идет».

Тости задумчиво заглянул в свой стакан, вероятно, желая показать, что он пуст. Я заказал еще выпивки и подумал, на сколько мне хватит денег. Но Тости нравился мне. Он был для меня своего рода окошком, через которое я смотрел на малознакомый мне мир.

Потом мы поговорили о разных людях, живущих в Лондоне, о тех, кто приезжает и уезжает, о том, как найти попечителя, которому можно посвятить свое произведение с надеждой получить гонорар.

— А кому ты собираешься посвятить свой труд? — вдруг спросил Тости. — И что ты будешь писать теперь?

И правда, кому посвятить свой труд? Я никого не знал в Лондоне, и вообще мне претило искать благосклонности какого-нибудь вельможи. Однако все так поступали, и это, по-видимому, была единственная возможность добиться хоть какого-то успеха. Тем не менее все во мне противилось этому. И внезапно мне пришел в голову ответ на второй вопрос Тости: кто будет героем моего следующего произведения?

Ну конечно, Рэйф Лекенби!

Собрать материал о нем и о его занятиях нетрудно, а затем я его изображу таким, каков он есть. Он явился в Лондон и, подобно огромной пиявке, впился в тело города, высасывая из него кровь. Правда, он был всего лишь одним из многих ему подобных, но он был значительно умнее прочих и завел связи во всех слоях общества, благодаря чему быстро забрал силу и власть.

Но прежде надо продать то, что уже написано.

Я надел свое лучшее платье и отправился искать Ричарда Филда или какого-нибудь другого издателя.

Филд был молод. Он только что женился на вдове своего хозяина, у которого работал учеником. Он был честолюбив и умен. Если бы мне не удалось договориться с ним, то были ведь и другие издатели. Все издательские конторы входили в созданную в 1557 году Издательскую компанию, и никто, кроме них, не имел права заниматься печатным делом. Каждая публикация проходила обязательную правительственную цензуру, и таким образом над всей печатной продукцией осуществлялся строгий контроль.

Контора Филда находилась на улице Блэкфрайер, и я быстро добрался туда. Филд сам открыл мне дверь. Я знал, что он молод, но он вообще оказался лишь немногим старше меня. Он бросил быстрый взгляд на рукопись, которую я сжимал под мышкой.

— Раненько вы явились, — сказал он без неудовольствия.

— Одни, поднявшись с постели, предстают пред небесами, — шутливо ответил я, — а я вот предстал перед вами.

— А что у вас?

— Повесть о преступлениях на больших дорогах, — сказал я.

Он отворил дверь и пригласил меня зайти.

— А вы что, хорошо знакомы с этими делами? По виду вы джентльмен.

— У меня имеется некоторый опыт в поединках на шпагах, — сказал я. — Одним из моих учителей был цыган. Я услышал от него уйму историй. А прочее почерпнул из рассказов разных людей, с которыми встречался на дорогах.

— Садитесь, — сказал он и внимательно посмотрел на меня. — Не хотите ли выпить? — И добавил: — Вы ирландец?

— Я недавно приехал с Гебридских островов, — ответил я. — Меня иногда принимают за жителя Уэльса.

— Это не имеет никакого значения, — сказал он любезно. Он взял мою рукопись, прочел заголовок и первые фразы. — Да, вы не теряете времени даром, сразу берете быка за рога.

Он принялся читать, а я сидел молча, не желая прерывать его.

— Что ж, неплохо, — произнес он спустя некоторое время. — Неплохо. — Потом поднял глаза и спросил: — А кто направил вас ко мне?

— Полагаю, Роберт Грин... или же Тости Пэджет.

— А, Тости. — Он покачал головой. — Талантливый парень, но ни на грош упорства. Он хорошо пишет, но почти никогда не доводит дело до конца. Мечется, разбрасывается. — Он снова взглянул на меня. — Мой старый учитель Джордж Бишоп, бывало, говорил, что литературное творчество требует не только таланта, но и характера. Многих тянет на это поприще, считал он, но мало кто добивается успеха. В конечном счете все решает упорство.

Он отложил рукопись.

— Вероятно, мы сможем использовать ваш рассказ. Написано легко, живо, остроумно. — Он снова взглянул на меня своим зорким глазом. — Говорите, вы хорошо знаете жизнь на дорогах?

— Неплохо.

— Ну что ж. Похоже, так и есть. Я сам из Стретфорда и часто наблюдал жизнь цыган и бродячих торговцев. — Он постучал пальцем по моей рукописи. — Изложено реалистично.

— Так вы покупаете?

— Одну минутку! Не нужно торопиться. Вы очень нуждаетесь в деньгах?

Я пожал плечами.

— Пока я в деньгах не нуждаюсь, но я хотел бы иметь много денег.

Он улыбнулся.

— За это вы не получите больших денег. Писатели в Лондоне — нищие. Хороший драматург, такой, например, как Роберт Грин, о ком вы упомянули, получает не больше пяти-шести фунтов за приличную пьесу. А ведь он, как и Кид[16], известный драматург.

— Я не собираюсь становиться писателем, но у меня есть еще один замысел. Вы знаете Рэйфа Лекенби?

Он откинулся назад и посмотрел на меня в упор.

— Да, конечно. Разве найдется человек, хоть немного знакомый с жизнью лондонских улиц, который не знает Рэйфа Лекенби? Я не знаком с ним лично, но немало наслышан о нем.

— Я хорошо его знаю. Что вы скажете, если я возьмусь разоблачить все его мошенничества и преступления?

— Вы сами прекрасно понимаете, с кем вам придется иметь дело. Ведь Лекенби не просто мелкий воришка, а законченный негодяй, крупный преступник.

— И к тому же чертовски искусный дуэлянт.

— Да? Я слышал об этом, но не очень верил. Ходят слухи, что, едва явившись в Лондон, он убил на дуэли одного джентльмена, а другого заколол в Кенте.

— Об этом я не слышал, но знаю, что он действительно превосходно владеет шпагой.

— Вы знаете это на собственном опыте?

— Да.

— И живы?

— Это было давно и далеко отсюда. Тогда я еще не так хорошо владел искусством фехтования, как сейчас... и уцелел чудом.

— Понимаю... и однако, снова готовы рискнуть? Он натравит на вас своих людей. На вас — не на меня. Я вхожу в Компанию, и ни один человек в здравом уме на меня не посягнет. Но я боюсь за вас.

— Пусть это будут мои заботы.

Филд постучал пальцами по рукописи.

— Тогда договорились. Два фунта за эту рукопись и четыре фунта за Лекенби — если, конечно, получится правдивое повествование. Но не надейтесь, что я буду и впредь платить так много, про Рэйфа Лекенби и ему подобных вряд ли можно рассказывать до бесконечности.

— Понятно.

Он заплатил мне два фунта, которые я принял с благодарностью. Это была приличная сумма по тем временам, и она говорила о том, что он высоко оценил мой труд. Однако я не был склонен тешить себя иллюзиями. Повесть, которую я написал, была изложением тех легенд, что рассказывали своим детям поколения ирландцев, и которые были, следовательно, достоянием всех, кто их слушал. Они выдержали испытание временем, а не публиковались по причине того, что ирландская литература была под запретом. Эти истории до сих пор пересказывали в тавернах. Я мог бы продолжить эту тему, подобных легенд существовало много, — надо было только еще побеседовать с дорожными странниками и цыганами.

«Где ты сейчас, Кори?» — подумал я. Я бы с радостью еще раз воспользовался его рассказами, к тому же теперь я мог бы заплатить ему.

Присоединив два полученных фунта к своим скудным денежным запасам, я отправился в гостиницу. Неторопливо шагая по улицам, я внимательно осматривался по сторонам, но знакомых лиц не увидел. Я заметил только одного или двух мошенников, которые, видно, следили за мной. Были ли это люди Каттинга Болла или Лекенби? Или и те и другие?

Целую неделю я слонялся по разным тавернам: «Белый олень», «Красный лев», «Наяда», «Три бочки», «Золотой лев», «Голова короля Гарри», а также «Медведь» и «Разорванный флаг». Я переходил из одной таверны в другую: где выпивал стаканчик, где просто сидел и наблюдал за публикой, где угощал выпивкой какого-нибудь бродягу. И все время прислушивался к разговорам.

Как правило, я просто слушал. Но если обстановка казалась мне благоприятной, я закидывал приманку, произнося имя Лекенби, и затем наблюдал, какой это даст результат. Таким образом, я намеревался что-нибудь выудить о нем и действительно кое-что разузнал.

Оказалось, Лекенби содержит три «малины», где сбывают краденые вещи. Находились они в разных кварталах города. Ему принадлежало также несколько конюшен, где занимающиеся разбоем на больших дорогах могли получить лошадей. Он участвовал во многих преступных предприятиях и успел нажить себе в Лондоне множество врагов. Не один только Каттинг Болл ненавидел Лекенби. Нетрудно было понять, что это отъявленный мерзавец, на котором уже пробы ставить негде.

Итак, я принялся быстро писать. То, что вышло из-под моего пера, не было, конечно, законченным повествованием, но пока и этого было достаточно. Я озаглавил новую вещь: «Рэйф Лекенби — главарь воров и мастер воровских дел» и поспешил на улицу Блэкфрайер, где вручил свой труд Филду. Он взглянул на рукопись, вполголоса выругался и начал быстро читать.

— Я беру ее, — сказал он наконец, — но будьте осторожны, Тэттон Чантри. Как только эта вещь поступит в продажу, за вашу жизнь не дашь ни гроша. — Он щелкнул пальцами.

— Четыре фунта, — сказал я, — и я буду всегда ходить с обнаженным клинком.

— Вы получите их, — сказал он, — но я опасаюсь за вас.

Правду сказать, я тоже боялся.

Глава 20

Способ зарабатывать хоть какие-то деньги пришелся мне по душе, и я не стал пренебрегать пером, однако два следующих моих опуса не приняли. В них не было ни остроумия, ни новых поворотов сюжета, которые были присущи моим первым произведениям, имевшим успех. В это же время вышла большим тиражом повесть о Лекенби.

В мгновение ока повесть стала главным предметом разговоров по всему городу. Когда я спустился вниз, в таверну, все только о ней и говорили, и, хотя никто не знал, кто автор этой вещи, все сходились во мнении, что ему недолго осталось жить, — вот только прочитает Лекенби и...

В таверну стремительно вошел Каттинг Болл.

— Тэттон Чантри — вы? Вы написали эту вещь? Вы же просто уничтожили его!

— Этого я и хотел, но неизвестно еще, что получится. Остается только ждать.

— Весь Лондон говорит об этом, — продолжал Болл. — И подумать только, что это сделали вы, еще совсем мальчишка! И сделали с помощью пера, а не шпаги, солдат или наемников.

Однако время шло, а ничего не происходило, никто из людей Лекенби не появлялся. Так было и на второй день. Королевские чиновники ничего не предпринимали против Лекенби, не утихали только разговоры. На третий день, хорошо вооруженный и охраняемый людьми Болла, я осмелился выйти на улицу.

Я снова направился на улицу Блэкфрайер со следующей повестью из цикла «Веселый Дембер», которая имела большой успех. Я продал ее Филду за один фунт и вышел от него, намереваясь вернуться в свою таверну.

И вдруг столкнулся нос к носу с Лекенби.

Он стоял на улице прямо передо мной. Я положил руку на эфес своей шпаги.

— Если этому суждено быть, пусть это произойдет здесь, — сказал я.

Лекенби рассмеялся.

— Так ты, значит, все же хочешь драться со мной? — воскликнул он, продолжая хохотать. — Убери руку с рукоятки шпаги! Когда-нибудь я, конечно, убью тебя, можешь быть уверен, но только не сегодня, ведь ты оказал мне такую бесценную услугу, о которой я и мечтать не мог!

— О чем ты?

Он опять рассмеялся.

— Послушай, давай поужинаем вместе, я хочу распить с тобой бутылку доброго вина и съесть телячью ногу! Как же ты не понимаешь? Ты изобразил меня таким могущественным, таким злобным и мстительным, что у всех моих врагов сразу поджилки затряслись! Ко мне явились на поклон десятка два воров, которых я раньше в глаза не видел, хотя и слышал о них. Я вдруг сразу приобрел авторитет в таких кругах, где раньше меня не признавали! В одно мгновение ты сделал меня самым могущественным человеком в Лондоне! И подумать только, как немного для этого потребовалось! Я дурак, Чантри, форменный дурак! Отныне мне не нужно уничтожать своих конкурентов — они сами приходят и умоляют разрешить им присоединиться ко мне! То, чего я не смог бы добиться за месяцы, ты сделал за одно мгновение! Настоящее волшебство!

Мы уселись за стол друг против друга. Смятение в моем уме улеглось. Полагая, что я уничтожаю чудовище, я в действительности создал новое, еще более страшное. Я изобразил его сильнее и страшнее, чем он был на самом деле, и напугал всех, кто мог бы воспротивиться ему.

Он заказал хорошего вина и поднял бокал за мое здоровье. Нам подали телячью ногу, необыкновенно нежную и вкусную. Он угощал меня и, не переставая, смеялся. Лицо у него покраснело от вина и смеха.

— Да, ты действительно сделал меня могущественным, Чантри! В Лондоне есть несколько публичных домов, которые мне давно хотелось прибрать к рукам. Они плохо содержатся, но приносят хороший доход. Теперь их владельцы попросили, чтобы я охранял их, и я согласился. Будьте уверены, я буду их охранять и получать за это бешеные деньги! Пей, Чантри! И гони от себя Каттинга Болла с его подонками! Они тебе больше не понадобятся. Ну а что касается его самого, он теперь никто и ничто!

На протяжении всего ужина он без конца болтал о том, как выгодна для него эта нежданная реклама. Кое-кто из тех, кому он угрожал, но кто не так уж был уверен, что он в силах выполнить свою угрозу, склонился перед ним ниц, — ему даже не пришлось демонстрировать свою силу — мой памфлет выполнил эту задачу лучше, чем он сам смог бы это сделать.

— Огромное тебе спасибо, Чантри! Клянусь именем короля Гарри, я рад, что не убил тебя тогда! — Он полез в карман и выложил на стол кошелек с золотыми монетами. — Вот, возьми! Ей-богу, это слишком мало, чтобы отблагодарить тебя за то, что ты сделал для меня!

— Убери обратно, — сухо сказал я. — Я не возьму от тебя ничего, потому что намерен уничтожить тебя.

Он снова засмеялся — в его глазах светился лукавый огонек.

— Разумеется, ты хотел меня уничтожить, думаешь, я не понимаю? Но посуди сам — результат-то каков? Я тебе предлагаю лишь малую долю вознаграждения, которое ты заслужил.

Мне не оставалось ничего иного, как сделать хорошую мину при плохой игре и поразмыслить над тем, что теперь предпринять. Он, казалось, был доволен и счастлив, хотя я совсем не был убежден в этом. Какое бы впечатление мое сочинение ни произвело на мошенников, оно должно было бы вызвать какую-то реакцию властей. Если, конечно, они не были до такой степени поглощены ирландскими делами и тревогами по поводу Испании, чтобы не беспокоиться о зле, творящемся в их собственной стране.

— Я прочел твой памфлет, — сказал Лекенби. — Прекрасная вещь! Ты описываешь там такие штуки, до которых я и сам не додумался! Оставайся в Лондоне, Чантри, право! Благодаря тебе мои дела пойдут в гору.

Он обглодал кость и отодвинул тарелку.

— Послушай, Чантри, я ведь не дурак. Я понимаю, что памфлет через какое-то время перестанет играть свою роль. Но когда это случится, я уже буду богатым, окружу себя нуждающимися во мне людьми власти. Я куплю поместье, найду какого-нибудь писаку вроде тебя, и он опровергнет то, что ты написал, докажет, что это чистый вздор, и изобразит меня истинным джентльменом. Я заведу себе экипаж — поверь, это скоро войдет в моду, — буду выезжать на охоту, буду посвящен в рыцарское достоинство. Ты еще увидишь! Мой бедный отец был простым сквайром[17], он был порядочным человеком но так и не был удостоен никаких почестей.

Пройдет года два, Тэттон Чантри, и все забудут о моем прошлом. Два года я буду жить тихо, пока все, что нужно, не сделают за меня другие. А потом вдруг снова появлюсь и перевешаю тех, кто еще осмелится выступать против меня. Еще через год я буду принят при королевском дворе.

Я хорошо продумал весь дальнейший путь, и лучше просто не придумаешь. Я говорю тебе заранее, чтобы ты смог наблюдать, как все это будет претворяться в жизнь. К сожалению, — добавил он с улыбкой, — тебя уже не будет к тому времени, и ты не увидишь, как я вознесусь на вершину успеха. Но я буду скучать по тебе, ей-богу, буду скучать.

— Тебе никогда не удастся осуществить свой план, — возразил я спокойно. — Скоро я разоблачу тебя до конца и покажу всем, какой ты мерзавец.

Он засмеялся.

— Делай что хочешь, результат будет все тот же. Ничего у тебя не получится. А кроме того, что ты выиграешь? Несколько шиллингов тут, несколько шиллингов там. Жалкие гроши и нищенская жизнь — вот и все, что тебя ожидает. А я тем временем буду купаться в роскоши.

Он наклонился ко мне над столом.

— У меня и сейчас есть друзья наверху! У меня есть власть! Есть люди, которые дергают ниточки в моих интересах! Думаешь, меня так просто прижать? Надеешься, что я когда-нибудь попаду в Ньюгейт или Тиберн? Нет, слишком многим я нужен. Без меня им никак не обойтись. Сейчас я орудие в их руках, и они пользуются мною. Но придет время, и мы поменяемся ролями: они станут моим орудием, я буду использовать их.

— Ты слишком честолюбив, — сказал я. — Честолюбие тебя погубит.

— Ну и что ж, это ведь игра, правда? — Огонек иронии в его глазах угас. — Я понимаю, какова ставка в этой игре, и знаю, насколько они нуждаются во мне. Я должен соблюдать осторожность. Но ты и тут помог мне, — они будут читать то, что ты написал обо мне, и соизмерять степень моей полезности с твоими оценками. Теперь им придется платить за мои услуги дороже.

Лекенби снова протянул мне кошелек с золотом.

— Возьми! Нет лучше слуги, чем золото, оно никогда не возражает. Найми я тебя, это было бы наилучшим вложением золота в самый нужный момент.

Он положил свою сильную руку на край стола. Таких толстых ручищ я еще никогда не видел — они производили впечатление небывалой силы. На свой лад Лекенби был красив. Лицо его выражало силу и мощь.

Он подозвал слугу.

— Бутылку лучшего белого вина! — приказал он. — Послушай-ка, — обратился он снова ко мне. — Я не люблю тебя, ты не любишь меня, и все же ты можешь помочь мне. Ты умен и хорошо дерешься на шпагах. Не так что бы очень хорошо, но, скажем, недурно. Переходи ко мне. Я не стану настаивать, чтобы ты стал вором, ты будешь моим агентом.

— Твоим орудием? — спросил я сухо.

— Каждый из нас чье-то орудие. — Он наклонился ко мне. — Англия стоит на перепутье. У кого есть глаза и уши, тот не может этого не видеть. Мы идем к мировой власти, увидишь. Нынешняя всемогущая Испания пришла к богатству неверным путем: она добилась слишком большого богатства слишком быстро, и это ее погубит. Медленное, постепенное накопление богатства воспитывает в человеке и нации осторожность, а богатство, вдруг свалившееся на голову, портит всех. Сейчас каждое судно доставляет в Испанию груз золота, и испанцы живут припеваючи. Закаленные бойцы вскоре сойдут со сцены. Их место займут политиканы и придворные с изящными и вкрадчивыми манерами. Они отнимут у старых бойцов все, что те завоевали в сражениях с маврами. Такие люди, как Кортес, Писарро, Альварадо и де Сото, уходят, а вместо них к власти придут изнеженные баре, зажиревшие на легко доставшемся богатстве.

Англия — молодая страна, хотя и очень древняя. У нас есть люди, есть корабли, и мы одержим победу. Мы должны строить суда и поставлять оборудование для них. Вербовочные команды должны рекрутировать все больше солдат и моряков.

— Какое отношение все это имеет к тебе?

Он, улыбнувшись, пожал плечами.

— Я все приберу к рукам. Поставки для флота пойдут только через меня. И вербовочные команды будут под моим началом.

— Под твоим?

Он засмеялся.

— А под чьим же еще? Кто лучше меня справится? Разумеется, если случится вербовать на службу мелкопоместных дворян, которые не пожелают служить... ну, с этими мы всегда сможем договориться.

— Ну а какую роль ты отводишь мне? — спросил я.

— Ты будешь писать по моему заказу. Ты изобразил меня королем преступного мира. Теперь мне нужен другой памфлет, где ты опровергнешь прежнюю версию и представишь меня человеком, обладающим огромной таинственной силой. Покажешь, что я располагаю обширными сведениями о том, что делается вокруг, и иногда возвращаю украденные вещи.

— Понимаю, — сказал я. — Воры и сутенеры уже собрались под твоим крылышком. Теперь ты хочешь очиститься от грязи и одновременно дать понять, что в твоих руках сосредоточена еще большая власть.

— Совершенно верно. И, разумеется, украденные вещи я буду возвращать за определенную мзду, и — да простят меня! — немалую, ибо тот, кто способен добраться до воров, должен получить справедливое вознаграждение.

— Ты хочешь сказать, двойное: от владельцев украденного — одно, от воров — другое. Неплохо придумано!

Он засмеялся с неподдельным удовольствием.

— Ну вот, видишь, как все просто? В конце концов, я получу титул и, возможно, меня изберут в парламент. Потому что в то же время я намерен служить и королеве. Вот, например, ходят слухи, будто Испания готовит огромный флот — целую армаду, которая направится к берегам Англии. Я узнал об этом от своих шпионов и передал эти сведения приближенным королевы, так что теперь и ей известно об этом.

— Ты передал эти сведения Уолсингему?

Лекенби вновь засмеялся.

— Может быть.

— Он, что ли, твой покровитель?

Он вдруг перестал смеяться.

— Покровитель? У меня нет никаких покровителей! Я сам по себе!

Однако мне показалось, что это его заявление прозвучало довольно фальшиво. Я допил вино и ушел. Он хмуро глядел мне вслед. Очевидно, я напомнил ему что-то такое, о чем он предпочел бы забыть.

Люди Каттинга Болла тут же возникли за моей спиной. Они внушали мне некоторое беспокойство, — я не знал, в какой мере можно доверять Боллу. И с какой стати он, даже по просьбе Грина, должен мне оказывать услуги такого рода? И почему, собственно, Грин заботится обо мне? Кто я для него?

Так или иначе, следовало быть настороже и держать шпагу в боевой готовности. Я размышлял над этим, когда вдруг услышал приглушенный голос:

— Тэтт, мне надо поговорить с тобой. — Это был Пэджет.

— В таверне «Медвежья голова», — отозвался я тихонько, надеясь все же, что он услышит меня, и продолжал идти дальше как ни в чем не бывало.

В его голосе мне послышалась тревога. Я знал: он мой друг и я могу ему доверять. Что же, думал я, могло еще случиться?

А случиться могло все что угодно. Я не желал вступать в какие-либо соглашения с Рэйфом Лекенби и ему подобными. Вполне вероятно, что то, что я написал, принесло ему скорее пользу, чем вред. Кто-то воспринял памфлет как свидетельство его силы, но ведь можно повернуть все иначе: разоблачить вора разве не значит почти поймать его?

Когда люди Каттинга Болла, проводив меня до гостиницы, скрылись в темноте, я выскользнул через черный ход и по темной улице прошел в таверну «Медвежья голова». В таверне было немного посетителей, Тости сидел один в глубине зала. Я подошел к нему.

— Ты что полуночничаешь? — спросил я.

— Мне передали поручение для тебя, — сказал Тости.

— А почему его не передали мне самому?

Тости пожал плечами.

— Не знаю. Этот человек обратился ко мне. Мне он не понравился, но я понял, что с ним шутки плохи. Ты должен прийти в назначенное место, один.

— А зачем?

— Кто-то хочет поговорить с тобой по секрету. Имена не назывались.

— Мне это не нравится, Тости.

— И мне тоже, мой друг, но, похоже, у тебя нет выбора. Складывается впечатление, что это важная персона. Ко мне прислали солдата, может быть бывшего. Он не стал бы служить у простого человека.

— Ладно, — сказал я, внезапно приняв решение: в конце концов шпага и кинжал при мне. — Я готов встретиться с ним.

Я пошел по указанному адресу. Это была улица в богатом квартале. Войдя в открытые ворота, я взошел на крыльцо и постучал в дверь медным молоточком.

Дверь открылась почти мгновенно, и я оказался лицом к лицу с человеком, отворившим дверь. Несомненно, это и был слуга, который разговаривал с Тости.

— Вы?.. — спросил он.

— Я Тэттон Чантри. Меня просили прийти.

— Пожалуйте. — Он указал на дверь в конце короткого коридора.

Когда я прошел внутрь, слуга выглянул на улицу. Улица была пуста — я был в этом уверен. Затем он провел меня через холл, тихонько постучал в дверь, открыл ее и пропустил меня в комнату.

Я оказался в квадратном помещении. Вдоль стен стояли книжные шкафы. В камине горел огонь.

За столом сидел человек чуть выше среднего роста, перед ним была открытая книга. Когда я вошел, он, не подняв глаз, перевернул страницу и продолжал читать.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал он и оторвал наконец глаза от книги, но взглянул не на меня, а на слугу. — Мне немного мальвазии, — сказал он. — А вам?

— То же самое, — сказал я. — Это редкое вино.

— Верно. — Он сел напротив меня, положив ногу на ногу. — Так оно знакомо вам?

— Мы иногда пили его дома, — сказал я. — Мой отец время от времени покупал бочку.

— Ах так? И ваш отец был...

— Моим отцом, — сказал я.

Я узнал этого человека с первого взгляда, но он не узнал меня. Что-то в моем облике, видно, беспокоило его. Может быть, какое-то воспоминание? Я, конечно, сильно изменился за последние годы; он же, напротив, остался совершенно таким же, каким был. Те же седые волосы, те же черты лица, как будто высеченные из мрамора, и те же большие проницательные глаза.

— Я знаю вас? — вдруг спросил он.

— Нет, — ответил я уверенно.

Чем меньше он знает обо мне, тем лучше.

— Вы моложе, чем я предполагал, — сказал он, слегка нахмурившись. — Почти мальчик.

— Возраст мало о чем говорит, — возразил я, — и, возможно, это самый несущественный критерий для оценки или суждения... разве что для определения качества вина, да и тут есть исключения.

Этот человек однажды помог мне, и я готов был отплатить ему тем же, если позволят обстоятельства. Я хорошо помнил случай в таверне, когда он вступился за меня и не дал хозяину меня обмануть. Но у него вряд ли были причины помнить об усталом, одиноком и оборванном мальчишке.

— Да, — произнес он, — вы значительно моложе, чем я думал.

— Я никогда не был старше, — ответил я.

На его губах появилось легкое подобие улыбки. Он пригубил вино, я тоже попробовал его — вино было превосходное. Отцу понравилось бы.

— Вы, я слышал, сочинили несколько опусов, — сказал он. — Видно, вам хорошо знакома жизнь преступного мира.

На моем лице ничего не отразилось.

— Я лишь сторонний наблюдатель, не участник.

— Понятно. И где же приобретаются такие познания? Многое из того, что вы описываете в «Дембере», мне совсем незнакомо.

— В жизни всегда есть чему поучиться, — сказал я и замолчал, ожидая, что последует дальше.

Что ему нужно? Зачем я здесь? Этот человек, несомненно, джентльмен, и притом состоятельный.

— Вы написали также очерк о главаре преступников.

— Да, написал.

— Как вы раздобыли этот материал?

— Об этом человеке довольно широко известно в Лондоне; я просто внимательно прислушивался к тому, что говорят.

Он некоторое время смотрел на меня — мой ответ ему явно не понравился.

— Но вы как будто сталкивались лично с этим человеком?

— Да, у меня была с ним одна короткая встреча.

— И тем не менее вы живы?

— Это была схватка, которая ничем не кончилась. Однако, как вы справедливо заметили, я действительно жив.

Он нахмурился и, по-видимому, размышлял, как повести разговор дальше. Его поразило, что я оказался так молод и к тому же явно отпрыск знатной семьи. Он пока не определил, к какому классу общества я принадлежу, а между тем, как мне показалось, он привык раскладывать людей, как вещи, по полочкам.

— Я удивлен, что, написав такую вещь, вы остались живы, если допустить, что этот человек действительно обладает таким могуществом, как вы изобразили.

Я счел это замечание не требующим комментариев и промолчал. Кто этот человек? Чего он хочет от меня? Друг он Лекенби или враг? Быть может, он полагает, что мое перо можно поставить на службу себе? Подобные очерки в защиту того или иного дела часто продавались на улицах, ибо в то время, наряду со слухами, это был единственный способ распространения информации.

Он пригубил вино и, помолчав немного, спросил:

— Вы таким образом зарабатываете себе на жизнь?

— Это помогает мне добывать средства к существованию, — отвечал я.

— Я никак не могу понять, откуда вы родом. Вы не из Лондона, не из Ланкашира, не из Йоркшира...

— Я уроженец Гебрид, — поспешил я ответить, чтобы не дать ему добраться до Ирландии.

— Гебрид? — Он произнес это так, как будто Гебридские острова находятся на краю света, и, возможно, он так и думал. — А я и не знал, что там есть дворяне.

— Если бы Маклеоды и Макдональды услышали это, им вряд ли понравились бы ваши слова.

— Ах да! Конечно.

Он допил вино и поставил стакан на стол. Мой стакан был еще полон наполовину, но я не стал больше пить. Даже мальвазия может ударить в голову, а мне нужно было сохранить голову ясной.

По-видимому, он был озадачен. Привыкший приказывать и распоряжаться, сейчас он был в растерянности — как вести разговор? Я же, напротив, был в самом благодушном настроении. В комнате было тепло и уютно, свет свечей играл на корешках книг.

Хозяин неожиданно предложил:

— Не хотели бы вы поужинать? Уже поздно, а я сегодня еще не обедал.

— Спасибо, не откажусь, — сказал я.

Каким-то непонятным образом он вызвал слугу и распорядился насчет ужина. Когда слуга вышел, мой хозяин, видимо, немного расслабился. Он так и не назвал своего имени, да и моего ни разу не произнес, хотя, очевидно, знал его.

— Я полагаю, — сказал он, — Лекенби жутко разозлился, когда прочитал ваш памфлет?

Мог ли он знать, что я встречался с Лекенби только что? Я решил, что он не знает об этом, и просто пожал плечами.

— На вашем месте, — продолжал он, — я бы постарался впредь избегать встреч с ним. Вы кажетесь мне разумным и одаренным молодым человеком. Нет нужды рисковать.

Я пил вино и молчал. Чего же он хочет?

— Такой памфлет способен уничтожить человека.

— Либо создать ему большую популярность.

Он быстро взглянул на меня.

— Неужели он заплатил вам за памфлет? Это был его замысел?

— Он не платил мне, и я ничего не знаю о его замыслах... хотя...

— Хотя что?

— Каждый человек стремится усилить свою власть, улучшить свое положение. Ходят слухи, что после выхода в свет моего памфлета некоторые из его противников сдались и перешли под его начало.

Он вдруг переменил тему и завел речь о наших трениях с Испанией. Я молча слушал, не высказывая своего мнения. Он как будто размышлял вслух, но я подозревал, что он хочет втянуть меня в разговор, чтобы получить более ясное представление обо мне. Видимо, я каким-то образом лишил его спокойствия, нарушил какие-то устоявшиеся представления.

Почему он так заинтересовался этим делом? Чем я взволновал его? И внезапно меня озарило, будто луч света проник в темное помещение.

Вот кто покровитель Рэйфа Лекенби!

Многие люди, занимающие высокое положение или же стремящиеся вскарабкаться наверх, пользуются услугами таких субъектов, как Лекенби. Ведь так удобно иметь под рукой преступника, когда нужно выкрасть документы, кого-то шантажировать или убить!

Теперь у меня была наконец версия, открывающая путь к истине. Он нуждался в услугах Лекенби, и я представлял для него угрозу. Если же он чувствовал, что Лекенби становится слишком независимым, и хотел узнать об этом побольше...

Слуга Джон вошел с подносом, на котором были тарелки с холодной телятиной, сыром, хлебом и два стакана вина. Одну из тарелок и стакан вина он поставил передо мной, другую — перед хозяином.

Я сразу решил — этого вина я пить не стану.

Глава 21

Мой хозяин поднял стакан.

— За ваше здоровье! — сказал он вежливо.

Я тоже поднял свой стакан с остатками мальвазии. Хозяин смотрел на меня, и в его взгляде чувствовалось недовольство, но он ничего не сказал. Я решил при первой возможности уйти.

Этот человек был мне неприятен, хотя он всячески обхаживал меня. Я не знал, чего он добивается, но подозревал, что он намерен обыскать мою одежду, надеясь найти что-то такое, по чему он мог бы больше узнать обо мне и моих намерениях.

— Я пришел сюда по вашему приглашению, — сказал я наконец. — Но так и не понял, чего вы хотите. Благодарю вас за угощение, я должен идти.

— Сядьте, — резко приказал он. — Вы написали памфлет о Рэйфе Лекенби. Я думаю, вы стакнулись с ним, но как бы то ни было, я не желаю, чтобы подобные вещи повторились.

Почувствовав какое-то движение сзади, я встал и повернулся так, чтобы на меня не напали со спины.

— Я не имею ничего общего ни с Лекенби, ни с кем бы то ни было другим. Я сам себе хозяин, — сказал я. Потом, решив, что не мешает слегка припугнуть его, добавил: — Но у меня много друзей, которые желают мне добра. Я буду писать то, что захочу.

— Но он же убьет вас!

Я рассмеялся.

— Один раз он уже пытался убить меня и много раз обещал это сделать. Еще одна угроза ничего не меняет.

Я сжал рукоятку своей шпаги.

— Я не питаю к вам зла, кто бы вы ни были и чтобы вы ни делали. Но сейчас я должен идти. Больше не посылайте за мной.

— Вы не доверяете мне?

— Я буду доверять вам, если вы выпьете это вино, — сказал я.

В его глазах сверкнуло бешенство.

— Вино? Я выпил свое вино и больше не хочу. При чем здесь вино?

— Тогда пусть ваш слуга его выпьет.

— В этом нет нужды, — возразил мой хозяин.

— Ну что ж, я ухожу. — И, обернувшись к Джону, который загораживал мне дверь, сказал: — А ты посторонись.

Джон не двинулся с места.

— Кажется, ваш Джон — хороший, надежный слуга, — сказал я спокойно. — Если вы не хотите потерять его, велите ему отойти в сторону.

— Пустяки, — сказал Джон. — Пусть только подойдет ко мне.

— Я не хочу убивать вашего слугу, но учтите, я больше получаса продержался на дуэли против Лекенби.

Джон посмотрел на своего хозяина.

— Отойди, Джон, — приказал тот. — Оставь на другой раз.

Джон отошел в сторону, и я прошел мимо него, готовый к бою, но ни один из них не тронулся с места. Выйдя из дома, я быстро сбежал по ступеням крыльца и зашагал по темной улице. Через несколько минут я уже был далеко. Всю дорогу домой я раздумывал над этой историей. В одном я не сомневался: этот человек был связан с Лекенби, скорее всего был его покровителем.

Когда у тебя есть враги, желательно их знать и суметь предвидеть, из-за какого угла они нападут. Итак, прежде всего, следовало выяснить, кто такой этот человек, как его зовут и какой властью он обладает.

Когда я вернулся в гостиницу, Тости Пэджета там не было, но зато был Джекоб Биннс. Я рассказал ему о своих приключениях. Биннс сильно изменился за последнее время: пополнел, приобрел легкость в движениях, глаза стали ясными. Хорошее питание и отдых пошли ему на пользу.

Он молча, ни разу не прервав, выслушал мой рассказ, а когда я закончил, задал несколько вопросов. Я ответил на них, после чего он сказал:

— Я знаю, кто этот человек. У нас идет постоянная борьба за власть, борьба за место поближе к вершине. В Англии власть представляет королева Елизавета — тут не может быть никаких сомнений, хотя некоторые и полагают, что власть принадлежит тому или иному министру, реальному или предполагаемому фавориту; в действительности добрая королева Бесс прочно держит бразды правления в своих руках. Каждый, кто намеревается использовать ее власть, должен прежде тщательно взвесить свои шансы.

Борьба за власть сопровождается непрекращающейся сварой. Кое-кто из придворных полагает, что женщина не в состоянии стоять у кормила власти, что, если им удастся приблизиться к трону, они смогут управлять ею, но они заблуждаются. Королева — необычайно умная женщина.

Человек, о котором идет речь, тоже рвется к власти. Лекенби для него удобное орудие. Уже четыре человека, которые стояли на его пути к подножию трона, стали жертвами несчастных случаев. Одна — женщина — была убита лошадью во время верховой прогулки. Другой упал в Темзу и утонул. По крайней мере двое были убиты на дуэли.

— На дуэли?

— Да, на содержании у этого человека несколько искусных дуэлянтов — одним он платит, другие ему чем-то обязаны. Один из таких дуэлянтов — капитан Чарльз Танкард. Он убил на дуэлях пятерых в Англии и одного или двоих во Франции и Италии. Это превосходный фехтовальщик.

— Лучше, чем Лекенби?

— Как знать! Между собой они не сражались и, полагаю, даже не видели друг друга, хотя и служат одному хозяину.

Неожиданно Биннс сменил тему:

— Ты однажды говорил, что хочешь вложить небольшую сумму в торговое предприятие. Ты не изменил своего намерения?

— Нет, не изменил.

— Сейчас оснащается судно в торговый рейс к берегам Америки. Это не охотники за золотом — речь идет о более простых вещах. Они везут мех и собираются привезти обратным рейсом мачтовый лес. Капитан — солидный человек, судно надежное.

— У меня в наличии всего несколько фунтов.

— Для начала хватит.

— Очень хорошо. К кому я должен обратиться?

Он написал имя на клочке бумаги.

— Это женщина.

— Женщина?

— Да, женщина, и притом очень умная. Ее муж плавал капитаном и занимался торговлей. Он умер, съев слишком много селедки и перепив рейнвейна, и тогда она взяла дело в свои руки. Пойди к ней. Они приняла несколько мелких вкладов, примет и твой. Я уже говорил с ней.

— Как ее зовут?

— Делахей. Эмма Делахей.

Только выйдя на улицу, я вспомнил, что так и не узнал имени того седовласого человека.

Эмма Делахей жила в районе Саузуорк, и там же находилась ее контора. Это была красивая женщина лет сорока с большими темными глазами и ослепительно белой кожей.

За столом рядом с ней сидел человек, которого она представила как мистера Дигби, своего бухгалтера, агента и помощника. Это был маленький человек с сухой, морщинистой кожей и блестящими птичьими глазками.

Она выдала мне квитанцию на полученные от меня деньги. Когда я сказал, что два фунта — это очень мало, она пожала плечами.

— Многие из нынешних богатеев начинали с меньших сумм, — сказала она и задумчиво на меня посмотрела. — Вы молоды. Не думаете сами отправиться на торговом судне?

— Пока не думал, но обязательно подумаю.

— Подумайте хорошенько, — сказала она. Разговаривая со мной, она внимательно изучала меня. — Это вы написали памфлет о Лекенби? — спросила она наконец.

— Я писал и о других.

— Вы сделали хорошее дело. У нас с ним до сих пор не было неприятностей, но уверена, что все впереди.

— Делахей, — сказал я, — у вас необычная фамилия.

У нее на лице ничего не отразилось, но глаза смотрели холодно.

— Фамилия Чантри тоже нечасто встречается. — Она вдруг нахмурилась. — Я слышала эту фамилию только раз... ее как-то упоминал мой муж. — Она наморщила лоб, силясь вспомнить. — Ах да, вспомнила! Так он называл человека, пропавшего в море. Велось даже расследование. Но, — махнула она рукой, — это было так давно!

Вернувшись в гостиницу, я узнал, что Джекоб Биннс уже ушел. Несколько месяцев после этого я его не видел. Не встречался мне и Рэйф Лекенби, хотя его имя время от времени всплывало в разговорах. Я жил спокойно, написал еще несколько небольших вещей и попробовал свои силы в драматургии, но без всякого успеха.

Я потихоньку наводил справки о Фергасе Макэскилле, но так ничего и не узнал. Возможно, он погиб на Гебридах или же был убит в бою.

Мое первое предприятие в морской торговле оказалось удачным — мой капитал утроился. Добавив еще два фунта, я распределил свои сбережения между двумя сделками, тем самым снизив степень риска.

Я был почти убежден, что Эмма Делахей — ирландка, но она сама не говорила об этом, и я не стал задавать ей вопросы: быть ирландцем в Англии в то время было небезопасно. Не дай Бог поползли бы слухи...

Таким образом, мое состояние понемножку росло, но зарабатывал я так мало, что еле-еле хватало на жизнь. Я одевался аккуратно, но не богато. Питался регулярно, а когда появлялись некоторые излишки, ходил в театр. Моя вторая попытка написать пьесу также кончилась провалом. Зато я продал две баллады: одну — о разбойнике с большой дороги, а другую — из пиратской жизни.

За это время я сильно изменился. Вырос на несколько дюймов — мой рост равнялся теперь шести футам, что немало для моего возраста. Волосы у меня — почти черные, глаза — с серым оттенком, кожа необычно смуглая, потому что по одной линии я происходил из рода черных ирландцев!

Я старался поддерживать навыки в искусстве фехтования — два-три раза в неделю тренировался с любым, кто соглашался скрестить со мной шпаги. С Тости Пэджетом мы частенько бились на дубинках. Обнаружилось, что он хорошо владеет этим оружием. Другим моим партнером стал крепкий парень по фамилии Джонсон — он был подмастерьем у каменщика. Мы провели немало отличных схваток. Словом, я постоянно оттачивал свое мастерство, ибо был уверен, что наступит час, когда оно мне очень понадобится.

Зная, что однажды мне придется скрестить клинки с Рэйфом Лекенби, я неустанно совершенствовал силу и гибкость своих членов. Как-то, когда я выходил из товарного склада Эммы Делахей, на меня напала шайка бандитов. Обошелся я с ними весьма круто: одному сломал челюсть ударом кулака, а другого ранил кинжалом.

То ли седовласый человек предупредил Лекенби, чтобы он не связывался со мной, не знаю, но я больше не видел его.

Шатаясь по речным пристаням, я вскоре завязал знакомства с моряками, морскими волками и с теми, кто имел с ними дело. И в том числе со служащими Русско-английской компании.

Я расспрашивал их о ходовых товарах в торговле с другими странами, так как именно в этой области намеревался нажить состояние, если удастся. Я услышал множество рассказов о набегах пиратов, о захвате галионов с сокровищами и всяких подобных вещах, но такие предприятия мне всегда казались слишком рискованными.

Торговля с Америкой, как мне объяснили, была наиболее надежным делом. Наслушавшись о дикарях, населяющих леса Америки, я думал, что не мешало бы закупить топоров, ножей, иголок, медных колокольчиков и одежды ярких расцветок.

В это время мне независимо от Эммы Делахей подвернулось небольшое самостоятельное дельце. Для судна, совершавшего рейсы в Балканские страны, я закупил партию вязаных и кожаных рукавиц, постельного белья и оправ для очков самого распространенного типа.

Благодаря этим хождениям по речным пристаням и беседам с моряками я собрал материал для короткого очерка под названием: «Краткий отчет о путешествии вдоль берегов Московии и о том, что там произошло». Прошло всего лишь несколько лет после возвращения Энтони Дженкинсона из Московии, и в Англии еще не угас интерес к этим землям. Одна из газет заплатила мне за очерк несколько шиллингов. В это время мое торговое предприятие принесло мне за несколько месяцев четырехкратную прибыль. Дело оказалось прибыльным. Получая то там, то сям небольшие доходы, я постепенно скопил круглую сумму.

Но я нисколько не чувствовал себя в Лондоне увереннее. Меня могли в любой момент изобличить как ирландца и принудить бежать из страны. Джекоб Биннс вдруг исчез — так же таинственно, как и появился. Меня это больше не удивляло. Я подозревал, что он масон. Правду сказать, о масонах я не знал ничего, кроме того, что они составляют тайное общество.

Мое воображение всегда занимали всяческие чудеса, странные происшествия и необыкновенные явления, и я жадно собирал сведения о них. Такие сверхъестественные происшествия имели место в октябре 1580 года и весной 1583 года. На небе проступали загадочные картины, а во время бури возникали зловещие знамения. Я много размышлял обо всем этом, иногда верил, иногда не верил, но всегда стремился объяснить то, что происходило.

Некоторые такие явления я описал в очерках и на каждом из них заработал по нескольку шиллингов. Один морской бродяга в таверне «Белый олень» рассказал мне свою историю, которую я тут же переработал и опубликовал под названием: «Истинное повествование об ужасных приключениях Ганса Годерика, потерпевшего кораблекрушение». От одного бродяги, побывавшего в испанском плену, я тоже почерпнул материал и, обработав его, написал один за другим два очерка под заголовком: «Рассказ о событиях, последовавших за жестоким убийством короля инков, и о спрятанных тогда сказочных сокровищах».

На другой день после опубликования последнего очерка я выходил из дома Эммы Делахей вместе с мистером Дигби, как вдруг мимо нас пробежала молодая девушка, — за ней гнались двое грубого вида мужчин. Они догнали ее в нескольких ярдах от нас и принялись избивать. Я тут же налетел на них и, схватив за плечи одного, отшвырнул его так, что он ударился о стену дома. Другой, оставив девушку, мгновенно обнажил шпагу и набросился на меня. Дело приняло нешуточный оборот — я едва успел отразить его удар и тут же проткнул ему руку, в которой он держал шпагу.

Он выронил шпагу, ругая меня самыми непристойными словами. В это время другой разбойник поднялся на ноги.

— Какой же ты дурак, что полез в драку! — вскричал он. — Теперь держись — наш хозяин покажет тебе, где раки зимуют.

— Так вы работаете на Лекенби? — поинтересовался я.

Они тут же притихли.

— Ну и что? — вместо ответа спросил один из них.

— Передайте ему, что лучше бы он нападал на мужчин, а не на женщин. А вам, если вы еще раз посмеете пристать к ней, я выпущу все кишки.

— Ха-ха! Тебе самому скоро перережут глотку. Теперь я знаю, кто ты такой, и передам кому следует, чтобы позаботились о тебе.

— Убирайтесь отсюда, живо! — велел я.

Они поплелись прочь. Один на ходу пытался перевязать раненую руку, из нее обильно текла кровь.

Мистер Дигби покачал головой.

— Молодой человек, — сказал он. — У тебя остался один выход — немедленно уезжай из Лондона. Эта девушка — проститутка, одна из тех, что платят дань Лекенби и ему подобным. Они не допустят вмешательства в свои дела.

— Если они захотят найти меня, они знают, где я живу, — спокойно возразил я. — Но у меня к вам вопрос, который я собирался задать Эмме Делахей: что слышно о «Доброй Катерине»?

— Она недавно вошла в порт и завтра поднимется по Темзе.

Вернувшись в таверну, я заказал мяса, сыра, хлеба и стакан вина и стал поджидать Тости Пэджета. Только он появился и подошел ко мне, как вслед за ним вошел другой человек. Высокий, стройный и сильный мужчина обвел цепким взглядом зал и направился ко мне.

— Вы Чантри? — спросил он угрожающим тоном.

— Да, я.

— Я прочитал ваши паршивые истории о кораблекрушениях и сокровищах. Все это сплошная ерунда и вранье, а вы сами — отъявленный лжец!

Мое первоначальное удивление сразу исчезло, его сменило полное спокойствие.

— А как ваше имя?

— Танкард, — ответил он, — капитан Чарльз Танкард.

— А, конечно, — сказал я. — Я давно поджидал вас. Почему вы так медлили — не потому ли, что боялись меня?

— Я? Боялся вас? — Он пришел в негодование. — Я Чарльз Танкард!

— Неужели? Я бы на вашем месте стыдился называть свое имя. Мне говорили, что вы наемный убийца и находитесь на службе у Рэйфа Лекенби... а может быть, и у других. Говорили также, что вы мастерски владеете шпагой. Не сомневаюсь, что вы явились убить меня и что вас послали ко мне ваши хозяева, чьи грязные поручения вы выполняете. Разве не так?

Он был взбешен, кровь ударила ему в голову. Этого я и добивался. Он пользовался славой опасного человека и, без сомнения, был таковым. Ярость, охватившая его, была ему не на пользу и могла толкнуть на безрассудство.

Он хотел что-то сказать, но я перебил его:

— Если вы собираетесь драться, так нечего откладывать. Ваше дыхание столь же смрадно, как отвратительны ваши манеры, и чем скорее мы с этим покончим, тем лучше! Здесь неподалеку двор, там вполне удобно скрестить шпаги. И поторопитесь, потому что ваши хозяева с нетерпением ждут отчета от своего пса, которого они послали на задание.

О, тут он совсем потерял голову от бешенства и ринулся к двери.

— Выходите же! — вскричал он. — С каким же наслаждением я проучу вас!

— Боюсь, недолго вам придется наслаждаться, — парировал я.

Тости в ужасе прошептал:

— Но это же Чарльз Танкард! На его счету дюжина убитых!

— Стало быть, тринадцатый поединок будет для него несчастливым, — спокойно сказал я.

Ведь ради такой минуты я и тренировался столько времени! И она наконец наступила! Но хорошо ли я подготовлен? Или мне суждено умереть от клинка, который уже многим принес смерть?

— Да, наступил решающий момент.

Освещение во дворе гостиницы было неважное. Ночная тьма окутала город, только на небе светились звезды да падал свет из ближайших окон. Но и этого было достаточно.

Почва под ногами для дуэли была неблагоприятна. Двор был вымощен грубо отесанными каменными плитами, на них немудрено споткнуться. Надо быть очень осторожным.

Чарльз Танкард прошел в глубину двора и повернулся ко мне лицом — сверкнула обнаженная шпага. Это был красивый, хотя и потрепанный жизнью мужчина, безусловно, отъявленный мерзавец. Но сейчас все это уже не имело никакого значения. Я бросил жребий.

Глава 22

Было прохладно. Пахло свежим сеном и конским навозом. В углу двора стояла телега, груженная бочками. Несколько человек вышли из таверны во двор, держа в руках стаканы с выпивкой, в предвкушении редкого зрелища.

Танкард взмахнул шпагой — лезвие со свистом рассекло воздух. Видно, он хотел таким образом нагнать на меня страху. Он был на дюйм-два выше меня, и это давало ему некоторое преимущество. Мы не стали мерить длину своих клинков — каждый будет драться той шпагой, что у него при себе. По меньшей мере трое из тех, что вышли из зала посмотреть на дуэль, были головорезы из шайки Лекенби; нужно было все время помнить об этом и не поворачиваться к ним спиной.

Неожиданно обнаружил незаурядное мужество Тости.

— Не беспокойся, я буду стоять у тебя за спиной, — сказал он, — но будь осторожен!

Как ни странно, я совсем не волновался. Мне приходилось уже несколько раз драться всерьез, однако такой дуэли, как эта, у меня не было. Мои учителя, правда, предвидели и такой случай. Танкард ничего или почти ничего не знал обо мне. Моя тактика должна была состоять в том, чтобы убедить его, будто я плохо владею шпагой, чтобы он потерял бдительность.

Мы скрестили шпаги. Танкард посмотрел на меня с ухмылкой и воскликнул:

— Какая жалость! Умереть таким молодым!

— Молодым? Вы вовсе не кажетесь мне таким уж молодым, Танкард. Но все равно мне жаль вас. Впрочем, лучше вам умереть от шпаги, чем на виселице.

Он сделал ложный выпад. Я намеренно неуклюже парировал его удар, затем отступил на шаг, будто бы в растерянности. Он уверенно перешел в атаку, и я сразу увидел, что передо мной в самом деле сильный противник с прекрасной техникой. Он описал полукруг острием своей шпаги и сделал стремительный выпад, целясь мне в пах. Я с трудом парировал его удар, чуть-чуть не опоздав. Он снова сделал стремительный выпад, и я снова с трудом отвел его клинок.

После очередного выпада он отступил, подняв острие своей шпаги вверх.

— Сейчас я убью вас, — сказал он холодно. — Пожалуй, это даже слишком легко!

По толпе зрителей пронесся приглушенный шепот. Они стояли, окружив нас кольцом, время от времени под нашим натиском отступая назад.

Танкард как молния ринулся вперед, но при этом нога его оскользнулась на комке грязи, и на мгновение он открылся. Острие моей шпаги с легкостью могло пронзить ему горло. Но вместо этого я быстро отступил и позволил ему снова встать в позицию.

— Вы весьма великодушны, — сказал он с удивлением.

— Я джентльмен, капитан. Я убью вас, но до простого убийства не унижусь.

— Ха! Ей-богу, вы заставляете меня сожалеть о том, что я должен сделать!

— Капитан, если хотите отказаться, вы можете это сделать!

Он рассмеялся.

— И покинуть Лондон? Нет, я не могу этого сделать. Я уважаю вас, Чантри, но должен довести начатое до конца!

Он снова перешел в наступление, рассчитывая быстренько со мной покончить, но я парировал все его выпады. К этому времени я уже разобрался в его манере вести бой — чему научил меня в свое время Фергас Макэскилл. Танкард фехтовал в духе английской школы с некоторыми вариациями, заимствованными на континенте. Но я видел, что, привыкнув к легким победам, он утратил осторожность, стал самоуверен и дерзок. Он намеревался убить меня, убить скорейшим путем. Он легко двигался, пытаясь провести классический удар в грудь, иногда называемый «бандеролью». Этот красивый прием всегда производит впечатление на зрителей, но в нем есть один недостаток — он открывает предплечье.

В схватке с противником, прошедшим выучку у Кори и Макэскилла, применять этот прием опасно. Мой контрвыпад был молниеносен — мне не пришлось размышлять ни секунды: прием был настолько отработан, что я нанес удар автоматически. Острие моей шпаги вонзилось в его предплечье и через плечо врезалось в грудь. Танкард отшатнулся, а я сразу же вернулся в исходную позицию. Из раны струилась кровь, на груди расплывалось кровавое пятно. Мой клинок проник неглубоко, но все же ранил его серьезно.

Танкард еле удержался на ногах, ухватившись левой рукой за колесо стоявшей неподалеку телеги. И так и замер, опустив шпагу, которую все еще крепко держал в раненой руке. Кровь стекала на лезвие шпаги.

Я опустил свой клинок, следя краем глаза за тем, что делают его приятели. За моей спиной стоял Тости — он был тоже готов к бою.

— Черт побери, — прохрипел Танкард, — глупо было применять с вами этот прием!

— Прием красивый, капитан, но рискованный. Будем считать, что на этом покончено?

— Я намеревался убить вас.

— Разумеется. — Я вытер лезвие своей шпаги. — Но, видимо, в другой раз?

Повернувшись, я пошел к двери гостиницы. Ко мне кинулся какой-то человек. Это был Джон, слуга седовласого господина, у которого я был в гостях. Наши глаза встретились, он слегка улыбнулся — не дружеской, но почтительной улыбкой.

— Вы правильно сделали, что предупредили меня тогда, — сказал он тихо. — Вы очень сильный дуэлянт.

— У вас поручение ко мне? — спросил я, удивленный тем, что вижу его здесь.

— Я должен был доставить весть о вашей смерти, — сказал он уже безо всякой улыбки.

— Я могу поставить вам выпивку, — сказал я, — потому что, когда вы вернетесь к своему хозяину, вас ждет не слишком любезная встреча.

— Спасибо, — ответил он, — как-нибудь в другой раз.

Он было уже ушел, но неожиданно вернулся.

— Вы отлично дрались, — сказал он, — но послушайте моего совета. Предполагалось, что с вами будет покончено на этой дуэли, но раз этого не случилось, теперь они просто убьют вас без всякой дуэли. Вы должны немедленно бежать, иначе вас настигнет смерть.

Он ушел, а я вместе с Пэджетом вошел в гостиницу. После трудного поединка у меня пересохло в горле, хотелось глотнуть эля, но он не доставил мне удовольствия. Я подтвердил свое искусство, но совсем не желал таких последствий.

Мои мысли обратились к «Доброй Катерине». Встала ли она у причала? Как обстоят дела с моим вкладом?

Я вернулся к мыслям о дуэли. Шпага проткнула Танкарду предплечье и вонзилась ему в грудь, хотя и неглубоко. Он скоро поправится.

В своей комнате я еще раз вытер лезвие шпаги и опустился в кресло. Я прошел серьезное испытание и одержал победу, но в моей душе не было радости. Я вдруг почувствовал, как я одинок!

Чего же я достиг за время своей жизни в Лондоне? Моя комната — это лишь место, где я спал и держал свои немудреные пожитки. Я заработал несколько фунтов, приобрел кое-какие знания. Но, кроме Тости, у меня нет друзей. Эмма Делахей и мистер Дигби — всего лишь деловые партнеры, им нет дела до меня, они не испытывают никакого личного интереса ко мне. Я по-прежнему совершенно одинок. Моя жизнь пуста. У меня нет ни тепла родного очага, ни любви женщины, и кажется, мне не суждено это испытать. Был у меня сильный и надежный друг Фергас, но где он сейчас? Я мог бы вернуться, но куда? У меня нет ничего, что влекло бы меня в Ирландию, как нет ничего и здесь, в Лондоне.

Мне хотелось иметь собственный дом в Ирландии. Хотелось вернуться к родным берегам, и еще я жаждал любви. Я одинок. Надо отправиться на судно, в груз которого вложены мои деньги, и самому заняться торговлей. Как только мне удастся скопить небольшой капитал, я уеду на родину и найду себе там девушку-ирландку.

Таков был ход моих мыслей. Жизнь в Лондоне подарила мне время, я вырос и многому научился. Теперь мне больше нечего было здесь делать. Меня гнал не страх, победа над Танкардом придала мне уверенности. Но к чему оставаться здесь, ведь мои враги наверняка будут повторять попытки лишить меня жизни? Я знал, что они меня боятся, я уже однажды разоблачил их и могу сделать это еще раз. Я не зависел от них, и они не могли предугадать моих действий. И тут меня вдруг осенило — я придумал, что сделать напоследок.

Перед тем как исчезнуть из Лондона, я напишу памфлет и окончательно уничтожу Рэйфа Лекенби.

Но почему я так стремлюсь его уничтожить? Потому ли, что он одолел меня в той давнишней дуэли? Или же потому, что он мой заклятый враг и обещал убить меня?

Двух причин вполне достаточно, уверял я себя. И все же не только это было главное. Лекенби был воплощением зла, и хотя я сомневался, что ему удастся осуществить свой далеко идущий замысел, это все же было не исключено.

По-видимому, о его планах знаю только я. И, стало быть, только я мог им воспрепятствовать, во всяком случае попытаться это сделать. Моя осведомленность превратится в страшное оружие против него. Как ни странно, я не считал, что Чарльза Танкарда натравил на меня он, — скорее это дело рук того седовласого господина, хозяина Джона. Рэйф Лекенби, конечно, не отказался бы от удовольствия убить меня собственноручно.

Я вспомнил девушку, которую спас несколько часов тому назад. Сколько женщин подвергались избиениям, истязаниям и фактически содержались в рабстве у Рэйфа Лекенби и тех, кому он покровительствовал!

Однако надо же кому-то выступить против сил зла! Лекенби утверждает, будто мои разоблачения только прибавили ему популярности. И действительно, так оно и есть. Но очевидно и другое — они посеяли семена беспокойства во многих умах, в том числе и в умах официальных лиц. Не секрет, что подобная личность представляет опасность для всех. О какой безопасности можно говорить, когда воры и разбойники живут себе припеваючи на свободе и навязывают свою волю мирным гражданам?

Я долго лежал на кровати, закинув руки за голову, и размышлял о том, что предпринять и как написать мой последний очерк.

Просто заклеймить Лекенби последними словами было недостаточно — я должен подкрепить свои обвинения аргументами, фактами, назвать имена, даты и место, где произошло то или другое событие. Этим часто пренебрегают, но в данном случае без этого нельзя обойтись. Я понимал, что другой возможности у меня не будет.

Я должен был также подумать и о своей карьере. Я прожил в Лондоне уже довольно долго, но добился немногого. В мои годы становятся капитанами судов, командуют полками, активно занимаются политикой. Чарльз Денвер в восемнадцать лет был избран в парламент. У меня не было никакой протекции, и, стало быть, я должен был сам пробивать себе дорогу в жизни. Но время круто менялось, и представители йоменов и низших классов добивались высоких постов только благодаря собственной энергии.

Я мысленно подбил бабки. Мои мелкие вклады в торговлю все, за одним-единственным исключением, принесли доход. Самое крупное вложение я сделал в «Добрую Катерину», которая сейчас должна была подойти к причалу на Темзе. Подсчитав все свои накопления, я получил кругленькую сумму. За короткий срок я сумел накопить больше двадцати пяти фунтов, в то время как трудолюбивый драматург зарабатывал не больше тридцати фунтов в год. И это не считая того, что я вложил в «Добрую Катерину».

Я тщательно продумал, что нужно закупить для будущих рейсов. Теперь я знал основные предметы заморской торговли; знал, где следует покупать яркие ткани, медные колокольчики и ножи, где все это стоит дешевле.

Наконец я заснул, с трудом поборов охватившее меня возбуждение. Я был полон энергии и готовности встретить завтрашний день. Пробудившись на рассвете, я решил покончить с одиночеством и завести друзей. Ибо, если вдруг наступит тяжелая полоса, мне не с кем будет даже поговорить, тогда как у Рэйфа Лекенби десятки приятелей.

Как только я вышел на улицу, ко мне подошел Пэджет.

— Слушай, в Лондоне только о тебе и говорят, — сказал он.

— Обо мне?

— О твоей победе над капитаном Танкардом. Его боялись как огня, и у него было множество врагов. На всех произвело большое впечатление твое великодушное обращение с ним.

— Я дрался за свою жизнь.

— Не важно, так или иначе, весь Лондон говорит о тебе, и вон тот человек ждет тебя.

Это был слуга в ливрее — он сидел в зале за стаканом эля. Когда я вошел, он встал и обратился ко мне.

— Я от сэра Джорджа Клиффорда, герцога Камберлендского, — заявил он. — Мне велено проводить вас к нему. Он хочет поговорить с вами.

Но подвез он меня не в величественный замок, а к речной пристани, где Клиффорд снаряжал свое судно «Элизабет Бонавентюр». Он окинул меня быстрым взглядом:

— Это вы одержали победу над Танкардом?

— Да, я.

— Вы знакомы с мореходным делом?

— Знаю кое-что о малых судах. Я с Гебридских островов.

— Ну что ж, уроженцы Гебрид — хорошие мореходы. Не желаете ли служить у меня? Ходят слухи, что испанцы снаряжают против нас большую армаду.

— Я знаю.

Он пытливо взглянул на меня:

— Что именно вы знаете?

— Что Испания снаряжает свыше сотни кораблей. Некоторые из них стоят в порту Кадис. Набирают тысячи рекрутов, заготовлено более тысячи медных пушек со всеми припасами.

— Каким образом это стало вам известно? Конечно, идут разговоры, но все же...

— Я вкладываю небольшие суммы в заморскую торговлю и стараюсь быть в курсе того, что происходит на море. Я собираюсь отправиться с торговым судном в Америку и потому потратил немало времени на разговоры с моряками и рыбаками на побережье. А там не бывает тайн.

— Хотите служить под моим началом? Англия нуждается в каждом человеке. — Он помолчал. — А мне нужны смелые люди. Когда армада будет разгромлена — а мы, конечно, разгромим испанцев, — я намереваюсь отправиться в Вест-Индию, в воды испанских колоний.

— Для меня будет большой честью служить под вашим командованием в любой роли, если только она совместима с обязанностями джентльмена.

— Сможете ли вы командовать захваченным судном, если выпадет такой случай?

— Смогу.

— Прекрасно! Тогда собирайте все необходимое в дорогу и приходите сюда. И учтите, — резко сказал он, — больше никаких дуэлей. Ее королевское величество не одобряет таких вещей. — Потом он довольно дружелюбно улыбнулся: — Хотя, признаться, жаль, что мне не довелось видеть эту дуэль! — Тут он переменил тему: — Вы, кажется, написали несколько памфлетов?

— Да, написал.

— Тогда держите уши и глаза открытыми. Когда эта кампания завершится, мне бы хотелось, чтобы ее история была изложена на бумаге. Я должен буду представить отчет королеве, но я хочу большего: я хочу иметь историю моего корабля, которая распространялась бы по городу в печатном виде.

— С большим удовольствием.

И действительно, я с радостью взялся бы за это поручение. Я никогда еще не описывал сражений и, возможно, впервые опишу битву, в которой буду не только свидетелем, но и участником. Но пока мне следует разобраться в своих обязанностях и научиться командовать. Выучиться мореходному делу как можно лучше мне будет, несомненно, полезно.

Я поспешил вернуться в свою гостиницу, чтобы продумать дальнейшие действия. Мне потребуются пистолеты, кое-какая одежда для морского путешествия, книги для чтения и прежде всего понадобится помощь какого-нибудь старого морского волка, который расскажет мне про морские сражения.

Когда я сошел вниз, меня встретил Тости.

— Ну, ты приобрел покровителя? — спросил он.

— Покровителя? — удивился я и рассмеялся. — Нет, вовсе нет. В покровителях нуждаются поэты и драматурги, а не простые писаки. Нет, я иду на войну с испанцами.

Я объяснил Тости, что мне требуется, и он пошел со мной в лавку, где я купил пару превосходных пистолетов и приклад к ним.

Последующие несколько дней я был очень занят, но тем не менее выбрал время и написал заключительный памфлет о Рэйфе Лекенби.

Не будучи писателем-профессионалом, я выжал все, что мог, из своих воспоминаний. Я перенес действие в неведомую древнюю страну, но все детали так явственно совпадали с нашей действительностью, что каждый читатель неминуемо должен был догадаться, что имеется в виду. Я озаглавил свой опус так: «Правдивое повествование о том, как искусный преступник стал лордом». Хотя я описывал вроде бы далекое прошлое в далекой стране, я нарисовал настолько реалистичную картину, что читатель должен был безошибочно узнать в главном персонаже Рэйфа Лекенби. Я рассказал о его намерениях стать главарем преступного мира и главным распорядителем борделей. Затем я почти дословно воспроизвел слова Рэйфа, как сначала его посвятят в рыцарское достоинство, а затем сделают лордом. В заключение я изобразил Лекенби-триумфатора, сказочно богатого, неудержимо рвущегося к власти и забравшего такую силу, что даже верховный правитель не может с ним совладать.

Одновременно я с неослабной энергией готовился к предстоящему морскому походу. Это дело было новым для меня, но я быстро прикинул, что мне потребуется, я многому научился, расспрашивая людей и наблюдая за работой других. Я руководил погрузкой на судно воды, провианта, запасных парусов, смотрел, как укладывают порох и ядра, и всеми силами старался быть полезным. Клиффорд сказал, что нуждается в смелых людях, но не менее нужны и полезные люди.

Мы вышли в море в сопровождении других кораблей, названий которых я сейчас уже не помню. Жизнь в море протекала очень суматошно. Известно было только, что к берегам Англии приближается армада испанцев. Мои осведомители с берегов Темзы получали информацию от рыбаков и матросов каботажных судов, а также судов, совершавших постоянные рейсы через Ла-Манш. Многие из них продолжали плавать, невзирая на войну или угрозу войны.

Быстроходные парусные суда неустанно сновали взад и вперед через Ла-Манш. Часть из них не брезговала контрабандой или иной незаконной работенкой. Власти многое узнавали, внедрив в команды этих судов своих людей. Насколько мне известно, так поступал и Дрейк.

«Бонавентюр» имела хорошие ходовые качества и доказала это за те недели, что мы бороздили воды Ла-Манша, иногда доходя до берегов Бретани. Но ни разу нам так и не удалось увидеть паруса испанских кораблей.

Мы вернулись в лондонский порт пополнить припасы. Говорили, что теперь командование кораблем возьмет на себя сэр Джон Хокинс.

Мы бросили якорь в порту, и я сошел на берег, собираясь встретиться с Эммой Делахей.

— А, это вы! — воскликнула она, взглянув на меня, когда я вошел в ее контору. — Значит, вы еще ничего не знаете?

— А что я должен был знать?

— Что выдан ордер на ваш арест. Вы кого-то там оскорбили.

Ордер на мой арест? Я похолодел. Этого я боялся больше всего. Как только я окажусь в тюрьме, они сразу же тем или иным способом узнают, кто я такой, и тогда мне не миновать смерти. Меня убьют либо люди королевы, либо наемники Лекенби и его покровителя.

Насколько я могу довериться Эмме Делахей? Но выбора у меня не было. Я быстро смекнул, как мне поступить.

— Как обстоят дела на «Доброй Катерине»?

— Она стоит на якоре, разгрузилась и принимает новый груз.

— А что с моими вложениями?

— Вот бухгалтерская книга. Вам причитается пятьдесят пять фунтов.

— Ваш капитан сделал хороший оборот. Когда судно отходит снова?

— На этой неделе. — Она переложила какие-то бумаги на своем столе. — На борту есть место для вас, если вы пожелаете отправиться на нем. Так будет безопаснее, Тэттон, — заметила она, помолчав и впервые назвав меня по имени. — Если вы хотите сделать новое вложение, — продолжила она, — отправляйтесь на моем судне, заодно поучитесь торговать на собственный страх и риск.

Разумный человек не теряет времени зря.

— Иду, — сказал я решительно.

— Вам надлежит прибыть на борт к следующему воскресенью. Будьте осторожны.

Да уж постараюсь!

Глава 23

Что же мне теперь делать? Люди королевы намереваются арестовать меня по обвинению, состряпанному, без сомнения, покровителем Лекенби. Или, может быть, они уже установили, кто я такой в действительности? Со всех сторон мне угрожала опасность.

Я не считал возможным оставить службу у сэра Джорджа Клиффорда, не объяснившись, это было бы непорядочно, но и оставаться у него при том, что выдан ордер на мой арест, значило бы напрашиваться на неприятности. Я направился прямо к нему.

Сэр Джордж Клиффорд принял меня сразу же. Когда я вошел, он сидел в кресле.

— Если вы попросили принять вас в такое время, — сказал он, — у вас, видимо, срочное дело. В чем оно состоит?

Рискуя, что он тут же сам арестует меня, если мое преступление, в чем бы оно ни состояло, покажется ему серьезным, я изложил обстоятельства дела. Рассказал об опубликованных мною очерках и памфлетах и о том, что подписан ордер на мой арест. Разумеется, я ничего не сказал о своем ирландском происхождении, даже ему я не мог довериться полностью.

Я мало знал этого человека. Он был сторонником королевы, но вел бурный, безрассудный образ жизни, и у него были свои незадачи и трудности.

Он внимательно выслушал меня.

— Они не осмелятся арестовать вас, пока вы у меня на службе, — сказал он, немного подумав, — и, без сомнения, со мной вы были бы в большей безопасности. Если, конечно, вы хотите уйти, я не стану вас задерживать. Однако я посоветовал бы вам еще некоторое время остаться на службе у меня. Вы говорили о своем намерении разбогатеть на заморской торговле. Я тоже хотел бы разбогатеть, но, поверьте, Чантри, стоит нам захватить хотя бы одно испанское судно, и мы все разбогатеем. Я, как и всякий другой, нуждаюсь в средствах, и мы непременно захватим какое-нибудь судно.

Я понимал, что от решения, которое я должен сейчас принять, будет зависеть вся моя дальнейшая жизнь. Как часто малейший каприз судьбы меняет весь ход нашей жизни! Как часто самое простое решение повернуть направо или налево, выйдя на порог дома, оказывается роковым! Повернешь направо — и попадешь в логово зла, повернешь налево — и ты в царстве света и добра.

Я в своей жизни всегда выбирал прямой путь. Я дал слово сэру Клиффорду служить у него, и слово мое непреложно.

— Сэр Джордж, — сказал я, — я не могу допустить, чтобы меня арестовали. Я хочу служить у вас, хочу в этот трудный час служить Англии. Арест для меня был бы фатальным. — Я запнулся, не зная, как объяснить, почему арест так для меня фатален. Наконец я нашел подходящий аргумент: — Я убежден, что меня хотят арестовать для того, чтобы убить. Как только я окажусь в тюрьме безоружным, со мной расправятся наемники Лекенби.

— Не бойтесь. Вы уйдете на моем корабле, и никто не доберется до вас, а тем временем я походатайствую за вас у королевы. Послушайте, Чантри... У меня в команде разные люди, но большинство из них служит ради денег или ради того, чтобы заслужить мою благосклонность и продвинуться по службе. Есть и просто прихлебатели, озабоченные своей карьерой. С другой стороны, есть опытные воины, неоднократно доказывавшие свое мужество и силу. Но ни один из них не обладает такой быстрой сметкой, как вы. За короткое время, что вы служите у меня, вы разобрались во многих проблемах и успешно разрешили их. Вы сразу овладели тайнами корабельного дела и искусства комплектования грузов. Какую бы задачу я ни ставил перед вами, я мог уже к ней не возвращаться, потому что вы решили ее самостоятельно. Вы стали моей правой рукой, и я уже назвал ваше имя сэру Джону Хокинсу, который, возможно, примет командование этим кораблем.

— Это в самом деле не слухи?

— Да! Королева хочет, чтобы я был при ней, хотя я предпочел бы уйти в море. По крайней мере еще на один рейс. — Он вдруг испытующе взглянул на меня и оглянулся, нет ли кого поблизости. — Чантри, я открою вам одно обстоятельство, только вам, потому что хочу, чтобы вы остались у меня. Я получил сведения... совершенно секретные... о том, что в наши воды направляется большое испанское судно с сокровищем в трюме. Я надеюсь захватить это судно. — Он взял бутылку с вином, налил два стакана и один пододвинул мне. — Чантри, скажу вам даже больше. У меня есть друг-ирландец... О, не смотрите на меня с таким удивлением! Да, у меня есть друг-ирландец, который в настоящее время служит в испанской армии. Так вот, сведения получены от него. У нас много проблем с Ирландией. Многие ирландцы готовы смести Англию с лица земли. Но — и это очень важно! — они абсолютно не желают, чтобы это вместо них сделал кто-нибудь другой. Как сказал мне один ирландец, «англичане — враги, но они наши враги. В этой вражде нам не нужны союзники». Забавно, правда? Этот человек пользуется полным моим доверием. Сведения о судне я получил от него.

— Когда оно появится?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Мне только известно, что оно должно прийти и мы должны быть наготове.

— Вы получите дополнительные сведения?

— Возможно, но сомневаюсь. Подобные сведения трудно передавать. Может быть, вам с вашими знакомствами на речных пристанях удастся что-то услышать? Но чем меньше об этом разговоров, тем лучше. Учтите, что я вынужден остерегаться не только испанцев, но многих наших людей, которые не прочь сами подобрать лакомый плод, готовый упасть с дерева. У меня хороший корабль, но я не Дрейк, не Фробишер и не...

— Но Хокинсу вы, пожалуй, не уступите.

Он улыбнулся:

— Возможно, но даже и он пока ничего об этом не знает.

— Я остаюсь с вами, сэр Джордж.

— Прекрасно! — Он протянул мне руку. — Заканчивайте свои дела и возвращайтесь. Мы должны, не задерживаясь, снова выйти в море.

Я сменил свою шляпу с плюмажем на плоский берет и темный капюшон. Затем, вооружившись шпагой, кинжалом и парой пистолетов, сошел на берег и направился в контору Эммы Делахей.

Я быстро договорился с ней о своих делах и оставил на шестьдесят фунтов товаров.

— Поступайте с ними как найдете нужным. Я вернусь, когда кампания завершится. Если мое возвращение затянется, распорядитесь моим капиталом в моих интересах и положите прибыль на мой счет. Рано или поздно я непременно вернусь.

Сейчас меня удивляют мои собственные слова. Какое смутное предчувствие беды побудило меня сказать именно так? Казалось, я только проявляю предусмотрительность, и, конечно, мне и в голову не приходило, что произойдет столько событий, прежде чем я снова переступлю порог конторы Эммы Делахей.

«Элизабет Бонавентюр» снова вышла в море.

Дул попутный ветер, и мы на полных парусах стремительно неслись к берегам Франции. У нас были сведения, что там видели несколько испанских судов, направлявшихся в сторону Англии. Но мы их не обнаружили, и сэр Джордж распорядился сменить курс на юг, к Азорским островам, надеясь там найти добычу.

Сэр Джордж владел обширными поместьями, но был постоянно обременен долгами. Богатые трофеи помогли бы ему расплатиться с долгами, которые накопились у него из-за его расточительства. Вместе с возрастом к нему пришла рассудительность, и он намеревался восстановить свое состояние. Судно, груженное сокровищами и шедшее из Вест-Индии или от берегов Америки, решило бы все его проблемы.

Мы находились в море уже около десяти дней, когда как-то на рассвете я услышал крик впередсмотрящего:

— Судно!

— Где?

— Три румба слева по борту!

Наш корабль сделал поворот, и мы легли на другой курс, направляясь к «испанцу». Красивое судно с высокими бортами, испанский галион, по-видимому, шло из Вест-Индии.

Палубы освободили, зарядили пушки, и, подойдя к испанскому талиону, мы дали бортовой залп. Ядра срезали фок-мачту и оторвали кусок бушприта. Сэр Джордж знаком подозвал меня:

— Вы пойдете с абордажной командой. Как только захватите судно, немедленно произведите необходимый ремонт, а затем присоединитесь к нам.

Суда столкнулись бортами. Абордажная команда, держась за снасти, изготовилась к атаке. На палубе «испанца» толпились матросы. Наш бортовой залп нанес судну серьезные повреждения, и офицеры, находившиеся на юте, потеряли возможность управлять боем.

Матросы из абордажной команды разом, как один человек, перескочили на палубу вражеского корабля. Разгорелась короткая яростная схватка. На меня напал испанец с кортиком. Я проткнул его шпагой и сразу вслед за тем разрядил пистолет в другого. На меня бросились еще двое, но одного убил один из наших матросов — крепкий парень из Йоркшира, а со вторым управился я сам. Испанцы отступили. В их рядах началось замешательство: там, где сражались, по-видимому, баски, сопротивление совсем ослабло.

Человек десять басков держались вместе. Внезапно все они бросили оружие и сдались. Один из них, высокий белокурый парень с великолепным торсом, отдал мне свою шпагу.

— Капитан, — сказал он, — нас насильно завербовали. Никто из нас не хотел сражаться.

— Тогда ступайте к мачте и, если увидите, что ее можно починить, займитесь ремонтом. Если нет — спилите. Будете нам помогать — получите свободу.

Баски побежали к мачте. Сражение уже почти закончилось, только несколько упрямцев отказывались сдать свои шпаги. Мне было жаль убивать воинов, и я старался убедить их сдаться.

На юте стоял капитан галиона. У его ног лежали два трупа: один, по-видимому, штурман, другой — помощник капитана, хотя я плохо разбираюсь в порядках на испанских судах.

Капитану было не больше шестнадцати лет. Он, вероятно, занимал свой пост в силу знатности своей семьи. В этих случаях капитану обычно придают тщательно подобранных помощников, которые и несут на себе все бремя службы. Оба помощника были убиты, и вот юный офицер остался один. Красивый юноша стоял, гордо выпрямившись, бледный, но бесстрашный.

— Вы взяли штурмом мое судно, — сказал он, смотря на меня с удивлением. По-видимому, он еще не оправился от шока: наш бортовой залп оказался весьма впечатляющим. — Это был мой первый бой.

— И мой тоже, — ответил я. — Если вы обещаете не устраивать неприятностей, я пощажу вас.

— Разумеется, даю слово.

— Капитан, — раздался голос Уилси, матроса из моей команды, — смотрите!

В нашу сторону шли четыре корабля. Пока они были еще довольно далеко. После того как мы взяли на абордаж испанский галион, мы разошлись с «Бонавентюр», и теперь она виднелась где-то на горизонте. Испанские суда отрезали нас от нашего корабля.

— Уилси, — распорядился я, — отправьте пленных в трюм, кроме тех, что чинят мачту, и приготовьте пушки к бою.

Я снова взглянул на приближающиеся испанские суда и затем на наш корабль.

— Велите Бруксу поднять оставшиеся паруса.

Я мало что понимал в управлении кораблем, едва ли больше, чем мой предшественник молодой кабальеро. Сэр Джордж вряд ли намеревался оставить меня в роли капитана. Он, несомненно, предполагал сам взойти на борт захваченного корабля.

Приказав отправить молодого испанца в трюм, я велел очистить палубу от обломков рангоута и уходить от испанских кораблей. Но уходить от них — значило уходить и от «Бонавентюр», но иного пути у нас не было.

Я спустился вниз в роскошно обставленную кают-компанию. В кресле, бессильно откинувшись на спинку, сидел безутешный молодой испанец.

— Не отчаивайтесь, — сказал я ему. — С вами будут обращаться как с джентльменом.

— Но я допустил такую оплошность!

— Одна оплошность — это еще не вся жизнь, а кроме того, никакой оплошности вы не допустили. Оставайтесь здесь, я должен выйти на палубу.

Со сломанной мачтой и поврежденным рангоутом мы едва ли могли уйти от преследования. До наступления темноты оставалось еще несколько часов.

Когда я поднялся на палубу, ко мне подошел Брукс.

— Капитан, положение тяжелое. Без фок-мачты и с поврежденным рангоутом невозможно управлять судном. — Он взглянул за корму. — Они догонят нас, прежде чем мы поднимем хоть какие-то паруса.

— А пушки?

— Шесть пушек выведены из строя.

— Сколько у нас людей?

— Потерь нет. На борту двадцать два человека, кое у кого легкие ранения и царапины. Ничего серьезного. — Лицо его выражало смятение. — Шансов на спасение нет, капитан. Они настигнут нас через час, самое большее через два.

Мысли у меня в голове бешено кружились, я искал выход. Если матросов возьмут в плен, они останутся там надолго, без больших надежд на бегство или выкуп. То же предстоит и мне, но судьба экипажа на моей совести.

Наше судно медленно двигалось вперед. Море было спокойно, ветер попутный.

— Скажите, Брукс, что вы предпочли бы: оказаться в плену или попытаться добраться до берегов Англии в шлюпке?

— В шлюпке? — Выражение его лица изменилось как по волшебству. К нему вернулась обычная живость. — Вы думаете... прямо сейчас? Они не пойдут за нами и... надо попробовать, капитан. Я поговорю с командой. Надо попытаться.

— Тогда, Брукс, договорились. Возьмите провиант и воду. Спустите шлюпку с другого борта, чтобы испанцы не видели вас. Возьмите оружие, но, если они пойдут за вами, не сопротивляйтесь, а я постараюсь помочь вам чем смогу. Но, кажется, у вас есть шанс уйти.

Он побежал к матросам, а я вернулся к испанцу. Я довольно хорошо говорил по-испански: когда был мальчишкой, испанские контрабандисты нередко посещали берега Ирландии и их капитаны захаживали в дом моего отца.

— Как ваше имя, капитан? — спросил я.

— Дон Винсенте Увальде и Падилла.

— Меня зовут Тэттон Чантри. Дон Винсенте, вы потеряли свое судно. Хотели бы вы снова вернуть его себе?

В его глазах зажегся луч надежды.

— Вернуть? Каким образом?

— Я готов положиться на вашу честь, дон Винсенте. Я верну вам ваше судно, если вы, в свою очередь, дадите слово чести не преследовать мою команду и дадите ей возможность уйти на шлюпке.

Он долго смотрел на меня, обдумывая мое предложение.

— Мое судно повреждено, — сказал он наконец, — вероятно, сильно повреждено. Вам предстоит плен, а вы думаете о своей команде.

— Мы можем остаться и дать бой, дон Винсенте. Можем его проиграть. На помощь к нам могут прийти другие наши суда. — По правде говоря, множественное число в данном случае мало соответствовало действительности. — Но могут и не прийти. Я хочу спасти команду.

— А вы сами, капитан Чантри?

— Я сдамся вам лично, вам, испанскому идальго.

Он улыбнулся:

— Ах, капитан! Хитрый ход! Мне представляется возможность выглядеть победителем, ваша команда будет спасена, а вы станете моим пленником, положившись на мою честь, не так ли?

— Совершенно верно.

— Далеко ли наши корабли?

— Очень близко.

Он рассмеялся, вполне довольный таким решением.

— О, превосходно! Прекрасно! Я запомню это, капитан! — Он на минуту задумался. — На мачте корабля поднят английский флаг? Думаю, лучше спустить его, чтобы наши суда не открыли огонь.

— Разумеется, — согласился я. — Так я могу рассчитывать на ваше слово?

— Да, капитан, можете.

Выйдя на палубу, я прежде всего посмотрел по правому борту. Шлюпка с матросами шла на всех парусах и была уже в нескольких сотнях ярдов. Потом я перевел взгляд на испанские суда. Им понадобится еще по крайней мере полчаса, чтобы добраться сюда. К тому времени шлюпка скроется из виду.

Повернувшись, я посмотрел на дона Винсенте. Он уже открыл люк и выпустил из трюма своих матросов. Они вышли на палубу.

С минуту он смотрел на меня холодным и испытующим взглядом, однако ничто больше не могло мне помочь. Отныне я был его пленником.

Глава 24

Да, я действительно стал пленником, но ни с одним пленником не обращались так хорошо, как со мной. Не знаю, какое положение занимал в обществе дон Винсенте, но он явно пользовался большим влиянием. Его решение относительно моей судьбы осталось в силе. Своим соотечественникам он объяснил, что судно получило в бою тяжкие повреждения, что мы захватили его, но он договорился со мной, что я возвращаю галион и сдаюсь в плен при условии, что он отпустит моих матросов.

Испанские офицеры приняли меня как равного и с самого начала обращались со мной хорошо. Я все время говорил по-испански и существенно продвинулся в нем. Это прекрасный язык, и я с большим удовольствием говорил на нем, наслаждаясь его звучанием.

Наконец мы прибыли в Кадис. Когда галион бросил якорь в старом порту, у меня защемило сердце. На борту все было хорошо, но сейчас я был в Испании, а Испания инквизиции — наш враг. Что теперь будет со мной?

Ответа не пришлось ждать долго — от берега отвалила лодка и подошла к нашему борту.

По трапу поднялся офицер — человек лет сорока с твердыми чертами лица, солдат с головы до пят.

— Дон Винсенте? Я капитан Энрике Мартинес и прибыл за пленным.

— За пленным? Но ведь этот пленник — мой! Я взял его в плен и намерен содержать его сам. По крайней мере, пока не получу выкуп.

— Но я не думал...

— Совершенно справедливо, капитан, вы не думали. Теперь у вас есть время подумать. Повторяю: это мой пленник. И добавлю — мой гость. Если он понадобится вашему начальству, вы его можете найти в моем доме, — закончил дон Винсенте и повернулся, чтобы уйти, но капитан остановил его:

— Дон Винсенте, я сожалею...

— Не надо сожалеть, капитан. Это пустое занятие, мой друг, а у вас, вероятно, есть неотложные дела. К вашему сведению, когда я был его пленником, со мной обращались как с джентльменом, и теперь, когда мы поменялись местами, с ним будут обращаться таким же образом.

Его манеры и хладнокровие были поразительны. Я стоял молча. Дон Винсенте, не прибавив больше ни слова, повернулся и ушел.

— Мне очень жаль, капитан Мартинес, — сказал я, — но таков был наш уговор.

Он пожал плечами:

— Я понимаю, капитан. Вам действительно очень повезло. Уверен, ни один пленник, взятый Испанией, не оказывался в таких прекрасных условиях. Дон Винсенте и его семья — благородные люди во всех отношениях. — Он развел руками. — Я выполнял свой долг. — Он помедлил. — Но у вас могут быть неприятности с инквизицией. Она, возможно, не проявит должного уважения к дону Винсенте.

Дом дона Винсенте был очень красив. Я еще не видел здесь таких прекрасных зданий. Мне предоставили комнату, обставленную изящной мебелью.

Дон Винсенте был моложе меня. Это был красивый юноша, единственный сын в семье. Мы подолгу разговаривали с ним обо всем на свете. Но вот однажды он заговорил о выкупе.

Я боялся этой темы: кто станет платить за меня выкуп? Я одинок, у меня никого нет. Иногда капитаны и военачальники, например, сэр Джон Хокинс, выкупали своих пленных, но я всего лишь месяц пробыл в море, когда это приключилось со мной.

Герцог Камберлендский? Но что ему до меня? К тому же он не был так уж богат. Хотя у него были обширные поместья, но он был обременен долгами. Ожидать помощи мне было не от кого.

Моих собственных небольших средств на выкуп не хватит. Как только это выяснится, у меня не будет никаких шансов на освобождение и даже на то, чтобы сохранить то положение, в каком я нахожусь сейчас. Испанцы, конечно, думают, что у меня большое состояние, на самом же деле у меня нет ничего.

— Видите ли, дон Винсенте, — сказал я ему, — я из ирландской семьи, разоренной во время войны.

Он с сочувствием посмотрел на меня:

— Лишиться семьи — очень тяжело. А как же вы тогда жили?

— Как придется, — ответил я. — Я намеревался стать солдатом и сделать военную карьеру.

— Но разве у вас не принято покупать офицерский чин?

— Да, принято, но иногда...

— Ах да, вы ирландец! Я знаю одного ирландца, он генерал в нашей армии, его зовут О'Коннор!

Я был изумлен:

— Но я же знаю его! И он знает меня! Нельзя ли с ним увидеться?

— Разумеется, можно. Это мой старый друг, он замечательный человек! Пойдемте к нему!

Всю дорогу дон Винсенте рассказывал мне про генерала. Тот уже долго жил в Испании, пользовался там большим уважением, и его все считали испанцем. Генерал доблестно сражался, жил на широкую ногу, и сам испанский король испытывал к нему полное доверие.

Дворец генерала мавританской архитектуры был, несомненно, отнят у мавров, когда их выгоняли из страны. Стены были голые, без всяких украшений, на улицу выходило лишь несколько высоких зарешеченных окон.

Здания здесь обычно имели вид прямоугольника с внутренним двориком-патио, где были разбиты клумбы, вокруг фонтана рос виноград. Комнаты нижнего этажа выходили на патио, а по верхнему этажу тянулась веранда, с которой был вход в комнаты. Летом, в сильную жару, мраморную плитку патио поливали водой.

Мы подошли к двери и дернули за шнур колокольчика. После недолгого ожидания нас впустили внутрь, и мы оказались в темном, прохладном холле. На полу была красивая мозаика, на стенах висели картины религиозного содержания. Нас провели в гостиную нижнего этажа, стены которой украшали гобелены. Погода стояла прохладная, и в гостиной горел камин.

Помимо камина, на нескольких жаровнях горели оливковые косточки, почти не дававшие дыма.

Едва мы вошли в гостиную, как открылась другая дверь и вошел генерал. Это был высокий, могучего сложения человек, слегка располневший в поясе, с властными манерами. У него было смуглое лицо, обличавшее его принадлежность к роду черных ирландцев. Большая часть моих предков тоже была из этого рода. У генерала была тщательно ухоженная остроконечная бородка и усы. Весь в черном, с тяжелой золотой цепью на шее и шпагой с золотым эфесом на боку, он производил сильное впечатление.

Бегло окинув меня взглядом, он заговорил с доном Винсенте. Потом снова обратил взгляд на меня.

— Мы с вами знакомы? — спросил он.

— Дон Хуго, — сказал дон Винсенте, — разрешите представить вам капитана Тэттона Чантри. Он был захвачен мною в плен. Капитан Чантри утверждает, что знает вас.

Я растерялся: имя Тэттон Чантри ничего не говорило генералу, но он, казалось, узнал меня.

— Пусть вас не удивляет это имя, — сказал я на гэльском наречии, — я сам его выбрал. Тот, кто носил его, умер. Умер несколько лет назад в нашем доме.

Хуго О'Коннор пристально вгляделся в мое лицо.

— Возможно ли, чтобы вы... нет, нет, их же всех убили!

— Мой отец был убит, а я сам сумел спастись. Мне советовали никому не открывать своего имени, генерал, но, полагаю, вам оно известно. Вы помните Балликэрбери?

— Это неподалеку от вас, да? — Он сказал это по-гэльски и снова взглянул на меня. — Да, фамильное сходство несомненно — все представители этого рода были великие воины, сильные и мудрые люди. Однако как вам удалось спастись?

— Это слишком длинная история, в двух словах ее не расскажешь, — ответил я также по-гэльски. — В настоящее время я пленник дона Винсенте и он ждет выкупа. У меня же нет ни денег, ни богатых друзей. Я жил на доходы от заморской торговли, а также немного зарабатывал литературным трудом. У меня есть небольшие сбережения, но пока я не вернусь в Англию...

— В Англию?! Да вы с ума сошли! Если вас схватят, вам не миновать топора или виселицы!

— И все же я намереваюсь выкупить земли, которые принадлежали нашей семье, или хотя бы часть их. Я хочу снова поселиться там, куда, бывало, вы приезжали, чтобы поохотиться на пустошах с моим отцом. Там моя родина. Я скучаю по скалистым берегам и горным лугам Ирландии. Я хочу снова увидеть их, генерал.

— Да, понимаю, — мрачно ответил он, — я и сам скучаю по ним. Но послушайте, мы не можем продолжать разговор на гэльском — ведь наш друг не понимает ни слова! — Он повернулся к дону Винсенте: — Я знаю этого юношу и не могу выразить, как я благодарен вам за то, что вы так обращаетесь с ним. Вы очень великодушны! — Генерал помолчал. — Дело весьма деликатное, дон Винсенте. Этот человек — не простой моряк и не рядовой офицер. Хотя он и не обладает земельной собственностью, в его жилах течет королевская кровь.

Дон Винсенте кивнул:

— Я так и думал. У него манеры благородного человека.

Мы сели и продолжили разговор на испанском. Это была чрезвычайно приятная беседа. Я убедился в том, что генерал О'Коннор — любезный и приятный в обращении джентльмен, тонкий дипломат и политик, а не только военный. Недаром он сумел достичь нынешнего своего положения в чужой стране.

— Мы еще встретимся, — сказал наконец генерал. — Приходите когда сможете. — И, повернувшись к дону Винсенте, продолжил: — Не сомневаюсь, что мы достигнем соглашения.

Два дня спустя мы снова встретились с О'Коннором.

— Вы должны быть очень осторожны, — предостерег меня генерал, — здесь полно шпионов.

— Шпионы инквизиции? — спросил я.

— Да. Вы ирландец. Стоит им это заподозрить, они тотчас убьют вас. В Испании много английских шпионов. Они думают, что все ирландцы плетут заговоры против Англии, и поэтому держат под подозрением всех без исключения.

— Меня не считают ирландцем, поверили моей выдумке, что я с Гебридских островов.

— Ах так! Неплохая мысль. Но все же, что вы намерены делать?

— Я хочу вернуться в Англию. Там у меня есть небольшой капитал.

— Боюсь, что это невозможно. О выкупе можно будет договориться, и на выгодных условиях. Дон Винсенте — ваш друг. Однако даже он бессилен против инквизиции. И, невзирая на то, каковы ваши верования, они захотят допросить вас, если вы каким-нибудь образом привлечете к себе их внимание. Многие испанцы относятся враждебно к любому иностранцу в их стране. Даже мы, сражаясь за Испанию, испытываем постоянное подозрение.

— Куда же мне тогда податься? Что предпринять?

— Я бы посоветовал вам отправиться в Нидерланды. Я набираю сейчас войска, которые должны соединиться с армией герцога Пармского. Вы можете пойти ко мне волонтером и таким образом избежите их внимания.

— Вы очень добры.

— Добр? Ни с коем случае. Мы, ирландцы, находясь на службе чужеземных армий, научились поддерживать друг друга. Вы — один из нас, хотя, вероятно, ваш род никогда уже не достигнет прежнего положения, во всяком случае при жизни нынешнего поколения.

Мы еще долго обсуждали, какие шаги нужно предпринять. Если я вступаю в испанскую армию, то проблем с выкупом не будет, придется заплатить небольшое возмещение, и все. Я совсем не разбирался в этих вопросах и предоставил вести все переговоры генералу, у которого в этих делах был большой опыт.

Тем временем я ежедневно практиковался в фехтовании и ездил верхом с доном Винсенте. Вечерами сидел в великолепной библиотеке и читал. Оказалось, что хозяин библиотеки никогда к своим книгам не обращался, поскольку, как я с изумлением обнаружил, вообще не умел читать, презирая это занятие и считая его недостойным настоящего идальго. Библиотека же попала в руки семьи вместе с домом, который его дед отнял у мавров. Здесь было много книг на арабском языке, которого я не знал, но большая часть была на латыни, а ее я знал хорошо.

И все же меня ни на минуту не покидала мысль о побеге из Нидерландов, потому что моей единственной мечтой было возвратиться в Англию и вернуть себе свои капиталы, как бы незначительны они ни были.

А пока я в Испании, я должен был постоянно быть настороже: своей свободой я был обязан только случаю и в любой момент мог оказаться в тюрьме.

Я тщательно избегал женщин. Англичанки были не в моем вкусе. В Испании я сталкивался со знатными дамами из аристократических семейств или с придворными дамами. Ухаживать за ними, даже если они сами меня поощряли на это, было опасно — я вызвал бы недовольство других, менее удачливых кавалеров, А между тем в доме дона Винсенте и в доме генерала О'Коннора я постоянно встречал женщин, многие из которых были удивительно хороши.

И тем не менее я прекрасно понимал, что не свободен, что за мной постоянно следят. Каждый мой шаг, каждое мое слово и действие тщательно проверялись.

Из бесед с генералом О'Коннором я многое узнал о состоянии испанской армии.

— У нас служит много ирландцев и немцев, — рассказывал он. — Молодые испанцы из аристократических семейств уклоняются от службы в армии. Еще недавно множество волонтеров стремились попасть на военную службу, а сейчас их становится все меньше. И все же испанская армия — отличная армия, и ее солдаты проходят прекрасную выучку.

— Но как долго она протянет, — спрашивал я его, — если граждане не желают служить в армии? В Древнем Риме в конечном счете властью завладели наемники, и, насколько я знаю, такое было и в других странах.

Генерал пожал плечами.

— Я всего лишь служака. Пока мы, ирландцы, не имеем ни собственного правительства, ни армии, нам приходится делать карьеру там, где для этого есть возможности. Я лоялен к Испании, ибо эта страна предоставила мне такую возможность. Но вы правы. Тот, кто не желает утруждать себя военной службой на благо своему отечеству, должен быть готов к тому, что найдутся другие, которые охотно займут его место. А те, кто избегает военной службы, вскоре перестают быть хозяевами положения.

Вскоре меня начало охватывать беспокойство, вызванное долгой бездеятельностью. Мне хотелось чем-то заняться. Я никогда не мог проводить время лишь в светских развлечениях, даже если они были весьма приятны. Я сказал об этом генералу.

— Потерпите еще немного, — ответил он. — Скоро мы отправляем первую партию своих людей в Нидерланды. Я позабочусь, чтобы вы попали в их число. — Он замолчал и подошел к окну, смотревшему на улицу. — Знаете, — продолжал он, — ваше положение здесь не так уж плохо. Вы удачно начали и многого добились. Дон Винсенте любит вас. Вы свидетель его первого успеха, но помимо того вы просто нравитесь ему, как и всей его семье. А семья его здесь весьма влиятельна, и я убежден, что каждый ваш успех будет рассматриваться его родными как их собственный.

— Возможно, ваши слова справедливы, — возразил я, — но я вижу свое будущее не здесь. Я должен вернуться на родину.

— Рано или поздно вас там схватят.

— Возможно, но я любой ценой должен вернуться. Я буду служить под вашим началом, и буду служить честно, но рано или поздно я вернусь в Ирландию.

— Хорошо. — Он пристегнул свою шпагу. — Мне надо идти. Вы увидите дона Винсенте?

— Мы собирались на скачки. Я...

— Минутку! — О'Коннор поднял руку. — Хочу предупредить вас. В Испании, как в Ирландии, существует вражда между родами. У дона Винсенте и его семьи есть враги. Вчера вечером один из моих людей сообщил мне, что дону Винсенте грозит серьезная опасность. Он, как и всякий идальго, человек очень гордый. Его враги хотят убить его, а вместе с ним и гордость всей семьи: как вы знаете, он единственный сын.

— Убить дона Винсенте? Но почему?

— Дон Фернанд Сармиенто — его враг. Он один из самых сильных фехтовальщиков Испании. Во Франции, откуда он только что вернулся, он убил на дуэли двоих. У него есть какая-то причина, по которой он ищет предлога вызвать и дона Винсенте на дуэль.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен. Главный способ обеспечить себе прочные позиции в чужой стране — это знать, на чьей стороне сила. Я давно установил здесь собственную сеть осведомителей. Поверьте, моя информация абсолютно надежна.

Я обдумал слова генерала и решил: нужно что-то предпринять.

Предупредить моего друга? Это не лучший шаг: дон Винсенте настолько горд, что не станет бежать от опасности или пытаться как-то уклониться от дуэли. Более того, предупредить его об опасности — значит только ускорить развязку, которую я хотел предотвратить.

Мы часто фехтовали с доном Винсенте, и я иной раз нарочно старался скрывать свое мастерство, чтобы дать ему возможность одержать победу. В конце концов, он мой друг и не дело демонстрировать перед ним свое превосходство. Но я понимал: на дуэли с искусным противником у него нет никаких шансов на победу.

Место, где мы договорились встретиться перед скачками с доном Винсенте, было весьма неудачным. Это было наверху Калле-Майор, у церкви Сан-Фелипе-эт-Реаль. Там обычно собирались люди искусства — писатели, художники, драматурги, актеры. Там же фланировали молодые городские кавалеры, вернувшиеся с войны солдаты и множество субъектов, которые выдавали себя за солдат, а в действительности избегали каких бы то ни было сражений, кроме тех, которые ведутся в тавернах и будуарах.

Ожидая дона Винсенте, я прислушивался к разговорам, остротам, вызывавшим взрывы смеха, и потугам на остроты, но все это слушал вполуха. Мысли мои были заняты предстоящей дону Винсенте дуэлью.

Дон Винсенте относился ко мне с необычным благородством. Если бы не он, я бы сейчас сидел в тюрьме или же был на галере.

Вдруг у себя за спиной я услышал новые голоса:

— Луис, это мой друг, дон Фернанд Сармиенто.

— Рад познакомиться, — сказал сеньор, которого назвали Луисом. — Вы долго пробудете в Мадриде?

— К сожалению, я приехал всего на несколько дней. Мне предстоит здесь небольшое дельце, а затем я уезжаю на Малагу.

Разговор прервал другой голос:

— Тихо! Он идет!

И тут я увидел приближающегося дона Винсенте. По-видимому, они знали, что он должен прийти, и поджидали его. Он часто бывал здесь, и, возможно, им это было известно. А может быть, кто-то из его домашней прислуги выполнял роль шпиона. Правда, слуги, которых я знал, были очень привязаны к: семье дона Винсенте или, по крайней мере, делали вид, что привязаны.

Дон Винсенте поднялся по ступенькам лестницы.

— Тэтт! Вы пришли прежде меня! Сожалею, что заставил вас ждать.

— Не страшно, — сказал я. — Там внизу есть одно местечко...

В этот момент дон Фернанд обернулся и при этом резко толкнул дона Винсенте. Я тут же встал между ними.

— Сеньор! — воскликнул я. — Вы грубиян!

Одно мгновение он колебался, переводя взгляд то на меня, то на дона Винсенте. Он, конечно, собирался затеять ссору не со мной, а с доном Винсенте.

Это был человек с узким лицом и пронзительными черными глазами. Лицо у него было слегка попорчено оспой. Он был худощав и порывист.

— Прочь с дороги! — крикнул он. — Мне нет дела до вас!

— Нет, сеньор, есть. И у вас есть шпага, которая поможет нам разрешить этот вопрос.

Он смотрел на меня, не зная, как выйти из затруднительного положения. Потом, положив руку на рукоятку шпаги, произнес угрожающе:

— Я еще раз предлагаю вам, сеньор, отойти в сторону. Я не желаю убивать вас!

Глава 25

— Не беспокойтесь, сеньор, я постараюсь, чтобы вы не смогли этого сделать, — сказал я.

Фернанд Сармиенто нахмурился. Он был взбешен: в его планы входило убить дона Винсенте, а вовсе не меня. Я был всего лишь незнакомец, сующий нос не в свое дело.

— Кто вы такой? — спросил он. — Я не знаю вас.

— Капитан Тэттон Чантри к вашим услугам, сеньор, если только вы не трус.

— Трус? Вы мне ответите за это!

— Прекрасно! Только не здесь, не на ступенях церкви. Неподалеку есть уголок, где нам никто не помешает.

— Тогда пошли скорее, и я распорю вам брюхо.

— Что с вами? — удивленно спросил меня дон Винсенте. — Он ведь хотел избежать ссоры!

К нам подошел стройный, красивый человек с рыжими усами.

— Я полагаю, сеньор, что он искал ссоры с вами, — сказал он, обращаясь к дону Винсенте. — Это известный наемный убийца.

Дон Винсенте сжал губы.

— Если он искал ссоры со мной, то я и должен с ним драться.

— Простите, мой друг, — мягко возразил я, — может быть, он и собирался драться с вами, но я назвал его трусом и должен дать ему удовлетворение.

— Совершенно справедливо, — сказал наш неизвестный доброжелатель и представился: — Томас О'Кроули, офицер его величества испанского короля. — Он слегка поклонился. — Я слышал, как вы назвали себя, капитан Чантри. Нам предстоит вместе служить в Нидерландах. Если не возражаете, я буду вашим секундантом.

— Принимаю ваше предложение. Пойдемте, господа, я не хочу заставлять их ждать. — Повернувшись к дону Винсенте, я посоветовал: — Держитесь спиной к стене. Они хотят вас убить, и, возможно, он здесь не один.

На улице было прохладно, тихо и безлюдно. Как только я подошел, дон Фернанд Сармиенто выхватил свою шпагу из ножен и встал в позицию.

— Ну что ж, начнем! Покончим сразу с этим делом! — воскликнул он нетерпеливо. — Вы, сеньор, как вас там, становитесь в позицию!

Он был значительно старше меня. Его ошибка заключалась в том, что он думал: раз я молод, значит, неопытен и, следовательно, неосторожен, а он — хладнокровен, опытен и самоуверен. У меня была одна-единственная задача — уловить момент, когда он ослабит внимание.

Мой противник был наемный убийца, но охотился он за другим, не за мной. Поэтому ему хотелось поскорее покончить со мной. Мы обменялись несколькими выпадами, и вначале казалось, что он берет верх. Но я научился слушаться своей интуиции, подсказывавшей нужное мгновение для нанесения удара. И вот оно наступил... Он чуть помедлил с ответным ударом. В ту же секунду я направил шпагу ему в щеку, но острие чуть отклонилось — или же он нагнул голову? — и моя шпага вонзилась ему в горло на целых четыре дюйма.

Я сразу же вытащил клинок и встал в позицию, но он уже захлебывался собственной кровью. Я отступил, все еще держа шпагу готовой к бою. И это спасло меня, потому что, истекая кровью, он сумел все же последним усилием воли взмахнуть своим клинком в отчаянной попытке нанести мне удар.

Я успел парировать его, хотя удар был очень силен.

Фернанд Сармиенто качнулся вперед и рухнул, его шпага, звякнув, упала на мостовую. Затем он повернулся лицом вверх, на кружевных брыжах расплылись яркие пятна крови, глаза остекленели...

— Думаю, нам лучше поскорее уйти отсюда, — сказал О'Кроули.

— Минуту, — ответил я, держа в руке обнаженную шпагу, и повернулся к тем, кто пришел вместе с Сармиенто. — Передайте своему хозяину, чтобы он оставил эту затею. Если он будет снова подсылать убийц, я найду его самого и он заплатит так же, как этот. — И я указал рукой на тело Сармиенто.

Несколько минут спустя мы уже сидели в маленькой таверне.

— По стакану вина? — предложил О'Кроули. — Или вы предпочитаете шоколад?

Шоколад был новомодный напиток, привезенный из Вест-Индии и чрезвычайно популярный в Испании — его пили в любое время дня. Конечно, пили и вино, но, как я заметил, редко допускали излишества.

— Сначала вино, — сказал я, — а потом, пожалуй, немного шоколада.

Мне ничего не хотелось, я был потрясен. Я хотел прежде всего покоя, чтобы прийти в себя. Хотя я и был мастером клинка и, разумеется, не новичок в кровопролитных боях, убивать я не любил.

— Как вы догадались, чего он добивается? — спросил меня дон Винсенте. — Я ведь знаю, что вы догадались.

— Меня предупредили.

— Ради меня вы рисковали жизнью.

— Вы мой друг. Вы благородный человек. Я не сомневался, что вы стали бы с ним драться, но этот тип крайне опасен.

— Но вы одолели его!

— Я прошел хорошую школу, — сказал я кратко. — Мы, ирландцы, народ, закаленный в битвах, и у меня почти столько же врагов, сколько и у вас.

— И все же...

— Мой друг, — сказал я, — вы очень храбрый человек. Я понял это, когда мы встретились впервые. Вы, без сомнения, сражались бы мужественно, но Сармиенто — профессиональный убийца и, чтобы биться с ним, одной храбрости мало. Без боевого искусства тут не обойтись.

— Благодарю вас и от своего имени, и от имени всей моей семьи. Если вам что-либо понадобится, рассчитывайте на нас.

— Спасибо, но все, что мне нужно, я сумею добыть сам. Однако я ценю ваше великодушие и надеюсь на уважение и симпатии вашей семьи.

— Все это так, — вступил с разговор О'Кроули, — но учтите: в жизни, кроме храбрости, не меньше нужна предусмотрительность. А в данном случае, полагаю, предусмотрительность должна подсказать вам, что следует поскорее достать хорошую лошадь и скакать в Малагу, где стоит корабль, направляющийся в Нидерланды. Я тоже еду туда. Начнется расследование, и, весьма вероятно, вас посадят в тюрьму до окончания следствия. А оно может продлиться и год, и два.

Я допил свой шоколад.

— Дон Винсенте, благодарю вас за гостеприимство... Берегите себя. Я еду.

Дорога, по которой обычно ездят в Малагу, была слишком оживленной, так что мы выбрали другую, чтобы остаться незамеченными. Смерть наемного убийцы вряд ли привлекла бы внимание, но его убил иностранец, а это сразу меняло дело и позволяло тем, кто подослал Сармиенто, потребовать строгого расследования.

Наши кони были хороши, испанские лошади вообще лучшие в мире. Мы ехали быстро, выбирая глухие горные тропы. Приходилось все время быть начеку, мы ехали с обнаженными шпагами и заряженными пистолетами. Но так или иначе добрались до Малаги без особых приключений и явились на борт нашего корабля.

Я сразу вошел в курс дел, поскольку совсем недавно занимался тем же на корабле Джорджа Клиффорда.

На следующий день прибыл генерал О'Коннор, и мы вышли в море. И это было очень своевременно, потому что, как сообщил мне генерал, ордер на мой арест уже был выдан.

— Но не беспокойтесь, — сказал он. — Я говорил с дядей дона Винсенте. Они сделают так, что ваше имя останется незапятнанным. Обвинения против вас снимут в течение ближайших двух недель. И если вы когда-нибудь вернетесь в Испанию, к вам не будет никаких претензий.

Как передать стремительный бег времени? Когда я мысленно обращаюсь к прошлому, все мешается в моей памяти. Яростные стычки одной битвы заслоняют славные поединки другой, а между ними красочной чередой проносятся дни, где радость перемежается с печалью.

С болью вспоминаю я прекрасного коня, которого убили подо мной у Ирви. Это было такое чудесное животное, что я до сих пор не могу пережить его гибели! Мы немало испытали с ним вместе. Удивительно, но он любил сражения! Его манили звуки фанфар и барабанный бой, лязг мечей. Стоило ему заслышать звуки сражения, как он приходил в возбуждение и рвался в атаку.

Сколько раз, бывало, он нес меня в такое пекло, куда я сам никогда не попал бы! Сколько раз меня называли героем только по милости моего коня. Казалось, мы с ним составляли единое целое, но все же часто по его милости я попадал в самые горячие места сражения.

Едва заслышав отдаленные звуки битвы, мой конь начинал нервничать и проявлять нетерпение. Он мотал своей благородной головой, кусал удила, беспокойно перебирал копытами.

История моей жизни за эти годы могла бы быть описана по лошадям, на которых я ездил. В битве при Арке я был ранен пикой, у Ирви получил несколько небольших ран, царапин и пулю из мушкета в бедро.

Всегда ли я сражался за правое дело? Об этом мне трудно судить, я мало сведущ в европейской политике. Я сражался на той стороне, где мне платили деньги. У меня же не было ни своей страны, ни своей армии, ни своего правительства! Возможно, я был не лучше убитого мною Сармиенто. Знаю лишь, что для многих из нас, не имеющих родины, война стала образом жизни.

В битве при Арке нас наголову разбил французский король Генрих, умный и храбрый военачальник. Он заманил нас в ущелье реки Бетюн. Теперь нет смысла говорить, что я заранее предвидел поражение: во время долгих бесед с Фергасом Макэскиллом я проник во многие тайны тактики военных сражений. Я понимал, что это ущелье пахнет кровью.

Я сказал о своих предчувствиях О'Коннору.

— Да, — мрачно отвечал он, — но у нас приказ стоять здесь.

В ущелье погибло более трех тысяч человек. Произошла битва в сентябре 1589 года. Да, кровавое было время.

Осажденный королем Генрихом в Дрё О'Коннор прорвал кольцо осады и ушел из окружения, у противника были преобладающие силы, и О'Коннор хотел дать сражение на выбранных им самим позициях. Так началась битва при Иври, но и на этот раз король Генрих одержал победу.

В ходе сражения подо мной убили лошадь, и я присоединился к отряду швейцарских солдат. Уже все бежали с поля битвы, а швейцарцы стойко держались, и я сражался вместе с ними. Швейцарцы сдались на почетных условиях, и я снова оказался в плену.

Меня подвели к самому королю Генриху IV. Кроме моего конвоира и двух адъютантов короля, больше никого не было. Он поднял глаза от карты, которую внимательно изучал, и холодно посмотрел на меня.

— Вы были в рядах швейцарцев, но вы ведь не швейцарец. Кто вы такой?

— Я ирландец, Ваше Величество. Меня захватили испанцы во время морского сражения.

— Однако вы сражаетесь на стороне моих врагов.

— Единственным способом выбраться из плена было вступить в испанскую армию.

— Вы были на английском судне?

— Да, сир.

— Но потом вы доблестно сражались на стороне моих противников.

— Мне пришлось выбирать: либо сражаться вместе с испанцами, либо быть убитым. Но кроме того, — признался я, — я люблю подраться.

Он слегка улыбнулся.

— Знаю, — сказал он сухо, — мне приходилось сражаться с ирландцами. — Он откинулся на спинку своего кресла и внимательно вгляделся в меня. — Что-то в вас удивляет меня, — сказал он наконец. Он посмотрел в лежащие перед ним бумаги. — Тэттон Чантри... Никогда не слышал такого имени.

— Я сделаю его известным, сир. Имя делает тот, кто его носит, сир. На свете было, есть и будет немало Генрихов, но в истории останется лишь один — Генрих Наваррский!

— Как и каждый ирландец, — сказал он, слегка улыбаясь, — вы говорите красиво и всегда умеете находить нужные слова. — Он наморщил лоб. — Чантри... нет, никогда не слышал такого имени. В вашей фамилии нет ни «Мак», ни "О"?

— Раньше я носил другое имя, — сказал я, — но уже давно сменил его, обнаружив, что те, кто носит это имя, живут недолго, — с горечью продолжил я. — Если страну покорить можно, то народ — никогда, поэтому завоеватель считает разумным уничтожить всех, вокруг кого в будущем могут объединиться повстанцы.

— Ах, вот как! И вы — один из них?

— Я потомок Нуада — Серебряной руки, главы рода и короля Туата де Данаан.

— Так вы потомок короля?

— У нас в Ирландии нет королей, — возразил я, — и холм Тара уже давно порос травой. Там, где раньше высились замки и дворцы, пасутся отары овец.

— Потомок королей!.. Должен ли я обращаться с вами сообразно вашему происхождению? Можно ли быть уверенным, что это не измышление вашего находчивого ирландского ума?

— Я рассказал вам свою историю, — ответил я, — только потому, что вы король, а я по молодости лет еще верю в королевскую честь. Вы не найдете никого, кто мог бы и захотел подтвердить мое происхождение. Англичан больше устроило бы, чтобы я умер, как, собственно, и меня, будь я на их месте.

— Похоже, вы не испытываете к ним ненависти, — сказал он. — Это все-таки странно.

— Каждый из нас делает то, чего не может не делать. Я готов убить волка, который режет моих овец, но я понимаю его. Если волк должен умереть ради того, чтобы мои овцы уцелели, да будет так. Но несправедливо ненавидеть волка за то, что является его натурой.

— Ха! Так вы к тому же еще и философ? Ну, и как бы вы поступили на моем месте?

— Ваша воля, Ваше Величество. На вашем месте я бы дал мне свободу, чтобы я вернулся в Англию и в один прекрасный день выкупил ранее принадлежавшие мне земли.

— Как выглядит ваш родной край?

— Это зеленый край, сир. Яркая зелень перемежается нагромождениями гранитных скал, зеленые холмы и огромные скалы, поросшие у подножия мхом. Густых лесов, которые когда-то покрывали Ирландию, уже нет, но земля сохраняет память о них, так же как скалы хранят память о море, которое когда-то обмывало их и обтачивало.

Стены моего дома были сложены из серого гранита, а потолочные стропила были дубовые. Мебели было мало, но всю ее сделали из дуба. А мимо крыльца протекал ручей — он бежал стремительно, журча и клокоча падал с крутой скалы и впадал в море, в небольшую, почти замкнутую бухточку, где можно держать лодку. А дальше — море, полное рыбы. Морские волны с ревом и рыком обрушиваются на древние скалы. На лугах пасутся овцы, кое-где разбиты сады, тропинка вьется вверх по холму, по ней так приятно идти в утренний туман или в вечерние сумерки!

А по бескрайним вересковым пустошам можно часами скакать на чудесных ирландских лошадях или на диких пони. Это прекрасный край, сир, созданный Богом для того, чтобы люди жили и любили друг друга. Я мечтаю вернуться туда навсегда и больше никуда не уезжать.

Он покачал головой:

— Поистине невозможно удержаться от стремления к такой райской жизни. Ваш дом цел?

— Дом сожжен, сир. Но то, что сделано руками человека, может быть выстроено заново. Для того я и возвращаюсь.

— Ну что ж, отправляйтесь с Богом. — Он бросил на стол кошелек. — Короли должны делиться друг с другом. У вас нет шпаги?

— У меня ее отобрали, когда я попал в плен.

— Ах так! — Он обернулся к адъютанту, который стоял у него за спиной: — Габриель, принеси серебряную шпагу.

— С серебряной рукоятью? Но, сир...

— Принеси, говорю тебе. Сейчас тяжелые времена, а этот ирландец доставил мне несколько приятных минут своими речами и манерами. Возможно, он королевского рода, а эта шпага достойна самого короля!

Шпага оказалась превосходной — с тонким лезвием, по меньшей мере сорока дюймов длиной, обоюдоострая, как бритва. В серебряный эфес с красивой чеканкой сверху был вделан крупный изумруд. Ножны также были разукрашены.

— Возьмите и ступайте своей дорогой. Габриель, подыщи ему хорошую лошадь. И вот вам еще это.

Взяв листок бумаги, он вывел на нем ровным почерком: «Пусть податель сего, Тэттон Чантри, едет, куда пожелает» и подписал: «Генрих».

— Ну, поезжайте, и пусть вам сопутствует удача!

Уходя, я услышал, как Габриель спросил:

— Вы в самом деле думаете, что он потомок королей?

Король Генрих рассмеялся:

— Не важно. Он ведет себя с королевским достоинством, и манеры его величественны. Он скрасил мне это утро, а это такая редкость в наши мрачные и темные времена.

Мне подвели великолепную серую в яблоках лошадь с черной гривой и хвостом. Вскочив в седло, я вспомнил сказанные королем слова и громко воскликнул:

— И ты, Генрих, обладаешь королевской осанкой и благородными манерами!

Глава 26

Я ехал по дорогам Франции в полном одиночестве, один обедал в придорожных тавернах или же, расположившись на обочине, закусывал хлебом с сыром и вином, пока мой добрый конь щипал зеленую траву на лужайке.

Дул сильный ветер, часто лил холодный дождь, и я закутался в темный плащ. Беспрерывные войны утомили жителей, они стали хмуры и враждебны, отказывались иметь дела с такими, как я, странниками, возвращавшимися с войны, но долго провожали меня взглядом, рассматривая моего коня и шпагу с серебряным эфесом.

Я ехал и ехал вперед, избегая большаков, опасаясь, что меня могут задержать. И однажды это все-таки произошло.

Сопровождаемый шестью солдатами офицер с важным видом сделал мне знак остановиться.

— Кто вы такой и куда направляетесь? — спросил он.

— Я еду в Руан, — сказал я, — от короля Генриха Наваррского.

После этого тот несколько умерил свой пыл, но не хотел мне верить, пока я не подъехал вплотную и не показал ему бумагу короля. Офицер изумленно прочитал ее и поднял глаза на меня.

— В жизни не видел таких писем! — воскликнул он. — Должно быть, вы очень важная персона!

— Я просто странник, и, если вы удовлетворены, позвольте мне ехать дальше.

Небо заволокло тучами, шел мелкий дождь. Закутавшись в плащ, я ехал и при свете солнца, и в ночную пору, когда кругом стоял сплошной мрак да поблескивали дождевые лужи на покрытой грязью дороге. Я перешел на рысь, так как дорога была скользкая.

— Езжай осторожнее, — сказал я своему скакуну, — как-никак везешь ирландского парня, возвращающегося с войны домой.

Конь повел ушами. Только одни уши я и мог разглядеть в кромешной тьме, обступившей меня со всех сторон. Я страстно желал побыстрее добраться до гостиницы или до какого-нибудь другого убежища, где мог бы преклонить голову. Вдруг на дороге появилась развилка, и я остановился, вглядываясь в темноту.

Где-то высоко виднелся отблеск огня. Огонь манил к себе, но еще более непреодолимым искушением был запах жареного мяса. Махнув рукой на опасность, я свернул на боковую дорогу, которая круто поднималась вверх, и вскоре увидел старый полуразвалившийся замок. Разумный человек, конечно, повернул бы назад, но я был ирландцем да к тому же отчаянно хотел есть.

Проехав под аркой замка, я попал во двор. По одну его сторону тянулась пустая конюшня. Я спешился и завел лошадь в стойло. В конюшне было свежее сено. Я привязал лошадь и кинул в ясли сена. Затем проверил, свободно ли выходит шпага из ножен. Пару пистолетов засунул за пояс и прикрыл их полой плаща. После этого я стал подниматься по ступенькам ветхой лестницы, ориентируясь на запах жаркого. Он привел меня в комнату, где находилось пятеро мужчин и одна девушка. Девушка была связана.

Изумление было обоюдным — как с моей стороны, так и с их. Я появился из двери, о существовании которой они, по-видимому, не подозревали. Они остолбенели, как если бы увидели привидение.

Мужчины схватились за оружие.

— Стойте! — крикнул я.

В глазах девушки, когда она увидела меня, загорелась надежда, однако я не понимал, что здесь происходит или должно произойти. Одно могу сказать: в жизни мне еще не встречались такие бандитские рожи.

— Попробуйте напасть, — сказал я спокойно, — и здесь прольется кровь.

Мои слова были близки к истине. Но беда в том, что могла пролиться и моя кровь, а это меня совсем не устраивало. Если уж мне суждено пролить свою кровь, я предпочел бы, чтобы это произошло при солнечном свете, а не в темную бурную ночь, в непонятных мрачных развалинах.

Так или иначе, было ясно, что я забрел в логово матерых ворюг. Возле огня лежала превосходная коллекция колец, подсвечников, цепочек, главным образом золотых.

— Ты кто такой? — спросил один из них, наглый мерзавец с выпученными глазами, грязный и неумытый. Неприятно даже запускать чистый клинок в такого грязнулю.

Кто я такой? Вот уж поистине дурацкий вопрос. Какое это имеет сейчас значение? Гораздо важнее, что, как только они поймут, что я один, эта пятерка ни за что не отпустит меня живым, тем более что я появился в такой неподходящий момент.

Связанная девушка была хороша собой и вполне могла сойти за леди, хотя одежда ее и была в грязи.

— Я пришел за ней, — сказал я, одновременно ловко выхватив левой рукой вертел, на котором жарилось мясо. Солдатская служба пошла мне впрок.

Откусив хороший кусок мяса, я заявил:

— Если вы быстренько унесете отсюда ноги, то, может быть, вам удастся избежать виселицы.

— Виселицы? — Один из негодяев, у которого на физиономии было написано, что он трус, скривил физиономию. «Этого я уложу последним, — подумал я про себя, — он наверняка будет держаться за спинами других, чтобы самому не рисковать».

— Кто это поминает здесь виселицу? — спросил немытый. Этот будет первым, даже если придется при этом испачкать шпагу. — Кто в этом позабытом Богом и людьми краю намеревается кого-то вешать? И откуда ты такой взялся? Бросай нам свою шпагу, и мы отпустим тебя с миром.

Я насмешливо улыбнулся. Немытый стал мне почти нравиться своей бесшабашностью.

— Внизу меня ждет рота солдат, — сказал я. — Я забрел сюда в поисках места для ночлега, — я взял еще один вертел с мясом, — и наткнулся на вас. На стенах замка удобные зубцы, а веревка у нас найдется. Ты освободи леди, — я ткнул вертелом в трусливого бандита. — Остальным даю минуту на раздумья: либо бегите, либо будете болтаться на веревке.

— Он лжет!

— Ты готов удостовериться в этом? — хладнокровно спросил я.

— Если у тебя рота солдат, позови их сюда, — предложил немытый. Да, ему в смекалке не откажешь.

— Когда нужно будет, позову, — сказал я.

— Он обманывает нас! — вскричал тот. — Хватайте его!

Я и не надеялся, что мне удастся долго их морочить. Ближайший разбойник вскочил и, повернувшись ко мне лицом, вытащил свою саблю, но я сунул ему в разинутый рот конец вертела, лишив его последних зубов.

Держа в правой руке шпагу, которую я быстро извлек из ножен, я вытащил из-за пояса пистолет и выстрелил во второго. Расстояние было всего десять футов, пуля попала ему прямо в грудь, и он свалился, как сноп.

Я скрестил шпагу с третьим разбойником, но остальные стали меня окружать. Быстро переменив позицию, я встал возле девушки, так что костер оказался между мной и бандитами.

Двое из них уже неподвижно лежали на полу, против меня оставалось трое, в том числе огромный громила без одного пальца на руке.

— Ну, видите? Нет у него никаких солдат! Если бы были, они услышали бы выстрел и прибежали.

— А ты разве не слышишь их голоса? — спросил я, быстро опустил шпагу и острым как бритва лезвием перерезал веревку, которой были связаны ноги девушки.

Тем временем разбойники с двух сторон подкрадывались ко мне, огибая огонь. Чтобы отразить нападение двоих, мне пришлось бы повернуться боком к третьему. Делать нечего, я обратился лицом к двоим и стремительно пошел на них. Неожиданное нападение заставило их отступить. Один поднял тяжелую дубину и попытался ударить меня по голове. Уклоняясь от удара, я нагнулся, прикрылся пистолетом, который держал в левой руке, и в тот же миг нанес стремительный удар шпагой. Разбойник с поднятой дубиной сам наткнулся на острие моей шпаги. Он разинул рот, и его молочно-голубые глаза раскрылись в немом изумлении. Обернулся я на жуткий вопль у себя за спиной. Третий разбойник, весь охваченный пламенем, пытался сбить его с себя. Видимо, девушка, дай ей Бог здоровья, каким-то образом подставила ему ножку, когда он шел на меня, и он рухнул в костер.

Итак, теперь мы остались один на один с немытым. Я взглянул на него, поднял шпагу и улыбнулся. Он был далеко не трус и смело пошел на меня. К своему удивлению, я быстро понял, что он не простой мошенник — я почувствовал руку мастера.

Мы бились отчаянно, в полном молчании. Лезвия наших шпаг сверкали в темноте, как пляшущие огоньки. Время от времени мне казалось, что я вот-вот нанесу ему смертельный удар, но каждый раз он отбивал мою шпагу, делал быстрый выпад и уходил от меня. Но и он не мог пробить мою защиту.

Внезапно он отскочил назад и опустил шпагу.

— Кто ты? — спросил он. — Откуда?

Я тоже отступил и, продолжая стоять в боевой позиции, быстро перерезал лезвием шпаги путы на руках девушки.

— Разве это так важно? — беспечно спросил я.

— Ты превосходно владеешь клинком, — сказал он. — Во всей Европе не найдется и пятерых бойцов, которые устояли бы против меня.

— Думаю, ты мог бы найти себе лучшее занятие и лучшую компанию.

Он пожал плечами.

— Гримасы войны. Когда-то я был джентльменом и даже посвящен в рыцари. Меня зовут Танкарвиль. Я унаследовал от своих родителей обширные поместья. При дворе шла борьба между партиями, и я оказался на стороне проигравших. Одних обезглавили, других бросили в тюрьму. Мои земельные владения конфисковали в пользу короны, а мне удалось бежать, сохранив голову на плечах и шпагу. Это случилось десять лет назад, и с тех пор я разбойничаю на больших дорогах.

— А что это за леди?

— Можешь взять ее себе, и да хранит тебя Бог! Но будь осторожен, мой друг, как бы она не ткнула тебе кинжал между ребер.

Я рассмеялся:

— Ты спрашивал, кто я такой? Мое имя — Тэттон Чантри, и я еду в Руан. Если тебе захочется еще раз встретиться со мной со шпагой в руке, ты найдешь меня.

— Может быть, и захочется, — беззлобно сказал он.

Заткнув разряженный пистолет за пояс, я проверил, на месте ли второй, и со шпагой в руке вышел наружу. Девушку пошла за мной.

Когда я взял под уздцы свою лошадь, девушка сказала:

— Их лошади внизу, моя тоже там.

— Вы ехали верхом, когда они захватили вас?

— Нет. Они напали на замок, в котором я живу. Они разузнали, когда там никого не будет, ворвались в замок и унесли все, что нашли. Когда я застигла их, они связали меня и забрали наших лучших лошадей, а своих кляч оставили.

— В таком случае пойдемте разыщем вашу лошадь.

Мы спустились по крутой дорожке вниз, где среди купы деревьев стояли лошади.

Девушка направилась прямо к своей лошади. Возле ствола дерева, к которому было привязано животное, она подобрала небольшую сумку.

Я помог ей сесть в седло, и мы поехали вниз по склону холма к дороге на Руан. Дорога пролегала по открытой равнине, лишь кое-где росли купы деревьев. Мы ехали быстро. Моя спутница была неразговорчива.

Она была хороша собой, и я был бы не прочь поболтать с ней, но все мои попытки завязать разговор оказались безуспешными.

— Где находится ваш замок? — наконец спросил я.

— Вон там, — ответила она и показала куда-то на юг, — но я боюсь ехать туда, так как они снова могут вернуться.

— Разве у вас нет слуг?

— Когда ворвались разбойники, в замке никого не было. Никто не знает, что со мной произошло. Нет, я боюсь возвращаться туда. Лучше возьмите меня с собой в Руан.

— У вас есть друзья в Руане?

— Конечно! Хотя, — добавила она, — я редко езжу в этот город. Ближайший к нам город — Дрё, хотя есть городки и поближе. Мои родные уехали, и я боюсь одна возвращаться в замок.

Странно! Ведь таким образом она уезжала еще дальше от своего дома! Но в конце концов это ее дело, и я не стал задавать вопросов. Была уже глубокая ночь, я сильно устал, проведя весь день в седле. Моя лошадь тоже нуждалась в отдыхе.

Было темно, на небе — ни звездочки.

— Вы не знаете, где мы могли бы остановиться и отдохнуть? — спросил я. — Уже поздно, а моя лошадь проделала большой путь.

— Дальше по дороге находится аббатство, и при нем есть гостиница. Кажется, она называется «Большой олень» или что-то в этом духе. Я редко езжу здесь.

Городок, куда мы приехали, был невелик и располагался вдоль берегов Сены. Но гостиница по тем временам была довольно большая. Деревянное здание служило одновременно и почтовой конторой. Я вспомнил, что тут умер отец Генриха Наваррского, раненный при осаде Руана. В нижнем окне дома светился одинокий огонек.

Дверь открыли сразу, едва лишь я постучал, и на порог вышел человек в кожаной куртке с фонарем в руке.

— Два путника, — сказал я, — нуждаются в пище и крове.

— Поздновато, ну да ладно, заходите.

— У нас лошади, — сказал я.

— Да-да, конечно, я вижу. О лошадях позаботятся. — Он говорил на какой-то смеси французского и английского с сильным английским акцентом.

— Вы англичанин? — спросил я.

— Точно! Но я женат на француженке и большую часть жизни прожил здесь. — Он всмотрелся в мое лицо. — А вы тоже англичанин?

— Я с Гебридских островов. Если хотите, считайте меня англичанином.

Он провел нас к скамье возле огня. Я протянул руки к пылающим угольям на решетке очага и при этом заметил, что хозяин внимательно изучает мою спутницу. Ее платье было испачкано во время борьбы с бандитами.

Любопытство — скверное качество, оно порождает всяческие домыслы, так что я решил сразу рассеять его сомнения.

— Мы с этой леди пережили сегодня ночью кошмарное приключение. На нас напали бандиты, — объяснил я.

— Так-так. Это тут часто случается. Они рыщут по окрестностям, но к нам обычно не заходят. Можете отдыхать спокойно. Здесь безопасно. — Хозяин поднялся. — Все уже спят. Садитесь, я велю поставить в конюшню лошадей и принесу вам чего-нибудь поесть.

Он удалился и через несколько минут вернулся и принес каравай хлеба, холодное мясо, сыр и бутылку сидра. Все это он поставил на стол.

— Серый в яблоках жеребец — ваш? Мне кажется, я его где-то видел, — спросил он, взглянув на меня подозрительно.

— Возможно. Мне подарил его король, — объяснил я.

— Ах так! — В его тоне послышалась нотка почтения. — Прекрасная лошадь! Я же помню, что видел ее. — Он перевел взгляд на девушку: — И вашу лошадь я тоже знаю.

— Мы отняли ее у бандитов.

Он вновь взглянул на мою спутницу, но ничего не сказал. К моему удивлению, она тоже промолчала. Хотя ее дом был довольно далеко отсюда, хозяин гостиницы, несомненно, должен был знать все дворянские семьи в округе или, во всяком случае, слышать о них.

Когда хозяин вышел, я сказал, обращаясь к девушке:

— Вы не назвали мне своего имени.

— Мари д'Аркур, — ответила она.

Фамилия была знакома. Я считал, что существует несколько ветвей д'Аркур, хотя, возможно, я плохо разбираюсь в геральдических родах Франции.

Вскоре хозяин снова вернулся. Когда мы закончили трапезу, он показал нам наши комнаты. Мари туго затянула шнурки своей сумки. Я предложил помочь ей нести, но она отказалась. Нечаянно она задела сумку ногой, и я услышал приглушенное металлическое бряцанье.

Едва коснувшись щекой подушки, я заснул мертвым сном и проснулся, когда солнце было уже высоко. Несколько минут я лежал, затем поднялся и велел принести воды для умывания.

Горничная, которая принесла мне воду, замешкалась у двери, глядя на меня большими глазами и, как мне показалось, с выражением готовности на лице, хотя, впрочем, я не знаток в этих делах.

— Леди из соседнего номера уже позавтракала? — спросил я.

— Она уехала. — Горничная откровенно улыбнулась моему изумлению. — Уехала несколько часов назад, еще затемно.

Я не поверил, заглянул в соседнюю комнату и убедился, что девушка права. Действительно, Мари д'Аркур покинула гостиницу.

Я спустился вниз в зал. На столе для меня был накрыт завтрак. Прислуживал другой слуга — не тот, что был вчера. Он объяснил, что леди не захотела меня беспокоить и на рассвете выехала в Руан.

— Путешествовать одной небезопасно, — сказал я. — Вам следовало разбудить меня.

— Не беспокойтесь за нее, — сухо сказал хозяин, — ничего с ней не случится. Она не только красива, но и умна.

— Так вы знаете ее? Вы знакомы с Мари д'Аркур?

— Я не знаком с ней, знаю только, что она вовсе не д'Аркур. Семейство д'Аркур я знаю — это благородная фамилия. Как ее имя, я не знаю, во всяком случае не д'Аркур.

Так, значит, меня одурачили! Но кто же она? И за кого принимали ее разбойники?

— У вас были приключения дорогой? — спросил хозяин.

Я рассказал о своих ночных приключениях, и, когда описал человека, с которым дрался, он только покачал головой.

— Друг мой, — сказал он, — вам поистине повезло. Это один из сильнейших дуэлянтов в Европе. Человека, с которым вы бились, зовут Андре де Танкарвиль, и говорят, что никто не в силах ему противостоять.

И он поведал мне историю Танкарвиля, которая дополнила то, что рассказал мне он сам.

— В этой семье было две ветви, так, по крайней мере, мне говорили. Одна слыла религиозной и благочестивой, а другая, напротив, не была привержена религии, но ее представители отличались смелостью.

Я закончил свою трапезу, заплатил что причиталось и встал. Вдруг распахнулась дверь, и на пороге появился Танкарвиль. Лицо у него разгорелось от быстрой езды, он был очень зол.

— Где она? — спросил он.

— Уехала, — ответил я.

— Она забрала с собой все — монеты, кольца, подсвечники!

Так вот что было у нее в сумке! Как же это ей удалось? А впрочем... где она была, пока мы сражались с Танкарвилем? Похоже, собирала все самые ценные предметы и прятала их в своей одежде.

— Мы оба остались в дураках, мой друг. Она провела нас обоих и упорхнула вот уже три с лишним часа назад.

Он яростно стукнул кулаком по столу и опустился на стул.

— Подайте ему кружку сидра, — приказал я. — И я тоже выпью. Она удрала, мой друг, и лучше вам забыть о ней.

— Забыть? Но там целое состояние! Его хватило бы на выкуп короля! И не только золота, но и драгоценные камни! Их было не меньше дюжины! — Он выругался и схватил кружку, а затем, посмотрев на меня, неожиданно усмехнулся и с восхищением произнес: — Ну что за ловкая баба! Ей-ей, она далеко пойдет!

— Где вы встретились с ней?

— Да все не так просто. Она никакая не леди, но кто она, я и сам не знаю. Не буду рассказывать, каким образом и где мы нашли сокровище, но так или иначе, мы его нашли. Она была с нами, так что не оставалось ничего другого, как захватить ее с собой и увезти, чтобы она не донесла.

На этом наша беседа закончилась, и мы молча допили свой сидр. Я пошел к своей лошади, Танкарвиль последовал за мной, сердито что-то бормоча сквозь зубы.

Вскочив в седло, я протянул ему руку. Мы были врагами, но он превосходно владел клинком и был не лишен отваги.

— Советую вам, — сказал я, — отправляйтесь к Генриху Наваррскому. Ему нужны хорошие бойцы, и, думаю, он проявит к вам великодушие. Скажите ему, что вас послал Тэттон Чантри, хотя не знаю, поможет ли это вам.

И с тем я направился в Руан. Англия была совсем рядом — по другую сторону Ла-Манша. Я думал о том, что после почти четырех лет отсутствия я снова на пороге своей родины, позади испанский плен, встреча с королем Генрихом и все, что произошло со мной за это время.

Интересно, а что произошло с моими капиталами за эти четыре года? И как поживает Рэйф Лекенби?

Глава 27

Я спустился в Руан с высокого плоскогорья по извилистой дороге. Оживленный порт был забит морскими судами, а также лодками и баржами, спускающимися по Сене из Парижа. В городе было множество гостиниц и питейных заведений, повсюду толпились матросы вперемежку с солдатами и горожанами.

Я отыскал прекрасную гостиницу недалеко от набережной, откуда можно было наблюдать за стоящими на рейде кораблями. Привязав своего коня, я вошел внутрь.

Меня проводили в маленькую, уютную и очень чистую комнату, принесли воды, и я помылся, размышляя в то же время, как поступить дальше.

Самой главной моей заботой было найти судно, отплывающее в Англию или Ирландию в ближайшее время. Люди здесь были настроены дружелюбно по отношению к Англии. Я снова должен был забыть о своем ирландском происхождении и выдавать себя за уроженца Гебридских островов.

Хозяин гостиницы дал мне адрес портного, и я заказал четыре костюма, в том числе дорожный, после чего отправился на конюшню. Моя лошадь стояла в чистом стойле, жевала сено и, казалось, была вполне довольна своим теперешним положением. Увидев меня, она подняла морду от кормушки и ласково потерлась об меня. Я похлопал ее по холке, немного поговорил с ней, а затем отправился на Гаврскую набережную и стал прогуливаться по ней, изучая стоящие на рейде суда.

Там было несколько фламандских судов и по крайней мере одно из Средиземного моря — темное судно с низкой осадкой, которое как-то безжизненно стояло у причала. На нем не было заметно никакого движения, в отличие от других судов, на которых было шумно и суматошно.

Возле кнехта слонялось несколько матросов. Я остановил их и спросил, не отправляется ли какое-нибудь судно в Англию.

Они посмотрели на меня и вначале ничего не ответили. Затем самый низкорослый из них, худощавый и жилистый парень, произнес:

— В ближайшие две недели туда не будет судов — все идут в Балтийские страны и в Средиземное море. Вы ищете место?

— Да. Если что-нибудь услышите, сообщите мне. Я — капитан Чантри. Меня можно найти в отеле «Добрые дети» на улице с тем же названием. Кто принесет мне сообщение, получит несколько серебряных монет.

— Мы не можем знать, найдется ли для вас место, — сказал матрос.

— Ну, разумеется, просто сообщите мне название судна. А там я уже сам договорюсь.

Из гостиницы были видны мачты, и они словно приближали меня к родине. Возвратившись в гостиницу, я сел за стол в общем зале и заказал омлет и бутылку вина.

Обычно здесь едят дважды в день — в десять часов утра и в четыре, но странники вроде меня едят, когда голодны, а я был сейчас очень голоден. Омлет был превосходный, за ним последовало жаркое из телятины, баранины и бекона с овощами.

Вдруг к моему столу подошел крупный молодой человек со смуглым лицом и серьгой в ухе.

— Вы ищете судно в Англию? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Вы едете один?

— С лошадью, причем отличной. У вас есть на примете такое судно?

— Возможно, найдем. Я поговорю с капитаном. Мы идем в Лондон.

— Тогда договоритесь обо мне и лошади. Мое имя Чантри.

Он уставился на меня:

— Так вы и есть Тэттон Чантри — мастер-фехтовальщик?

— Да, я Тэттон Чантри, и моя шпага при мне.

— Ну, капитан будет рад.

Морской переход в Англию был трудный, но короткий. Скоро я сводил свою лошадь по мосткам в лондонском порту. Она была не меньше меня рада, что наконец ступает по твердой земле. Я сразу же отправился к Эмме Делахей.

Некоторое время я, окаменев, с изумлением взирал на то, что предстало моим глазам. Дом частично выгорел, окна его слепо смотрели на улицу. Эмма Делахей больше не жила здесь! Я спросил у прохожего, что здесь случилось. Он пожал плечами и пошел дальше. Взяв под уздцы свою лошадь, я двинулся по улице и остановился возле знакомой вывески. Здесь некий Холмс держал маленькую лавку и продавал платье морякам и другим клиентам.

— Эмма Делахей, говорите? — переспросил он. — Вот уже четыре года, как она съехала отсюда, капитан. Все это время я ничего о ней не слышал.

В ответ на мой следующий вопрос он кивнул:

— А, «Добрая Катерина»? Да, она появлялась, и не один раз. Хорошее судно! Вскоре оно снова должно прибыть.

Мои дальнейшие расспросы об Эмме Делахей ничего не дали. Она просто исчезла... испарилась! И вместе с ней — мои деньги!

В моей старой гостинице Том провел меня в мою прежнюю комнату.

— Я присмотрю за вашей лошадью, — сказал он.

Когда я стал расспрашивать его о своих знакомых, он ответил, покачав головой:

— Джекоб? Он не заходил сюда вот уже три... почти четыре года. Но ведь он бродяга! Где он сейчас, один Бог знает. Но рано или поздно он снова появится.

Том принес мне эля и подсел за мой стол.

— Сейчас здесь стало тихо, — сказал он. — Все спокойно. — Он внимательно посмотрел мне в глаза. — Вы все же его допекли, правда?

— Кого? Джекоба?

— Да нет же, не Джекоба. Лекенби! Ваш последний памфлет его доконал. Королева пришла в ярость и устроила кое-кому разнос. В результате нескольких преступников повесили, а других посадили за решетку. Он-то, конечно, сумел ускользнуть и, говорят, по-прежнему богат.

— А Тости, что с ним? — спросил я.

— Я его не видел. Некоторое время он еще болтался здесь, несчастный и неприкаянный. Все переменилось. Роберт Грин окончательно спился, и теперь все говорят только о Ките Марлоу, Томасе Киде и Уильяме Шекспире.

Лондон действительно изменился. Или, может быть, изменился я сам? Мои морские скитания, плен, каким бы он ни был легким, жизнь в других странах, общение с людьми других наций — все это не могло не оказать на меня влияния.

Том ушел по своим делам, а я еще долго сидел за стаканом эля. Я стал старше... старше на четыре года. В Испании время летело быстро, и на войне тоже. Теперь, когда я оглядываюсь назад, все былое представляется мне как окутанная туманной пеленой череда смутных образов, и лишь отдельные эпизоды выступают четко и ярко. Нередко они кажутся совершенно не связанными между собой.

У меня в кармане было несколько золотых монет, подаренных мне королем Генрихом. Это было все, чем я располагал. Я одинок, у меня нет ни дома, ни земли, ни семьи, а сейчас — и друзей.

Что делать? Искать Эмму Делахей? Как? Может быть, она умерла: чума за это время не раз посещала Лондон. Мой маленький капитал испарился, а золотых монет Генриха хватит ненадолго. Вернуться к литературной работе? Но я совсем не писатель, я всего лишь умею пользоваться словами. Правда, в запасе у меня имелся рассказ о войне, а может быть, и несколько рассказов, и, стало быть, пока фортуна не улыбнется мне снова, надо попытаться...

Сидеть сложа руки — не в моем характере. Чем-то я должен заняться!

Англия доброй королевы Бесс по-прежнему была на подъеме. Купцы и ремесленники, еще недавно презираемые, теперь нередко занимали высокие посты. Некоторые обзаводились собственными гербами и становились дворянами, йомены превращались в аристократов — все менялось на глазах. Мало кто из потомков древних родов, предки которых пришли в Англию из Нормандии с Вильгельмом Завоевателем, оставался у кормила власти. Возвышался новый класс. Но для меня в этой новой Англии не было места, рано или поздно мне станут задавать вопросы, и тогда выяснится, кто я такой.

Ричард Филд, вспомнил я, вот кого нужно разыскать! С этой мыслью я пошел в свою комнату и, сев за маленький стол, сделал наброски описания битвы при Арке, очевидцем и участником которой я был. Для оживления повествования я включил туда пассаж о Генрихе Наваррском. Я нарисовал не льстивый портрет короля, а беспристрастное изображение человека, его характера и способностей.

Большую часть ночи я провел за работой и быстро продвигался вперед, увлекшись собственным повествованием. Это была картина войны, увиденная не со стороны, а непосредственно с поля боя. Она была полна рукопашными схватками, ударами клинков, кровью, смертью и искрометными вспышками юмора.

На следующий день я встретился с Ричардом Филдом, и он принял меня как старого друга. Этот человек по крайней мере не изменился, хотя и сделал большие успехи за это время. Его издательство расширилось вдвое, теперь в нем работало человек двенадцать печатников и подмастерьев, тогда как раньше их было всего двое.

Введя меня в свой кабинет, где мы были одни, он отошел назад и внимательно осмотрел меня.

— Да, вы сильно изменились! Мальчик превратился в мужчину. А что за шрам у вас на щеке?

— Это была схватка один на один при Иври. Я бился с лейтенантом герцога Майеннского. У меня было две таких дуэли.

— А что вы принесли? Рукопись?

— Рассказ очевидца о битве при Арке.

— Прекрасно! Думаю, это нам подойдет. Напишите еще один — об Иври. — Он перелистал страницы рукописи. — А, портрет Генриха Наваррского! Публике понравится.

Потом мы сидели за стаканом вина, и я рассказал ему, как безуспешно ищу Эмму Делахей.

Ричард Филд пожал плечами.

— Кто знает, где она сейчас? Лондон — большой город, люди все время приезжают и уезжают. Она одинокая женщина, а здесь было совершено немало убийств, большая их часть осталась нераскрыта, а убийцы не найдены. Но, возможно, она сама сочла за благо исчезнуть. Вы упоминали «Добрую Катерину». Думаю, капитан что-нибудь знает о ней.

Часами я бродил по улицам Лондона, но так и не встретил ни одного знакомого лица. Будь Тости Пэджет на месте, он наверняка рассказал бы что-нибудь, но он тоже исчез. А по ночам я работал в своей комнате над историей битвы при Иври, набрасывал заметки для других сочинений, в частности, об испанском сокровище, о котором слышал, когда был в Испании.

В следующий мой приход к Ричарду Филду он посоветовал мне:

— Вы все пишете о заморских приключениях. Почему бы вам не обратиться в Левантийскую компанию? Она недавно взяла лицензию на торговлю с Турцией, Венецией и со всем восточным Средиземноморьем. Думаю, вам будет о чем рассказать, побывав в тех краях. А кроме того, — добавил он, — вам лучше сейчас уехать из Лондона: здесь свирепствует чума, все места развлечений опустели, скоро, вероятно, закроют и театры.

Мы разговаривали о том о сем, попивая вино, и он рассказывал мне, что здесь произошло, пока я был в отсутствии. Роберт Грин, оказывается, умер, а трагический актер Эдвард Аллейн женился на Джоан Вудворд, падчерице театрального деятеля Филипа Хенслоу.

— Произошел скандал с захватом испанского судна, — продолжал он. — Там находился ценный груз, и все, кто побывал на его борту, сходили с него не с пустыми руками. Говорят, королева была в ярости. Лорд Камберленд привел судно в порт и был щедро вознагражден, но другие, в том числе и Рэли[18], остались ни с чем.

Расстались мы поздно, и я возвращался по пустым улицам Лондона. Страха я не испытывал: при мне была пара заряженных пистолетов и шпага с серебряным эфесом.

Выходя на улицу, я обратил внимание на экипаж с двумя служителями могучего телосложения на запятках, и мне это сразу не понравилось. Когда я проходил мимо экипажа, тот тронулся за мной.

«Ты глупец, Чантри», — сказал я себе.

Экипаж прибавил скорость. Я отступил в сторону и юркнул в подъезд. Экипаж остановился у подъезда, из задернутого занавеской окна высунулась женская рука в перчатке.

— Молодой человек, — раздался приятный женский голос. — Молодой человек!

Приготовившись к нападению, я отвечал:

— Что вам угодно?

— Это вы храбрый капитан Чантри?

— Да, я капитан Чантри. — Я оглянулся по сторонам. — На улице темно, миледи, и на вашем месте я поторопился бы домой. Здесь полно воров и небезопасно даже для мужчин, чего уж говорить о женщинах!

— А вы не сядете в мой экипаж? Ну не бойтесь же! Видите, — она открыла дверцу, — я одна.

Заинтригованный, я вышел из подъезда. Дама действительно была в экипаже одна, а что касается двух громил на запятках, я счел, что наши силы примерно равны.

— Чем могу быть полезен?

— Садитесь, мы подвезем вас к вашей гостинице. Я знаю, где вы остановились. Говорят, это довольно странное заведение. Некоторые даже сомневаются, так ли уж простодушен, как кажется, этот молодой красивый капитан.

Мной овладело любопытство. Я вошел в экипаж и сел напротив нее.

Дама рассмеялась:

— Как же так? Неужели доблестный капитан боится меня? Вы не решаетесь сесть рядом со мной?

— Сидя рядом с вами, я не смогу насладиться лицезрением вашей красоты, миледи.

Она снова рассмеялась и наклонилась ко мне. Ее лицо было скрыто маской. От нее исходил тонкий аромат духов. Она была в бальном туалете, ее белоснежные плечи были еле прикрыты, на белокурых волосах ловко сидела шляпка.

— Быстро же вы забываете старых знакомых, капитан! Я-то помню вас: вы были так благородны и так прекрасно орудовали шпагой! Боже мой, я видела немало дуэлей, но была просто потрясена! И как вы стремительно перешли к делу — ни секунды промедления! — Она снова откинулась на спинку сиденья и внезапно отбросила игривый тон: — Капитан, в моем распоряжении хорошо осведомленные информаторы, я твердо знаю, что информация — это залог победы. Так вот, до меня дошло, что вы потеряли капитал, на который возлагали большие надежды.

— Это были доходы от торговли, миледи.

— Да, и мои осведомители сообщили мне, что, покуда вы делали небольшие вложения, ваши дела шли успешно.

— Успех был весьма скромный. Но женщина, которой я доверял, исчезла, а с ней и мои небольшие накопления.

— Вы в самом деле доверяли ей? Доверять женщине, да еще в деловых вещах?! Вас можно принять за глупца. Она была вашей любовницей?

— Нет, — сухо ответил я.

Экипаж остановился. Выглянув в окошко, я убедился, что он действительно доставил меня к моей гостинице. Я стал было выбираться, как вдруг дама, придержав меня за руку, попросила:

— Подождите минутку, я хочу вам кое-что сказать. Кто я такая и откуда явилась, в данном случае не имеет никакого значения. Вы доверились женщине, и она, по-видимому, обманула ваше доверие. Я же вынуждена довериться мужчине и не знаю никого, кто больше, чем вы, подходил бы для этого.

— Благодарю вас. Если я могу что-нибудь сделать...

— Да, можете. — Она вынула из лежащей на сиденье возле нее сумки мешочек. — Возьмите. Как следует пересчитайте и подумайте, куда это можно вложить. Там же вы найдете записку с именем и адресом. Вы не должны пытаться раскрыть, чье это имя, не должны приближаться к означенному дому раньше, чем закончите операцию по вкладам. Да и тогда — только в случае крайней необходимости. Если вы покинете Англию, вернувшись, вы снова поселитесь в этой гостинице, и я разыщу вас.

— Но, миледи, я...

Она сжала мою руку:

— Возьмите! Я доверяю вам. Никому другому я не могу довериться. Даже и вы можете обмануть меня. Но вы одиноки, у вас нет семьи, так же как и у меня... Сделайте все, что в ваших силах. Сумма, которую я вам вручаю, довольно велика, хотя она и меньше того, что мне нужно. Мала она и для вас, но все же это небольшой шаг вперед. Из доходов, которые принесет этот капитал, возьмете себе половину. Это все. Теперь идите.

Я вышел из кареты и оглянулся. На мгновение я увидел ее лицо, скрытое маской-домино, какие надевают на маскарадах и когда не хотят, чтобы тебя узнали. Я видел только тонко очерченный подбородок, красивые губы и прекрасные сверкающие глаза.

Она махнула мне рукой, и экипаж тронулся. Через мгновение он завернул за угол и скрылся из виду.

Некоторое время я смотрел ему вслед, а затем отправился к себе в комнату и запер дверь на засов. После этого я развязал шнурок мешочка и высыпал его содержимое на стол.

Передо мной были сокровища! В изумлении я смотрел на драгоценные камни редкостной красоты. Не менее дюжины камней! Они рассыпались по столу, лучась и сверкая. Один камень покатился и упал на пол. Нагнувшись, я поднял его. Это был прекрасный рубин.

Я стал перебирать их. Три крупных рубина, четыре алмаза, один изумруд, три розовые жемчужины и золотое колье из янтаря и оникса.

Я присел на кровать. Меня прошиб пот. Несколько минут я сидел и смотрел на сокровища, потрясенный до глубины души.

Я не мог ошибиться. У моего отца было несколько прекрасных камней, и он научил меня с малолетства разбираться в них. Насколько я мог судить при таком плохом освещении, это были камни исключительно чистой воды. Некоторые, видимо, вынули из оправы, и они, разумеется, потеряли от этого часть своей стоимости.

Были здесь и три золотые монеты — все одинаковые. Я взял одну из них и стал рассматривать, поднеся к свече, но надпись на ней была на незнакомом языке.

Я снова перебрал драгоценные камни, затем медленно сгреб их в одну кучку. Сколько они могут стоить? Десять тысяч фунтов? Пожалуй, больше, тысяч пятьдесят. И половина доходов от них достанется мне!

Глава 28

Когда я принес Ричарду Филду рассказ о битве при Иври, он встретил меня сообщением, что «Добрая Катерина» вошла в устье Темзы несколько часов тому назад и сейчас ее разгружают.

Получив гонорар, я сразу же пошел на причал, «Добрая Катерина» стояла, как в прежние времена, на своем старом месте.

Капитан судна, плотный коренастый человек, наблюдал, как я поднимался на борт судна к нему на шканцы.

— Я Тэттон Чантри, — представился я.

— Слышал о вас. Вы стали знаменитостью.

— Я не ищу славы, в особенности такого рода. Я хотел бы узнать две вещи: каков доход от моего вклада и где Эмма Делахей?

— Ваши вклады, — он подчеркнул множественное число, — принесли хороший доход. Я осторожный человек, капитан Чантри, не азартный игрок, каких сейчас немало в торговом деле. Я торгую надежными промышленными товарами, не гонюсь за золотом и драгоценными камнями, мое дело — обычная доходная торговля. Я получил распоряжение вкладывать в дело полученные вами доходы и так и поступал. Пойдемте вниз, в мою каюту, я покажу вам.

Мы спустились вниз, и он снял с решетки камина небольшой сосуд.

— Хотите горячего шоколада? — предложил он. — Я привык к нему в Мексике.

— А я в Испании, — сказал я.

— В Испании? — переспросил он, взглянув на меня из-под густых бровей.

— Я был там в плену. — Я вкратце рассказал ему, при каких обстоятельствах я оказался в плену у испанцев.

— Отлично! Вы нравитесь мне. Заканчивается сражение, начинается беседа. Вы спасли свою команду и спаслись сами. Корабль все равно был для вас потерян.

Он вынул из шкафа небольшую тетрадку. К обложке был приклеен листок с надписью: «Счета капитана Тэттона Чантри».

Открыв тетрадку, он показал мне аккуратные ряды цифр. Там фигурировали все мои вклады, общая их сумма, куда и как они размещались. Я взглянул на итоговую сумму доходов и не поверил своим глазам. Капитан заметил это и понимающе улыбнулся:

— Да, капитан, девять тысяч четыреста шестьдесят два фунта. Могу сказать, что ваши вложения облегчили мне мою задачу: не пришлось искать новых вкладчиков. Надеюсь, вы не заберете сразу всю сумму?

— Нет, сейчас я намерен взять всего лишь сто фунтов и еще немного чуть позже. К тому же, — я немного помедлил, — полагаю, вам не придется искать других вкладчиков. Недавно меня попросили вложить весьма крупную сумму, которой хватит для закупки товаров на несколько рейсов.

— Вы хотите закупить весь рейс? — Он покачал головой. — Я не советовал бы вам этого делать, капитан. Знаете старую поговорку: «Не следует класть все яйца в одну корзинку». Я ценю ваше доверие, но лучше бы вам разделить ваши вложения между разными судами. Я могу рекомендовать вам...

— Я только что собирался вас об этом просить. Подыщите мне трех-четырех надежных людей, таких, как вы сами. И еще, — я немного замешкался, прежде чем подытожить свою просьбу. — Возможно, вы этого не одобрите, но рекомендуйте мне одного человека иного склада — смелого и предприимчивого, который пошел бы на рискованное дело, если оно сулит хорошую прибыль. — Я выложил на стол самый крупный рубин. — Вы знаете толк в камнях? — спросил я.

Капитан поднес камень к фонарю и долго разглядывал его, вертя в пальцах, после чего вернул камень на стол.

— Я кое-что понимаю в драгоценных камнях. Этот рубин я оцениваю примерно в пять тысяч фунтов.

Я опустился в кресло.

— Капитан, мне вручили несколько таких камней с тем, чтобы я вложил их в дело по своему усмотрению. Владелица камней ничего не понимает в деловых вопросах.

— Зато, видно, понимает в мужчинах, — сухо заметил капитан. — Вы давно с ней знакомы?

— Я вообще не знаю ее.

Он пожал плечами.

— Я провел всю жизнь в море, капитан Чантри, бывал в разных портах и заморских странах, меня трудно удивить. — Он встал. — Я составлю опись товаров, которые мне нужны. И подумаю о судах для ваших вкладов, учитывая ваши пожелания.

Мы вышли на палубу, и там, стоя у поручней, капитан спросил:

— А новые вклады тоже должны быть вложены в торговлю с Новым Светом?

— Нет, совсем не обязательно. Кстати, я слышал о Левантийской компании, которая собирается вести торговлю со странами Восточного Средиземноморья, главным образом, изюмом, коринкой и прочими пряностями.

— У меня тоже есть некоторые соображения. В частности, я знаю одного рискового человека, который намеревался отправиться в Индию вокруг мыса Доброй Надежды. У него есть судно, команда и он — превосходный мореход. Я устрою вам встречу с ним. — Помолчав минуту, он спросил: — А ваша дама, может быть, предпочла бы, чтобы вы не шли на рискованное предприятие?

Я пожал плечами.

— При вашем участии и участии тех, кого вы подберете, у нас будут хорошие шансы. Я думаю, она не стала бы возражать против такого предприятия... во всяком случае, она полностью положилась на меня.

— Что же, неплохой расчет, капитан. Видно, она хорошо разбирается в людях.

Я снова тонул в догадках: кто же такая эта дама? У меня так мало знакомых женщин! По крайней мере, она меня хорошо знает.

А вдруг это Эмма Делахей? Нет, эта дама значительно моложе ее. И потом, Эмма Делахей и сама нашла бы применение своим капиталам.

— Капитан, — спросил я, — как вы думаете, кто эта дама?

Он смотрел на людей, толпившихся на пристани.

— Я и сам раздумывал об этом. Это может быть дама из дворянской семьи, желающая разбогатеть или же опасающаяся за свое будущее. Или любовница какого-то важного лица, получившая эти камни в подарок и вдруг понявшая, что красота со временем увядает, а золото — нет. Или воровка, придумавшая таким способом обратить краденые бриллианты в наличные. Или дорогая проститутка, осознавшая, что молодость проходит, а вместе с ней исчезнет и ее очарование. Или, наконец, кто-то желает установить с вами прочную связь. Наконец, возможен и такой вариант: кто-нибудь из ваших врагов намеренно всучил вам краденые драгоценности, чтобы накрыть вас с поличным. — Он обернулся и посмотрел на меня: — Чантри, имейте в виду, если вас схватят с крадеными вещами, то неминуемо повесят!

И тут я понял с ужасающей ясностью: это была ловушка! И подстроил ее не Рэйф Лекенби, который скорее всего куда-то сгинул, а его таинственный покровитель — седой человек с холодными глазами!

Но остальные драгоценности я спрятал в своей комнате! И, возможно, в эту самую минуту негодяи уже обыскивают мою комнату и идут по моим следам!

— Не думаю, что это так, — сказал я, — но безопасности ради я, пожалуй, отправлюсь с вами в Новый Свет.

— Буду очень рад, но не возвращайтесь в свою гостиницу, не приняв всех мер предосторожности.

Два рубина и два бриллианта сегодня утром я зашил в свой пояс. Изумруд, три розовые жемчужины и оправа лежат в тайнике моей комнаты.

Как-то утром несколько лет назад я высунулся из окна своей комнаты и наблюдал за тем, что происходит на улице. Вдруг резкий порыв ветра захлопнул оконную раму. Я быстро отпрянул и ухватился за край подоконника, при этом оторвав одну из досок, за которой скрывался хитроумный тайник. Судя по слою пыли, им не пользовались много лет, и, по-видимому, никто даже не знал о его существовании. Возможно, какой-нибудь давний постоялец, умелый столяр, сделал его для себя, чтобы что-то спрятать.

В этот тайник я и спрятал остальные камни, тщательно удалив всякие следы. Окно редко открывалось, и я намеревался оставить драгоценности в тайнике лишь на короткое время. Но теперь стало ясно, что пройдет немало времени, прежде чем мне удастся взять их оттуда.

— Отдайте камни мне, — сказал капитан. — Я устрою вам встречу с нашими друзьями в течение ближайших часов.

Я вытащил листок с именем и адресом таинственной леди.

— Капитан, вы сходите на берег? — спросил я.

— У меня очень много дел, Чантри, — ответил он.

— Я хочу послать с вами записку. Вы можете доставить ее на бульвар Святого Павла?

— Да, я буду неподалеку.

Я вытащил из бумажника листок бумаги и написал на нем: «Дело сделано. Передайте кому следует, что это конец».

Через неделю я был уже далеко в море.

Глава 29

Чья-то рука легла мне на плечо, и я услышал тихий шепот:

— Тсс! Ни звука!

Ничего не соображая, я лежал неподвижно. Рядом со мной был Силлимэн Терли. Постепенно я вспомнил, где я и что со мной приключилось. Я в Новом Свете. «Добрая Катерина» ушла без меня. Неподалеку расположились лагерем люди, захватившие в плен испанцев, которые удерживают Гвадалупу Роману.

Я прислушался. Вначале я слышал только тихий шорох листьев над головой, дыхание Терли, а затем до меня донеслись и голоса. Пахло сырой землей и опавшими листьями. Прямо перед моими глазами муравей тащил свою крохотную добычу.

Снова раздались голоса, на этот раз совсем близко:

— Говорю тебе, там ничего нет! Судно прочно сидит на мели и только при высоком приливе окажется на плаву. Воды оно набрало немного. Похоже, там кто-то был. В каюте женщины все вещи разбросаны — видимо, что-то искали.

— Совсем ничего? Не верю, — произнес смутно знакомый голос.

— Я же говорю, кто-то уже рылся там. И потом, судно не могло само собой очутиться там. Послушай, капитан, проход около внешнего острова очень узок, и я готов поклясться, что кто-то провел судно по этому каналу.

— На борту никого не было?

— Одни крысы. Мы обшарили его от палубы до трюма. Течение там в это время года слабое, прилив и ветер продвинули судно в устье реки, и здесь оно крепко село на песчаную мель.

— От экипажа никаких следов?

— Я нашел на берегу следы лагеря. Там, видно, было несколько человек, но на них напали — по-видимому, дикари. Мы нашли восемь трупов — они погибли три или четыре дня назад. Возможно, это часть экипажа.

— А почему ты думаешь, что их убили дикари?

— В одном трупе торчала стрела, трупы были раздеты и изувечены.

Последовало молчание, затем первый голос сказал:

— Никому не говори об этом. Ты можешь найти судно?

— Могу. — Они опять замолчали. Наконец второй голос произнес: — Капитан, думаю, вы угадали. Крушение судна было лишь обманным маневром, чтобы удалить с него всех, а потом разграбить. Только дело почему-то расстроилось. Видимо, люди, которых я нашел мертвыми, собирались вернуться на корабль, но не успели. Их убили дикари. А прилив, ветер и течение сдвинули судно с мели. А может быть, ему и помогли стронуться с места.

Листья снова зашуршали. Незнакомцы были на расстоянии не более двадцати — тридцати футов от нас.

— Ты веришь в эту историю о каком-то человеке, который будто бы починил шлюпку?

— Шлюпка исчезла. Если бы этого человека не было, куда бы она делать?

— Может быть, дикари?

— Может быть. Не нравится мне все это, Эндрю. Слишком много происходит вроде бы само собой. Судно снимается с мели, шлюпка исчезает...

— Да, — мрачно согласился Эндрю. — А вскоре сюда прибудет судно дона Мануэля, если только нам сказали правду. Мы должны быть готовы встретить его.

— Капитан, я предлагаю перерезать глотки испанцам или же отнять у них все и оставить их дикарям. Потом мы захватим судно дона Мануэля, заберем все ценное с «Сан Хуана де Диос» и спокойно уйдем в море. У нас и так мало матросов, и нам нельзя терять людей в стычках с дикарями.

— Эндрю, мне нужны сундуки! Мы получили точные сведения. Часть сокровища составляло приданое девушки, другая часть предназначалась испанскому королю. Сокровище погрузили на борт «Сан Хуана де Диос». Люди видели, как его грузили. Судно по пути нигде не останавливалось. Если сокровища на борту нет, значит, оно где-то здесь, и я во что бы то ни стало должен заполучить его. Эндрю, дело того стоит. Я намереваюсь вернуться в Англию...

— Они же повесят вас, капитан! Как только вы ступите на берег, вас сразу же повесят.

— Эндрю, имея золото, можно все купить, а королева очень нуждается в золоте. К тому времени, когда мы вернемся, все уже будет подготовлено, и мы станем щедро раздавать подарки. Не беспокойся, Эндрю, я знаю, о чем говорю.

— Так что, убьем их?

— Как только выдоим из них все, что им известно. Кто-то же должен знать, где спрятаны сундуки с сокровищем, и я думаю, что это кто-то из них.

— Женщину тоже убьем?

— Ей известно про сокровища инков, но что нам до них? Это испанцы могут свободно ездить по Перу и искать золото инков, а нас сразу же опознают и убьют. Если она не знает о местонахождении сундуков, она нам не нужна: неприятностей с ней не оберешься.

— Вы все еще мечтаете об Англии, — хмуро сказал Эндрю. — Лучше бы вам поискать какой-нибудь островок, где мы были бы полными хозяевами и откуда отправляли бы свои суда в море. А может быть, даже на французском берегу. Я знаю одно место...

— Замолчи! Англия — моя родина, и я буду жить в Англии. — И, продолжая свой разговор, они отошли от нашего убежища.

Терли убрал руку с моего плеча.

— Я боялся, что ты проснешься и наделаешь шума, Они были совсем близко.

— Надо что-нибудь придумать, а то они всех перебьют.

— Да, — согласился Терли, — шайка кровожадная! Но нас всего двое, что мы можем сделать?

Наши наблюдения не прибавили нам информации. Что-то надо предпринять... Разные планы возникали у меня в голове, но я тут же отбрасывал их как нереальные. Но ведь должен же быть какой-то выход...

Гвадалупа была настороже — я был уверен, что она видела меня: знак, который она подала, был ее ответом. По какой-то причине нам предлагалось держаться вдали от лагеря. Я видел, как Кончита понесла Гвадалупе чашку, вероятно, с кофе. Они, конечно, перекинулись между собой словечком, хотя и совсем незаметно. Потом Кончина ушла, подчеркнуто не глядя в нашу сторону.

Вот к костру подошел баск Арманд и стал жарить и есть мясо. Жуя, он смотрел поверх костра на склон холма, где мы скрывались.

Кончита принялась раскладывать возле Гвадалупы только что выстиранное белье, расправляя и перекладывая его так и сяк, явно тянула время.

Арманд поднялся, вытирая руки о штаны. Тут из леса вышел Фелипе с охапкой дров в руках. Он бросил дрова возле костра, отряхнул руки и снова пошел в лес мимо девушек. За ним двинулся и Арманд.

— Терли! — воскликнул я, тронув его за руку. — Смотри! Они собираются бежать! Отвлеки-ка других!

Он взглянул на лагерь и бесшумно, как тень, исчез в лесу.

Как он успел пробежать так быстро, я не понимаю, но почти сразу же на расстоянии по крайней мере двухсот метров от нас раздался волчий вой. Звук его постепенно нарастал, вибрируя в воздухе и пронзая уши, и наконец замер в отдалении. От этого жуткого воя волосы на голове становились дыбом. Даже у меня, хотя я и подозревал, что роль волка выполнял Силлимэн Терли.

Через несколько секунд большая глыба внезапно упала в самую середину костра, далеко разбросав горящие сучья и угли. В лесу раздались какие-то странные, кошмарные вопли.

В лагере поднялся переполох. Одни из бандитов бросились к мушкетам, небрежно прислоненным к стволам деревьев. Другие, выхватив сабли, побежали к границам лагеря.

Бросив быстрый взгляд туда, где только что сидела Гвадалупа, я не обнаружил там ни ее, ни Кончиты. Арманд и Фелипе тоже исчезли.

Я быстро побежал в направлении, где рассчитывал их встретить. Я не был так ловок в лесу, как Терли, но за эти дни многому научился и бежал насколько мог быстро и бесшумно.

Тем временем беглецы забрались в чащу леса, там я их и нашел. Бандиты, конечно, сразу же пустились в погоню. Нужно было скорее уходить подальше и спрятаться в каком-нибудь убежище. Лучше бы всего в тайнике Терли, но я понимал, что сам не сумею найти его. А где Терли, я не знал. Оставалось только ждать и надеяться, что он разыщет нас.

Я перевел беглецов через мелкий ручей, и мы двинулись вдоль него. Мы бежали что было сил, прокладывая себе путь через чащу. На бегу я лихорадочно обдумывал наше положение. Бандиты скорее всего послали в погоню лишь несколько человек. Остальные должны были остаться в лагере сторожить дона Диего и его компанию. И все же они могли в любой момент догнать нас.

Мы с трудом продирались сквозь густую чащу деревьев, которые Терли называл каштановыми дубами. Это красивые деревья с могучими стройными стволами.

Дальше пошел кустарник. Он был уже не таким густым, и мы прибавили скорость. Я все время оглядывался назад на девушек. Им сильно мешали юбки, но они высоко подняли подолы и бежали как могли быстро.

Я увидел просвет между деревьями и устремился вниз по склону холма. Кончита за моей спиной споткнулась и упала, но тут же снова поднялась на ноги. Гвадалупа запыхалась, грудь ее часто вздымалась.

— Не могу больше... — прерывистым шепотом произнесла она.

— Сейчас можно бежать не так быстро, — сказал я.

Скоро мы снова очутились в лесу. Я не сомневался, что преследователи идут за нами по пятам.

Вдруг я лицом к лицу столкнулся с Силлимэном Терли.

— Твое убежище в болотах далеко? — спросил я.

Неожиданно он замялся:

— Не так далеко, но...

— В чем дело?

— Не подумай что-нибудь плохое, но мое убежище пригодно лишь для одного человека и при условии, что его редко покидаешь, но вряд ли оно может служить надежным убежищем для всех. Дикари пока его не обнаружили, но если нас будет много, они, конечно, сразу найдут его, и я больше не смогу им пользоваться, а мне там очень уютно.

— Оно тебе больше не понадобится, Терли. Ты уедешь вместе с нами.

— Сомневаюсь. Тут такие хорошие земли. Я все раздумывал над этим с тех пор, как ты здесь появился, и совсем не уверен, что захочу уезжать. Может быть, конечно, дикари когда-нибудь снимут мой скальп, но все равно это превосходный край. Здесь полно рыбы, в лесах уйма дичи, а ты сам знаешь, как у нас готовы повесить человека, если он подстрелит оленя или даже кролика. Право на охоту есть только у королевы и местных помещиков. Здесь же вся забота — подстрелить дичь и разделать ее. А сколько тут овощей, орехов, плодов и прочего. Правда, я скучаю по хлебу да порой хочется распить бутылочку вина с друзьями — это единственное, чего мне недостает.

— Скоро здесь вырастут поселения, — сказал я, — за этим дело не станет.

— Здесь? Да ты с ума сошел! Кто же захочет бросить насиженное место и ехать сюда, где и выпить нечего, кроме ключевой воды? Разве несколько ненормальных, вроде меня, но...

— Скорее в убежище, Терли! У нас нет выбора. Они скоро нападут на наш след.

— Ну ладно, — с неохотой согласился он.

Нам пришлось пробираться через густые заросли кустарника. Мы кружили, поворачивали то вправо, то влево, иногда возвращались, чтобы запутать следы.

Через полчаса быстрой ходьбы остановились передохнуть. Оглянувшись, я спросил Терли:

— Это куда же ты завел нас? Похоже, здесь вообще никто никогда не ходил.

— И правда, не ходил. Поэтому дикари и не могут меня поймать. Я никогда не хожу дважды одной дорогой.

Мы продолжали свой путь. Теперь Терли что-то искал на берегу реки. Неожиданно он круто свернул и вошел в реку. На середине обернулся к нам и сказал:

— Идите за мной след в след. Если отступите на шаг вправо или влево, сразу же окажетесь на глубине футов в тридцать.

В двух футах под поверхностью воды оказались два бревна — что-то вроде скрытого под водой и практически невидимого моста.

Следуя за Терли, мы прошли по этому мосту.

Не дойдя до берега, Терли остановился.

— Теперь смотрите, я вам покажу кое-что интересное. Видите вон там, на самой макушке дерева, белую отметину?

— Да, видим.

— Прямо напротив этой отметины остановитесь и нащупайте под водой дно со стороны берега. Там проложен новый ряд бревен под прямым углом к первому. После этого отсчитайте точно десять шагов — ни больше ни меньше — и снова нащупайте дно на той же стороне. Там будет продолжение моста. Когда знаешь эту дорогу, по ней можно бежать бегом, если, разумеется, есть чувство равновесия.

Наконец мы добрались до берега, и дальше он повел нас по болотам. Кое-где поднимались кочки, на которых росли кипарисы. Терли по-прежнему вилял и кружил. Мы старались идти по твердой земле, иногда продирались через густые заросли камыша.

Наконец вышли к узкой земляной части в густом кустарнике. Она вывела нас к глубокому болотному озерцу, за которым простирались обширные заросли высокого тростника. Терли, шедший впереди, взял влево еще футов двенадцать и опустил руку в воду вблизи затопленного бревна. Когда он вынул руку из воды, в ней оказался конец веревки. Он потянул за него, и из тростника выдвинулось бревно. Терли смотал один конец веревки и засунул его в прорезь бревна, вытащил второй конец, и бревно встало поперек.

Терли ступил на бревно, и мы последовали за ним, балансируя на бревне кто как мог, и так добрались до противоположного берега озерца. Как только все переправились, Терли снова отвел бревно в тростниковые заросли.

Дальше он повел нас по тропинке, проложенной в болотной трясине и незаметной с той стороны озерца. Скоро мы увидели посреди тростника сколоченный из бревен помост. На нем стояла примитивная круглая хижина из сучьев и кусков древесной коры, а рядом с ней еще небольшой навес. На распялке была натянута шкура — видимо, оленя.

Под навесом стояли корзины с каштанами и гикоревыми орехами. Терли объяснил, что индейцы не только едят эти орехи в натуральном виде, но мелют их и пекут из полученной муки хлеб, добавляют в похлебку. Мы попробовали их в тот же вечер и убедились, что они очень приятны на вкус.

Добравшись до хижины, мы решили отдохнуть, так как все очень устали. Мы еще не вполне оправились от страха, понимая, что бандиты не скоро прекратят преследование.

Главарь, тот самый гигант, очевидно, во время побега был занят поисками судна. Будь он на месте, нас скорее всего поймали бы. С ним была большая часть его людей. Я беспокоился за свое сокровище. Хотя оно было хорошо спрятано, они могли набрести на него. Размышляя о нем, я пришел к выводу, что любая собственность лишает человека свободы; что бы там ни было, ты уже привязан к ней.

Сейчас я испытывал одно желание — поскорее покинуть эту землю, сохранить свое сокровище и добраться с ним до моря, где мы могли бы сесть на судно, хотя бы на ту же «Добрую Катерину», капитан которой намеревался торговать на этом побережье Нового Света.

Гвадалупа Романа взглянула на меня.

— Вы освободили нас от этих негодяев, — сказала она, — а что вы намереваетесь делать теперь?

— Выйти к морю, найти судно, которое доставит нас в Англию или в любую другую страну. А когда мы окажемся в безопасности, подумаем, как устроить наше будущее.

Она удивленно подняла брови.

— Так вы намерены устроить и мое будущее?

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, — отозвался я, сам удивившись своим словам, но тут же поспешно добавил: — Но я готов предоставить вам возможность самой все обдумать и решить. В Англии мы спокойно обсудим наши планы, и, если вы пожелаете, вы сможете вернуться в Перу.

Она пожала плечами.

— Я и раньше никогда не чувствовала себя там в безопасности, вероятно, так будет и впредь.

— Может быть, вам лучше вернуться туда, где до сих пор живут инки? — предложил я.

— Я бежала и оттуда, — сказала она, — и больше туда не вернусь.

— У нас будет время решить, как поступить. Теперь же было бы совсем неплохо, если бы нам удалось доставить вас живой и здоровой в Англию.

Ответом мне было молчание.

Спустя минуту я сказал:

— Сеньорита, я хорошо знаю, что значит быть изгнанником. Я тоже был вынужден бежать со своей родины. В Англии, если бы узнали, кто я на самом деле, мне грозила бы смертельная опасность. Никому другому я не стал бы этого говорить, говорю это вам одной, потому что хочу, чтобы вы знали: я хорошо вас понимаю.

Мы отдохнули, поели, снова отдохнули. Мы с Силлимэном Терли обсуждали план действий, и время от времени я переводил наш разговор на испанский Арманду и Фелипе, хотя рыбак Арманд немного понимал по-английски.

«Добрая Катерина» должна была торговать по побережью вплоть до устья реки Саванны на юге, избегая при этом всяких контактов с испанцами, а затем повернуть обратно. Возможно, она уже проделала этот путь, хотя я пробыл на берегу всего несколько дней и вряд ли за такой короткий срок она успела выполнить этот рейс. Не исключено, что судно может еще вернуться к этим берегам.

Как бы там ни было, в любом случае я должен выручить свою шлюпку и свое сокровище!

Глава 30

— Давайте двинемся в путь завтра на рассвете, — предложил я, и все охотно согласились, довольные, что время отдыха продлевается.

Терли с помощью Кончиты приготовил кашу и лепешки из ореховой муки на маленьком костре, разложенном на плоских камнях. Кроме того, у него была копченая рыба. Мы были страшно голодны.

Здесь и в самом деле было уютное местечко, и это, несомненно, заслуга Силлимэна Терли. Он был работящий человек, владевший многими ремеслами.

— У меня есть лодка, — сказал я, — корабельная шлюпка. Она с грузом, но мы все в ней поместимся, если только сумеем до нее добраться.

Костер угас, в темном небе сияли звезды. Из леса доносились неведомые звуки — где-то громко ухала какая-то большая птица, вероятно, филин, иногда пролетавший над нами, медленно взмахивая крыльями. Девушки могли расположиться в доме, если лесную хижину можно назвать домом, но они предпочли спать на свежем воздухе.

Гвадалупе не спалось, как и мне, и мы сидели рядом, прислушиваясь к звукам ночи и глядя на сияние звезд.

— Где ваша родина? — спросила она. — Где вы провели свое детство?

Я рассказал ей о своем детстве, тщательно подбирая слова и стараясь обходиться без названий. Я рассказал, что мало помню свою мать, рассказал об отце и обо всем, чему он научил меня, о том, как он щедро делился со мной всем, что любил, о необычайной красоте нашего дикого края и о моей любознательности и пристрастии к словесным играм.

— Вы так любили свою родину и все же покинули ее? — спросила она.

— Моего отца убили, я видел, как пылал наш дом, охваченный пламенем. Я даже не знаю толком, горел ли это дом или конюшня. Я бежал, за мной долго гнались.

— Но вам удалось уйти от погони?

— Да, удалось, но только потому, что отец предвидел такой оборот событий и заранее научил меня, как следует поступить, если я останусь один, и куда бежать.

— А если вы вернетесь домой, ваши враги узнают вас?

— Думаю, нет. Сейчас я ношу другое имя и вернусь домой из Англии. Очень немногие на родине знают меня в лицо, а те, кто знает, никогда не выдадут. Я вернусь на свою родину и буду жить там.

Потом Гвадалупа рассказывала мне об Андах и о лежащем за ними далеком крае, где она выросла, но она тоже избегала имен и названий. Мне нравилось, что она проявляет осмотрительность, хотя, в отличие от меня, она защищала и других людей.

Наконец Гвадалупа пошла спать, устроившись рядом с Кончитой. Я тоже заснул и проснулся на рассвете, дрожа от холода.

Терли уже давно встал и привел свое каноэ. Это было самодельное, но вполне приличное суденышко. Мы погрузили необходимые нам вещи, сели и отчалили. Шел небольшой дождь, видимость была плохая, но тем легче нам было уйти от погони.

Мы держались южного берега большого водного пространства. Видимо, это был залив. Вода здесь была солоноватая: с одной стороны, сказывались морские приливы, а с другой, сюда впадали многочисленные речки и ручейки, истоки которых находились где-то в глубине материка.

Терли сел на носу, так как только он знал дорогу, Арманд взялся за рулевое весло и правил, выполняя команды Терли. Я сидел в середине и, стараясь сохранить пистолеты сухими, прикрывал их одеялом.

Мы плыли уже около часа, когда туман вокруг нас начал редеть. Светало. Лодка, окутанная пеленой тумана и мелкого дождя, скользила по гладкой водной поверхности как призрачный корабль.

Путь предстоял неблизкий. Наконец из заболоченных озер мы увидели открытую воду. Минуту мы выжидали в плотной стене зарослей тростника, прислушиваясь, не слышно ли чего. Кругом все было тихо. Видимость была не более чем на сто ярдов. Мы с Фелипе налегли на весла, и каноэ, набирая скорость, двинулось вперед. Весла мерно поднимались, и вода стекала с них струями. Вдруг показалась огромная кривая коряга, словно голова допотопного чудовища, и Терли жестом показал, с какой стороны ее обходить. Мы шли между островками тростника.

Кругом ничего не было ни видно, ни слышно, лишь время от времени раздавались одинокие крики чаек над головой. Тучи на небе начали постепенно расходиться, дождь прекратился. Но вдруг снова потемнело. Подняв головы, мы увидели огромную стаю птиц.

Терли обернулся ко мне.

— Голуби, — сказал он. — Дикари охотятся на них ради мяса. Когда голуби высиживают птенцов, они убивают их при помощи длинных палок буквально тысячами. Мясо голубей и правда вкусно.

— Поворачивай к берегу, — сказал я, — вон к той сосне, расщепленной молнией.

Каноэ замедлило ход и пристало к берегу. Ступив на затопленное бревно, я вышел со словами:

— Я скоро вернусь.

Я быстро шел, стараясь по возможности не сходить с твердой почвы, и наконец вышел к опушке, на которой росли деревья — главным образом кипарисы и каменное дерево, но иногда встречались и сосны. Перейдя по бревну, я попал на узкий длинный песчаный островок, где спрятал шлюпку.

Шлюпка была на месте! После беглого осмотра я удостоверился, что все в полном порядке. Отвязав шлюпку, я принялся грести одним веслом и скоро вывел ее из узкого прохода.

Теперь я уже приладил как следует уключины и навалился на весла, время от времени оглядываясь через плечо и проверяя, правильным ли иду курсом.

Однако мне потребовался почти целый час, чтобы добраться до каноэ. Сундуки с сокровищем на дне шлюпки были закрыты брезентом, который я захватил с судна. Силлимэн Терли вышел на берег и с помощью Фелипе вытащил каноэ и перевернул его вверх дном.

До сих пор мы не видели никаких следов ни гиганта с шайкой, ни дона Диего с доном Мануэлем. Но я не надеялся, что мне больше не доведется увидеть их, и стремился как можно скорее убраться отсюда.

Не теряя ни минуты, мы подняли парус и вышли в море. Гвадалупа перешла на корму, где я сидел за рулем, и села рядом со мной. Она указала рукой на закрытые брезентом сундуки и спросила:

— А это что такое?

— Кое-какой провиант с «Сан Хуана де Диос», а также кое-какие мои и ваши вещи.

— Мои?

— Я побывал на судне и нашел там ваши платья. Я взял их, чтобы передать вам.

— И вы отдадите их мне?

— Не сейчас. Я не хочу снимать брезент, и вообще, чем меньше делать движений, тем лучше.

Мне пришла в голову еще одна мысль:

— Терли, под брезентом спрятано несколько мушкетов. Хорошо бы их проверить. Там есть порох и пули.

Он порылся под брезентом, вытащил мушкеты, осмотрел их и остался доволен.

— Все в полном порядке, капитан. — Он обшарил горизонт зорким взглядом. — Ничего не видно, кроме берега вдали. Куда мы держим курс?

— На юг и чуть на запад, к выходу из залива. Там есть проход в маленькую бухту рядом с мысом Сторожевым. Туда мы и направляемся.

Немного погодя я предложил:

— Есть одна возможность, которую хорошо бы не упустить: «Добрая Катерина» должна сейчас курсировать вдоль берега. Капитан говорил мне, что иногда бросает якорь в этой бухте. Во всяком случае, это единственный шанс обнаружить судно.

Терли молчал, слушая меня, а затем сказал:

— Но мы не знаем, где находится судно пиратов, если это действительно были они.

Тучи снова сгущались, дул сильный попутный ветер. Слева по борту отчетливо виднелась длинная желтая коса, гасившая мощные удары морских волн. В сущности, это был длинный узкий остров, протянувшийся вдоль побережья невесть насколько, по меньшей мере миль на пятьдесят или шестьдесят — это я знал точно. Внешняя береговая полоса косы была ровная и прямая почти на всем своем протяжении, без каких бы то ни было проходов, каналов или бухт. Внутренняя же кромка была испещрена множеством песчаных островков и отмелей.

Прошел час. Я взглянул на небо. Тучи по-прежнему громоздились друг на друга, но теперь в разрывах проглядывало голубое небо. Океан отсюда не был виден — его закрывала песчаная коса. Если там и было судно, мы могли его не увидеть.

— Кто были эти люди? — спросил я у Гвадалупы. — Как они обнаружили вас?

— Не знаю. Они неожиданно окружили лагерь, и у нас не было возможности сопротивляться. Но они явно знали, кто мы такие и откуда, потому что обращались к дону Мануэлю и дону Диего по имени. И сказали, что судно дона Мануэля вскоре прибудет.

— Да, я тоже слышал, как они говорили об этом. Думаю, «Сан Хуан де Диос» на самом деле и не собирался тонуть. Была небольшая течь, и они сумели запугать дона Диего.

— Дон Диего ничего не понимает в морском деле. Вероятно, он исполнительный чиновник, но он впервые в жизни вышел в плавание и совершенно не знает моря. — Она некоторое время смотрела на море, а потом сказала: — Среди них был один, думаю, едва ли старше вас, и он показался мне добрым человеком. Он, вероятно, помог бы нам, если бы смог. Мне кажется, у него было такое желание. Он говорил, что их главарю нужны только деньги... и власть. Похоже, они все англичане.

Ветер как будто стихал. Я слегка повернул руль шлюпки и подвел ее к ближайшему островку. Когда-то я видел на карте бухту возле Сторожевого мыса и узкий проход, который вел в нее. Терли посмотрел на небо, затем на меня. Тучи сгущались, на юго-востоке небо приобрело желтоватый отсвет, что мне совсем не понравилось.

Терли и Арманд занимались парусами. Внезапно Терли застыл, глядя куда-то поверх моей головы.

— Корабль! — воскликнул он.

Я повернулся и посмотрел в том же направлении. Великолепный трехмачтовый барк шел под всеми парусами, явно намереваясь перехватить нас. Очевидно, он вышел из-за одного из прибрежных песчаных островков. Он был всего лишь в полумиле от нас и быстро приближался.

Тем временем мы подходили к береговой косе, и довольно быстро... но не так быстро, как хотелось бы. У барка, правда, гораздо более глубокая осадка, и он, вероятно, не осмелится — во всяком случае, надеюсь на это! — преследовать нас на мелководье.

Гвадалупа прижалась ко мне.

— Тэттон, — она впервые назвала меня по имени, — я боюсь снова попасть к ним в руки. Эти люди... как они смотрели на меня и как говорили обо мне... лучше умереть!

— Я не отдам тебя им, — ответил я решительно. — Скоро они все отправятся в ад.

Смело сказано! А барк быстро приближался. Когда я вновь взглянул на него, там уже заряжали носовое орудие.

Дул сильный ветер, и на фоне унылого серого неба особенно ярко желтел песок на длинном острове.

Вдалеке сверкнула молния, и раздался оглушительный раскат грома. Слышен был шум прибоя. Брызги соленой морской воды оросили мне лицо, и в тот же миг я услышал за спиной глухой грохот, но это уже были не раскаты грома: над моей головой просвистело ядро и шлепнулось в воду в каких-нибудь двадцати ярдах от шлюпки, что меня не слишком обрадовало.

Справа замаячил крошечный островок — маленький песчаный бугорок. Шлюпка скользнула к нему, оставив по борту песчаную косу. Барк продолжал двигаться вперед, хотя и с зарифленными парусами. На расстоянии примерно мили перед нами находилась береговая полоса. Пушка снова выстрелила, и ядро снова просвистело над нашими головами.

— Понадобятся мушкеты, — сказал я Терли.

Он кивнул. Теперь, когда нас укрывали острова, он снова поставил все паруса, и мы пошли быстрее. Снова рявкнула пушка — и снова перелет, хотя на этот раз ядро упало ближе, гораздо ближе.

— Капитан! — крикнул Терли.

Я оглянулся. Барк лег в дрейф, с него спускали шлюпку, и в нее готовились прыгать матросы.

Гвадалупа спокойно сказала:

— Я тоже могу сражаться, Тэттон, я умею стрелять. И не прочь застрелить кого-нибудь. Это скверные люди, все... кроме Тости.

Внутри у меня похолодело.

— Кроме того? — переспросил я.

— Тости, — повторила она. — Тости Пэджета.

Глава 31

Так вот кто тогда лежал на поляне! Ничего удивительного, что он показался мне знакомым. Тости Пэджет здесь, Тости — пират?! Ну и что с того? Он вечно плыл по течению без руля и без ветрил. Но как же он докатился до пиратства?

Ветер стих, шлюпка вошла в узкий проход, который вел в бухту, песчаные дюны и купы деревьев по обе стороны сдерживали порывы ветра. Арманд и Фелипе что было сил работали веслами, но что толку! Оглянувшись, я увидел, что шлюпка отошла от барка, а сидело в ней по крайней мере двенадцать гребцов.

Я снова посмотрел вперед. Терли тоже взялся за весла, но теперь возле него лежал мушкет. Я тоже вытащил свой мушкет из-под брезента и проверил заряд. То же проделал и с пистолетом.

Я почувствовал дуновение ветра на щеке, но ветер был слишком слаб, он не наполнял парус и нисколько не помогал нам. Я мысленно взвесил наши шансы и понял, что мы достигнем берега бухты в тот самый момент, когда они догонят нас.

Но что ожидало нас в этой бухте, куда мы так отчаянно стремимся? Да ровно ничего!

Суда часто пережидают в этой бухте шторм, и такой шторм, по-видимому, собирался: тучи сгущались, дул шквалистый ветер. «Добрая Катерина» иногда останавливалась в этой бухте... но маловероятно, что она находится здесь сейчас, и еще менее вероятно, что она примет участие в сражении, к которому не имеет никакого отношения. К сожалению, на «Катерине» уже давно считают, что меня нет в живых.

— Гвадалупа, — спросил я, — ты умеешь управлять шлюпкой?

— Мне часто приходилось это делать.

— Тогда садись за руль. Думаю, пора немного пострелять.

Если на войне я чему-то и научился, так это обращению с мушкетом. Конечно, с расстояния в сто ярдов попасть в цель трудно, но почему не попробовать? Надо только прицелиться как следует...

Опершись спиной на сундуки, прикрытые брезентом, я поднял мушкет к плечу.

— Ложись на дно! — велел я Гвадалупе.

Она послушалась. Ее примеру последовала и Кончита. Я тщательно прицелился и спустил курок. Я не особенно надеялся на успех, но, видно, мой выстрел попал в цель. Что произошло, я не понял, но гребцы в шлюпке пригнулись и, по-видимому, не горели желанием подставляться под пули.

Я пальнул еще раз и промахнулся: пуля ударила в борт шлюпки и отлетела рикошетом в море. Стрелять с такого расстояния, конечно, никто никогда не пытался, но я заметил, что, как правило, пуля летит дальше расчетного расстояния, хотя и теряет в точности попадания. Но если взять чуть выше, пуля может попасть в цель.

Барк тем временем продолжал медленно двигаться вперед, промеряя лотом глубину.

И тут мы влетели в бухту и... о чудо! Там стояло судно!

Это была «Добрая Катерина»!

Я вскочил на ноги и громко закричал, отчаянно размахивая шляпой. Но хотя, видно, кто-то наблюдал за нами в подзорную трубу, сомневаюсь, что меня узнали. Подзорные трубы водились почти на всех судах, но польза от них была небольшая.

Терли поднял парус, и шлюпка рванула к судну. Но она была тяжелая и двигалась медленно, шлюпка с барка быстро нагоняла нас.

Следующий выстрел сделала Гвадалупа — ее пуля пробила доску планшира. Затем Терли положил ствол мушкета на сундуки и выстрелил. Его выстрел попал в цель. Один из матросов бросил весло, вскочил и сразу упал. Моя следующая пуля сразила еще одного.

Шлюпка вильнула, и мы увидели, как гигант со шпагой в руке поднялся и закричал на своих людей. Они боялись его больше, чем нас, и взялись за весла, но мы успели уже поднять парус, которого у них не было, и расстояние между нами увеличилось.

Вдруг закричал Фелипе. Барк вышел из протоки и двигался прямо на нас.

— Ты умеешь плавать? — спросил я Гвадалупу. — Плывите с Кончитой к «Доброй Катерине». Скажите капитану, что вы мои друзья, и он заступится за вас.

Гвадалупа долго смотрела на меня.

— А ты? — спросила она.

— Мы пока задержим их, — сказал я. — Я втянул ребят в эту историю и не могу заставлять их одних выпутываться из нее.

Тем временем я перезарядил свой мушкет. Арманд и Фелипе взялись за свои.

— Стреляйте по очереди, — посоветовал я, — чтобы вас не застигли с разряженными мушкетами.

Мы продолжали двигаться к берегу и наконец-то заметили движение на борту «Доброй Катерины». Арманд выстрелил по шлюпке и промахнулся. Выстрел Фелипе оказался удачным. Он хорошо прицелился, да и шлюпка подошла ближе. Пуля попала в рулевого, тот вскочил, схватился руками за грудь и упал в воду. Шлюпка вильнула и потеряла скорость.

«Добрая Катерина» начала двигаться. Она шла с таким расчетом, чтобы отрезать нас от барка. Вдруг рявкнула пушка, и мы увидели, что в сторону барка, подскакивая на волнах, пролетело ядро. С барка немедленно ответили пушечным выстрелом. И тут капитан «Доброй Катерины» показал себя во всей красе: дал бортовой залп из четырех хорошо нацеленных пушек! Первое ядро пробило борт барка над самой ватерлинией. Второе — разбило бушприт и сорвало фок-штаг.

Я так и не увидел, куда попали два других ядра, потому что пиратская шлюпка подошла вплотную к нашей. Терли выстрелил, и вслед за ним я разрядил свои пистолеты. Один за другим.

— Тости! — закричал я. — Ты сражаешься не на той стороне!

Тости вскочил на ноги, в изумлении глядя на меня, но тут с кормы шлюпки поднялся гигант, и я понял, что смотрю наконец в глаза Рэйфа Лекенби!

Крик с палубы барка заставил его обернуться. Барк двигался прямо на нас, не слушаясь руля — по-видимому, рулевой был убит.

«Катерина» тоже быстро приближалась к нам. Вложив шпагу в ножны, я побежал на нос шлюпки, чтобы бросить конец. Неуправляемый барк ударил бортом шлюпку Лекенби, и она пошла ко дну в тот самый момент, когда на «Катерине» приняли брошенный мною конец.

Какое-то время царило полное смятение. Люди Лекенби с затонувшей шлюпки карабкались на поврежденный барк. В шестидесяти футах от него матросы помогали Гвадалупе и Кончите взобраться на борт «Катерины».

Арманд и Фелипе помогли обвязать тросом сундуки. Один за другим их подняли наверх, и вот уже и я взобрался на борт «Катерины».

Показав рукой на сундуки, я сказал:

— Спустите их вниз в мою каюту.

Оба судна дрейфовали в одном направлении. Барк получил повреждения, но, по-видимому, не очень серьезные.

Лекенби стоял на палубе барка. Рэйф Лекенби, наконец он снова передо мной! Я смотрел на его судно, и в сердце у меня бушевала настоящая буря. Никогда еще я не ощущал такого страстного желания сразиться с этим человеком! Даже будь он среди тех, кто напал на дом моего отца, я вряд ли ощутил бы большую ненависть.

Неужели мы так и разойдемся? Но я хорошо знал своего врага и был убежден, что мы еще встретимся. Он никогда не отступал от своей цели. Я убедился в этом с первой нашей стычки, когда он чуть не убил меня. С тех пор это желание ни на мгновение не покидало его. Впрочем, и меня тоже.

Но, может быть, причина моей ненависти в том, что я не уверен в себе? Что он заставил меня почувствовать близость неминуемой смерти? Меня обуревала дикая ярость, неудержимое стремление скрестить с ним шпаги, раз и навсегда покончить со всем, что пролегло между нами.

Пока он жив, я не буду знать покоя. В любой момент он может нанести удар по самому уязвимому месту. Убить человека для Лекенби мало — ему надо насладиться зрелищем страданий своей жертвы.

А я был теперь уязвим как никогда, потому что в мою душу вошла любовь...

Да... я наконец впервые признался себе в этом. На радость или на горе — я полюбил...

Полюбил не ирландскую девушку, о чем всегда мечтал, а девушку из горных Анд, девушку совсем иных кровей, иного образа жизни.

И ни она, ни я не могли бы жить спокойно, пока жив Рэйф Лекенби.

Да, настал решающий час...

Капитан Дэбни стоял на шканцах. Я подбежал к нему.

— В погоню! — воскликнул я. — Надо их догнать! На борту барка человек, которого я...

Он прервал меня:

— Капитан Чантри, вы находитесь на борту моего судна. Вам принадлежит большая часть груза, но судно мое. Я не намерен рисковать им из-за преступника, с которым вы хотите драться. — Он смахнул пушинку с рукава своего камзола. — Вам угрожала опасность, и я пришел на помощь. Теперь вы в безопасности, и я не вижу причин рисковать своим судном или жизнью хотя бы одного-единственного матроса ради дела, которое касается только вас.

— Вы думаете, он успокоится, зная, что я на борту вашего судна и что у меня в руках то, что стремился получить он? Отнюдь! Он нападет на нас при первом же подходящем случае.

— Прекрасно! Если он нападет, мы будем защищаться. Но если можно избежать столкновения, тем лучше. У меня не военный корабль. Я торговый моряк и сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть своим вкладчикам, в том числе и вам, их капиталы. — Он внимательно посмотрел на меня: — А вам, капитан Чантри, я посоветовал бы принять ванну, сменить белье и хорошенько выспаться. Наутро вы и сами не станете настаивать на своих требованиях.

Пристыженный, я пожал плечами.

— Возможно, вы правы, капитан, я действительно круглый дурак.

— Вы не дурак, капитан. Как можно назвать дураком человека, который сумел на этом материке остаться в живых и вернуться на борт в обществе очаровательной девушки и с сундуками, полными добра. Мне кажется, вы совсем неплохо управились. — Он показал рукой на барк, который тащился к выходу из бухты. — Если ваши суждения об этом человеке справедливы, он скоро нападет на нас. Поэтому вам не мешает отдохнуть.

— На палубе барка, — сказал я, — стоит Рэйф Лекенби.

— А, тот самый, которого выгнали из Лондона. Так вот чем он теперь занялся! Так-так! Да, полагаю, мы еще встретимся с ним. — Он поклонился. — Спокойной ночи, капитан Чантри.

Да разве может быть ночь спокойной, если Рэйф Лекенби жив и рядом? И будет ли у меня вообще хоть одна спокойная ночь, пока я до конца не сведу с ним счеты?

Глава 32

Как ни странно, стоило мне лечь, как я сразу заснул. Конечно, я не проспал всю ночь напролет, но несколько часов я спал крепким сном. Перед этим я принял ванну и лег на чистые простыни. Разбудило меня не бряцание оружия, не женские крики, а вой ветра. Буря разыгралась нешуточная. Наша бухта, защищенная Сторожевым мысом, представляла собой надежное убежище, если в шторм можно считать надежным какое бы то ни было убежище. Ветер дул с юго-востока, от него нас защищал только невысокий мыс. Волны обрушивались на морской берег, ветер почти без помех проносился над песчаной косой.

«Добрая Катерина» — хорошее, вполне надежное судно, команда тщательно подобрана и дисциплинированна. Зная капитана Дэбни и его судно, я, как и все, не чувствовал тревоги.

И все же яростные шквалы ветра заставили меня встать и на всякий случай одеться. Я собирался подняться на палубу, как вдруг приоткрылась дверь каюты Гвадалупы.

— Тэттон, шторм очень сильный? — спросила она.

— Да, сильный, — ответил я, — но мы находимся в лучшем укрытии, какое только можно найти на этом берегу, и дождемся, пока шторм утихнет. Судно у нас прочное, а капитан — превосходный! Если случится что-нибудь непредвиденное, я спущусь к тебе. Да, Гвадалупа, — спохватился я, — у меня есть кое-что для тебя.

Я вернулся в свою каюту, где все было тщательно закреплено, и взял сундук с ее одеждой. Он был самый большой, но не тяжелый, и понес его к ней.

Увидев меня с сундуком, она распахнула дверь, и я втащил его в каюту. Я показал ей крючки, ввинченные внизу переборки.

— Привяжи к ним сундук, чтобы он не наделал беды, — предупредил я ее и пошел наверх.

Ливень стучал по палубе, как картечь, небо время от времени озарялось зловещими вспышками молний. Держась за поручни, я взобрался на шканцы, где, широко расставив ноги, стоял капитан Дэбни.

Увидев меня, он приветственно поднял руку. Когда я подошел ближе, он крикнул, стараясь перекрыть вой ветра:

— Судно держится хорошо. Надеюсь, обойдется без неприятностей.

На палубе было всего несколько человек, как на обычной вахте. Капитан щадил своих людей.

Стоя рядом с ним, я смотрел, как хлещут потоки дождя, как волны окатывают палубу, и думал о тех, кого шторм застиг в открытом море или еще хуже того — возле берегов. Многие суда пойдут сегодня ко дну, будут выброшены на берег и разбиты волнами. В такой шторм безопаснее всего, кроме, конечно, такой бухты, в какой укрылись мы, оказаться далеко в море, вдали от берега. Мне доводилось частенько слышать рассказы несведущих людей, будто древние мореходы в шторм бросали якорь вблизи берега. Это чистейшая нелепица. Находиться в штормовую погоду возле берега, с его рифами, песчаными косами, отмелями, отраженным ветром и прочими помехами, часто не нанесенными на карту, опаснее всего.

Дождавшись паузы между двумя порывами ветра, я крикнул капитану:

— Я подумал, что, может, вам потребуется моя помощь, и вышел на палубу.

— Спасибо, капитан, но лучше идите к себе и отдыхайте. Судя по тому, как вы выглядели, когда взошли на борт, думаю, вам это совершенно необходимо. — Он взглянул на меня: — Как чувствует себя девушка?

— Как будто неплохо. Она услышала мои шаги, когда я шел по коридору, и выскочила из каюты, чтобы спросить, как дела. Я заверил ее, что у нас надежное судно и превосходный капитан. Полагаю, она снова легла спать.

— Правильно. — Он был польщен моим доверием. — Ступайте и вы спать. Могу сообщить вам, что наше торговое предприятие завершается успешно, с большой выгодой.

Спустившись вниз, я не стал ложиться. Спать не хотелось. Я опустился на стул возле переборки в кают-компании и взял с полки одну из книг, которые были закреплены шнуром. Давно я не держал в руках книги и очень соскучился по чтению.

Книги на полке теперь стояли другие, чем в последний раз, когда я был на корабле. По-видимому, капитан заменил их новыми из запасов, которые держал в трюме.

Одна из книг называлась «Тарих аль-Хинд» и была написана на незнакомом мне языке. Я собирался положить ее обратно на полку, когда в каюту вошел капитан Дэбни, сбросив на ходу плащ, в котором стоял на вахте.

Я показал ему книгу:

— Что это?

— Это книга про Индию, — сказал он. — Ее написал аль-Бируни[19], один из величайших мусульманских ученых. — Он положил плащ на спинку стула и сел напротив меня. — Сейчас стюард принесет нам горячего шоколада. — Он взял книгу в руки. — Мы, жители западного мира, напрасно пренебрегаем учеными Востока. У них можно многому поучиться. Аль-Бируни — один из величайших ученых, он долго прожил в Индии. Эта книга написана примерно в 1030 году... дату я точно не помню. Это очень хорошая книга.

— Вы бывали на Востоке?

— Мне уже далеко за пятьдесят, молодой человек, и из них почти двадцать лет я провел в Индийском океане... или, если хотите, в Арабском море. Люди плавали в этих водах до того, как греческие суда начали бороздить воды Эгейского моря. Мы, европейцы, считаем, что Гиппарх[20] первым открыл существование муссонов, которые способны доставлять суда от берегов Африки к Индии. Но Александр Македонский нашел лоцманов из Индии, которые знали это свойство муссонов за триста лет до Гиппарха. Они показали адмиралу Александра Неарху[21] путь к Персидскому заливу.

В каюту вошел стюард с кастрюлькой, закрытой крышкой. Взяв две чашки, он наполнил их дымящимся шоколадом.

— В море время тянется медленно, капитан Чантри, и если у капитана надежная команда, у него находится время передохнуть. Я много читаю... и часто меняю свои книги, но есть несколько книг, с которыми я не расстаюсь, они для меня закадычные друзья. Когда-то я прочел их целиком, а теперь время от времени беру их снова и перечитываю отдельные места. Когда я был еще мальчиком, я отправился в плавание на Восток со своим отцом. Наше судно потерпело крушение, и мы остались там на долгие годы. Вначале мой отец, а затем и я сам плавали там капитанами.

Мы пили шоколад и разговаривали. Волны и ветер раскачивали судно. Наконец капитан вернулся на палубу, а я — в свою койку.

Всю ночь ревел свирепый ветер. И вдруг стих, так что я проснулся от внезапно наступившей тишины. Занималась желтая зловещая заря. Не было слышно ни звука, будто мы перенеслись в мир, лишенный звуков. У меня от страха перехватило горло. И тут я понял: очевидно, мы оказались в самом центре циклона — в «зрачке» шторма. Если это так, то шторм вскоре начнется снова, только ветер задует в обратном направлении.

Я оделся и побежал на палубу, но Гвадалупа меня опередила.

— Я хочу подышать воздухом, — сказала она.

Я стал говорить ей про бурю, но она заявила, что сама все поняла. Ей случалось и раньше видеть такие бури.

Мы стояли рядом и смотрели, как матросы найтовили все, что могло сдвинуться при качке, готовясь к тому, что нам предстояло.

— Ты жила в Лиме? — спросил я.

— Да, последнее время я жила в Лиме. Там все по-другому. Помню бой быков, помню, как приезжал новый вице-король, или какой-то другой официальный чин, и все украшали балконы зеленью. Мы ходили на театральное представление, которое называлось «Князь Феса». Там часто происходили дуэли, потому что были свои понятия о чести. Редкая неделя проходила без того, чтобы кого-нибудь не убили. Во всяком случае, так мне казалось. Моя мать умерла, когда мне было одиннадцать лет; отца убили. Говорили, что убили грабители, но я не верю этому. Думаю, его убили из-за того, что моя мать рассказала ему о сокровище, и убийцы надеялись найти в его записках то, чего он не сказал им.

— И не нашли?

Она торжествующе улыбнулась:

— Ничего не нашли! Я спрятала бумаги и карту.

— Возможно, они нашли бумаги потом?

— Они никогда их не найдут. Дом, в котором мы жили, был очень старый. Моя мама жила там еще со своей бабушкой, а та была дочерью брата вождя инков. Мама и показала мне тайник.

Мы сошли вниз, и Кончита подала завтрак. Силлимэн Терли, заглянувший в каюту, не пожелал остаться с нами:

— У меня хорошая койка на носу, и мне там нравится. А что с Лекенби? Думаете, с ним покончено?

— Нет, — сказал я убежденно, — еще не покончено.

Что-то он теперь затевает? Решится ли напасть на нас в шторм? Насколько сильно повреждено его судно? Похоже, не сильно, но если сильно и его нельзя отремонтировать, у Лекенби еще больше причин напасть на нас — ему нужно судно!

Что произошло с доном Диего? И где судно дона Мануэля, прибытия которого ждали с минуты на минуту? Погибло ли оно во время бури? Или спокойно стоит на якоре где-то на побережье?

Рэйф Лекенби знал об этом судне и, конечно, будет стараться не пропустить его. Но никто из нас не может покинуть укрытия, пока не уляжется шторм. Любая попытка выйти из бухты сейчас означала бы смертельную опасность. За нашей бухтой прибрежная полоса тянулась в северо-западном направлении, а затем поворачивала на юг. Это низкое песчаное побережье в такую погоду — настоящая ловушка для любого судна. Хотим мы этого или нет, сейчас мы в одинаковом положении и не сможем выбраться отсюда, пока не ослабнет буря.

Дэбни снова спустился вниз, когда мы уже заканчивали завтрак. Он выслушал мои соображения и согласился со мной.

— Дождь затихает, и как только он прекратится, я прикажу перезарядить пушки и приготовить их к бою.

— Лекенби попытается захватить нас врасплох, — сказал я. — В лобовую атаку он пойдет только в крайнем случае. Он дьявольски хитер и отчаянно смел.

— Мы будет наготове, — заверил меня Дэбни.

С наступлением ночи ветер начал ослабевать, но волнение в море продолжалось. Дэбни отправился отдыхать, оставив на капитанском мостике своего помощника Маккрэ.

Маккрэ был шотландец. Ему было двадцать шесть лет. Четырнадцать лет он провел в море: перед тем как перейти на «Добрую Катерину», плавал под командой Хокинса и Фробишера.

Это был высокий, худой, серьезный человек. Он держал команду в строгости, к матросам относился хорошо, но не слишком доверял им.

— У нас хорошая команда, — сказал он мне. — Они служат у нас, потому что им здесь нравится. Для большей части экипажа это уже третий или четвертый рейс. Капитан Дэбни разрешает им участвовать в торговле. Все торговые дела ведет сам капитан, но каждый член команды может внести до десяти фунтов в стоимость товаров, которые мы везем на продажу. Как помощник капитана и штурман, я имею право внести до пятидесяти фунтов. Это дает неплохой доход. Так что мы все одинаково заинтересованы в деле.

Оставшись один, я ходил взад-вперед по палубе, глядя на вход в бухту, откуда, по всей вероятности, должен был появиться барк. Я избегал Гвадалупу, так как был раздражен и обеспокоен. В любой момент может последовать атака. Если нас захватят врасплох, никто из нас не уйдет живым. От Рэйфа Лекенби милосердия не дождешься.

Каким образом Тости связался с Лекенби? Он всегда был порядочным человеком. Правда, у него не было особых талантов, но он много знал и ко многому стремился, хотя не имел четкого представления о том, как этого добиться. Он ждал, когда горшок с золотом сам упадет ему в руки, мечтал то получить наследство, то отыскать клад. Словом, разбогатеть, не ударив при этом пальцем о палец. Я симпатизировал ему. Он был моим другом, когда у меня не было других друзей. Вероятно, Лекенби предложил ему легкий путь достигнуть всего, чего тот хотел.

Вода в бухте потемнела, слышался грохот тяжелых валов, обрушивавшихся на берег за Сторожевым мысом, но, как мне казалось, ураган уже миновал нас. Звезды проглядывали в разрывах туч, ветер постепенно спадал. Пролетела чайка, держа путь к берегу. Я поднялся на шканцы, откуда открывался более широкий вид на бухту, но кругом было темно и тихо. Небо опять затянуло тучами, и звезды исчезли.

Ко мне подошел Маккрэ.

— Капитан говорил, что вы хорошо знаете этого Лекенби. Он в самом деле такой злодей, как его изображают?

— Никаких красок не хватит. Он ни перед чем не остановится, люди для него — ничто... Этот человек — воплощенное зло, он думает только о себе. Люди идут за ним, потому что он прирожденный лидер и потому что сулит им богатство или запугивает их. Он использует их, а затем отшвыривает прочь или же убивает. К тому же он самый искусный фехтовальщик, какого я когда-либо встречал.

— Вы дрались с ним?

— Да, дрался, и едва не погиб. Это было очень давно, с тех пор я многому научился и надеюсь, смогу ему противостоять.

Я спустился вниз. Дэбни не спал. Перед ним стояла чашка шоколада. Тут же сидела Гвадалупа.

— Наверху все в порядке? — спросил капитан, разложивший на столе навигационные карты.

— Пока да, — сказал я. — По крайней мере, он дал нам выспаться.

— Это, вероятно, входило в его планы, — спокойно отозвался капитан. — Если вы верно описываете его, он, без сомнения, выберет минуту, когда мы менее всего будем ожидать нападения. Убежден, он по минутам знает, чем мы занимаемся.

— Вы считаете, что у него здесь есть шпионы?

— Ему не нужны никакие шпионы. Просто он знает, что мы ждем нападения и, следовательно, должны быть настороже. Он же не ждет нападения и сам выбирает время для атаки. Его люди могут отдохнуть, расслабиться и спокойно ждать подходящей минуты. Вот почему у меня на палубе сейчас всего трое матросов. Остальные отдыхают.

— А если он нападет именно сейчас?

— Нас предупредят. Ведь не может же лодка подойти к борту так, чтобы ее не услышали.

Тем не менее тревога не покидала меня. Но шоколад и лепешки были так вкусны!

— Вы неплохо живете, капитан, — сказал я.

— Конечно. Моя жизнь проходит в море, и я не вижу причин для аскетического образа жизни. Человек нуждается в комфорте, а я не могу получить его больше нигде.

Вдруг в каюту вбежал матрос:

— Барк, капитан! Вошел в бухту, но к нам не приближается.

— Спасибо, Сэмюэл. Поднимите людей, но всем стоять по своим местам. Каждому выдать по порции рома. Я сейчас поднимусь.

Он налил нам еще по чашке шоколада, в том числе и себе.

— Не слишком ли вы благодушны, капитан? — спросил я.

— Нет, я уверен в себе. Я верю в свое судно и в своих людей. Что делает Лекенби — не так уж важно. Он не предпримет атаки на мое судно. Его барк меньше нашего судна, и у него меньше пушек, а Рэйф Лекенби человек осмотрительный. Он не допустит, чтобы его барк разбили прежде, чем он обзаведется другим. Вероятно, сейчас он выполняет обманный маневр или же выбирает позицию для будущей атаки. Если верно последнее, то один матрос может наблюдать за ним не хуже дюжины. Мы просто должны быть в готовности. У Лекенби преимущество атакующей стороны, он сам выбирает место и время атаки.

Дэбни поставил на стол свою чашку.

— Вы недавно были во Франции, капитан. Не встречались ли вы случайно с Монтенем[22], автором «Опытов»?

— Нет, не встречался. Как вам известно, я служил в испанской армии, и она вела боевые действия против Генриха Наваррского. Мы потерпели поражение, и я попал в плен. Мне известно, что со времени чумы Монтень больше не мэр Бордо. Я слышал, что он был посредником в переговорах Генриха Наваррского и Генриха Третьего.

— Король Генрих освободил вас и удостоил беседы?

— Да, это так. — Я помедлил, тщательно подбирая слова. — Думаю, он что-то знал обо мне.

— Да? Очень интересно. А вы знаете, что у нас с вами, капитан, тоже есть общие друзья?

На моем лице, по-видимому, отразилось изумление, и он снова улыбнулся:

— Вы умеете выбирать друзей, капитан Чантри. Нужных друзей. Я имею в виду Джекоба Биннса.

Он был так доволен собой, что я почувствовал раздражение.

— Да, я действительно знаю Джекоба Биннса, — ответил я. — У него, видно, друзья повсюду, хотя, когда мы впервые встретились с ним, я принял его за простого рыбака.

— Понятно. Кем только он не был! — Капитан помолчал, прислушиваясь к движению на палубе. Он, казалось, улавливал и скрип снастей, и топот ног, и плеск волн. — Если вас это удивляет, — продолжал он, — я могу объяснить. Джекоб Биннс в своем роде очень важная персона. В мире существует одна тайная группа, тайное общество, если хотите, объединяющее людей определенного опыта и идей. Общество возникло в далекие-далекие времена, оно древнее любых других обществ и даже известных ныне мировых религий. Оно не признает ни границ, ни берегов морей. Число его членов невелико, но их можно встретить всюду. Джекоб Биннс является связующим звеном между членами этого общества. Не подлежит сомнению, что он или кто-то из его близкого окружения знал, кто вы и откуда.

Мне не понравилась эта таинственность, появилось неприятное ощущение, что какие-то неведомые силы манипулируют мною, пусть даже и дружественные. Но Джекоб Биннс и впрямь был мне хорошим другом.

В каюту снова вбежал матрос.

— Капитан, барк направляется к выходу из бухты. Кажется, он идет в море.

Дэбни сразу поднялся на ноги.

— Думаю, он идет не туда. — Он обернулся ко мне: — Пойдемте на палубу, Чантри. Похоже, сейчас начнется.

Я стремительно вскочил. Гвадалупа тоже вскочила, но я остановил ее:

— Оставайся здесь... тут безопаснее. Я не хотел бы тревожиться о тебе во время схватки.

Темные тучи низко нависли над головой. Море еще бороздили белые гребешки, но волнение постепенно ослабевало. «Добрая Катерина» стояла на якоре в ста ярдах от берега, бухта была очень маленькой. И барк, направляясь к выходу из нее, шел вдоль внешнего края.

Внезапно он резко изменил курс и направился к нам, но тут же снова отвернул в сторону. Я удивленно посмотрел на капитана Дэбни:

— Что это значит? Он выходит в море? Или же собирается атаковать нас? Что он делает?

Вдруг раздался крик Гвадалупы.

Обернувшись, я увидел, как пираты в мокрой одежде, с кортиками в зубах перелезали через фальшборт. В то время как все наше внимание было сосредоточено на, казалось бы, бессмысленных маневрах барка, нападавшие подобрались к судну вплавь с берега. Они быстро вскарабкались и мгновенно заполнили нижнюю палубу, которую в этот момент никто не защищал!

Мы с капитаном наблюдали за нападавшими, стоя на шканцах. Внизу, под нами, стояла одна только Гвадалупа, в ужасе застывшая в дверях коридора, ведущего в кают-компанию.

Атакующие, и в их числе Рэйф Лекенби, на мгновение замешкались, озадаченные тем, что палуба, на которой они ожидали встретить неприятеля, оказалась пустой. Они недоуменно оглядывались по сторонам... И тут капитан Дэбни выстрелил из своего пистолета.

Он целился в гущу пиратов. Один из них упал. На звук выстрела из кормового кубрика высыпали наши матросы. Команда Лекенби оказалась застигнутой врасплох неожиданной атакой наших матросов.

Спрыгнув на палубу, я ударил шпагой смуглого пирата с голой волосатой грудью и серьгой в ухе. Лезвие лишь слегка поцарапало его, и он ринулся на меня. Я нанес сильный нижний удар, и моя шпага пронзила его насквозь. На мгновение я застыл лицом к лицу с умирающим противником, но затем уперся ему в подбородок левой рукой и высвободил клинок.

Рэйф Лекенби стоял неподалеку и выжидающе улыбался. Приветственно подняв шпагу, он воскликнул:

— Немало времени прошло с тех пор, как мы встретились впервые, Тэттон Чантри!

— Этого стоило подождать, Рэйф, — ответил я. — Стало быть, ты хочешь умереть сейчас?

Он громко и весело расхохотался:

— Умереть? Я? Да я только начал жить!

Мы скрестили шпаги.

Его искусство сильно возросло — я сразу это почувствовал. Вокруг нас кипел бой, но мы не обращали на него внимания. Мы наконец встретились, и я сразу вспомнил ту ужасную ночь в горной пустоши, когда был на волосок от гибели.

Лекенби дрался хладнокровно и умело. Им владела одна страсть — жажда власти. Он был рожден, чтобы господствовать либо умереть в сражении за господство. Если он и любил что-нибудь, так только шпагу и бой на шпагах.

При всей его силе и весе он передвигался с легкостью танцора на пуантах — непринужденно и свободно. Он немедленно находил ответ на любой мой выпад. Я чувствовал, что он сражается со мной играючи, и все же...

— А, — сказал он, когда я парировал очередной его удар, — я вижу, ты кое-чему научился!

Он сделал ложный выпад, целясь мне в голову, и потом попробовал боковой удар. Я парировал его и направил шпагу в его правую щеку. Он легко отвел ее, направил свою шпагу мне в голову и сразу затем — в грудь. Я снова парировал удар, кончик моей шпаги разрезал рукав его камзола, но плеча не задел.

Сражение вокруг нас уже утихло, но ни один из нас не обратил на это внимания. Мы продолжали стоять лицом к лицу. Он снова стремительно пошел на меня в атаку. С таким стилем я еще никогда не сталкивался. Это был целый град колющих и режущих ударов, которые наносились с потрясающей быстротой и неожиданностью. Потребовалось все мое искусство, чтобы отразить их. Кончик его острой как бритва шпаги задел мне бедро. Я отразил следующий выпад и быстрым ударом рассек ему щеку. На мгновение в его глазах зажегся огонь ярости.

— Хорошо дерешься, — сказал он. — Просто превосходно!

Но меня не так легко сбить с толку. Я прекрасно понимал, что он нарочно льстит мне, чтобы заставить пойти на ненужный риск, и продолжал биться осторожно, исподволь изучая его приемы и не попадаясь на его ложные выпады. Ведь коварный фехтовальщик всерьез намеревался убить меня. Он был абсолютно уверен в себе и действовал клинком с самообладанием бойца, которого никто и никогда не побеждал. То и дело он переходил в атаку, но я успешно отбивался. Иногда я отступал, делал небольшие повороты. Он атаковал без устали, порой я с трудом отбивался. Один раз он слегка задел мне плечо, потом поцарапал щеку, и у меня потекла кровь. Он улыбнулся. В то же миг я сделал выпад, отбил лезвие его шпаги и, отбросив ее легким поворотом кисти в сторону, нанес еще один удар. Острие моей шпаги на два дюйма вонзилось ему в предплечье.

Я немедленно извлек шпагу и возобновил натиск. Кровь выступила на рубашке Лекенби и заструилась по боку. Все его хладнокровие и самообладание разом исчезли. Ведь я ранил его, я по-настоящему пустил ему кровь! В бешенстве он кинулся на меня, и несколько страшных минут я лишь отчаянно защищался.

Стремительным прыжком он в очередной раз ринулся на меня. Сделав полуоборот, я ступил в лужу крови и поскользнулся. Он уже поднял шпагу, чтобы нанести мне смертельный удар.

Когда он уже опускал острие клинка, я последним усилием воли бросился ему под ноги, и он отпрянул. Быстро вскочив, я сжал руку, в которой он держал шпагу, и стал отжимать ее вниз.

Он засмеялся и, в свою очередь, начал с силой отжимать мою руку. Лекенби обладал чудовищной силой. Он смеялся, истерически смеялся и все пригибал и пригибал мою руку, приближая лезвие своей шпаги к моему горлу. Однако последние годы не прошли для меня даром, я был уже не тот мальчик, с которым он бился в первый раз. Долгие месяцы тренировок с Фергасом Макэскиллом, прогулки по скалистым горам Гебрид, опыт военных сражений — все это сделало меня другим человеком.

Понемногу я наращивал сопротивление. Постепенно моя рука перестала опускаться. Его клинок застыл в воздухе, а затем я медленно, но неуклонно стал отжимать его вниз.

Он не мог поверить этому! Привыкший всю свою жизнь побеждать, он был совершенно не готов к тому, что происходило сейчас. Я оказался сильнее! Я отвел его руку назад. Вдруг он вырвался, отскочил назад и резко взмахнул шпагой. Ее острие вспороло мою рубашку и оставило кровавый след у меня на животе.

Атака следовала за атакой. Острие его шпаги рассекло мне бок. Следующий взмах — и конец его шпаги прошелся по моей щеке. Он превратился в комок ярости и ненависти, ибо почувствовал, что я представляю для него серьезную угрозу.

Ничто, казалось, уже не могло его остановить. Он все сильнее теснил меня. Неожиданно я отступил, он бросился на меня, но мой молниеносный выпад застиг его врасплох. Я поставил на карту все... и вот мой клинок глубоко вонзился в его тело.

На мгновение он застыл в изумлении, не в силах поверить в случившееся, затем отпрянул назад. Некоторое время он стоял покачиваясь, и ярко-красная кровь струилась по его правому боку и бедру.

Он поднял шпагу, подбросил ее и, перехватив в воздухе, бросил ее в меня, как копье!

Однако я вовремя поднял клинок и отбросил его шпагу в сторону. Я подошел к нему. Он стоял, опершись о поручни, безоружный. Но тут же его левая рука потянулась за спину к поясу, и он выхватил из-под куртки нож, каким ломают шпаги и какой я когда-то видел у Фергаса!

Я сделал обманный выпад. Он попытался захватить ножом лезвие моей шпаги, но я взмахнул ею и наполовину рассек его кожаный пояс.

Под его ногами натекла уже большая лужа крови. Он согнулся, в ярости оскалив зубы, повернулся, перевалился через планшир и бросился в море!

Наклонившись над фальшбортом, я взглянул на воду и увидел на ней кровавые пятна. Тело Лекенби поглотила морская пучина.

Барк находился в каких-нибудь пятидесяти ярдах от нас. Наши пушки держали его под прицелом, матросы стояли с зажженными фитилями, готовые дать бортовой залп.

Барк не двигался, и поначалу мне показалось, что он намеревается на нас напасть.

Я долго вглядывался в морскую пучину, но так и не увидел Рэйфа Лекенби. И, словно почувствовав, что его капитан погиб, барк стал медленно удаляться.

Глава 33

Дом из серого гранита венчает зеленый холм, окруженный скалами, внизу расстилается морская гладь. Отсюда нетрудно взобраться наверх, к развалинам старого форта. Его камни темны от крови защитников, от копоти пожаров. Он ждет, когда придет новое поколение и он восстанет из руин.

Здесь, прямо под окнами, плещется серое море, из воды торчат черные скалы и маленькие островки. Кое-где на островках виднеются клочки зеленой травы или деревья.

Тут я и поселился после долгих лет странствий. Где-то здесь умер мой отец, но где покоится его прах, никому точно не известно. Да это и не важно. Дух его неотступно витает над этими серыми скалами, среди которых он бродил при жизни. Но теперь он успокоился — он знает, что я вернулся на родину и выкупил наше родовое гнездо. И пусть я ношу другое имя — это наш очаг! У моих сыновей будут те же глубокие корни.

Я не обманул твоих надежд, отец. Ведь ты так много дал мне, а взамен просил одного — чтобы я вернулся сюда и возродил родной очаг, чтобы наш род продолжился дальше.

И моя жена Гвадалупа тоже здесь, и мой первородный сын, славный мальчик! Мы назвали его в твою честь, отец.

Сундуки, которые я привез из Америки, были битком набиты. Мои земляки-ирландцы знают, кто я, и, хотя ничего не говорят, проходя мимо, радушно приветствуют меня. А англичане, которых я тоже люблю, — пусть это кое-кому и покажется предательством, — считают меня ветераном войны с армадой и бывшим испанским пленником, вернувшимся домой.

Чудесные испанские скакуны щиплют траву на зеленых лугах, пасутся коровы и овцы. Сундуки еще не опустели, несмотря на то, что я купил земли и здесь, и немного во Франции. Мы живем тихо и счастливо, только изредка ездим в Дублин или в Белфаст, а иногда — в Корк и Лондон.

Давным-давно одна леди оставила мне деньги и так и не объявилась больше, а когда я пытался разыскать ее по адресу, который она мне оставила, никто ничего не мог мне о ней сказать. Но, может быть, когда-нибудь она захочет найти меня? Я покажу ей ее земли и дома. Каждый год я подвожу итоги и решаю, что можно сделать еще. Ведь эта леди первый раз в жизни доверилась мужчине, и нужно все сделать так, чтобы она не пожалела об этом.

И все же, когда стаи серых гусей устремляются на запад — в Исландию, Гренландию и Лабрадор, сердце у меня начинает щемить и я с тоской вспоминаю далекие берега, шум прибойной волны на бескрайних песчаных пляжах, голубые силуэты гор на горизонте, ветер над пурпурными холмами, нашептывающий сладостные мотивы.

Я не вернусь туда. Гвадалупа здесь, и здесь мой сын. Вся моя жизнь отныне здесь. Как когда-то мой отец бродил со мной по старым тропам, так и я буду бродить со своим сыном и показывать ему ущелья Скеллигс, старый форт Стэгью и развалины замка Деррикуин. Я буду рассказывать ему об Ахиллесе, Гекторе и Конне из легенды о Ста Битвах, о древних королях, живших в Таре, и, может быть, когда-нибудь расскажу и о жестоком и коварном гиганте, который, прыгнув с палубы судна, навеки погрузился в морскую пучину неподалеку от Сторожевого мыса.

Джекоба Биннса я больше никогда не видел, но двери моего дома всегда открыты и для него, и для Фергаса Макэскилла, и даже для Тости Пэджета.

Иногда сюда забредает Кори вместе с Бобом Портером и Биллом Портером, я кое-что у них покупаю, и мы отдыхаем, вспоминая минувшие дни.

Об Эмме Делахей я тоже так ничего и не знаю. Она бесследно исчезла вместе с небольшой суммой моих денег — большую часть моего капитала она перевела капитану Дэбни. Убили ее или она сбежала? Не знаю и иногда раздумываю над этой загадкой.

В прошлом году, когда я был в Лондоне, ко мне подошла прелестная девушка и радостно протянула мне руки.

— Ты — Тэттон, — сказала она, — а я — Ив Вайпонт и хочу тебе сказать, что наша лошадь тогда вернулась домой и ты можешь приходить в мой лес, когда захочешь!

Силлимэн Терли держит таверну в Беллидехоб, а когда «Добрая Катерина» входит в залив Ревущих вод, мы встречаемся там, чтобы распить бутылку и преломить хлеб с капитаном Дэбни. Так что все в конечном счете обрело свой конец.

Гвадалупа и сейчас носит золотой медальон, который я когда-то подобрал на палубе брошенного судна.

Вернувшись с холмов, я сажусь возле очага в выстроенном моими собственными руками доме. И, подняв глаза, смотрю на отблески пламени, играющие на серебряной рукояти шпаги, что висит над камином. Приятно слушать треск угольев на каминной решетке, когда за окном проносятся над поверхностью моря серые хлопья тумана и дождя, похожие на закутанные в плащ молящиеся женские фигуры.

Я вернулся на родину, где меня ожидает любовь...

notes

Примечания

1

Гектор и Ахилл — греческие герои, персонажи «Илиады».

2

Конн Ста Битв — персонаж ирландских саг, легендарный король древней Ирландии.

3

Арауканы — индейское племя, населяющее Чили.

4

Писарро Франсиско (1470/75-1541) — испанский конкистадор, участвовал в завоевании Панамы, Перу, разграбил государство инков. Понсе де Леон Хуан (ок. 1460-1521) — испанский конкистадор, завоевал Пуэрто-Рико, открыл побережье Флориды, вел истребительные войны против индейцев. Бальбоа Нуньес де (ок. 1475-1517) — испанский конкистадор, впервые пересек Панамский перешеек.

5

Тара — священная столица древней Ирландии, воспетая в ирландских сагах.

6

Маймонид (1135-1204) — еврейский философ, жил в Египте, главное сочинение «Путеводитель колеблющихся» на арабском языке.

7

Брюс Роберт (1274-1329) — шотландский король, в 1328 г. добился от Англии признания независимости Шотландии.

8

Xокинс (Гаукинс) Джон (1532-1595) — английский адмирал, участвовал в сражении с испанской «Непобедимой армадой».

9

Фробишер Мартин (1535-1594) — знаменитый английский мореплаватель.

10

Дрейк Френсис (1540-1596) — английский мореплаватель, вице-адмирал, командовал английским флотом при разгроме «Непобедимой армады».

11

Кортес Эрнан (1485-1547) — испанский конкистадор, возглавлял завоевательный поход в Мексику.

12

Йомен — крестьянин в Англии XIV — XVIII вв., ведущий самостоятельное хозяйство.

13

Джентри — среднее и мелкое дворянство Англии XVI — XVIII вв.

14

Огамическое письмо — буквенное письмо, бывшее в употреблении кельтов и пиктов на Британских островах. Им сделаны надписи на древнеирландском языке IV в.

15

Марло Кристофер (1564-1593) — английский драматург, предполагаемый соавтор У. Шекспира в некоторых ранних пьесах.

16

Кид Томас (1558-1594) — английский драматург.

17

Сквайр — титул земельного собственника.

18

Рэли Уолтер (1552-1618) — английский мореплаватель, организатор пиратских экспедиций.

19

Аль-Бируни (973-ок. 1050) — среднеазиатский ученый-энциклопедист, писал на арабском языке.

20

Гиппарх (ок. 180-125 до н. э. ) — древнегреческий астроном, один из основоположников астрономии.

21

Неарх (? — ок. 312 до н. э. ) — полководец, в 312 году до н. э. командовал флотом Александра Македонского, совершившим плавание из Индии в Месопотамию.

22

Монтень Мишель де (1533-1592) — французский философ-гуманист.

Содержание

Луис Ламур С попутным ветром

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22