Annotation

Вы держите в руках один из бестселлеров Барбары Картленд, известнейшей английской писательницы; эта книга посвящена истории эротических отношений со времен зарождения человечества до наших дней. Вы узнаете о любви в древней Греции и Риме и ханжестве Средневековья, о культе женской красоты в эпоху Возрождения и в куртуазный век во Франции. Барбара Картленд рассказывает также о сексуальной революции, эмансипации и современном отношении к любви, сексу и браку.

- Барбара Картленд

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 14

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

Барбара Картленд
Таинство любви сквозь призму истории.
Отношения мужчины и женщины с библейских времен до наших дней

Глава 1
ВСЕ НАЧАЛОСЬ С ЕВЫ

Любовь – непреходящий, неоценимый вклад женщины в жизнь! Какие бы сложности и искажения ни придумал Адам, Ева украсила довольно грубую биологическую необходимость тайной, красотой и очарованием.

Мужчина, конечно, должен был все испортить, обвинив Женщину в «первородном грехе», тогда как она совершила одно – возвысила простой инстинкт до искусства.

Не будем лицемерить! Не может быть речи о паре невинных существ, веселившихся в садах Эдема даже без мысли о сексе. Божественный приказ гласил: «Плодитесь и размножайтесь», и они повиновались.

Но размножение могло стать очень скучным, обыденным, таким же автоматическим и несущественным, как в курятнике с одной-единственной несчастной несушкой.

Блистательным открытием Евы была идея наготы. Может быть, обретенная ею со съеденным яблоком мудрость породила чувство стыда, но вдобавок она возбудила желание. С тех пор Мужчина и Женщина ведут нескончаемую игру в пятнашки по правилам, которые требуют разной степени скромности и уклончивости с конечной целью отбросить и то и другое.

Поскольку нагота была как физическим, так и душевным эмоциональным состоянием, желание от земного физического возвышалось до откровения мыслей и сердца.

Назовите это проклятием, если угодно, но Ева сделала его терпимым, а для многих в высшей степени желанным.

Больше того, скрытые женские прелести вселили в мужчин убеждение в уникальности конкретной женщины. Поэтому объект желания из общего стал индивидуальным.

Убеждение, а точнее, вера – ибо это явление заслуживает благородного определения – в разительное отличие одной девушки от нескольких миллиардов других, живущих в любой данный момент, достигла ныне апогея. Двое влюбленных всецело верят, будто «созданы друг для друга», девушка надеется, что «мистер Тот Самый» рыщет по белу свету, разыскивая ее.

Какой банальной была бы жизнь без высокого идеализма в любви, видно из трудов социологов, изучающих примитивные народы, которым неведома изощренная цивилизованная любовь.

Маргарет Мид[1] в исследовании, посвященном аборигенам Самоа, описывает, как рассказывала им историю Ромео и Джульетты. Они сочли ее очень комичной и умирали со смеху над столь нелепым поведением юноши и девушки.

Антрополог доктор Одри Ричардс, живший в племени бемба в Северной Родезии, однажды поведал им английскую сказку о принце, который взобрался на стеклянную гору, пересек океан и убил дракона, чтобы завоевать любовь девушки.

Люди племени бемба были явно озадачены. Потом старый вождь выразил общее мнение, задав простой вопрос: «Почему он не взял другую девушку?»

С точки зрения людей, близких к Природе, «ночью все кошки серы», все женщины снабжены одинаковыми сексуальными атрибутами. Бессмысленно и утомительно добиваться конкретной недосягаемой девушки, когда десятки других просто жаждут партнера.

Физический акт – кульминация ухаживания и влюбленности – несомненно, всегда был таким же естественным, как еда и дыхание. Нам, воспитанным на искусстве соблазна, насчитывающем несколько тысячелетий – с благословения религии и общества или без него, – трудно понять, что собой представляла бы жизнь человека без эмоциональных аспектов совокупления.

Искусство любви предшествовало искусству письма, резьбы, рисования, которые запечатлели бы особенности половой жизни на заре цивилизации, так что мы можем лишь строить догадки, наблюдая за изолированными народами, для которых время мало что значит.

Один из воинов племен Новой Гвинеи так описывал принятый среди его сотоварищей способ удовлетворения сексуального аппетита:

«Мы идем под большое дерево. Садимся, ищем вшей в волосах друг у друга. Говорим женщине, что хотим спариться. Договариваемся и уходим назад, в деревню. Идем в свои хижины, ложимся и разговариваем. Когда мужчина и женщина остаются одни, он снимает набедренную повязку из листьев, а она – юбку из травы». Очень практично, совершенно бесчувственно, абсолютно неромантично. Просто удовлетворение вселенского инстинкта продолжения рода. Занятие любовью – половой акт в самом узком смысле слова. Женщина, видимо, соглашается по привычке или, подобно мужчине, ради возникшего в тот миг желания быстро получить сексуальное удовлетворение.

В любом случае сердце не разрывается, нет ни ревности, ни открытой дискриминации. Жизнь – и любовь – предельно просты.

Подобное отношение, видимо, свойственно всем примитивным народам. Благонамеренные миссионеры и исследователи рассказывают аборигенам слаборазвитых стран упрошенные великие любовные истории цивилизованного мира.

О чем бы ни шла речь – о детской прелести Золушки, о трагедии Ромео и Джульетты, о страданиях Данте и Беатриче, – все вызывает у слушателей одну эмоциональную реакцию: смех.

И все же столь практичное отношение к занятиям любовью вполне может свидетельствовать о высоком продвижении по лестнице эволюции изученных на протяжении последних ста лет представителей далеких племен, бесконечно более цивилизованных, чем доисторический человек. Что, например, знали о любви наши предки в темные времена неолита?

На определенной стадии эволюции некий интеллектуал обнаружил связь секса с рождением. Возможно, для этого пришлось ждать, когда придет пора отлова и содержания животных – мелких, с коротким сроком беременности. Или кто-нибудь поумнее других заметил, пристально наблюдая за стадом, что в результате спаривания самца и самки рождается малыш, а если держать их отдельно, самка остается бесплодной.

Это был важный шаг, ибо даже в нынешние времена существуют полинезийские племена, не видящие никакой связи между совокуплением и рождением. Одно – приятное занятие, другое – чудо.

Понимание секса как чуда, необходимого и неотъемлемого от жизни, намного повышало его значение, которое для воина племени сводится к вопросу «чем заняться после обеда».

Выяснилось, что связь секса с воспроизводством слаба – результат следует не всякий раз, не после каждого совокупления, – и загадочна, потому что невидима.

Было установлено, что женщина – более важный партнер в репродуктивном процессе. Поэтому ее надо держать под контролем, но она заслуживает и почитания. Все уникальные женские особенности – грудь, половые органы – и процессы, например менструация, приобретали особое, магическое значение.

Как слабые существа, женщины заслуживали презрения, но также и обожания за их особые качества. За несколько сотен тысяч лет этот двойственный мужской взгляд не слишком изменился!

Вскоре секс неизбежно стал оправданием и причиной излишеств. По законам имитационной магии всех ранних религий групповые половые акты в полях в весеннее время приобретали для земледельческих племен особое значение. В кочевых и охотничьих племенах мужчины в охотничий сезон отсутствовали, а по возвращении устраивались сексуальные оргии. .

Секс, несомненно, доставлял радость доисторическому человеку, хоть он и не называл его «любовью». Не было ни разочарований, ни принуждения. Может быть, между членами племени допускались половые связи, независимо от других, более прочных отношений, связанных с рождением детей.

Благодаря счастливому открытию одного рабочего в долине Дуная в 1908 г., можно довольно точно догадаться, что думали наши далекие предки о своих женщинах: копая глину и гравий, он вывернул лопатой округлую фигурку дюйма в четыре высотой.

Это самый ранний образчик попыток мужчины символически выразить свою любовь к женщине в изобразительной форме.

По современным стандартам «Венера Виллендорфская» безобразна, почти по любым – непристойна, если считать непристойным повышенное внимание к полу и подчеркнутость половых признаков. Эта маленькая статуэтка, получившая то же название, которое носят прекраснейшие на свете статуи и картины, сделана из известняка.

Ее творец хотел одного – передать сексуальную привлекательность женщины. У нее огромные отвисшие груди, торчащий живот, половые органы увеличены, чтобы их не скрывали очень толстые ляжки. Чертам лица, рукам, плечам, лодыжкам, ступням либо не уделяется никакого внимания, либо они уменьшены, не отвлекая от половых атрибутов.

Другие фигурки и орнаментальные рисунки с изображением женщин, обнаруженные впоследствии и принадлежащие в целом к тому же периоду, что и «Венера Виллендорфская», демонстрируют тот же пристальный интерес к полу.

У «Венеры Брассемпуи», найденной в пещере на юге Франции, очень широкая талия и гигантские груди. На теле видны шрамы – первые свидетельства о татуировках и прорезях, всегда считавшихся сексуально привлекательными.

В Германии найден орнамент того же периода, где рисовальщик изобразил один живот, явно сочтя несущественными лицо, руки, ноги и даже грудь.

Конечно, мужской взгляд на женщину, представленный этими изображениями, груб. Возможно, на заре существования человечества влюбленный думал только о женском производительном потенциале.

Крупным планом он изображал органы не ради их сексуальной привлекательности, а потому, что по ним прокладывает себе путь новорожденный, хотя связь между зачатием и рождением еще туманно вырисовывалась в его сознании. Огромные бедра означали силу, широкий таз – способность вынашивать крупных младенцев, гигантская грудь – изобилие молока для кормления малышей.

Примитивная грубость царила тысячи лет, но ведь это всего только миг, поэтому можно сказать, что мужчины быстро начали ценить женскую красоту.

В конце ледникового периода мужчина нарисовал на стенах пещер в Испании фигурки, имеющие очертания и силуэт девушек, которые и сегодня многим вскружили бы голову.

«Красотка» этой пещеры высокая, гибкая, грациозная. Она одета. Ее одеяние свидетельствует как о стремлении приукраситься, так и о практической цели защиты от холода. Она танцует, держа в руках оружие. Волосы зачесаны наверх.

Пещерная женщина стала компаньоном, приятным и в то же время полезным. Она совокуплялась с мужчиной и рожала детей. Возможно, Венера из Виллендорфа никогда не знала поцелуя мужчины, но «Диана» из пещеры в Вальторте, безусловно, была знакома с типом любви, известным сегодня ее потомкам.

Когда девушка XX века шепчет слишком настойчивому городскому клерку: «Ах ты, неандерталец!» – она, сама того не зная, очень точно определяет его поведение.

Западный мужчина охотно утверждает – или притворяется, будто так думает, – что любовь между мужчиной и женщиной бывает двух типов. Первый – «высокое безумство», идолопоклонство, – он удостаивает названия «любовь». Второй практикуют почти все мужчины, но впоследствии переживают некий комплекс вины, поэтому делают вид, что их это не слишком-то привлекает, даже если они очень увлечены этим делом! Во всех случаях, кроме собственного, это называется похотью.

Любовь, особенно освященная религией, поднимается все выше и выше, похоть опускается все ниже и ниже.

В итоге эти понятия утратили равнозначность. Любовь означает не только осязаемое сексуальное влечение мужчины к женщине, но и любовь к Богу, к литературе, к искусству, к родине, практически ко всему, не допускающему сексуального смысла, который был бы здесь отвратительным или абсурдным.

Точно так же понятие «похоть» никогда не применяется к физическому влечению между супругами, и влюбленный никогда не признается родителям своей возлюбленной, что испытывает к ней похоть. Невозможно испытывать похоть к познанию божественных истин, к покупке картин старых мастеров, к стихам.

Греки, которые многое делали лучше нас, и в том числе тоньше понимали язык, разделили любовь на два типа: «эрос» – физическая любовь, вызывающая не стыд, а гордость, и «агапе» – любовь духовная, свойственная благочестивым, матерям, патриотам и связанная со всеми культурными интересами.

Так как книгу о похоти почти никто не станет держать на домашней книжной полке, а книга о любви должна быть гораздо шире, чем я наметила, пожалуй, разумно заранее предупредить, что любовь, о многочисленных гранях которой здесь пойдет речь, – это греческий эрос.

Глава 2
ЛЮБОВЬ КАК РЕЛИГИОЗНЫЙ РИТУАЛ

Неспособность западной цивилизации разделять любовь на «эрос» и «агапе» не пошла на пользу никому, за исключением психиатров, содержателей заведений для душевнобольных и адвокатов, специализирующихся на бракоразводных процессах.

В христианскую эпоху существует и всегда существовало внутреннее убеждение в несовместимости секса с религиозностью и добром.

Вряд ли найдется другой такой женоненавистник, как святой Павел, который задал тон, неохотно признав, что мужчине «лучше жениться, чем сгореть»[2]. Но направленная против любви позиция зародилась в западном моральном кодексе гораздо раньше.

Библейская легенда сообщает, а очень многие религиозные люди верят в ее истинность, об изгнании из эдемских садов первых мужчины и женщины за то, что они стали любовниками. Женщина – прислужница Змея, разносчица всякого зла, разумеется сексуального.

В попытках силой привести человечество к недостижимому – отказу от физической любви, ограничиваясь духовной, – запреты на занятия любовью громоздились один на другой.

Прелаты бормотали о красоте брака, бросая довольно желчные взгляды на возвышающуюся в его центре двуспальную кровать, одновременно намекая, что монастырь гораздо лучше семейной спальни.

Понятие «безнравственность» имело лишь один смысл. Церковникам, по их собственному признанию, нравились новеллы про убийства и грабежи, но они требовали запретить рассказы о безусловно менее гнусном преступлении: внебрачной любви.

Легче всех прочих прощались грехи отравителям. Воровство, мошенничество, предательство, ревность, шантаж могли быть признаны либо преступлением, либо прегрешением. Они не заслуживали громких проклятий, неизбежных при сексуальной измене.

Разумеется, это мужская позиция в мужском мире. Справедливо сказано, что в среднем мужчина первые тридцать лет жизни посвящает соблазну женщин, а следующие тридцать старается не позволять этого другим мужчинам.

Тем временем женщины совершали почти невозможное, оставаясь желанными для мужчин и все-таки соблюдая строгие стандарты сексуальной добропорядочности!

Нашу цивилизацию планировали мужчины. Божество – мужского рода. Законы выдумали мужчины ради обеспечения превосходства мужчин. Экономика зиждется на мужских интересах. Условности, обычаи, табу защищают мужские привилегии и удерживают женщин на отведенном им месте.

Интересно прослеживать, как мужские старания облегчить интересы собственного пола пронизывают каждую грань общества. По отношению к своим любовным интересам и к их объекту мужчина на протяжении двух тысяч лет проводил двойственную политику, и весьма неудачно.

На Востоке отсутствовало царившее на Западе ощущение, что любовь по своей сути – необходимое зло, пока западная цивилизация силой не навязала или, скорее, не предложила его восточным народам в качестве якобы достойного образца для подражания.

Конечно, восточное превосходство богинь над богами и признание физической любви желанной целью не было безраздельно благостным.

Во-первых, это мешало мужчинам преследовать достойные практические цели обретения власти и богатства; во-вторых, повышенное внимание к женской привлекательности означало, что женщин считают скорее забавой, чем общественным или экономическим субъектом.

Они терпели все унижения, неизбежно выпадающие на долю живой игрушки. «Как прискорбно быть женщиной! Ничто на свете не ценят так дешево», – писал поэт Фу Цзянь в III в. до Рождества Христова.

Впрочем, нельзя объективно сказать, будто восточная женщина была или остается несчастнее своей западной сестры.

Кто больше наслаждается человеческим, в частности женским, счастьем – эмансипированная старая дева, заседающая в палате лордов, или индийская крестьянка, состарившаяся в сорок лет из-за недоедания и частых родов? Это спорный вопрос.

Порой мы склонны забывать, что Человек живет не хлебом единым, и всегда забываем, что это относится также и к Женщине.

Пусть любовь в Индии была религией, но представления индусов о браке по контрасту кажутся чуть ли не пуританскими.

Величайший индийский поэт и драматург Рабиндранат Тагор говорил:

«Путь к браку, указанный факелом страсти, имеет своей целью не благополучие общества, а удовлетворение желания. Поэтому в наших шастрах наилучшим считается брак Брахмы. Согласно этому, новобрачную надо отдать мужчине, который ее не просил. Брачные нужды необходимо вызволить из-под контроля сердца и перевести в сферу рассудка; иначе будут постоянно возникать неразрешимые проблемы, ибо страсть не чует последствий, не терпит вмешательства посторонних судей. В брачных целях на стихийную любовь полагаться не стоит».

Чета новобрачных индусов не должна вступать в супружество в первую проведенную вместе ночь. Это не означает запрета на ухаживание друг за другом и выражение своей любви; только совокупление не должно совершиться.

На четвертую ночь муж подходит к жене со словами:

Связаны наши души,
Связаны наши сердца,
Соединимся телами.
Я наложу на тебя узы любви,
Да будут они нерасторжимы.

Поцеловав ее и принеся лихорадочные молитвы богам о зачатии сына, он может вступить с ней в сексуальную связь, говоря:

Совершаю с тобою священный труд,
Пусть твое чрево оплодотворится,
Пусть родится дитя без изъяна.

Боги индусской религии, как и греческие, заняты парадоксально земной деятельностью. Богиня Парвати, фактически будучи женой самого Шивы, завела страстный любовный роман с Агни, богом огня.

Кришна тайно подглядывает за купающимися девушками. Сами великие Вишну и Брахма вынуждены были признать, что уступают в могуществе гигантскому фаллосу[3], который они, боги, почитают верховным.

Секс для индуса – главная сила, заслуживающая большего поклонения, чем боги. Ритуальный индусский орнамент представляет собой символическое изображение фаллоса или матки, символов мужского и женского половых органов. Западным людям, приученным считать эти органы непристойными, трудно усвоить, что для верующего индуса они столь же священны, как крест для христианина.

Но признание секса самой основой жизни, рядом с которой все прочее иллюзорно или эфемерно, придает половому акту величие, изгоняющее всякий стыд и притворное ханжеское лицемерие.

Если есть у индусов слово, равнозначное нашему «счастью», то это «митуна», означающее также совокупление. Но для индуса половой акт – не просто физический контакт фаллоса с маткой, а сочетание субстанции и сущности жизни, слияние человеческой личности с божеством.

Западным людям все это кажется декларацией какого-нибудь извращенца ради оправдания крайностей. Но этим ощущением измеряется степень нашей любви-ненависти к сексу. Тут мы не одиноки. Так же думали мусульмане, оккупировавшие Индию раньше британцев. Они гораздо энергичнее викторианских пуритан уничтожали изумительные индийские эротические скульптуры.

Но ни время, ни цензорская длань человека не смогли до конца искоренить радостное прославление секса как религии, свидетельства которого до сих пор можно видеть в Аджанте, Элуру, Мамаллапураме, Санчи и других священных городах Индии.

Художники никогда не могли закрыть глаза на красоту любви. На Ближнем Востоке и в Европе испробовали всевозможные ухищрения для передачи физической страсти без изображения действий и жестов, выходящих за рамки любой принятой в данный момент концепции приличий. Нагота допустима, однако условности требуют определенного умолчания. Занятие любовью можно изображать, но почти всегда только на предварительной стадии, не доходя до финала.

Даже старания скрыть истинные намерения художника вызывают порой возмущение, и тогда прибегают к нелепым фиговым листкам, шелковой дымке или идиллическим одеяниям.

Ничего подобного нет в безудержно радостных индусских скульптурах. Ряды фигур демонстрируют блаженное наслаждение любовью, дошедшей до своего предела. В камне запечатлено каждое плотское удовольствие, включая те, что у нас считаются извращениями.

Тем не менее они украшают храм, несут верующим божественное откровение. Они учат всем разновидностям секса, которыми можно наслаждаться на белом свете, но также свидетельствуют об ожидающих на небесах наградах.

Небеса для индусов населены апсарами – прелестными девушками, талантливыми танцовщицами и певицами, одаренными прежде всего умением дарить физическую радость любящим их мужчинам.

Эротика в Индии считается наукой. Для индуса забавы Кришны с девушками-пастушками представляют аллегорию Души в поисках Нареченной.

Джаядева, бенгальский поэт XII в., писал:

Страстно к Кришне прильнув полной грудью,
запевает пастушка восторженный гимн любви.
Другая в девичьем любовном экстазе
глядит на божественный лик,
в глаза, беспокойные, увлажненные
ее нежным касаньем.
Третья проворно хватает его за тунику,
влечет к себе из тростника возле берега Джамны…
Одну он целует, одну обнимает, другую ласкает,
не сводит глаз с третьей, бежит за четвертой.
Сдается перед юной стайкой,
предвкушающей наслажденье.
На всех изливает манящие чары, желает блаженства;
гибки и темны его члены, подобные лотосу,
источают любовь.
Красавицы осыпают его безумными поцелуями…

Мы склонны – или предпочитаем – забывать, что йога, учение, настойчиво предлагающее совершенствовать разум с помощью контроля за положением тела, тесно связана с индусскими любовными позами. Обе науки предлагают двадцать четыре позы, хотя знают гораздо больше.

Действительно ли мы считаем все это неприличием и извращением? Или грубое, мерзкое зло появляется только в глазах ханжи?

Древнейшая цивилизация в поисках своих истин признала любовь между мужчиной и женщиной абсолютом. Кама[4], в отличие от Купидона, не просто бог любви, но и тот, кто вдохнул во Вселенную жизнь.

Непременное чувство смущения ошеломленного западного человека при виде эротических индийских скульптур свидетельствует о дистанции, пройденной нами в попытках отринуть первобытный призыв пола. Как бы изощренно ни были красивы изогнувшиеся женщины и охваченные экстазом мужчины, они держат перед туристами зеркало, слишком точно отражающее их собственные тайные и, как правило, подавленные желания.

Ни один современный скульптор не осмелится претворить в жизнь идею прославления человеческой жизни, изобразив на фасаде церкви разнополых влюбленных. Отображая человеческий дух, ему придется ограничиться материнской любовью, жертвенностью, отвагой, мученичеством и прочими добродетелями. Хотя вспомним, что в средневековой Франции скульпторы эпохи Ренессанса не боялись включать в «проповеди в камне» фигуры, которые нынче считаются непристойными.

Но кто мы такие, чтобы отрицать святость любви мужчины к женщине – ведь это семя Жизни!

Прекраснее всего в мировой литературе самозабвенность и постоянство любви выражены в строках «Рамаяны», одной из двух великих индийских эпических поэм.

Когда Рама был осужден на четырнадцатилетнее изгнание в леса, глубоко любящая его жена Сита – образец идеальной индийской женщины – умоляет взять ее с собой, говоря:

Ты мой царь, мой вожак, ты одно у меня прибежище,
мой божественный.
Я твердо решилась идти за тобой,
сколько бы ни пришлось тебе странствовать.
Через темные непроходимые чаши пойду за тобою, петляя,
И острые камни выстелят передо мной гладкий путь.
Я пойду за тобою без устали;
мне колючки покажутся шелковым покрывалом,
А охапка листьев – покойным ложем.
Рядом с тобой не нужны мне ни царственные палаты,
ни райские чертоги.
Никто не будет властен причинить мне зло,
даже вооружившись и призвав на помощь демонов и богов.
По пустыням бродя за тобою,
тысяча лет пролетит для меня, словно день.
Рядом с тобою сам ад мне подарит блаженство.

Индийские эротические скульптуры – один из немногих реликтов некогда вселенской религии. Вряд ли стоит напоминать, что все примитивные религии были во всех смыслах культами плодородия, созданными для приманки неуловимого чуда под названием Жизнь и для обмана вечной угрозы Смерти.

Сегодня такая религия называется черной магией и конечно же представляет собой дурную копию с оригинала. Устраивая шабаши и проводя черные мессы, несчастные психопаты не ведают, что сознательное почитание дьявола – карикатура на религии плодородия и любви, которые они безуспешно пытаются оживить.

Черная магия обязана признать своего бога Сатаной, которого христианские церкви уподобляли божеству колдовства. Именно он занимался магией и произносил заклятия, необходимые злакам, домашним животным и людям для размножения.

Женщин по-прежнему сильно влечет к колдовству, ибо в народной памяти с библейских времен живет почти забытое прошлое, когда Ева имела больше власти и больше сексуальной свободы.

Честно и без претензий написанная история любви вселяет в нас чувство неловкости потому, что нам с детства внушали разницу между двумя вещами – священной и простой любовью.

Но честный мужчина и честная женщина в глубине души согласятся, что вознесение сексуальной любви на божественные высоты все же лучше, чем наши натужные, а нередко и тошнотворные попытки классифицировать ее как-то иначе.

Отделяя сексуальную любовь от более высокой человеческой деятельности, мы все равно не решаем проблему ее определения. До сих пор в этой области сделано весьма мало полезного.

Выбор, впрочем, большой. Кинзи[5] сводит любовь к математической формуле, подобно идеальному рецепту, рекомендуемому рекламой слабительного, что, разумеется, дополняется осуждением тех, кто не обращает внимания на рекламу.

Эрих Фромм[6] и целая плеяда психоаналитиков спорят, то ли любовь – это жажда собственности, то ли желание принести себя в жертву. Фрейд называет любовь симптомом подавленной или неудовлетворенной сексуальности. Карл Маркс видит в ней буржуазный капиталистический способ удовлетворения одураченных масс. Современные рекламные агенты открыли возможность для сбыта бесконечного множества товаров под маркой сексуального болеутоляющего.

Все эти теории не только скучны и банальны, но, кроме того, неверны и вводят в заблуждение. Они принижают женщину, вдохновительницу любви, превращая ее в мошенницу и обманщицу, намекая, что она не несет и не может нести мужской половине человечества радость, которую ждут от нее на протяжении тысячелетий. К счастью, нынче же ночью несколько миллионов мужчин сумеют опровергнуть эту ложь.

Поскольку мы предпочитаем считать секс механическим процессом или нервным импульсом, женщина лишилась значительной доли престижа, невзирая на факт своего участия в голосовании, право трудом зарабатывать деньги и привилегию жить в комфорте с экономической точки зрения без любви и заботы мужчины.

Может быть, беспристрастный свидетель придет к заключению, что в борьбе за эти сомнительные блага женщина обменяла свое сексуальное первородство на миску экономической чечевичной похлебки.

С удовлетворением утверждая, что в XX в. ничто не помешает женщине занять любую мужскую должность, кроме, пожалуй, епископской, мы, как ни странно, склонны забывать об утрате Женщиной множества привилегий, которыми она пользовалась в более ранних цивилизациях.

Как свидетельствуют писания Ветхого Завета об окружавших Израиль странах, две и более тысячи лет назад преобладали эротические религии. А при эротических религиях женщина играла огромную роль в жизни общества, ибо по самой сути подобной веры общество с полным господством мужчин невозможно.

В Древнем Египте жена высоко ценилась в обществе, престолонаследие передавалось по материнской царственной линии, женщина имела право сделать в любви первый шаг – назначить свидание, написав на табличке послание с указанием времени и места встречи и перечислением своих достоинств. При подобном поступке египетская женщина не «теряла лицо», а впоследствии именно она предлагала вступить в брак.

Можно, однако, предположить, что во время свидания, если оно состоялось, активная роль в занятиях любовью принадлежала мужчине. Если говорить о самом акте, то в очень немногих культурах женщина предлагает, а мужчина принимает любовь.

В редких случаях, когда в любви главенствует женщина, например в некоторых племенах Новой Гвинеи и среди североамериканских индейцев, она также первенствует в труде, в экономике, в управлении племенем.

Активная любовница и пассивный любовник наводят на мысль об упадке культуры. Гораздо чаще девушка, если правила позволяют ей выбрать супруга, все равно должна испросить разрешение, пусть даже формальное, у отца или другого родственника-мужчины.

Современная западная женщина не имеет никакой возможности удовлетворить свои сексуальные аппетиты, пока не убедит мужчину сделать первый шаг. Ее робкая сестра практически не рискует, что ее кто-нибудь соблазнит или уговорит, и вполне может всю жизнь прожить фригидной.

Этого никогда не бывало там, где секс в свое время считался абсолютно естественным и божественным. Одни женщины благодаря своей сексуальности приобретали огромную власть, другие ее страстно жаждали. Кажется, было признано, что каждый мужчина и каждая женщина должны испытывать сексуальное желание и радоваться этому факту, независимо от разрешения женщины на ухаживание.

У вавилонян, например, был примечательный обычай поощрять сексуальную близость с богами. Согласно Геродоту, каждая вавилонская женщина на протяжении жизни должна была совершить одно паломничество в храм, посвященный Милитте, богине любви.

В результате дворы этих храмов всегда были полны женщин, терпеливо ждавших, когда их выберут. Вокруг рыскали мужчины, высматривая самых привлекательных. Выбрав женщину, мужчина бросал ей монетку, достоинство которой не имело никакого значения. Тогда она немедленно поднималась и шла с ним за пределы храма.

Женщина не могла отказать ни одному бросившему монету мужчине и, кроме демонстрации своих прелестей, не имела права хоть как-нибудь намекнуть, что ее стоит выбрать.

Хорошенькие девушки быстро добивались цели паломничества и возвращались домой, тогда как некрасивой женщине приходилось ждать в храме месяцы и даже годы. Священнослужители позволяли женщине покидать двор только вместе с мужчиной, предъявляя брошенную монетку.

Развитие ритуала любви – удивительная сага, которая начиналась с сиюминутного обладания женщиной ради мимолетного удовольствия, прошла через тщательно разработанную практику храмовой проституции, посвящение в половую зрелость и пришла к правилам ухаживания, законам о браке, сексуальным разрешениям и запретам, половой активности в браке и вне брака.

Любовь в истории человечества – это серия экспериментов, шагов вперед, отступлений, бесплодных тупиков. Можно спорить о правильности пути, которым мы сейчас движемся, не говоря уж о видимой цели. Похоже, попытки и ошибки продолжаются и будут продолжаться, вечно разочаровывая и интригуя людей.

Изучая прошлую историю поисков мужчинами и женщинами Любви, можно все-таки, несмотря на причуды нашего личного темперамента, отыскать массу редкостных глупостей и примеры вдохновляющей мудрости.

Глава 3
ГРЕКИ НАЗЫВАЛИ ЭТО ПО-РАЗНОМУ

Возможно, известная нам сегодня Любовь – гораздо более совершенный инстинкт по сравнению с практикой пещерных предков. Как искусство она почти целиком родилась в Древней Греции, как и почти все обычаи цивилизованной жизни.

Верх совершенства женской красоты – Афродита. Капризы любви символизируют стрелы Эроса. Примером героического типа любви, которая ввергает мужчину в фантастические испытания, требует много лет терпеливо стремиться к единственной цели, служат для нас приключения Одиссея, Энея, Леандра[7] и прочих.

Из греческих мифов родились наши теории о подсознательных мотивах любви – о любви к матери и о ненависти к отцу, о платонической и, коли на то пошло, гомосексуальной любви. Елена – символ красоты и вероломства; Геро – тип женщины, ради которой мужчина готов умереть.

Древние греки сознательно – так же, как нынче мы подсознательно, – следовали в сексуальной жизни примеру Афродиты.

Гесиод, рассказывая в «Теогонии» историю происхождения Афродиты, описывает, как Кронос, сын прародителей Геи (Земли) и Урана (Неба), оскопил серпом собственного отца.

Член, отсеченный железом,
бросает он в мope, и море уносит
Божественный член,
извергающий белую пену.

Имя Афродита происходит от греческого слова «афрос», что означает «пена». Но в данном случае это не морская пена, а сперма оскопленного бога.

Гесиод продолжает:

Из той пены рождается дева, приносит ее на Киферу,
А оттуда и к острову Крит,
где на берег выходит богиня – сама красота…

Афродита мало чем может похвастаться, кроме очарования и красоты. Она готова на прелюбодеяние, с радостью поставляет девушек собственному любовнику, с момента своего появления принося бесконечные неприятности. Недаром Зевс, приказывая в наказание человечеству создать Пандору, велел сделать ее точной копией Афродиты.

Афродита, идеальная богиня, вряд ли предлагает смертным идеальный образец для подражания. Она была женой Ареса и любовницей Посейдона. Ее несчастный отпрыск Гермафродит родился от интрижки с Гермесом. Сын от Диониса – безобразнейший из полубогов Приап. Страстно влюбившись в Адониса, она почти одновременно завела короткий роман с Анхисом, в результате которого на свет появился Эней.

Она стала прямой и косвенной причиной гибели огромного числа мужчин и женщин. Ее жертвами были Елена, Медея, Аталанта. Она провоцировала раздоры, порой перераставшие в крупномасштабные войны. Ни один грек не отказывал ей в красоте и любовном могуществе, но никто не считал ее достойной личностью.

Богиня любви не была богиней брака. Она с радостью заводила мимолетные любовные приключения и поощряла на это других. Разграничение между любовью с одной стороны и браком с другой окрашивало общественное поведение на протяжении всего существования афинской цивилизации и в последующие столетия во многом повлияло на поведение римлян.

Афродита фактически стала богиней физической любви, ограничив свои интересы и цели простым актом совокупления. Предшествующие и порой сохранявшиеся после этого чувства относятся к сфере ее сына Эроса.

Эрос с таким же успехом благословлял и гомосексуальную близость, постепенно превратившись в настоящего бога страстной любви между партнерами одного пола, тогда как Афродита занималась краткосрочными гетеросексуальными связями.

Факт параллельной деятельности богини и бога свидетельствует, что два эти вида любви считались совершенно разными и – очень важно отметить – равноценными.

Отсюда весьма неприятный для нас нынче вывод: греки считали гомосексуальную любовь между мужчинами нормальной и поистине необходимой.

С такой временной дистанции нельзя с точностью установить, что представлял собой греческий гомосексуализм. Слово «педерастериа», которым они его называли, означает «любовь к мальчикам». Оно относится к безличной любви учителя к умному юноше, к восторгу стареющего атлета перед физически идеальным подростком или к плотской любви мужчины к мальчику.

По письменным источникам и свидетельствам даже приблизительно не угадаешь, одинаково ли была принята между мужчинами любовь дружеская, духовная и физическая.

Изначально в большинстве греческих городов существовали запрещающие такую любовь законы, и, возможно, за рамками культурных и правящих классов она вообще не имела особого распространения. Но поскольку большинство мужчин время от времени собирались в армии, – представители нижних слоев также, очевидно, знакомились с гомосексуальной практикой, приходя к убеждению, что, раз ею наслаждаются люди с высоким общественным положением, это не только не грех, а как раз добродетель.

Гомосексуализм получил всеобщее распространение благодаря двум факторам. Первый – отстранение женщин от общественной и гражданской жизни. В обычный день на улицах не было видно ни одной греческой женщины. Даже рабыни, покупавшие на рынках провизию, рано утром возвращались домой.

Второй – фантастическое почитание греками красоты. Кажется, красота для них была столь же важной, как еда и вода. Для повседневного наслаждения красотой в отсутствие на виду женщин приходилось смотреть на мальчиков в гимнасиях и школах.

Толпы самых блистательных граждан регулярно ходили в гимнасии просто взглянуть на полностью обнаженных юнцов, занимавшихся играми и упражнениями.

Подобное обожание в основном было простым эстетическим восприятием красоты. Но в этот страстный интерес неизбежно закрадывалась сексуальность. Любопытно, что любовь между взрослыми мужчинами, видимо, не имела такого всеобщего распространения и не так дозволялась. Сама суть педерастии заключалась в любви старшего мужчины к юной мужской красоте.

Как желанен в двенадцать цветущий мальчик.
В тринадцать он еще прекрасней.
Слаще цветок любви расцветает в четырнадцать.
В пятнадцать все больше очарование.
Шестнадцать – божественный возраст.
Не осмелюсь упрашивать семнадцатилетнего.
Право на это есть только у Зевса.

Так гласит популярная греческая эпиграмма, свидетельствуя о досадном факте: с возрастом мальчик становится недоступнее, ибо при первом признаке появления бороды роман должен был прекратиться.

Если можно говорить об утонченности извращения, в этом виде противоестественной страсти существовало мало правил приличия. Любой взрослый мужчина – философ, поэт, государственный деятель, скульптор – считал нужным его испробовать, а обладавшие иными вкусами не стали б с чрезмерным усердием порицать интересующихся.

Но под поверхностным слоем неизбежно проглядывали грязь и грубость. Афинские законы свидетельствуют о существовании мужской проституции. Став проституткой, афинский гражданин лишался демократических прав. Но, кажется, мужчины-рабы не подвергались никаким наказаниям.

Мальчики-проститутки собирались на перекрестках дорог, пользовались духами и косметикой. Бордели для педерастов были официально разрешены и выплачивали ежегодный налог в зависимости от числа содержавшихся мальчиков.

Возможно, фактическая терпимость властей к торговле услугами гомосексуалистов объясняется устойчивым убеждением в пользе этого для укрепления мужества. В армии Фив гомосексуальные пары всегда служили в одних рядах.

«Любовь – непобедимый генерал», – утверждала известная в Фивах пословица, а вошедший в историю ударный «священный отряд» фиванской армии состоял целиком из гомосексуалистов.

Согласно Платону, этот отряд никогда не терпел поражений, пока его не атаковал Филипп Македонский. После битвы на поле остались лежать триста мертвых. Филипп осмотрел тела. Все лежали парами, ни один не был ранен в спину.

Платон объясняет, что горстка гомосексуальных партнеров, бьющихся плечом к плечу, способна противостоять целой армии, потому что влюбленному, безусловно, легче покинуть ряды или бросить оружие на глазах у толпы, чем у любимого. Бог любви вдохновит и последнего труса так, что он не оставит любимого в битве и выручит из опасности.

При таком отношении к гомосексуализму вкупе с врожденной любовью афинских мужчин к красоте и преклонением перед отвагой идея гомосексуальных связей становилась неизбежной и поистине привлекательной.

К этому сексуальному извращению вели все обстоятельства: ранняя разлука с матерью и рабынями, жизнь среди мужчин, воспитание учителями-мужчинами, которые сами считали естественной любовь к умному и красивому мальчику.

Мужчины дарили любимым мальчикам сосуды, на которых были вырезаны их имена. В афинском Акрополе найден небольшой клинообразный резной камень. На нем в V в. до Рождества Христова высечено: «Лисит объявляет, что любит Микиона больше всех юношей в городе, ибо он храбр».

Из-за гомосексуальных связей совершалось множество преступлений на почве страсти. Греческих тиранов нередко убивали юноши, соблазненные ими, а потом их возненавидевшие.

А что же афинские девушки, которых тоже растили в строгой изоляции от мальчиков и мужчин?

Из Афин до нас дошло слово «лесбийская любовь», или «сапфизм», хотя женский гомосексуализм придумала, безусловно, не Сапфо. Фактов мало – из тысяч стихов сохранилось лишь несколько сотен строк, написанных этой женщиной с острова Лесбос.

Сапфо жила в VI в. до Рождества Христова, была замужем, имела дочь. Главным ее занятием было содержание школы для «юных леди», где она учила их поэзии, музыке, танцу.

Виновна она в противоестественной практике или нет, останется неразрешимым вопросом. Она, несомненно, питала к своим ученицам такую же любовь, как каждый греческий философ к юношам-ученикам, и перед англосаксом опять встает проблема разграничения физической и интеллектуальной страсти.

Конечно, школу Сапфо посещали девушки из богатых и аристократических семей. Такая возможность получить образование, как на острове Лесбос, была поистине редкой для женщин. Сапфо назвала свою школу «Обитель служительниц Муз». Это был главным образом религиозный институт, и, что существенно, вдобавок к посвящению Музам и Грациям он находился под покровительством Афродиты, а это автоматически означало плотскую любовь.

Безусловно, Сапфо обожала своих юных учениц. Афиняне уподобляли стихи, вдохновленные ими, Гомеру. Ее поклонники утверждают, что только безответная любовь порождает ту боль и тоску, которой пронизаны ее стихи.

Однако некоторые сохранившиеся фрагменты ее стихов сильно подрывают это утверждение.

…И настала полночь,
И час миновал урочный…
Одной мне уснуть на ложе!
(Пер. Вяч. Иванова)

Это явно эротическое желание любви. Если бы стихи принадлежали мужчине и были посвящены женщине, никто не усомнился бы в смысле. Но их адресовала юной девушке маленькая, крепкая смуглая женщина.

Стихотворение Сапфо о ее эмоциональных переживаниях по отношению к ученице – классический пример любовных страданий:

чуть вдали завижу
Образ твой, – я сердца не чую в персях.
Уст не раскрыть мне!
Бедный нем язык, а по жилам тонкий
Знойным холодком пробегает пламень;
Гул в ушах; темнеют, потухли очи;
Ноги не держат…
Вся дрожу, мертвею; увлажнен потом
Бледный лед чела: словно смерть подходит…
Шаг один – и я, бездыханным телом,
Сникну за землю.
(Пер. Вяч. Иванова)

В тысяча и одном современном романе можно найти плагиат этого описания эротической страсти. Многие греки знали оду наизусть; она переведена на многие языки.

Впрочем, свидетельств о широком распространении в Древней Греции женского гомосексуализма мало. Единственное определенное упоминание касается женщин Спарты. Но это не означает, будто его не существовало, – просто либо это было обычным, не заслуживавшим упоминания делом, либо господствовавшие в Афинах мужчины не удостаивали вниманием занятия женщин.

Мы уже говорили о факте строгого разделения полов в повседневной жизни, что вполне могло способствовать распространению лесбийской любви, точно так же, как педерастии.

Тем не менее можно предположить, что в типичной свободной греческой семье дочь, в отличие от своего брата, не знала о гомосексуальной практике, пока после брака не знакомилась с эмоциональными интересами мужа.

Если принять за критерий взгляды Гесиода, идеальную жену в Афинах выбирали главным образом из практических соображений. Он советует:

В дом свой супругу вводи,
как в возраст придешь подходящий;
До тридцати не спеши, но и за тридцать долго не медли;
Лет тридцати ожениться – вот самое лучшее время.
Года четыре пусть зреет невеста, женитесь на пятом.
Девушку в жены бери: ей легче внушить благонравье.
Взять постарайся из тех, кто с тобою живет по соседству.
Все обгляди хорошо, чтоб не насмех соседям жениться.
Лучше хорошей жены ничего не бывает на свете,
Но ничего не бывает ужасней жены нехорошей.

(Пер. В. Вересаева)

Трезвый выбор жены, как полезного для хозяйства приобретения, был характерным для отношения греков к женщине. Греческая женщина, одинокая или замужняя, не имела законных прав и жила под контролем мужчины – мужа, отца, брата или других родственников.

С детства до замужества девочка содержалась в гинекее – на женской половине дома, – время от времени разминаясь и отдыхая во внутреннем дворике. После замужества, если супруг отличался терпимостью, она могла стать хозяйкой дома и полностью распоряжаться рабами, но даже тогда редко выходила из дома.

«Ведь дверь – граница для свободной женщины, – замечает Менандр. – А с бранью гнаться, выбегать на улицу – собачье дело, Рода, а не женское!» (Пер. О. Смыки.)

Высокое, романтическое отношение греков к телу мальчиков контрастирует с их презрением к женщине, предназначенной лишь для рождения сына.

Ксенофонт излагает урок, преподнесенный женихом юной невесте, который говорит, что легко отыскал бы другую, чтобы разделить с нею ложе. Но после должного размышления о своих интересах, а также интересах ее родителей, рассмотрев всех других кандидаток на руководство домашним хозяйством и воспитание детей, остановил выбор на ней.

Здесь весьма мало страсти – но горе девушке, которая оказалась неблагодарной, не зачав желанное для своего хозяина и господина дитя или не пробудив в нем необходимое для этого сексуальное желание.

Возможно, неграмотность была счастьем для девушки – она, скорее всего, не знала любовных историй богов и богинь, как ни странно, вознесших на небеса гетеросексуальную любовь. Впрочем, может быть, если б и знала, среда и обычаи внушили бы ей, что эти божественные удовольствия не для смертных женщин.

В «Облаках» Аристофана один из персонажей, земледелец, жалуется, взяв в жены горожанку «важную, надутую»:

От барышни помадой, поцелуями
И Афродитой пахло и расходами.

Греческая девушка не имела права высказываться насчет выбора мужа. Первая же церемония, просто словесная – сговор, по закону считалась нерасторжимой. Это было соглашение между будущим мужем и ближайшими родственниками девушки по мужской линии. При этом подробно обсуждалось приданое, которое она должна была принести с собой.

Сговор часто заключался между отцами. Жених мог на нем присутствовать, а невеста отсутствовала.

Само бракосочетание оставалось прозаическим событием, связанным в основном с изменением в экономическом и общественном положении после объединения двух семейств. Невеста удостаивалась какого-то внимания лишь в момент обращения к богам с просьбой о ее плодовитости.

В «Экономе» Ксенофонта мужчина говорит о своей юной жене: «Что она могла знать, Сократ, когда я женился на ней? Ей и пятнадцати не было. За ней надо было все время строго присматривать. Дозволялось ей видеть и слышать лишь самое необходимое, да еще задавать как можно меньше вопросов».

Крайним примером брачного хладнокровия служат обычаи спартанцев. После церемонии новобрачную уводили, сдавали на руки рабыне, которая остригала ей волосы, раздевала, переодевала в мужскую тунику и укладывала на соломенную подстилку, где ей и следовало оставаться до наступления ночи.

Тем временем муж с наслаждением отмечал это событие со своими друзьями-мужчинами. Позже, вечером, когда гости, наевшись и напившись, засыпали, он украдкой выскальзывал, доводил бракосочетание до конца и как можно скорее возвращался к друзьям.

Супружеская жизнь продолжалась подобным же образом. Муж навещал жену максимально скрытно, на максимально короткое время. Соитие всегда происходило в темноте. Мужчина нередко становился отцом нескольких детей, даже как следует не разглядев жену.

Браки заключались исключительно ради размножения, но многочисленные семейства возникали редко. Гесиод советует супружеским парам заводить только одного сына, однако законодатель Солон, беспокоясь о сыне, наследующем семейное имущество в случае кончины отца жены, не имеющего наследников мужского пола, велит мужу «совокупляться с женой, как минимум, трижды в месяц».

В таких обстоятельствах измены мужчин были, конечно, нормальным явлением. Жене приходилось мириться с этим, но ее измена приводила к разводу. Стерпевшего это мужа лишали политических прав.

Каким бы величием ни обладал в Греции свободнорожденный мужчина, свободнорожденная женщина, даже довольно высокого интеллекта, почти ничего не имела. Впрочем, следует помнить, что эта цивилизация существовала долго и с ходом столетий холодное отношение к любви между мужчиной и женщиной постепенно менялось.

Но греческие мужчины явно питали неприязнь к браку.

Поэт подытожил это в жестокой эпиграмме:

Брак дарит мужу два радостных дня:
Тот, когда он на ложе ведет новобрачную,
И тот. когда он ее опускает в могилу.

Несомненно, признание мужчины в любви к своей жене считалось вульгарным, седобородые осуждали испорченность молодых поколений, но со временем началась определенная эмансипация женщин.

Они получили больше свободы, разрешение бывать в торговых лавках, у родственников и подруг, возможность получить образование. И как только обрели свободу личности, некоторые оказались настолько интересными, что пленили своих мужей.

«Говорят, Никерат, – с некоторым удивлением сообщает Сократ, – любит свою жену, а она его».

На протяжении большей части греческой истории для подавляющего большинства греков в браке не было никакого очарования и романтизма, что, разумеется, не мешало им более чем адекватно удовлетворять свои сексуальные потребности.

А греческим женам хватало сообразительности при необходимости извлекать из секса выгоду.

Аристофан, как известно описывавший в своих комедиях реальных людей и реальные ситуации, рассказал, как жена одного из влиятельных афинских граждан Лисистрата пыталась остановить войну, собрав жен, матерей и объявив их оружием «наряды красивые да благовонья, изящную обувь, помаду, сорочки прозрачные».

И сообщила, что следует делать по возвращении мужчин после кампании.

Будем дома их ждать, приукрасившись,
встретим их мы в одних лишь коротких туниках…
…когда их охватит желанье, а мы увернемся, скажу вам:
быстро они заключат перемирье, оружие бросив…
…Если ж силой возьмут вас,
придется пойти им навстречу,
но только с большим недовольством.
Нет никакого блаженства в подобном насилье…
Не беспокойтесь, они очень скоро сдадутся,
ибо не радостен муж, если не ладит с женой.

Эта любовная забастовка была вызвана нестерпимой досадой замужних женщин на долгие отлучки мужей. В данном случае они добились успеха – истомленные желанием мужчины согласились заключить мирный договор.

Но поскольку мужчины часто отсутствовали на войне, занимались политикой или празднествами, страстные женщины, не желавшие портить свою репутацию, заводя любовника, тайно пользовались «олибусом» или «бубоном» – искусственным фаллосом, изобретенным, по слухам, в Милете.

В шестом «Миме» Герода жена рассказывает подруге, что их делает некий Кердон и продает тайком, так как сборщики налогов рыщут за каждой дверью.

Конечно, греческий мужчина обладал неограниченным выбором сексуальных склонностей. Кроме преобладавшей педерастии, было вдоволь гетер, внебрачных связей, проституток. Среди немногочисленных сомнительных достоинств, оставленных потомкам афинской цивилизацией, – вуаль некоторого изящества, наброшенная на грубую проституцию. Этому примеру на протяжении многих веков следовала Франция.

Источником проституции в Древней Греции были храмы Афродиты, где держали девушек-рабынь, к соитию с которыми в определенные даты поощряли верующих. Пожалуй, самый известный из них – храм в Коринфе, где, согласно Страбону, тысячи девушек посвящали себя проституции.

Храм этот необычайно разбогател, так как девушки брали высокую плату, а город был оживленным морским портом, куда в то или иное время заходил каждый в мире моряк.

Религиозные атрибуты проституции всегда присутствовали в сознании греков. Солон направил налоги от доходов афинских борделей на возведение аттического храма Афродиты, требовал открывать дома терпимости и поставлял обитательниц, резонно доказывая, что это облегчит социальную напряженность.

С годами появились куртизанки, которые не принадлежали борделям. Многие их имена остались в истории, Чего удостоились весьма немногие греческие жены. Одной из первых стала Лаис, «воспламенявшая желанием всю Грецию» благодаря прекрасной груди. Она пользовалась общенациональной известностью, хотя жила в Коринфе, городе проституток.

Одним из ее любовников был философ Аристипп Киренский[8]. Приятель, желая его огорчить, сообщил, что Лаис его не любит. «Для меня это не имеет значения, – отвечал он. – Не думаю, будто меня любит рыба или вино. Но я все равно получаю удовольствие от того и другого».

К несчастью, Лаис нарушила первое правило всех куртизанок – влюбилась в человека из Фессалии по имени Гиппоклох, решила оставить проституцию и уехала с ним на его родину. Но местные женщины из зависти и ревности насмерть забили ее камнями перед статуей Афродиты.

Еще больше, чем Лаис, славилась Фрина. Ее настоящее имя – Мнесарет, а прозвище, связанное с фактурой и цветом ее кожи, означает жабу. Это, однако, не отвлекало внимания от великолепной фигуры, увековеченной одним из ее клиентов, Праксителем, изваявшим с Фрины Афродиту.

Мужчины боролись за ее благосклонность, а один отвергнутый любовник потребовал ее ареста, заявив, будто она допускает соитие в храме. Такое оскорбление богов каралось смертью. Тогдашний возлюбленный Фрины, Гиперид, взял на себя защиту – задачу почти невыполнимую, ибо доказательств ее преступления было в избытке.

В заключительный момент суда произошло знаменитое событие, которое интригует с тех пор художников и писателей. Поняв, что защита не убедила судей, Гиперид разорвал на Фрине одежды, обнажив ее великолепную грудь.

Судьи признали, что не способны предать смерти женщину, «священнослужительницу, служанку Афродиты».

Фрина просила, чтобы после смерти часть ее огромного состояния пошла на установку на крыше храма Аполлона в Дельфах золотой статуи, созданной Праксителем.

Куртизанки такого уровня должны были быть не просто красивыми, но и интеллектуально блистательными, сообразительными, хорошо осведомленными. Это означало, что они получали лучшее образование, чем супруги, хотя среди первых бывали рожденные от рабов, а последние пользовались привилегиями граждан. В любом случае интеллигентная прелюбодейка могла набраться знаний, имея возможность общаться с мужчинами, чего никогда не разрешалось женам.

Придерживавшихся этого стиля куртизанок называли гетерами. Порой их выбирали сводни из хорошеньких девочек, а потом старательно обучали всем тонкостями будущей профессии. Нередко гетеры были дочерьми гетер.

Всем гетерам прививали определенные артистические таланты. Они играли на музыкальных инструментах, пели и танцевали, развлекали мужчин и их друзей на вечерних обедах.

После этого шли и ложились с любым поманившим мужчиной. Какое-то время партнеры беседовали, пили вино, хотя и мужчина и девушка знали об окончательной цели свидания.

Гетеры пользовались более высоким социальным статусом, чем обыкновенные проститутки. Женщины, бродившие по улицам или содержавшиеся в борделе, выплачивали специальный налог. Но гетеры, являясь компаниями в дом к мужчине для развлечения собиравшихся у него гостей или ради свидания на определенный или неопределенный период, никаких налогов не платили.

Зная, что любовные интересы греков были связаны в основном с проституцией и педерастией, трудно поверить, что именно в Греции родилась известная нам сегодня идея романтической любви. Может быть, парадокс объясняется тем, что греки философски осмысливали отношения между мужчиной и женщиной, тогда как мы с переменным успехом занимаемся лишь практическим применением теории.

Концепция эмоциональной жажды идет от Платона, протагониста во многом неправильно истолкованной платонической любви. Дальнейший вклад внесли Сократ и Аристофан. Из их трудов складывается привлекательная картина – наполовину миф, наполовину научное исследование.

По греческой версии сотворения мира, первые люди принадлежали к трем полам. У каждого было четыре ноги, четыре руки, два лица, четыре уха и так далее. «Так далее» означает и удвоение половых органов. Отсюда, конечно, возникли половые различия. Первая категория – нечто вроде Адама с двумя мужскими органами. Вторая – Ева с двумя женскими. Третья – существо, которого не было в садах Эдема, Он-Она с двумя половыми органами, одним мужским и другим женским. Назывались они андрогинами.

Эти три существа, став прообразом человека, преисполнились такой гордости и амбиций, что боги заволновались, и Зевс приказал разрубить каждого вдоль пополам. С тех пор каждый человек ведет неполноценное существование, будучи лишь половиной, навсегда осужденной искать другую – как правило, безуспешно.

Возникает тревожная мысль, что по этой теории одну треть всех мужчин составляют гомосексуалисты, а треть женщин-лесбиянки, поскольку они инстинктивно ищут вторую половину того же самого пола. Только последняя треть ведет происхождение от андрогинов и ищет половину противоположного пола.

Платон довольно пренебрежительно отзывается о последней группе, замечая, что к ней относится большинство прелюбодеев, но не упоминает женатых людей, способных служить многочисленными примерами удачных поисков.

Подобно большинству его соотечественников, Платон не мог признать существование пропагандируемого им типа любви – могучего влечения двух душ и тел – в партнерском союзе, заключаемом ради домашнего комфорта и производства потомков.

На долю Аристотеля выпало довольно неохотное одобрение любви между мужчиной и женщиной, состоящими в браке. Кстати, именно он нашел в брачных узах счастье и не ошибся ни в одной из своих жен.

Аристотель считал дружбу выше любви, так как первая долговечнее, однако допускал, что любовь между мужем и женой бывает весьма сильной, если она продолжительная.

«Муж выбирает пару, – говорит он, – не только ради произведения на свет потомства, но еще более для обладания тем, что считает необходимым для своего существования».

Аристотель был готов признать любовь между мужем и женой возвышенным чувством и, в отличие от других греческих мыслителей, отвергал педерастию, как извращение и невоздержанность. «Кельты и некоторые другие варварские народы открыто отдают предпочтение гомосексуализму», – презрительно замечает он.

Медленно, очень медленно укоренялась Аристотелева концепция супружеской любви. Тем временем Плутарх писал свою «Эротику», и его идеалы стали нашими современными идеалами. Он подметил истину, которая заключается в том, что супружеская любовь – высочайшая форма человеческих чувств.

«Телесное наслаждение кратко, но, как семя, оплодотворяет ежедневно крепнущее взаимное уважение, доброту, привязанность и доверие между мужем и женою. Любить в браке важнее, чем быть любимым, ибо любящего не затрагивает ничто способное в ином случае подорвать узы брака. Любовь добродетельной женщины не подвластна осеннему увяданию. Она длится до смерти».

В отношении греков к любви произошла грандиозная перемена. Она не только противоречила возвышенным идеалам Платона и стоиков, смягчала суровый реализм Аристотеля, но и опровергала легенды и истории богов, почитаемых греками, точно Библия. Обитатели Олимпа были страстными любовниками, но почти никогда не хранили супружескую верность, то и дело заводя за интрижкой интрижку.

Когда их приключения были связаны с сексуальным наслаждением, рассказ, подобно современным романам, завершался словами «и они поженились». Но, в отличие от подразумевающихся финалов наших собственных любовных историй, они после соития редко жили счастливо.

Мало нового сказано древними греками о любви за два тысячелетия после споров и рассуждений о ней. Любовь во всех формах – духовной, эмоциональной, физической – восхищала их, они анализировали и классифицировали ее.

Возможно, в конечном счете трагедия греков заключается в том, что при тщательном, скрупулезном исследовании всех вопросов, ответов, догадок простой грек знал лишь высокую, но возмутительно неестественную любовь в объятиях хорошенького мальчика или физическое возбуждение на ложе шлюхи.

Только когда ему очень везло, когда можно было позволить инстинкту руководить разумом, он обретал долгую любовь в союзе с матерью своих детей.

Глава 4
АМО, AMAS, АМАТ…[9]

Римский налет жестокости и непомерная гордость были столь же сильны в имперской женщине, как и в ее мужчине – причем с гораздо более возмутительными последствиями.

Если можно делать обобщенные выводы о большой стране, где постоянно совершались смешанные браки с покоренными и союзническими народами и которая развивалась, процветала и гибла на протяжении многих столетий, то типичную римскую женщину придется назвать либо скучной, либо развратной.

Римская история изобилует рассказами о чудовищной жестокости ее властителей, но в своих мужчинах она воспитывала благородство.

Даже делая скидку на политическое и социальное бесправие римских женщин, примечательно весьма незначительное число благородных дам, а прожившие более или менее честную жизнь были, кажется, скорее глупыми, чем сознательно честными. Они просто не обладали животным умом для злодейских деяний Мессалины или Поппеи.

Римское общество основывалось на рабовладении, и не только господа, но и хозяйки безобразно обращались с рабами.

Представители высших классов, хорошие и дурные, отличались жестоким садизмом.

Ювенал, игравший для своего времени роль Кассандры и Хикки[10], недвусмысленно это описывает:

Стоит труда изучить хорошенько, что делают жены,
Чем они заняты целые дни. Если ночью ей спину
Муж повернет – беда экономке, снимай гардеробщик
Тунику, поздно пришел носильщик будто бы, значит,
Должен страдать за чужую вину – за сонливого мужа:
Розги ломают на том, этот до крови исполосован
Плетью, кнутом (у иных палачи нанимаются на год).
Лупят раба, а она себе мажет лицо да подругу
Слушает или глядит на расшитое золотом платье;
Порют – читает она поперечные строчки на счетах;
Порют, пока палачам изнемогшим хозяйка не крикнет
Грозное «вон!», увидав, что закончена эта расправа[11].

Нежная любовь имела мало шансов расцвести в подобной атмосфере. Мужчина, привыкший считать развод и адюльтер нормальным жизненным явлением, и женщина, чьи понятия о развлечении сводились к наблюдению за стаей диких зверей, разрывающих в клочья величественного полуобнаженного гладиатора, вряд ли были знакомы с приятными ласками даже простой любви.

Почти все нам известное о латинской любви связано с знаменитостями. Вряд ли простым людям, по крайней мере городским, успешнее удавалось переводить любовь в высокий план, чем их известнейшим соотечественникам.

Практически все тонкости образа жизни принесли в Рим греки, рабы или бывшие рабы, служившие в римских семьях профессиональными учителями, врачами, секретарями, экономами.

Простым людям приходилось довольствоваться рабским трудом полудикарей. Может быть, представлению среднего человека о романтическом рае отвечал бордель. Чуть ли не на каждой римской улице стоял дом, помеченный знаком алого фаллоса.

Грубость римской любовной жизни усиливалась фактическим признанием разврата и промискуитета[12] не моральными прегрешениями, а едва ли не добродетелями.

Заимствовав греческую Афродиту, богиню безнравственности, римляне превратили ее в Венеру, богиню распутства. Показательно, что ее храмы были крупнейшими и самыми многочисленными в каждом построенном или оккупированном римлянами городе.

Похоже, Венера поощряла обман и интригу как самую суть вдохновенной любви. Большинство римских великих любовных историй связаны с похотью к чужой жене.

Волновало в них не предчувствие обнаружения этого мужем, а интерес жены к одному или многим мужчинам помимо любовника. Конец обычно циничен: женщина дарит своей благосклонностью почти любого желающего, или мужчине все это надоедает и он находит другую женщину, достойную домогательств, с разумной уверенностью в успехе.

Подобная атмосфера не годится для бессмертной любви. В страсти одновременно смешиваются желание и ненависть. Классический любовный поэт Катулл так описывал отношение римлян к любви:

Да! Ненавижу и все же люблю!
Как возможно, ты спросишь?
Не объясню я. Но так чувствую, смертно томясь.

(Пер. А.Н. Пиотровского)

Несомненно, римские женщины очень старались выглядеть привлекательно, но исключительно для любовников. Ювенал писал о богатой женщине:

Что может быть несноснее, чем… богатая баба.
Видом противно лицо, смехотворно, от множества теста
Вспухшее все, издающее запах Поппеиной мази, -
Губы марает себе несчастный муж в поцелуе.
С вымытой шеей она к блуднику лишь пойдет: разве дома
Хочет казаться красивой она? Блудникам – благовонья!
Им покупается все, что пришлют нам инды худые.
Вот показала лицо и снимает свою подмалевку, -
Можно узнать ее; вот умывается в ванне молочной.
Ради которой она погнала бы ослиное стадо
Даже в изгнание вплоть до полярных Гипербореев.
Это лицо, что намазано все, где меняется столько
Снадобий разных, с припарками из подогретого теста
Или же просто с мукой, – не лицом назовешь ты, а язвой.

По свидетельству Плиния, почти миллион в год уходил на Восток на покупку духов и драгоценностей для изысканного туалета римской дамы.

Он также негодует на новые костюмы, заимствованные с острова Кос и шокировавшие старомодных римлян, замечая, что эти шелковые одежды нельзя назвать одеждами, ибо они не защищают ни тело, ни скромность женщины, которую вполне можно считать голой. И добавляет, что покупают их за большие деньги в неизвестной стране исключительно для того, чтобы женщины могли продемонстрировать всему миру столько же, сколько демонстрируют в спальне любовникам.

Городские бани (термы) были отлично известным местом встреч тайных любовников и в целом ассоциировались с распущенностью и аморальностью всех сортов. Допускалось совместное купание, причем купальные костюмы носили только женщины. Естественно, признает Плиний, «бывали предосудительные случаи».

Ювенал оставил описание культа Bona Dea – Доброй богини. Кажется, эта богиня была чисто женской, почитаемой женщинами. Во время ритуалов в ее честь хозяину следовало уйти из дому, оставив женщин одних.

Ювенал сокрушается о падении римской религии, возлагая вину за это на безрассудную эмансипацию предающихся пьянству женщин:

Нежит богатство, – оно развратило роскошью гнусной
Все поколение: нет забот у прелестницы пьяной;
Разницы меж головой и ногами своими не видит
Та, что огромные устрицы ест в полуночное время,
В час, когда чистый фалерн дает благовониям пену,
Пьют из раковин все, когда потолок закружится,
Лампы двоятся в глазах, а стол вырастает все больше.

Вот еще сцены, которые устраивали почитательницы Bona Dea:

Знаешь таинства Доброй Богини, когда возбуждают
Флейты, и рог, и вино их пол и менады Приапа
Все в исступленье вопят и, косу разметавши, несутся:
Мысль их горит желаньем объятий, кричат от кипящей
Страсти, и целый поток из вин, и крепких и старых,
Льется по их телам, увлажняя колени безумиц…
…То не притворства игра, тут все происходит взаправду,
Так что готов воспылать с годами давно охладевший
Лаомедонтов сын, и Нестор – забыть свою грыжу:
Тут похотливость не ждет, тут женщина – чистая самка.
Вот по вертепу всему повторяется крик ее дружно:
«Можно, пускайте мужчин!» Когда засыпает любовник.
Женщина гонит его, укрытого в плащ с головою.
Если же юноши нет, бегут за рабами; надежды
Нет на рабов – наймут водоноса; и он пригодится.

Грубое римское отношение к любви и браку было искажением древней добродетели. Основавшие Римскую империю племена славились непреклонностью и отвагой. Они возделывали свою землю и храбро сражались, защищая ее от вторжения.

Брачный союз у них, как у всех примитивных жизнедеятельных народов, устраивал клан с единственной целью – соблюсти интересы клана, нисколько не думая о чувствах пары, получившей приказ вступить в брак.

Наверняка первые римские жены были столь же неинтересными, как их преемницы через века. Но они усердно трудились, блюли дисциплину, вполне могли руководить хозяйством и семьей в отсутствие мужчин, которые вскоре стали участвовать в военных кампаниях, на много месяцев уводивших их за пределы Италии на Восток и на Север.

Племенной моральный кодекс был суровым. Оставшиеся мужчины не смели тронуть жену солдата, а если решались на это, женщина добровольно лишала себя жизни. Честь племени значила больше жизни отдельного человека.

Обычай самоубийства сохранялся на протяжении всей долгой истории Рима. Мужчины и женщины убивали себя ради чести семьи, клана или государства. Но мало кто решился бы на это из-за безответной любви.

Сначала римлянин, муж и отец, обладал верховной властью. Римская женщина, подобно своим греческим предшественницам, проводила первую часть жизни под присмотром отца, имевшего право держать ее взаперти, выпороть, продать в рабство или убить. После замужества муж получал над ней почти такую же власть, позволявшую решать вопрос жизни и смерти.

При подобной дисциплине римская женщина неизбежно тупела, но никогда не превращалась в бесхребетную дурочку. Она всегда гордилась своим вкладом в благополучие семьи и клана. При не слишком богатом муже она лично вела домашнее хозяйство, заботилась о детях и тихо, спокойно вмешивалась в деловые и профессиональные занятия супруга.

Римская матрона была скрытой за семейным троном движущей силой, хотя муж никогда не признался бы в этом друзьям. Может быть, важно отметить, что в известной сексуальной позе римской женщине отводится активная доминирующая позиция. Каким бы незначительным ни был гражданский престиж женщины, в пределах перистиля семейного дома она оставалась госпожой.

Отношение римлян к сексу было чисто физическим. Они не знали ничего подобного греческим теориям о столь же чудесном слиянии тел, как в союзе двух душ.

Возможно, интеллектуалы считали соитие неприятной животной привычкой, деловые же люди – приятнейшим из ощущений. Более глубокому взгляду на секс никого не учили, и никто не пришел к нему естественным образом.

Один из величайших в мире интеллектуалов, Лукреций, считал любовь болезнью, причем ее удовлетворение свидетельствует, что она укоренилась в организме, поэтому можно лишь пожалеть мужчину и женщину, пытающихся утолить любовь в объятиях друг друга. Совокупление, по его мнению, слабость, способная перерасти в пагубную привычку.

В строках, во все времена вдохновлявших великие любовные поэмы и романы, он гениально описывает любовную страсть, но придает делу такой оборот, что возвышенная, на наш взгляд, жажда любви оборачивается для Лукреция пустым потворством слабости.

И сочетала в лесах тела влюбленных Венера.
Женщин склоняла к любви либо страсть обоюдная, либо
Грубая сила мужчин и ничем неуемная похоть,
Или же плата такая, как желуди, ягоды, груши.
(Тит Лукреций Кар. «О природе вещей».

Пер. Ф.А. Петровского)

Лукреций был блестящим исследователем человеческой природы и не пропагандировал отказ от секса, признавая, что человек нуждается в любви не меньше, чем в еде и воде. По его мнению, мужчина, испытывая сексуальный голод, должен как можно быстрее и легче его удовлетворить.

Он выражал уверенность, что мужчина почти не рискует влюбиться, если всегда будет тщательно искать в женщине не достоинства, а недостатки, не красоту, а изъяны.

Чтобы не прийти к опасному мнению о красоте женских атрибутов, он предлагает мужчине признать их отталкивающими, мерзкими, непристойными. В трудах Лукреция видно типичное отношение римлян к сексуальным прелестям: их необходимо считать безобразными.

Очевидно, что римляне заимствовали любовную теорию в Афинах и упростили ее. Аналогичная тенденция просматривается в отношении римлян к гомосексуализму. При постоянном старании Рима унаследовать славу Греции, гомосексуализм в империи никогда не выходил из моды.

Но римский мужчина практически не был способен просто наслаждаться телесной и духовной красотой юноши. Еще не пришло время признать эту любовь утонченной, а инстинкт подсказывал, что в ней нет ничего хорошего. Мальчиков соблазняли просто в качестве занимательной альтернативы их сестрам и матерям.

В государстве, почитавшем мужскую силу и считавшем войну благородным искусством, гомосексуализм неизбежно получал широкое распространение.

Насилие оставалось прерогативой солдата наряду с грабежом. Женщинам запрещалось присутствовать в военных лагерях. Но когда множество мужчин – в ранние годы существования империи простых граждан, а не профессиональных солдат из других стран – собирались вместе и участвовали в тянувшихся годами кампаниях, следовало ожидать возникновения гомосексуальных связей.

Гораций писал:

Теперь Ликиска я люблю надменного:
Девушек может он всех затмить своей нежностью.
Бессильно все из этих пут извлечь меня:
Друга ль сердечный совет, насмешки ли суровые.
Лишь страсть другая разве; или к девушке,
К стройному ль станом юнцу, узлом что вяжет волосы.

(Пер. И. Гинцбурга)

Гомосексуализм, как почти все сексуальные отношения римлян, был не столько психологическим извращением, сколько способом быстро удовлетворить сексуальные аппетиты в отсутствие женщин. Порой мальчик просто казался новинкой.

Юлий Цезарь, известный каждому по сильно искаженным образам в пьесах Шекспира, был несравненным полководцем, но и слишком типичным римлянином.

Возможно, у него были истинно гомосексуальные склонности, так как он в юности славился утонченными манерами, привычкой обливаться духами и наряжаться. И всю жизнь хлопотливо заботился о самом наглядном признаке мужественности – о своих волосах. Он не только начисто брился, но также выбривал и умащал тело.

Римская чернь наполовину презрительно, наполовину восторженно именовала его «царицей» каждого побежденного царства, властителя которого он захватывал в плен. По мнению образованных римлян, могущественный Цезарь был «мужем для женщины и женой для мужчины, когда считал это политически выгодным».

Этим и объясняется роман Цезаря с Клеопатрой. Он должен был насладиться телом вассальной царицы, и тут ему повезло – царица оказалась хорошенькой девочкой, причем столь же безжалостной и амбициозной, как ее соблазнитель. Ни один из них не испытывал запечатленной в легендах великой любви.

Интрижки Цезаря, вряд ли заслуживающие называться любовью, были такими же многочисленными, как у любого римского верховного властителя. Промискуитет ограничивался только соображениями потенциального политического риска.

Разумеется, Цезарь считал риск несущественным. В результате самые преданные ему полководцы, друзья, родственники, даже враги позволяли ему соблазнять их жен, дочерей и сестер. Те, кому хватало ума, объявляли это привилегией.

Как ни странно, адюльтер в Риме находился под официальным запретом. Этот закон был издан суровыми клановыми вождями молодого государства. В империи он считался смешным, относились к нему так же, как средний американец к «сухому закону» в 1920-е гг. Закон существует затем, чтобы его нарушать.

Почти всеобщая практика адюльтера со стороны мужа и жены – другой пример стремления римлян принизить любовь, в данном случае превратив ее в преступление.

Получить развод не составляло труда. Гражданский брак расторгался просто после требования мужа, чтобы жена убиралась из дома, прихватив одежду. Супруга могла обрести свободу почти с такой же легкостью.

Все популярнее становился брачный контракт, по которому жена оставалась под опекой своего отца. В результате любой мужчина с политическими или деловыми амбициями практически неизбежно был вынужден периодически разводиться ради выгоды. Выжав все преимущества из предыдущего тестя, он продвигался, выбирая следующего.

Непрочность семейной жизни породила серьезную проблему численности населения. В Риме изобрели противозачаточные средства, эффективно предупреждавшие осложнения при адюльтерных связях. Богатая женщина могла сделать аборт у греческого врача, бедная попросту выходила ночью и выбрасывала нежеланного младенца в Тибр или на мусорную свалку.

Моральное очищение и зарождение представления о достоинстве долговечной любви принес молодой человек, вошедший в историю как один из величайших правителей в мире, – Цезарь Август.

Сначала он именовался Гаем Октавием и был родственником Юлия Цезаря. Легенда утверждает, что он стал наследником Цезаря в результате их любовной связи.

Скандальное, но вполне вероятное утверждение, учитывая характер Цезаря и юношеские забавы Октавия, – обычное для знатного молодого мужчины распутство и излишества.

Даже став старше и проводя политику высокой морали, он не отказывался от браков и разводов, преследуя амбициозные цели.

Имя Август он принял, узнав, что стал наследником Цезаря, а отношение к женщинам изменил, влюбившись в Ливию, благородную женщину, ожидавшую в тот момент ребенка от своего мужа. Она получила развод, и Август женился на ней после рождения младенца.

Ливия составляла исключение из общего для римских женщин правила. Не дура и не дьяволица, она была красивой, умной и добродетельной.

Несомненно, интрига Августа, толкнувшая первого мужа на развод с ней во время беременности, глубоко ее ранила, но она воспитала в себе женскую добродетель мириться с неизбежным и, выйдя за Августа, преданно служила ему сорок лет.

Август не всегда хранил ей верность, но заводил интрижки лишь для развлечения. Он любил и уважал Ливию. Она же давала ему советы, поддерживала, а порой порицала.

Может быть, именно Ливия толкнула Августа на попытку морального очищения Рима. Изданные им Юлианские законы поощряли семейную жизнь и защищали женщин.

Муж больше не имел права собственноручно убить неверную жену, равно как и мириться с ее безнравственностью, – дело следовало передать в суд. Муж-изменник тоже мог понести наказание, но только если выбрал в любовницы замужнюю женщину.

Возникла цельная концепция брака и семейной жизни, жены обрели более высокий социальный статус, чем незамужние женщины.

Но простые римские граждане оказались не готовыми к таким новшествам. Желавшие избежать наказания за адюльтер просто ждали пару дней, пока женщина получала развод. Соискатели должности, предназначенной лишь для семейных людей, временно усыновляли детей бедных родственников. А сексуальные аппетиты по-прежнему удовлетворяли проститутки, существование которых Юлианские законы признавали неизбежным.

При довольно строгом режиме Августа толпы шлюх, предлагавших себя на традиционном месте, возле статуи Мария на Форуме, становились все многочисленнее.

Самому Августу пришлось признать тщетность своей борьбы с римской жаждой разврата. Уже в старости он подверг себя жестокой критике после подробного оглашения перед народом сексуальных излишеств его собственной дочери.

Юлия была единственной дочерью Августа от первой жены Скрибонии. Он растил ее с бесконечной заботой, сочетая характерное для римских женщин практическое обучение с интеллектуальной пищей греков.

Видя в Юлии нежную, чистую девушку, Август, в стремлении обеспечить ей надежную защиту, выдал ее за стареющего инженера и полководца Агриппу, заслужившего его восхищение.

Известный как человек чуткий и любящий, Агриппа, к несчастью, оказался чересчур благочестивым, и Юлия крутила любовь с каждым встречным. Если у Августа и возникали какие-то подозрения, его переубеждал факт рождения у нее пятерых детей, «похожих на мужа».

Впрочем, у Юлии было прекрасное объяснение. «Я беру пассажиров, – объявляла она, – лишь в полную лодку».

В течение девяти лет без конца изменяя мужу, она наконец осталась вдовой.

Август, уже осведомленный о происходящем, попробовал утихомирить ее, выдав за своего пасынка Тиберия.

Этот молодой человек, со временем ставший наследником Августа, всеми силами старался держать жену под контролем, но безуспешно. Не стерпев дерзких похождений, о которых изданные его приемным отцом законы обязывали Тиберия публично докладывать, он оставил ее.

Юлия соперничала с известнейшими греческими гетерами, будучи не только любовницей, но и приятной собеседницей, красивой и обаятельной. Но ненасытные сексуальные аппетиты, упоение жуткими извращениями стали отталкивать даже развратников из ее круга.

Вскоре дочь Цезаря начала конкурировать с городскими проститутками, отличаясь от них лишь одним – она не брала денег.

Когда Юлия привела мужчину для совокупления на ростру[13], с которой Август провозглашал свои моральные законы, этот случай нанес ее отцу последний удар.

Слепой отцовской любви пришел конец. Прегрешения Юлии получили публичную огласку, она понесла наказание. В тридцать один год она походила на слабоумную старую ведьму. Ей также выпало сомнительное удовольствие наблюдать за своей собственной дочерью, тоже Юлией, старавшейся превзойти мать в распутстве. В число сексуальных причуд младшей Юлии среди прочих входила привычка показываться в непристойном обнаженном виде.

Говоря о безумствах двух Юлий, надо помнить, что это не исключение, а довольно типичное для их круга правило. Моралисты и любители порнографии оставили упоминание о них в истории из-за знатного происхождения, благодаря которому полностью регистрировались детали их жизни.

Но даже в тот короткий период попытки морального возрождения слишком многие хорошенькие молодые жены и скучающие светские девушки вели себя точно так же.

В оправдание они могли сослаться на почти всеобщую сексуальную озабоченность в Риме.

Невест сажали на гигантский фаллос Приапа или Титина[14], жестоко лишая девственности. Тот же акт совершали замужние женщины ради плодовитости.

Варрон рассказывает о ритуалах бога плодородия Либера, проводившихся на перекрестках Италии с таким бесстыдством, что мужские гениталии отказывались служить от усталости.

Фаллические характеристики Приапа, стража садов, были выражены еще ярче. Иногда вся фигура изображалась в виде непомерного фаллоса с человеческой головой и чертами лица.

Заимствованная Римом в Египте Исида превратилась из богини плодородия и земледелия в сексуальный символ проституции.

Овидий говорит: «Не спрашивай, что творится в храме Исиды». Более откровенный Ювенал называет почитание Исиды просто «проституцией».

При столь развратных богах нечего удивляться, что римские мужчины и женщины почти не знали моральных идеалов в любви и сексе.

Увлечение Рима искусством соблазна породило первый на Западе «учебник» любви – «Науку любви» Овидия. Поэма прекрасная, блистательная, но даже литературный гений Овидия не способен замаскировать тот факт, что мотивом ее написания послужила главным образом похоть. Это не столько учебник любви, сколько руководство для соблазнителей.

Любая описанная в нем уловка, позволяющая подцепить в цирке девушку, вполне применима сегодня в театре или в ресторане. Здесь приводятся все трюки, которыми на протяжении многих веков пользуется записной обольститель, интригуя дурочку перед атакой.

Овидий советует влюбленному хвалить наряд женщины, красоту, ум, прическу, обращаться с ней точно с нежным цветком, укрывая от солнца, не выпуская на холод. Любовные письма должны быть льстивыми, многословными.

Способы победы над дамой нужно варьировать в зависимости от личности, но цинично утверждается, что итог один: каждой женщине – своя мера лести.

Как учитель Овидий дотошнее современных авторов книг о счастливом браке. Если последние останавливаются перед дверью в спальню, он ведет своих читателей дальше. Техника и тонкости соития разъясняются, обсуждаются, сравниваются.

В этих пассажах масса здравого смысла, но, увы, проявляется старый римский порок – грубость. Овидий уверен, что это приятно и любовнику, и его возлюбленной.

И все же «Наука любви» наверняка принесла пользу современникам автора и многим будущим поколениям влюбленных и супружеских пар. Овидий показал занятия любовью глазами художника. До тех пор это было прерогативой Востока.

Написав поэму, достойное литературное произведение, заслуживающее уважения, он вывел сексуальные игры из борделей и с оргий, перенеся их в обычную супружескую жизнь.

Он все время намекает, что описывает примеры из области незаконной любви и любовнику следует думать, как покончить с одним романом ради нового, но ничто не помешало бы многим римским счастливым супружеским парам воспользоваться его идеями.

Сегодня ими, безусловно, пользуются бесчисленные современные пары. За псевдонаучностью авторов брачных руководств XX в. и легкомысленными причудами пишущих о любви и сексе пышным цветом цветут циничные, забавные, тщательно продуманные откровения старика Овидия.

Но не спеши! Торопить не годится Венерину сладость:
Жди, чтоб она, не спеша, вышла на вкрадчивый зов.
Есть такие места, где приятны касания женам;
Ты, ощутив их, ласкай: стыд не помеха в любви.
Сам поглядишь, как глаза осветятся трепетным блеском,
Нежный послышится стон,
сладострастный послышится ропот,
Милые жалобы жен, лепет любовных забав!
Но не спеши распускать паруса, чтоб отстала подруга,
И не отстань от нее сам, поспешая за ней:
Вместе коснитесь черты! Нет выше того наслажденья,
Что простирает без сил двух на едином одре!

(Пер. М. Гаспарова)

Может быть, мы, мужчины и женщины, стали бы счастливее, переняв объективный подход Овидия к многим аспектам занятий любовью вместо глупой уверенности в их инстинктивности.

Например, почти все влюбленные и супруги просто целуются. Тип и интенсивность поцелуя варьируются в зависимости от испытываемой в данный момент страсти, но мало кому удается сформулировать, какой именно поцелуй он намерен запечатлеть.

Римляне превратили поцелуй в формальный акт. «Оскулюм» – губы касаются только щеки; дружеский жест, во многом подобный формальным объятиям двух современных французов. «Басиум» – любовный поцелуй в губы, которого публично удостаивается жена и члены семьи противоположного пола. Поцелуй «взасос», по выражению нынешних американских тинейджеров, назывался «суавиум».

Несомненно, поцелуй – универсальный способ выражения любви, как в историческом, так и в географическом смысле. Несмотря на существование латинского слова для обозначения любовного поцелуя, в римской литературе и искусстве мало свидетельств о широкой практике.

Эротические рисунки в Помпеях изображают все виды занятий любовью, но там нет жаркого сексуального поцелуя. Отсутствует любовный поцелуй и на греческих сосудах, где запечатлен каждый страстный жест влюбленных.

Похоже, взволнованное слияние губ было любовной тонкостью, известной людям, видевшим в сексе искусство, и тем, кто довольствовался долгим крепким поцелуем вместо более интимных занятий любовью. У индусов, которые, пожалуй, больше любой другой древней расы, западной или восточной, раздумывали над любовными наслаждениями, есть пословица: «Сладкий поцелуй лучше поспешного совокупления».

Трагедия Рима в том, что он не видел возможности высокой любви, укрепляющей брачные узы и сохраняющей тягу друг к другу одного мужчины и одной женщины.

Империя одобряла моногамию, признавала социальные и духовные преимущества пожизненного партнерства. Первые христиане справедливо утверждали, что сексуальные излишества ее правителей послужили причиной падения Рима.

Главным среди них был Калигула, сумасшедший садист, совершивший инцест со своей сестрой. Заинтересовавшись женщиной, он уводил ее от мужа, Демонстрировал друзьям обнаженную Цезонию, «хотя она не была ни красива, ни молода», и женился на ней только перед рождением ребенка.

В каждый способ пыток – а Калигула изобрел много новых – непременно входила порка жертвы.

«Бейте, пока не почувствует, что умирает», – приказывал он.

Его преемник Клавдий женился на легендарной Мессалине, нимфоманке, бросавшейся на каждого встреченного мужчину. В конце концов, после открытого выступления в пользу женской полигамии, она вышла за другого, будучи по-прежнему замужем за Клавдием.

Обуреваемая дикими извращениями, Мессалина участвовала в бесстыдных вакханалиях, начинавшихся как простой культ виноделия и превращавшихся в истерические и жестокие сексуальные оргии.

К этому ритуалу допускались все, и с наступлением темноты распущенность мужчин и женщин усиливалась. Они совершали все мыслимые постыдные и преступные акты, причем между мужчинами их было больше, чем между женщинами. Протестовавших против бесчестия или медливших навлекать его на других забивали, как жертвенных животных.

Обезумев от выпитого, мужчины пророчествовали, как сумасшедшие. Некоторых, отказавшихся приносить клятвы или безумствовать, привязывали к лебедке и спускали с глаз долой в потайные пещеры, пока одетые вакханками женщины мчались вниз к Тибру с горящими факелами.

Ужаснувшийся консул докладывал о вакханалиях сенату:

«Множество приверженцев – женщины, в чем и состоит суть проблемы, но к каждой процессии присоединяются и женоподобные мужчины, фанатики, обезумевшие от ночного бодрствования, вина, ночных воплей и рева… Каждое правонарушение последних лет, вызванное похотью, обманом или жестокостью, проистекает из этого культа. Зло растет с каждым днем. Оно поражает все римское государство».

Приверженцев культа было огромное множество, почти половина населения, среди них масса мужчин и женщин благородного происхождения.

Нерон – другой властитель, поправший все приличия. Он был бисексуален, и гомосексуальные склонности определенно возникли у него в раннем возрасте. Но истинный распад личности начался, когда он пожелал обладать известной и примечательной замужней женщиной Сабиной Поппеей.

Прекрасная, но расчетливая и злая Поппея уступила Нерону лишь при условии, что станет римской императрицей. Затем она затеяла острейшую борьбу с матерью Нерона Агриппиной. По свидетельству Светония, Нерон «взял в наложницы блудницу, которая славилась сходством с Агриппиной».

Поппея одержала победу, но через три года умерла, после того как Нерон в припадке необузданного гнева ударил ее в живот, беременную.

Нерон испытывал преступную страсть к собственной матери и, по слухам, путешествуя вместе в носилках, «предавался с нею кровосмесительной страсти». Он вдобавок изнасиловал девственницу-весталку и кастрировал своего фаворита Спора, которого «даже пытался сделать женщиной».

Нерон вступил со Спором в нечто вроде брака, «с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой», возил с собой в Грецию на торжественные собрания и на ярмарки, одевая «как императрицу и то и дело целуя».

К этому времени мужчины далеко ушли от идеалов гомеровской Греции.

Софокл подвел итог, написав:

Любовь не есть одна любовь,
Под именем ее имен таится много.
Она и Смерть, и Сила вечная,
И чистое Желанье, дикий Трепет, Скорбь…

Глава 5
ЛЮБОВЬ ПОД ЗАПРЕТОМ

Гибель Римской империи была медленной и прерывистой. Конец пришел лишь в VI веке. Цезарям долго еще предстояло распутничать, пока в Европе и на Ближнем Востоке распространялось христианство. Но прежде, чем оно возобладало на Севере и на Западе, началась экспансия многочисленных воинственных германских и нордических племен.

Таким образом, с ослаблением хватки Рима в мире на смену римским обычаям пришли два типа ухаживания и брака.

С одной стороны – саксонский, простой, несдержанный, грубый, типичный для социальной структуры всех примитивных народов и поэтому очень схожий с привычками основателей Рима.

Жену покупали, вопрос о любви не вставал. Замужняя женщина, считаясь собственностью мужа и не имея прав, занимала определенное положение и могла жить в безопасности в собственном клане.

С другой стороны, чужая женщина становилась добычей любого мужчины. Каждой глупой девушке, вышедшей без сопровождения, следовало от любого прохожего ожидать нападения и изнасилования. Хотя в племени насилие было серьезным преступлением, добродетель чужой женщины никого не заботила. В целом все соглашались, что сексуальные аппетиты мужчин ненасытны и женщина в этом отношении беззащитна.

Разумеется, если на женщину нападал абсолютно чужой человек, не связанный родственными отношениями ни с одним членом клана, риск самого страшного для примитивных народов преступления – инцеста – не возникал.

Терпимое отношение к случайному насилию, естественно, укоренилось в сознании в качестве нормы, что, с точки зрения постороннего наблюдателя, приводило некоторых женщин к моральной распущенности.

Сексуально привлекательную женщину чужак мог не убить, ограничившись лишь насилием, поэтому красота считалась злом, но с ее помощью можно было доставлять удовольствие и завоевывать дружбу тех. кто вражды не питал.

Существуют живые истории и свидетельства грубости дохристианских народов всей Европы, от Ирландии до Финляндии, где женщины племени, даже самые уважаемые и благородные жены, демонстрировали свое тело и предлагали соитие в качестве жеста гостеприимства. Подобное предложение делалось с одобрения или даже по приказу мужа.

В 610 г. королева Ольстера и ее придворные дамы вышли встречать почетного гостя обнаженными до пояса и подняли юбки, «открыв интимные части тела» в знак высокого уважения.

Король Ольстера устроил для гостя и его сопровождающих великое пиршество, предоставив каждому для сексуальных забав по пятьдесят женщин, в том числе королеву и своих дочерей.

Примеры подобного гостеприимства многочисленны. Хозяин дома, где на одну ночь останавливались пилигримы, обычно предлагал гостям женщину. Посланцы короля Коннахта[15], ведя переговоры о священном союзе, обещали, что с союзником переспит жена короля.

Кстати, королева Коннахта вышла замуж за трех братьев, совершив многомужество.

Правило гостеприимства, согласно которому все имеющееся в доме хозяина, включая жену и дочерей, предоставляется в распоряжение гостя, сохраняется до сих пор у эскимосов и у некоторых кочевых арабских племен.

Обычай англосаксов – покупать любовь женщины. Брак-покупка был общим правилом, причем цена вдовы составляла лишь половину стоимости девственницы. Плату получал отец девушки, а в случае его смерти – «мундбора», опекун, которым мог стать ее брат, любой родственник мужского пола, король или вождь клана.

Самой девушке не доставалось почти ничего, пока она в брачную ночь не докажет свою сексуальную состоятельность. Затем муж, прежде чем подняться утром с постели, должен был сделать ей подарок. Ценность подарка свидетельствовала о степени его удовлетворения, так что, предположительно, ему следовало держать под рукой целый набор подношений. Кстати, этот подарок оставался почти единственной собственностью жены.

Если новобрачная оказывалась абсолютно непривлекательной, муж мог вернуть ее, требуя деньги назад, хотя при этом требовалось доказательство, что его явно неправильно информировали о достоинствах невесты.

Позже в Англии, при короле Альфреде, этот закон отменили, возможно из-за многочисленных злоупотреблений, ибо им пользовались для бесплатного наслаждения брачной ночью. Альфред объявил, что отказавшийся от купленной жены мужчина не получит обратно внесенную плату и заплатит штраф.

Христианские миссионеры, ужасавшиеся упадку сексуальных нравов Рима, который пытался запретить их религию, двигались к дальним границам погибавшей империи, но и там находили сексуальную свободу, подкрепленную языческой верой.

Бонифаций[16] в VIII в. жаловался, что «англы крайне презирают матримонию, полностью отказываются иметь законных жен, продолжают жить в распутстве и прелюбодеянии, подобно жеребцам и ослам».

Нет ничего удивительного в начавшейся битве за искоренение секса в любом виде и форме. Миссионеры видели в римской концепции существенной свободы женщин, запатентованной практикой безудержного разврата, лишь иной вариант сексуальных прегрешений других народов, где женщины не имели прав, но все-таки соблазняли мужчин на занятия сексом.

Они верили, будто все женщины привлекают и искушают мужчин с помощью магии и колдовства. Тут их поддерживали писатели. Гелиодор доказывал, что любовь – колдовство, «она проникает в нас через глаза, поры, ноздри».

А итальянский философ-неоплатоник Фичино писал: «Итак, смертный особенно околдован (женщинами), когда они часто глядят друг другу прямо в глаза, сливаясь взорами, пьют и тонут в любви, возникающей между ними, ибо источник этой болезни – глаза».

Сначала гнев первых церковных лидеров, вызванный сексуальной распущенностью, обрушивался только на женщин, и наказание виноватого мужа никогда не бывало столь строгим, как женщины-прелюбодейки. Объясняется это, конечно, трудностью изменения языческих законов и обычаев.

До распространения среди германских племен христианства в тевтонских законах не было ни единого упоминания о неверности мужа. Внебрачные связи были у них давней традицией, и утрата такой привилегии могла привести к сильной вражде. Кампанию за отказ от промискуитета следовало начинать медленно.

Но миссионеры четко определили цели: сперва заклеймить женщин, злых искусительниц, потом наказывать мужчин, не устоявших перед искушением, надеясь в конечном счете избавить человечество от секса в любой форме.

Основоположники христианской церкви были безоговорочно против секса. Идеалом служило полное воздержание, и, если б возник идеальный мир идеально обращенных, люди на Западе вымерли бы с распространением христианства по Римской империи.

Конечно, была в подобных рассуждениях и доля реализма. Почитаемой и исключительной категорией становились девственницы и целомудренные мужчины. Простые же смертные, рожденные в первородном грехе, могли вступать в брак, считавшийся просто сносным способом избежать худших последствий удовлетворения сексуальных потребностей.

Все юноши и девушки средних веков явно стыдились брака, ибо перешедшие в это состояние не считались идеальными. Вдобавок проявление любви и сама любовь, толкавшая к браку, подвергались всеобщему осуждению.

Любовь плотская не просто отодвигалась на задний план – она отвергалась. Никто не признавал нормального удовольствия от занятий супругов любовью. Совокупление отвечало одной цели – производству потомства.

Одним из результатов внедрения в сознание религиозных людей чувства вины стал грандиозный всплеск сексуальных извращений, Устраивались оргии умерщвления плоти, самобичевания, распространялось ношение власяниц, возникала масса прочих неврозов.

Кристина Сен-Тро даже «привязывала себя к колесу, висела на дыбе, на виселице рядом с трупом. Не довольствуясь этим, она была частично погребена в могиле».

В Рейнской провинции и на другом краю Германии, в Богемии, культ маньяков-самобичевателей – флагеллантов – обретал угрожающие масштабы. «Зараза распространялась очень быстро. Днем и ночью длинные процессии представителей всех классов и возрастов, возглавляемые священниками с хоругвями и крестами, двойным строем двигались по улицам, распевая молитвы и до крови хлеща себя кожаными плетьми».

Подобные демонстрации тревожили церковь, но она не отменяла запрета на эротическое наслаждение.

Для супружеских пар придумали ханжескую ночную рубашку, плотную, с единственной прорехой, через которую муж мог совокупиться с женой при минимально возможном контакте и удовольствии.

Монахинь готовили к огромным жертвам ради сохранения девственности. Святая Эбба, настоятельница Колдрингемского монастыря в Шотландии, отрезала себе нос и убеждала сестер-монахинь последовать ее примеру, дабы их красота не манила датчан-язычников.

К сожалению, хотя монахини и не стали объектом их похоти, разгневанные датчане превратили их в объект своей злобы и подожгли вместе с монастырем.

Обращаясь в новую религию, мужчины преисполнялись чересчур рьяной веры и порой для того, чтобы секс наверняка никогда не осквернил их тела, независимо от происходящего в сознании, сами себя оскопляли.

Тысячи юношей искалечили себя таким образом – количество безусловно достаточное для исполнения обещания Апокалипсиса об уготованном целомудренному мужчине на небесах месте рядом со Спасителем.

Овидий пятьсот лет назад весьма живо описывал собственноручное оскопление потерявшего любовь мужчины; теперь же себя кастрировали мужчины, нашедшие любовь.

Острый он камень схватил и тело терзает и мучит,
Длинные пряди волос в грязной влачатся пыли.
Он голосит: «Поделом, искупаю вину мою кровью!
Пусть погибают мои члены, они мне враги!
Пусть погибают!» Вскричал и от бремени пах облегчает,
И не осталось вдруг знаков мужских у него.
Это безумство вошло в обычай, и дряблые слуги,
Пряди волос растрепав, тело калечат себе.

(Овидий. «Фасты». Пер. Ф.А. Петровского)

Большинству мужчин, не способных или не желавших жить и умереть в целомудрии, христианство предъявило в Европе другое требование – сохранять моногамию.

Многомужество и многоженство были раньше вполне обычными. Теперь утверждалась римская концепция одной брачной пары. Но от римской терпимости по отношению к разводу отказались. Новшество вводилось постепенно. Сначала разрешались один-два развода, но при императоре Константине развод для тех, кто женился с соблюдением христианской религиозной церемонии, стал практически невозможным.

Кстати, это вовсе не было обязательным даже в формально обращенных племенах. В течение первых четырехсот лет первого тысячелетия заключение брака священником не считалось главным условием легализации союза и родившихся от него детей.

Однако к VI в. все обращенные в христианство народы, кроме самых примитивных, признали религиозную церемонию необходимой.

Это означало, что ухаживание и брак переходят под контроль церкви, которая почти не скрывала своей неприязни к тому и другому.

Таким образом, супруги жили под дамокловым мечом чувства вины. Церковь всегда наблюдала и критиковала увиденное.

Грехом считалось соитие в дневные часы, перед ужином и после завтрака (этому правилу подсознательно следует большинство современных супружеских пар), нельзя было заниматься любовью на Страстной неделе, по постным дням, во время Великого поста, во время беременности и в течение определенного периода после родов, в ночь перед и в ночь после посещения церкви, за час до и через час после молитвы, пения псалмов, чтения Писания.

Некоторые священники вносили дополнения в эти правила, в том числе одно весьма странное, требовавшее сексуального воздержания три дня и три ночи после свадьбы. В итоге пара, решившая соблюдать все заповеди насчет сексуальных запретов и регулярного посещения церкви, вообще никогда не вступила бы в физическую близость.

В этом и состояла задуманная цель. Некоторым парам удавалось вести блаженную, по их мнению, жизнь: они вместе жили и спали, совсем не занимаясь любовью.

Теоретическое обоснование этого фантастического отношения к сексу, якобы благословленному брачным союзом, заключалось не только в глубоком убеждении в дьявольской природе секса, но и в вере, что Святой Дух в момент совокупления покидает человеческое тело и его хозяин на время остается животным.

Утверждали, что дух начинает слабеть, как только мысли обращаются к сексу, – отсюда заявления религиозных вождей вроде Иеронима о греховности предвкушения приближающегося сексуального наслаждения.

«Слишком пылко любящий свою жену – прелюбодей», – предупреждал он, добавляя, что отправляться в церковь или на молитву до возвращения духа – богохульство.

Петр из Ледесмо настаивал, что «каждый поцелуй, который муж дарит жене после брака, – смертный грех».

А епископ Клюнийский Одо изрекал: «Если мы не способны дотронуться до гнойника или до экскрементов даже кончиком пальца, как же можно обнять этот бурдюк, полный мерзости».

Церковь в ранний период оказывала всевозможное давление для распространения убеждения в греховности секса. «Видение Альберика», весьма популярного в XII в. пламенного и непреклонного проповедника, живописует часть ада с озером кипящего свинца, смолы, дегтя, поджидающего особую категорию грешников – женатых людей, которые в запрещенные дни и часы занимались любовью.

Адский пламень сулили участникам пасхальной службы, занимавшимся любовью накануне ночью. Родители, принесшие для крещения младенца, и супружеские пары, готовившиеся к причастию, также были обязаны соблюдать воздержание. Крайне греховным считалось появление в церкви в одежде, носившей хоть какие-нибудь следы занятий любовью.

Сексуальные преступления, ныне преследуемые гражданскими властями, ранняя церковь наказывала с ошеломляющей жестокостью. Сводней казнили, вливая в горло расплавленный свинец. Соблазнитель и жертва, безуспешно сопротивлявшаяся его домогательствам, приговаривались к смерти.

Неженатым парам запрещалось целоваться. За признание в сексуальном сновидении наказывали, заставляя читать псалмы на протяжении определенного времени, которое варьировалось в зависимости от подробностей сна.

Эротическое самовозбуждение служило предметом дотошного расследования. Учитывались способ, место и продолжительность, назначалось соответствующее наказание. Мирянин заслуживал его на сорок дней, священнослужитель на гораздо больший срок.

Гомосексуализм жестоко преследовался. Святой Василий утверждал, что этот грех подобен убийству, идолопоклонству и колдовству и, наряду с ними, должен караться смертью. Эльвирский собор запретил совершать над гомосексуалистами последние предсмертные ритуалы. Но, как ни странно, лесбиянки в тот период получали сравнительно незначительное наказание.

В VII в. по Кодексу Теодора за связь женщины с женщиной назначалось трехлетнее заключение. Это, может быть, объяснялось тем, что от женщин, в отличие от мужчин, и не ожидали высокоморального поведения.

Религиозные запреты на сексуальные отношения в средневековой Европе привели к непомерному множеству случаев адюльтера, замаскированного под конкубинат[17]. Последний был в Германии признанной практикой, а в Ютландии по закону сожительница, разделявшая с мужчиной постель в течение трех лет, обретала законный статус жены.

Священнослужители по всей Европе тайно или открыто практиковали конкубинат, несмотря на принятые против него законы. Епископ Зальцбурга в XVI в. разослал всем своим священникам письма, умоляя скрывать подобные отношения, чтобы о скандале знал один Бог, который в свое время при необходимости определит наказание.

Попытки церкви принудить своих служителей к безбрачию вызывали нескончаемый поток жалоб. Известно, что у Генриха III, епископа Льежского, было шестьдесят пять незаконнорожденных детей, а епископ Сенский в X в. «забавлялся в аббатстве Св. Петра, выгнав оттуда монахов и устроив в трапезной гарем из сожительниц, в клуатре же разместил своих гончих и соколов».

Конечно, привлекательность конкубината заключалась в возможности менять партнеров по собственному желанию. Не возникало никаких проблем с разводом, и, пока эта практика тайно допускалась, можно было не отказываться от промискуитета, избежав наказаний за блуд, адюльтер, развод и двоеженство.

Это позволяло вполне религиозным и законопослушным людям облегчать совесть. В конце концов, раз церковь не приветствовала пожизненный союз и настаивала на всемерном ограничении половой жизни, открыто запрещая любую форму сексуальных контактов, степень прегрешения становилась относительной.

Средневекового любовника вечно штрафовали «на грош», внушая опасение, как бы не оштрафовали на золотой, но несколько лишних монеток за сексуальное удовольствие с сожительницей можно было считать допустимым риском.

Саму практику полового акта приходилось терпеть, даже признавать правильной и естественной. Ведь Господь приказал: «Плодитесь и размножайтесь». Только думать об этом не следовало, а-тем паче готовиться.

Тут явно поработала старушка Ева, и первые святые, игнорируя собственных матерей, провозглашали женщину в целом греховной, преследующей одну цель – искусить и соблазнить мужчину с помощью «беглых уклончивых взглядов», по выражению Иеронима.

Отцы церкви были убеждены, что ни одна женщина не устоит перед искушением, и могли с полным правом цитировать Овидия:

Тела блюдешь чистоту, а душа все равно любодейка…
Женщину не устеречь против желанья ее.
Женскую душу сберечь никакие не смогут затворы:
Кажется, все на замке, – а соблазнитель проник!
(Овидий. «Любовные элегии». Пер. С. Шервинского)

Предлагалось множество способов исцеления обезумевших от любви и от похоти. «Венера замерзает без хлеба и вина», поэтому пациентам следовало носить «на теле власяницу, ходить босиком в холод, то и дело себя бичевать по примеру монахов, но прежде всего поститься».

«Так как голод, – говорил святой Амвросий, один из самых почитаемых отцов церкви, – друг целомудрия, значит, он враг похотливости, но сытость побеждает воздержанность и порождает всяческие провокации».

Применялось и кровопускание; к интимным частям тела прикладывали камфару, которую рекомендовалось «носить в штанах для расслабления члена». Юному еврею, почти обезумевшему от любви, дали «отвар из чемерицы, другие подобные слабительные и очищающие, обычно применяемые при черной холере».

Благородной девственнице, пораженной любовью, было велено двадцать один день носить на спине тяжелый свинцовый лист, постоянно жевать кориандр и листья салата с уксусом. Она исцелилась.

Авиценна, арабский поэт, которому «Бог открыл все врата мудрости», писал в начале XI в., советуя Друзьям «заболевшего» любовью:

«Скажите ему, что его любовь лжива и развлекает другого, отвергает его, не думает о нем, что она грязная дура-распутница, шлюха, мегера, сварливая чертовка, или, по обычаю итальянцев, скажите, что у него или у нее мерзкая, постыдная болезнь, подагра, камни, падучая, передающиеся по наследству».

Высказав множество предложений, он продолжает:

«Скажите ему, что он гермафродит, евнух, импотент, дурак, простак, нищий, содержатель шлюхи, погрязший в долгах, что его мать – ведьма, отец – висельник, что в брюхе у него волк, на ноге язва, что он страдает недержанием мочи».

Была надежда, что после этого влюбленный закричит, цитируя Плавта: «Отоприте засовы и вышвырните ее, ведь ее любовь выкачивает из меня соки жизни!»

С другой стороны, если мужчина женился, жена его становилась чуть выше рабыни, как говорится в «Книге рыцаря Замка Ландри», опубликованной в 1371 г. и составленной пожилым вдовцом: «Женщина не должна спорить, досаждать мужу, отвечать ему перед чужими, хулить, высказывать пренебрежение. Одной жены муж часто стыдился, просил успокоиться, не позориться; но чем справедливее он говорил, тем хуже она становилась. Тогда, разгневанный ее наставлениями, он свалил женщину кулаком на землю, пнул ногой в лицо, сломал нос, и она потом на всю жизнь осталась с переломанным носом, портившим и безобразившим ее лицо, примерно наказанная».

Брак считался прискорбным событием, невзирая на сакраментальную ауру. Одной этой мысли было достаточно для бегства святого Авраама с собственного свадебного пира. Он заперся в башне, чтобы противостоять страшному искушению, которому подвергался с появлением невесты.

Невозможность полностью подавить основной человеческий инстинкт имела определенные побочные следствия.

Если личные повседневные жизненные привычки людей можно было критиковать и держать под контролем, настоящие прегрешения цвели пышным цветом. В результате они превратились в неизбежное зло и даже были признаны церковью.

Проституция вскоре стала считаться нормальной и важной составляющей жизни общества.

Фома Аквинский назвал проституцию необходимым придатком морали: «При дворце необходима выгребная яма, чтобы весь дворец не вонял».

Папы взимали налоги с римских борделей, и в X в. общий доход составил 20 тысяч дукатов. Германские епископы также видели в находившихся под их контролем борделях важный источник прибыли, а порой, как в Вюрцбурге, бордели служили заманчивой приманкой для ищущих службы священников.

В 1442 г. архиепископ Майнский возмущенно жаловался на светские власти города, которые подорвали его доход от борделей, открыв конкурентное заведение ради сокращения налогов с граждан.

Глава 6
РИСУЕМ ЛИЛИЮ

Средневековый упадок нравов очень медленно уходил в прошлое. Дикарское отношение мужчины к любой беззащитной женщине, ограниченное только страхом перед Божьей карой, претерпевало постепенное, но фантастическое превращение, в результате которого женщина из пропасти вознеслась на небеса.

Рыцарство со всеми его официальными ритуалами и культом чести отразилось на женщине не меньше, чем на религии и политике. Женщина, по крайней мере в собственном классе и круге, стала хрупким, нуждающимся в защите объектом. В моду вошли красивые, пышные костюмы, хоть и скрывавшие признаки пола.

Женщины всегда умели меняться с помощью моды. Средневековая женщина исчезла.

Была та девчонка толстушкой здоровой,
Курносой, с глазами как лед поутру,
С широкою задницей, грудью коровьей,
Но волосы – чудо, ей-Богу, не вру.

Вместо нее возникла изысканная, эфирная, поэтичная женщина, благородная, скромная, с милым грустным лицом и с пальцами, подобными лепесткам цветов; слишком умная, старавшаяся не проявлять свою чувственность; гордая, деликатная, чистая, с длинной грациозной шеей и маленькой грудью.

Теперь в женщине все должно было быть прекрасным. Мирянин по имени Фиренцуола, автор книжечки под названием «Красота Женщины», описал даже, как должен выглядеть ее язык:

«Кончик языка, если его случайно нужно выставить напоказ, что бывает, но редко, должен лежать красиво, выражая желание и утешение, красно-алый, но никак не заостренный, а также не плоский».

Накопление богатства, особенно в торговых итальянских государствах, дало возможность мужчинам и женщинам наслаждаться формализованной любовной игрой. Женщины старались жить в соответствии с отводившейся им высокой репутацией, и в итоге любовь окружила сильная религиозная аура.

Художники писали со своих любовниц Мадонну и заново открытых ими языческих богинь Афин и Рима.

Сандро Боттичелли изображал идеализированную мистическую красоту, выросшую на почве гуманистической и платонической культуры, которая развивалась в кругу колоритного и порочного Лоренцо Великолепного во второй половине XV в.

Произведения Боттичелли запечатлели превращение земной любви в интеллектуальную и рассудочную. Его натурщица Симонетта Веспуччи, прославленная красавица, вдохновляла целое поколение художников. Для Боттичелли она послужила моделью Венеры, рождающейся из моря; Полайоло писал с нее Клеопатру, Лоренцо Великолепный написал в ее честь оду.

Когда Симонетта в двадцать три года умерла от чахотки, гроб несли по улицам Флоренции, не закрыв лицо покойницы, чтобы каждый мог полюбоваться ее красотой. Боккаччо, взглянув в небеса, воскликнул: «Ее душа вспыхнула новой звездой».

Симонетта и другие прекрасные натурщицы открыли новую перспективу: возможность показывать красоту, не скованную узами ложной скромности и стыдливости. Вновь открытое классическое искусство породило страсть к языкам и учению.

Сокровища греческой и латинской литературы стали доступными всей читающей публике. Впервые многие женщины получали высокое образование, часто владели несколькими языками.

Церковь, однако, встревожилась, и Папа Павел II замечал:

«Дети достигают десятилетнего возраста, но, еще не пойдя в школу, знают тысячи богохульств. Подумать только, сколько тысяч других прегрешений узнают они, взявшись читать Ювенала, Теренция, Плавта, Овидия».

Романтическая любовь нуждалась в героях, и одним из них в XV в. стал Александр Македонский. В 1486 г. латинская версия его истории обрела популярность и широко распространилась по всей Европе.

Позже легенда об Александре послужила темой поэзии на всех европейских языках. Согласно одной истории, во время марша знаменитого полководца через Гирканию в Фалестре царица амазонок и три сотни женщин выехали верхом ему навстречу, вооруженные, оставив в горах основную армию.

Увидев молодого и сильного Александра, царица предложила ему лечь с ней, дабы «от самой храброй в мире женщины и храбрейшего из живущих мужчины родились великие и необычные потомки».

Александр провел с царицей тринадцать дней, но произошел ли на свет после этого хоть один ребенок – неизвестно.

У амазонок был любопытный обычай переламывать взятым в бою пленным ногу или руку. При этом они не только предотвращали побег – по мнению амазонок, увечье конечностей укрепляло гениталии.

На вопрос о хромых рабах царица амазонок ответила: хромой лучше занимается любовью.

Связанные с новой духовной концепцией красоты, а значит и любви, перемены совершались на протяжении многих десятилетий, но тенденция была четкой и непоколебимой. Предельное выражение она нашла в обожествлении женщин по правилам куртуазной любви и в песнях трубадуров.

Это странное поклонение недостижимому отразили провансальские трубадуры. Их темой была любовь, никогда не находящая удовлетворения в физической близости.

Итальянец Сорделло, живший в Провансе и писавший по-провансальски, провозглашал:

Сим, дама, предаю тебе
Судьбу и жизнь, как верный рыцарь.
Скорей умру я в нищете.
Чем дам тебе к моим мольбам склониться.

Другой трубадур, Госельм Фэде, делает своей даме следующее фантастическое признание:

Мольба о поцелуе иль объятье
В моих устах была бы богохульством.

Впрочем, порой они оказывались в опасной близости к более логичному завершению, как свидетельствует история о кавалере Руделе, обуреваемом страстью к принцессе, которой он никогда не видел. Он долго странствовал, чтобы усладить взор ее красотой, наконец добрался и упал в ее объятия. Но, к счастью для законов поэзии трубадуров – если не самого Руделя, – его к тому времени одолела смертельная болезнь, и ему удалось не особенно себя запятнать. Он пошатнулся и рухнул на руки принцессы за секунду до смерти.

До нас дошла единственная поистине возмутительная поэма, связанная с трубадуром Вильямом Кабестаном, который в душе явно пылал похотливой страстью, воспевая в серенаде красоту своей дамы из Руссильона.

Хотя на словах утверждалось, будто трубадур и дама соблюдали правила любовной игры, вернувшийся после долгой отлучки муж усомнился. Он убил Вильяма, вырезал у него сердце, подал жене на ужин, встал рядом и заставил съесть, после чего она бросилась со стены замка.

Поэма, конечно, в высшей степени символична. В ней, может быть неумышленно, отражен непомерный страх перед благосклонностью женщины в век бесцельной куртуазной любви. Возникновение физической страсти, даже намека на это, означало гибель мужчины, поддавшегося губительному коварству Евы.

Альтернативные извращенные радости невостребованной страсти лежат в сфере учебников психоанализа. Но в истории не много примеров, чтобы целое общество предавалось подобным вещам так, как это происходило в течение ста с лишним лет после 1100 г. на юге Франции.

Конечно, любовный культ охватывал только богатых. Крестьяне были заняты жизнью, совокуплением, производством детей. Впрочем, даже они испытывали на себе косвенное влияние. Жонглеры, оруженосцы и трубадуры нередко цитировали господскую поэзию перед простолюдинами на деревенских площадях, на сборищах крепостных и прислуги под стенами замков.

Это целенаправленно поощрялось – не ради приобщения крестьян к новому культу, а из соображений морали.

Феодальная служба верховному властелину сопровождалась добровольным служением госпоже. Трубадур приносил своей даме точно такую вассальную клятву, как и крепостной господину.

Простые люди не присягали в законопослушной верности. Время было неспокойное, бушевала чума, совершались политические перевороты. Крестоносцы держали всех в состоянии военной лихорадки, а социальные проблемы, связанные с постоянным отсутствием или исчезновением навеки большого числа мужчин, затрагивали все слои общества.

Жена крестоносца, собравшегося отвоевать Гроб Господень, вела несчастную жизнь, закованная в «пояс целомудрия». Никто не задумывался о ее одиночестве и тоске.

Отношение мужчин к женщинам в тот период отражено в произведении писателя того времени Вальтера Мапа[18]:

«Пакувий в слезах сказал своему племяннику Арриусу: «Друг мой, в саду у меня стоит бесплодное дерево, на котором повесилась моя первая жена, потом вторая, и вот только что третья», – «Меня изумляет, – отвечал Арриус, – что ты видишь повод для слез в столь необычайном везенье. Друг, дай мне ветку от этого дерева, я ее посажу».

Легко представить мужчин, хихикавших над этим рассказом!

Сексуальная распущенность в средневековые времена никогда не исчезала, и обычаи куртуазной любви открывали возможность преодолеть это зло.

То и дело вспыхивали более похотливые чувства, порожденные порой идеями, принесенными из Святой Земли и из экзотических стран, расположенных по дороге туда.

Одним из результатов крестовых походов стала популярность публичных бань. Знакомство крестоносцев с приятным и полезным гигиеническим средством – теплой ванной – привело к сооружению общественных бань по всей Европе. К XII в. на каждой большой улице Парижа стояла своя баня, вскоре превращавшаяся в бордель. В каждом крупном европейском городе их было несколько и по одной в самых больших деревнях.

Популярный обычай позволял сбросить обременительные сковывающие одежды. В германских городах банщик расхаживал по улицам и трубил в рожок, объявляя, что вода согрелась. Целые семьи почти обнаженными выходили из дому, направляясь к баням.

Когда для борьбы с бесстыдством устроили раздевалки, ситуация только ухудшилась, ибо раздевалками пользовались представители обоих полов. В банях творилось такое, что их уже не посещали уважаемые женщины, вместо них туда хлынули проститутки.

В Лондоне бани на южном берегу Темзы в царствование Генриха II официально считались борделями и оставались ими до Реставрации[19]. Оригинальное название «парилка» превратилось в синоним публичного дома.

Брейгель говорит о публичной бане: «Там, где мужчины и женщины, девушки и юноши, монахи и монахини моются вместе совсем голые, нечего говорить о целомудрии».

(Интересно, кстати, что незаконная любовь процветает и в современных плавательных бассейнах, если в любых других местах трудно встречаться в связи с запрещающими законами. Во многих районах Италии, включая Рим, полиция может задержать неженатую пару, сидящую в автомобиле после наступления темноты или снявшую номер в отеле. Молодые влюбленные заявляют, что единственным местом уединения остаются раздевалки в плавательных бассейнах, где не настаивают на разделении полов и не требуют, чтобы в кабинку заходил лишь один человек.)

Куртуазная любовь, описанная трубадурами, которую практиковали господа и дамы, а потом быстро нарождающийся и подражавший им средний класс, была симптомом болезни общества. Несмотря на всю внешнюю красоту, было в ней что-то гадкое и неестественное.

Причитания над каким-нибудь тривиальным предметом, принадлежавшим возлюбленной, попахивают фетишизмом; долгие страдания и мучения, которым воздыхатели подвергали себя в доказательство своей любви, – мазохизмом; постоянное наблюдение и полное отсутствие действий – вуайеризмом[20]; почти полное подавление любой акции – противоестественностью.

Вряд ли кто-нибудь назовет добродетельными и похвальными шалости замужней женщины с любовником с согласия ее отсутствующего господина.

Твердо предполагалось, что обожание со стороны влюбленного ограничится пением, вздохами и мольбами без надежды на их исполнение. Фактически во многих известных стихах, описывающих общепринятую практику куртуазной любви, говорится, как влюбленный с возлюбленной раздеваются донага, ласкают и обнимают друг друга, целуются и поют, но никогда не удовлетворяют страсть. Подобные вещи назывались истинной любовью, а секс – ложной.

Не состоящие в браке или не испытывающие особой нужды в сексе могли оправдать это религиозными соображениями, но занимавшиеся такими вещами женщины были замужем и имели детей, зная «ложную» любовь со своими мужьями и «истинную» с возлюбленными трубадурами.

Легко представить, на какие жертвы шли люди, подчиняясь этим правилам. Рыцарям, на свою беду искренне полюбившим жен, приходилось запираться подальше от спальни.

Порой стареющий муж, проведя много лет в крестовых походах и на службе суверену, с униженными поклонами благодарил жену, которая подарила ему утонченную любовь, отказав в доступе к своему телу.

Несмотря на показное великолепие и высокие идеалы, куртуазная любовь развращала мужчин и женщин. Она автоматически объявляла чувства супружеской пары друг к другу похотью и провозглашала истинными символами любви бесцельное извращенное поведение и причитания трубадуров.

В итоге супруги, которым хотелось бы верить в благое достоинство их союза в глазах Бога и людей, испытывали ужасное чувство вины. Но факт остается фактом, официально закрепленным в «законе», который провозгласила одна из королев куртуазной любви, графиня Шампанская, дочь английской королевы Элеоноры.

«Мы твердо установили, – писала она, – что любовь не способна проявлять свою силу между мужчиной и женщиной, женатыми друг на друге».

Можно подумать, будто ритуалы куртуазной любви служили развлечением для скучающих женщин и изнеженных мужчин в сравнительно незначительном уголке Европы, но их влияние было намного сильнее, чем кажется, и его отголоски звучат до сих пор.

Куртуазную любовь принесла в Англию Элеонора Аквитанская, жена Генриха II. Она была дочерью Вильяма, герцога Аквитанского, прирожденной интриганкой с пылким темпераментом, которая по политическим соображениям вышла замуж за Людовика VII Французского, еще в подростковом возрасте став королевой.

Первый брак оказался непрочным. Людовик был замкнутым, религиозным человеком, а Элеонора – в высшей степени сексуальной девушкой.

«Я шла замуж за короля – жаловалась она, – а вышла за монаха».

В 1147 г. Людовик решил отправиться во Второй крестовый поход, и Элеонора, разочарованная супружеской жизнью, последовала за ним. В Византии ее восхитила чувственная вседозволенность восточных христиан, и она влюбилась в своего дядю князя Антиохийского.

Разгорелся скандал, и по возвращении в Париж в 1152 г. Людовик расторг брак, сославшись на его незаконность из-за слишком близких родственных связей. Через несколько недель Элеонора вышла за мужественного и амбициозного Генриха Анжуйского, который был на одиннадцать лет младше ее.

Когда Генрих был в Англии, заявляя о своем праве на трон, Элеонора в замке мужа в Анжере создавала Двор любви. Возможно, слух о работе его жены над правилами любовного ритуала вместе с личным трубадуром заставил Генриха вызвать Элеонору в Англию.

Там она вскоре попала в нелегкое положение. Генрих не скрывал своей неприязни и открыто демонстрировал свою любовницу. Должно быть, в утешение Элеонора устроила Двор любви в Лондоне, быстро перетянув на свою сторону влиятельные круги. Высокие идеалы, принятые в круге ее дам, резко контрастировали с плотскими утехами короля.

Обвинив ее в причастности к заговору, Генрих двенадцать лет, до самой своей смерти, держал Элеонору в заключении. Уже в преклонном возрасте она приобрела большое влияние, став регентшей, пока ее сын, Ричард Львиное Сердце, был в крестовых походах. Именно Элеонора, дожившая до восьмидесяти трех лет, посеяла семена неутолимой провансальской сексуальной страсти, вписав особую главу в истории любви.

Поэтому западный мир и сегодня крепко цепляется за убеждение, что в высочайшей форме любви между мужчиной и женщиной нет места похоти; что величайшие истории любви должны рассказывать о страстно влюбленных, которым никогда не удастся соединиться; что в любви смешиваются радость и печаль; что женщина должна стоять на слишком высоком для влюбленного пьедестале и ее следует почитать, как богиню, а не обнимать, как женщину.

Теперь слишком поздно надеяться на изменение этого убеждения. Мужчины и женщины так верят в теории куртуазной любви, что склонны считать любое другое отношение ложным и предосудительным.

Любовь Данте к Беатриче – нелепое обожание ребенка, которого мужчина средних лет, имеющий жену и любовницу, мельком случайно заметил на улице, – до сих пор служит примером вершины человеческого счастья и возвышенных чувств. Элоиза, запертая в монастыре и писавшая бесконечные письма к Абеляру, оскопленному и тоже уединившемуся в монастыре, считается героиней завидной любви.

Каждая девочка грезит о такой любви, которая выпала Офелии.

Мы наслаждаемся или страдаем по правилам куртуазной любви, путая эти неписаные для нас законы с инстинктом.

Провансальские трубадуры со своей нечеловеческой идеей мучить себя и своих возлюбленных умерли почти тысячу лет назад. Понадобится еще тысяча, чтобы искоренить их влияние.

Однако у куртуазной любви были и некоторые достоинства.

Для женщины законы куртуазной любви означали, что ее обожатель будет в целом относиться к ней с нежностью и деликатностью. Вдобавок он сдерживался, хотя физическое превосходство позволило бы ему достичь цели.

Конечно, прошло много времени, прежде чем эмоциональные отношения, вдохновленные куртуазной любовью, распространились из дворцов и замков в дома среднего класса и хижины бедняков.

В «Рассказе мельника» Чосер дает прелестное, земное, далекое от мира чистого идеализма описание жены плотника:

Она была стройна, гибка, красива,
Бойка, что белка, и, что вьюн, игрива…
…Глаза ее живым огнем сияли;
Чтоб брови глаз дугою огибали,
Она выщипывала волоски,
И вот, как ниточки, они узки
И круты стали. Так была нарядна,
Что было на нее смотреть отрадно.
Нежна, что пух, прозрачна на свету,
Что яблоня весенняя в цвету…
…Для знатоков
Она прелакомый была кусочек,
Могла б затмить легко баронских дочек,
Позора ложе с лордом разделить,
Могла б она женой примерной быть
Какого-нибудь йомена, который
По возрасту пришелся бы ей в пору.
(Пер. И. Кашкина)

Идею рыцарства, целомудренного рыцаря, почтительного защитника дам, весьма уважали романтические писатели викторианской эпохи. Трейлл и Манн говорят: «…судя по поэмам и романам того времени, каждый обнаруживший беззащитную даму рыцарь первым делом мечтал, чтобы ей угрожала опасность».

Для среднего класса, главным образом для купцов и торговцев в городских районах, устроенный брак по-прежнему оставался обычным способом улучшить судьбу сына и избавиться от дочери.

Среди крестьянства сохранялись старые свободные обычаи. Можно было овладеть любой девушкой-служанкой, традиционно считавшейся партнершей для сожительства. В обоих случаях любовь если и возникала, то сопутствовала или приходила в результате союза, не служа стимулом к его заключению.

Родился еще один вечный конфликт между душой и телом. Одна часть общества вознесла женщину так высоко, что церковь встревожилась. Мужчины действительно преклоняли колени и понижали голос в присутствии обожаемой. Подобная практика опасно приближалась к почитанию божества.

Другая часть общества считала целью мужчины как можно скорее лечь в постель с женщиной. Это тоже тревожило церковь, глубоко убежденную, что плотская похоть – козни дьявола.

Возможно, потому, что первое было свойственно правящим классам, гнев властей больше адресовался другой, активной части общества. Церковь и государство должны были найти виновного и довольно легко нашли – ведьм.

Два инквизитора из Северной Германии по заказу Папы опубликовали книгу. Они лично допрашивали сотни несчастных женщин и пришли к решительным заключениям: «Все ведьмовство идет от плотской похоти, ненасытной у женщин».

В ярком свете Ренессанса колдовство казалось мрачным пережитком средневековья, опасным и полным преступного секса.

При обвинении и наказании ведьм за любой ощутимый политический и религиозный проступок, совершенный с помощью магии, их предполагаемые деяния всегда имели сексуальный оттенок.

Сексуальные сновидения, вызванные, вероятно, куртуазными запретами, приписывались махинациям женщин, эксцентричных старух или юных распутниц.

За вызванную сознательным воздержанием импотенцию мужчины проклинали ведьм, якобы наложивших проклятие на их чресла. Загадочные и ужасные эпидемии сифилиса, поражавшие Старый Свет после возвращения моряков Христофора Колумба, объяснялись действием черной магии.

Правдивые и выдуманные непристойные рассказы о ведьмах, совокуплявшихся с сатаной в виде призрака или животного с копытами, служили волнующим доказательством сексуальной окраски колдовства. Всеобщее убеждение в способности колдунов – мужчин и женщин – летать было явным психологическим проявлением сексуального возбуждения перед финальным экстазом.

Отягощенное чувством вины и разочарованием поколение превратило колдовство и охоту на ведьм в главный фактор истории человеческой любви.

Женщины выпрашивали у ведьм любовное зелье, мужчины требовали снадобий от импотенции, просили наложить заклятие на мужские достоинства своих соперников. Настоящие психопаты осмеливались принимать участие в шабашах ради сексуальных оргий или просто для эксперимента, как выяснялось на судилищах над ведьмами.

Разумеется, для садистов и мазохистов это был просто праздник. Они подвергали ведьм жесточайшим мучениям и пытками извлекали из них все сексуальные подробности до последней.

В одном протоколе прямо сказано:

«Недостойные женщины с помощью этих ведьм, прислужниц дьявола, доставляли к себе по ночам любовников и отправляли обратно на летающем в воздухе призраке в виде козла. Я от многих слышал признания, что так их и доставляли к женщинам за много миль по ночам на козле».

Эрастус[21] писал о любовных напитках и приворотных зельях:

«В наши времена это обычное дело, ибо ведьмы взяли на себя приготовление зелий, заставляя мужчин и женщин любить и ненавидеть по их желанию, вызывать чуму, болезни и прочее, с помощью чар, заклятий, письмен и узлов. Св. Иероним доказал, что они это могут».

Но как бы церковь ни проклинала ведьм, простые люди верили в их товар – в корень мандрагоры, одежды покойника, конкретный волосок из волчьего хвоста, сердце ласточки, язык змеи, мозги осла, «рубашку» новорожденного младенца, веревку повешенного.

Рассказ Ричарда Бертона[22] в «Анатомии любви» о том, как был околдован Карл Великий, отражает популярную веру в силу колдовства. Император, к возмущению его друзей и сторонников, много лет был безумно влюблен в обыкновенную женщину. Увидев ее мертвой, Карл обнял тело, а потом приказал повсюду носить за ним гроб, богато украшенный драгоценностями, плакал и сокрушался.

Наконец придворный епископ, пытаясь выяснить причину безумной страсти, обнаружил спрятанное под языком мертвой женщины крошечное магическое колечко. Епископ вытащил кольцо, и Карл мгновенно с отвращением отшатнулся от трупа, но тут же безумно влюбился в епископа, отказываясь хоть на миг с ним расстаться.

Епископ бросил кольцо в огромное озеро. С этого момента император забросил свои остальные дворцы, за огромные деньги выстроил посреди болота замок и храм, где и был похоронен.

Попытки исключить из любви секс при условии, что она останется гетеросексуальной, были, естественно, невозможными – ни в целом, ни в отдельных случаях. В любой истории о знаменитых или примечательных людях, чья биография осталась в веках, непременно найдутся мужчина и женщина, вынужденные скрывать за фасадом чистой любви сексуальные тайны.

Похоже, у всех королей и герцогов имелись любовницы и незаконные дети, их жены обвинялись в плотских утехах, пусть даже на основании сомнительных доказательств. Сексуальные излишества и извращения практиковались знатью в масштабе, который сегодня вызвал бы полный общественный остракизм, если не законное наказание.

Члены семейства Борджиа были не просто отравителями. Они виновны в инцесте, извращениях и садизме.

Запись в дневнике Бурхарда о приеме, данном одним из Борджиа, дает некоторое представление о разврате, которому они предавались публично:

«Вечером 30 октября 1501 года было празднество в покоях герцога Валентинуа (Цезаря Борджиа) в папском дворце. Присутствовали пятьдесят проституток, известных как куртизанки, не из простонародья. Сначала они были в одеждах, потом полностью обнажились. Ужин кончился, стоявшие на столах зажженные свечи опустили на пол и стали бросать каштаны, а обнаженные проститутки собирали их, ползая на четвереньках между канделябрами. Папа, герцог и его сестра Лукреция наблюдали. Наконец вынесли шелковые плащи, рейтузы, броши и прочее, обещая в награду тому, кто совокупится с самым большим числом проституток. Все это происходило публично. Зрители, выступавшие в роли судей, выдавали призы тем, кого признали победителем».

Блиставшие в эпоху Ренессанса личности были не слишком привлекательны в своей личной жизни.

Тем не менее на протяжении веков женщины добивались не только внимания, но высокого положения и власти, пусть даже это объяснялось одной красотой, привлекавшей влюблявшихся в них мужчин.

С 1547 г. до смерти Генриха II Францией фактически правила его любовница, изысканная, вечно прекрасная Диана де Пуатье. Это одна из знаменитых любовных историй всех времен. По сей день на замках и дворцах можно увидеть переплетенные буквы «Д» и «Г» – символ этой бессмертной страсти.

Диана де Пуатье была на восемнадцать лет старше короля, но все астрологи, алхимики и некроманты, нанятые королевой Екатериной Медичи, ничего не могли сделать с его любовью к женщине, которую он не просто желал, но и полностью доверял ее уму и суждениям.

Диана любила Францию и понимала, что королева должна принести наследника. Много ночей она разрешала приходившему Генриху заниматься любовью, отвечая такими же страстными объятиями. Потом вдруг резко, вопреки собственному желанию, приказывала: «Теперь иди к жене, спи с ней».

Королева забеременела. В книгах королевского казначея Франции отмечена награда в пять тысяч пятьсот ливров «за добрую и похвальную службу на благо королевы графине де Сен-Валье (Диане де Пуатье)».

Замечательные таланты Дианы в делах управления государством сделали царствование Генриха, когда проводилась образцовая государственная и международная политика, мудрая и дальновидная, одним из самых примечательных в истории Франции. И все же отдельные люди неизбежно страдали. Богатая итальянская простолюдинка Екатерина Медичи любила своего мужа.

«Итальянка похожа на спартанского мальчика, которого под плащом кусает лисица», – замечала графиня де Рошфуко. Но только любимая фрейлина королевы могла заметить ежедневно переживаемую душевную пытку.

Королевская спальня в Сен-Жермен-ан-Ле располагалась прямо над спальней Дианы. Королева велела испанскому плотнику проделать в полу два отверстия. Отвернув ковер, королева и фрейлина, растянувшись на голом полу, наблюдали за происходившим внизу.

Они смотрели, как Генрих с Дианой занимаются любовью, то в постели, то на мягком бархатном ковре, расстеленном под окном. Бывали моменты дикой, неуправляемой страсти, а порой они просто лежали, тесно обнявшись, в полном спокойствии и блаженстве.

Впервые увидев подобную сцену, Екатерина разразилась потоками слез. Король никогда с ней так не обращается, рыдала она. «Увы, я хотела увидеть то, чего не должна была видеть, ибо это терзает меня».

И все же она в бессильном отчаянии и горе продолжала подглядывать в дырку в полу.

По сравнению с предыдущими поколениями любовные приключения Генриха VIII Английского выглядят почти респектабельными. Предполагается, что его брачную манию отчасти породило желание иметь сына, но он не соглашался выбрать для брачной постели производительницу, а любовь искать в другом месте.

Этот очень умный и образованный мужчина хотел жениться по любви. Его первый брак был заключен не столько по любви, сколько по политическому расчету. Екатерина была вдовой, старше Генриха. После женитьбы на ней ему не требовалось оправданий для поисков любви на стороне.

Нашел ли он ее у проституток и придворных дам – неизвестно. Известно, что он подхватил сифилис, и это оказалось достаточным подтверждением, что внебрачная любовь карается Богом.

Влюбившись в веселую Анну Болейн и пожелав узаконить союз, он, конечно, изменил мировую историю. Но его решимость взять любимую в жены не поколебал ни тот факт, что Анна и так с ним спала, ни явное неодобрение всей Европы.

Ни один брак Генрих не заключал ради выгоды, денег или положения.

Примерно в 1526 г. он писал Анне:

«…серьезно молю тебя чистосердечно открыться и известить меня о любви между нами. Мне необходимо получить ответ, ибо я почти год поражен стрелой любви и еще не уверен, потерпел ли неудачу или обрел в твоем сердце место и завоевал твою любовь».

Позже он снова пишет:

«Моя драгоценная, сим объявляю о полном одиночестве, постигшем меня после твоего отъезда, ибо ч заверяю тебя, теперь, после твоего отъезда, время тянется гораздо дольше, не ведаю, чем занять себя целую ночь… я желаю (особенно по вечерам) оказаться в объятиях моей возлюбленной, без конца целовать мою прелесть. Собственноручно написано тем, кто был, есть и будет твоим по своей собственной воле. Г.».

Дальнейшее – сексуальная трагедия. Кроме прочих измен, Анна Болейн совершила инцест со своим братом Джорджем. Судя по вынесенному 15 мая 1536 г. приговору, это подтвердили шестнадцать человек, поклявшихся, что все вместе ясно видели, как она «соблазняла упомянутого Джорджа, целовала его, а он ее…».

Эти события, отягченные импотенцией Генриха, разочарованием от рождения Анной дочери, толкнули его на бесплодные, тщетные поиски счастья. Он искал счастье лишь в браке, а не в тайных амурах с любовницей. Генрих стал чудовищем только в поисках настоящей любви.

Но важнее всего то, что Генрих показал своим подданным, как проклинавшим его за религиозные преследования, так и восхвалявшим за царственность, новую, совсем иную, чем прежде, любовь. Теперь мужчины и женщины знатного и простого происхождения могли поверить, что идиллическая и плотская любовь – одно и то же.

Новое отношение к любви породило великих мужчин и удивительных женщин. Это был век Рэли и Дрейка[23], Елизаветы I. Это была эпоха величайшего романтического писателя всех времен – Уильяма Шекспира.

Англия подала пример, первой вступив со своими писателями на долгий и трудный путь западной цивилизации к идеальной любви.

И сегодня Запад и добрая часть Востока по-прежнему руководствуются в своей практике англосаксонской концепцией дозволенного и недозволенного в любви и браке.

Пусть им кажется, будто они следуют лучшим или худшим традициям и обычаям по сравнению с теми, что сложились в Англии после Реформации. Несомненно, любовь англичан послужила образцом для других влюбленных во всем мире.

Глава 7
КРАСОТА И ЛЮБОВЬ

Одним из славных событий елизаветинского века стал брачный союз чувственности с красотой. Поэты и драматурги усвоили возвышенные концепции рыцарства и куртуазной любви, позаимствовали греческие и римские любовные теории и создали портрет секса, одновременно физического и духовного.

Эту идею несет Шекспир, все прочие писатели того времени, а также лучшие мужчины и женщины «Золотого века» Англии. Пожалуй, восхищение женщиной как смертной Венерой наиболее лаконично выражено в «Поэтической рапсодии» неизвестного автора, опубликованной в 1602 г.:

Моя любовь всегда с умом одета,
Наряд к лицу зимой, весной и летом.
В одеждах красоты ни капли не лишится,
Но, сбросив их, в богиню превратится.

Никакие волнения и перемены XVII в. не смогли до конца победить новый взгляд на любовь. В ту эпоху родилась – и с тех пор никогда полностью не умирала – современная мысль о том, что сексуальные побуждения толкают мужчину и женщину на достижение недостижимого, на чудесное совершение невозможного.

Пришел новый век с новыми идеалами, но спросим, повторяя Литтона Стрейчи[24]: «Как дать ясное представление об их утонченности и наивности, деликатности и жестокости, добродетели и похотливости?»

Дальше он говорит:

«…безусловно, по земле никогда не ступала столь барочная личность, как величайшее явление елизаветинской эпохи – сама Елизавета… Под ее непроницаемыми одеждами – огромным кринолином, накрахмаленными оборками, широченными рукавами, жемчугами, шлейфами, золотым кружевом – исчезали женские формы, вместо которых мужчины видели имидж – величественный, поразительный, самостоятельно созданный имидж царственности, неким чудом оживший».

Елизавета спасла своей женственностью и себя и Англию. Литтон Стрейчи продолжает:

«У окружавших ее в старости молодых людей она училась и прочно усваивала выражения романтической страсти. Государственные дела совершались под фанданго вздохов, экстаза, торжественных заявлений. Успехи принесли ей колоссальный престиж, который возрастал еще больше в трансцендентальной атмосфере личного обожествления. Приближаясь, мужчины ощущали сверхчеловеческий эффект ее присутствия. Никакое почтение не казалось чрезмерным перед подобной божественностью».

Елизавета возвысила женский пол от полного ничтожества до высшего превосходства. Любовь стала прекрасным изящным чувством, ибо женщин обожали, обхаживали, ожидая от них вдохновения мужчин.

Томас Отуэй писал:

О Женщина прелестная! Ты создана Природой
Для усмиренья дикарей-мужчин;
С тебя мы пишем ангелов прекрасных;
В тебе мы ищем веру в Небеса,
Ты – дивное сиянье, чистота и правда,
Ты – радость вечная и вечная любовь.

Жорвен де Рошфор в своем «Описании Англии» сообщает:

«Этот народ высоко чтит своих женщин, за которыми ухаживают со всей мыслимой галантностью… Англия – рай для женщин, тогда как Испания и Италия для них – чистилище».

Но женщины, нравственные или безнравственные, были прекрасными, желанными, соблазнительными. Джон Донн, бывший до принятия святых обетов страстным любовником, написал стихи, свидетельствующие о радости и удовольствии елизаветинцев от любовной игры:

Сбрось пояс…

Долой расшитый блестками нагрудник,
Прочь кружева…
Избавься от корсета, что зависть вызывает у меня…
Позволь моим рукам пройти вперед, назад,
промежду, выше, ниже.
Моя Америка! Мой новый континент…
Блаженство для меня открыть тебя…
Сплошная нагота, сплошная радость…
Свободно, словно перед акушеркой,
Предстань передо мной; все сбрось, вот так,
И белое белье. Ты так чиста, что нечего стыдиться.
Чтоб научить тебя, я сам уже раздет.
Какое же тебе еще прикрытье нужно,
кроме мужского тела?

В любовной жизни подданных этой новой Англии неизбежно присутствовали и низменные страсти. Мужчины были энергичными, мужественными, в моду вошли пираты, искатели приключений вроде Дрейка, Хокинса[25], Рэли.

Конечно, кроме Елизаветы были другие женщины – оригинальные личности с сильным характером. Одна из них – Мэри Герберт, графиня Пемброк, сестра сэра Филипа Сидни[26]. Красавица, покровительница мудрецов и ученых, опытный химик, она проводила много времени в лаборатории со сводным братом сэра Уолтера Рэли.

По свидетельству Обри[27], «она была весьма сладострастной, приказав по весне, когда жеребцы лезут на кобылиц, приводить их к той части дома, где имелась наблюдательная площадка, откуда смотрела и радовалась их занятиям, а затем и сама предавалась им с собственными жеребцами. Одним из великих ее кавалеров был горбун Сесил, граф Солсбери».

Разумеется, циники существовали по обе стороны пролива. Во Франции Монтень писал:

«…любовь, в конце концов, не что иное, как жажда вкусить наслаждение от предмета желаний, а радость обладания – не что иное, как удовольствие разгрузить свои семенные вместилища…» {Пер. А. С. Бобовича.)

Пребывая на родине, сэр Уолтер Рэли изложил в стихах то, что всегда было известно женщине, – мужчина, похваляющийся своей сексуальной состоятельностью или слишком пылкий в ухаживании, на деле нередко справляется плохо.

Тот, кто чрезмерно много обещает,
Мужским достоинством в любви не обладает.

Проституция по-прежнему оставалась нормальным явлением городской жизни, и мало кто видел в содержании борделя хоть что-нибудь возмутительное или постыдное.

Реалистично мыслящие власти эпохи Тюдоров хотели контролировать, а не запрещать торговлю любовью.

Законы о проституции, впервые изданные в царствование Генриха II, свидетельствуют о примечательном уважении свободы личности.

В числе статей следующие:

ни один содержатель парильни или его жена ни одной женщине из числа зарегистрированных не должны позволять или запрещать свободно приходить и уходить в любое время;

ни один содержатель парильни не должен кормить женщину, она должна питаться в других местах по своему усмотрению;

нельзя брать за комнату с женщины больше четырнадцати пенсов в неделю;

нельзя держать свободную женщину против ее воли, толкая на прегрешения;

свободная женщина не должна брать деньги, ложась с мужчиной, если она не ложится с ним на всю ночь до утра.

Должно быть, потому, что восемнадцать известнейших бань в Саутуорке находились в то время под надзором епископа Винчестерского, парильни закрывались на Страстной неделе.

Позже закон запретил эксплуатировать любую женщину с «опасным заразным физическим недостатком». На это не обращали внимания, в результате чего Генрих VIII завоевал репутацию человека высокой морали, закрыв на время все бордели Саутуорка, хотя для самого короля причиной послужило широкое распространение сифилиса.

Впрочем, взявшись за дело в Саутуорке, Генрих не избавился от палат в Уайтхолле, вывеска на дверях которых указывала путь в «зал королевских проституток».

При Елизавете слава или бесславие Саутуоркских борделей приобрели международный размах. Видимо, королеву-девственницу не особенно беспокоили «похождения» в этом районе.

В большинстве елизаветинских законов, связанных с Лондоном, речь идет о мерах по предупреждению пожаров – печально неадекватных, – г пьянстве, регистрации пивных, о некоторой городской планировке.

Парильни спокойно существовали, пока режим Кромвеля не покончил с ними, наряду с многими другими приметами Веселой Англии, сохранившимися со времен Тюдоров.

За описание проституток того времени надо благодарить Томаса Овербери, писавшего в 1609 г.:

«Шлюха – прямой путь к Дьяволу, и ты, с вожделением на нее взирающий, ступаешь на него… Самая что ни на есть Шлюха – женщина. Она узнает обо всех великих сборищах, утоляющих ее зуд. Она целует, открыв рот, плюет на ладони, дабы их увлажнить… Она торгует похотью с миллионами проститутских уловок и обольщений; при свете прислушивается к речам, однако в темноте лучше понимает вздохи… запах – одно из лучших ее украшений».

Одной из известнейших проституток того времени, ставшей впоследствии сводней, была мадам Крессвелл. Вот как ее описывал Грейнджер:

«Посвящена во все дьявольские искусства обольщения… Хотя в парильнях она появляется в настоящем обличье, в подобающих случаях способна и на весьма достойное поведение, нередко заманивая юных, ничего не подозревающих девушек в Лондон. Пожалуй, в этот период (1670 г.) ее ремесло вышло на наивысшую высоту по сравнению с прежним. На это откровенно намекает человек умный, приятный, время от времени имевший с ней дело:

Изучив акт любви в совершенстве,
Забывают они о блаженстве.

Мадам Крессвелл оставила по завещанию десять фунтов плакальщику при одном условии, что он скажет о ней «только хорошее». Плакальщик столкнулся с определенными трудностями, но в конце концов объявил:

«Она удачно родилась и удачно умерла, ибо появилась на свет с именем Крессвелл, местом ее жительства был Клеркенвелл, а местом кончины – Брайдвелл».

Женщин, за преступления попавших в тюрьму, считали проститутками, даже если они ими не были. Генри Мишн сообщает в своих «Наблюдениях»:

«Женщины или ведьмы, приговоренные к смерти, никогда не упускают возможности заявить, что ждут ребенка (будучи в подобающем возрасте), ради отсрочки экзекуции до разрешения. После этого матроны проводят осмотр, и, если не обнаружат беременности, их наверняка казнят в следующий отведенный для экзекуции день. Но весьма часто несчастные преступницы правдиво объявляют, что ждут ребенка. И хотя в тюрьму добродетельных дев никогда не бросают, об этом заботятся шайки бездельников. Они, несомненно, в самый момент прибытия спешат уведомить еще не зачавших, что надо немедленно приниматься за дело, чтобы в случае несчастливого приговора можно было бы потянуть время и, возможно, спасти жизнь. Кто не последует столь мудрому совету?»

В первую очередь принизить физическую красоту женщин стремились пуритане, жаждавшие покончить со сладострастием, отличавшим двор их заклятого врага Карла I.

Уже больше века красота в своей наготе не считалась похотливой. В Европе художники писали женщин самого высокого ранга, слегка прикрыв наготу кружевами и драгоценностями, которые лишь подчеркивали прелесть тела.

Еще важнее то, что они изображали собственных жен и любовниц обнаженными в знак величайшей гордости и восхищения своими возлюбленными.

Пожилой Рубенс написал свою юную жену в не подобающей случаю меховой шубке. Рембрандт писал свою Саскию полностью обнаженной. Тициан изобразил свою жену в виде Венеры. Король Франции просил своих любовниц позировать обнаженными, чтобы иметь возможность любоваться их красотой.

Пуритане решили покончить с этим типом любви. Женщину следовало поставить на место. Это означало, что ее тело надо скрыть, деятельность ограничить.

Знаменитый проповедник Уильям Уотли, викарий Бэнбери, написал трактат о браке, в котором сказал о своей жене:

«Во-первых, она должна признать свою низость. Во-вторых, должна вести себя как подобает нижестоящей».

Позже в том же веке одна женщина писала:

«В сельском обществе колесо поистине совершило полный оборот; мужчины выставили неизбежный довод – яблоко Евы. Деревенский мужчина питает к женщинам в лучшем случае крайнее презрение».

Здесь они были заодно с русскими. Автор «Домостроя», брачного руководства в России того времени, считает семейную жизнь очень простой, если при необходимости применять силу.

«Буде жена откажется подчиняться… советую отхлестать ее кнутом… хорошо выбирай, куда бить, тогда кнут болезнен и полезен, устрашающ и благотворен. А если непослушание переходит границы, сорви с нее одежду, свяжи руки, задай хорошую порку, как следует и старательно, облегчив гнев».

В защиту пуритан надо заметить, что они не пытались совершить невозможное, возродив убеждение первых христиан в бесконечной порочности женщины и почти греховности брака. Они лишь ограничивали роль женщины в жизни домашним хозяйством и материнством.

Молодым людям советовали оценивать полезные качества женщин, на которых они собирались жениться, – послушание, крепкое здоровье, умение хозяйничать, социальное положение. Отвечавшая таким требованиям женщина могла стать хорошей женой и не доставлять хлопот.

Отношение пуритан к любви было столь же мрачным, как почти все их другие обычаи. Вероятно, лишь нежелание хоть в чем-нибудь соглашаться с католиками не позволило им пропагандировать безбрачие в качестве самого достойного образа жизни.

Впрочем, даже политики и чиновники, которым было бы полезно отказаться в своей личной жизни от флирта и занятий любовью, снискав расположение правителей режима, не особенно подчинялись требованиям новой морали.

Они смотрели на женщин по-старому, нередко женились по любви, после женитьбы регулярно изменяли женам, когда удавалось обольстить симпатичную девушку.

Даже армия Кромвеля не могла устоять перед плотской похотью. Роберт, граф Эссекс, генерал парламента, дважды спас кавалерийского офицера, капитана Карло Фантома, от повешения за изнасилование, в первый раз в Винчестере, второй – в Сент-Олбэнсе.

До нас дошли сведения, что капитан Фантом «не удовольствовался лично совершенным насилием, он и своих солдат толкнул на это, а сам стоял и смотрел».

Наконец, капитан, говоривший на тринадцати языках, оставил партию парламента и присоединился в Оксфорде к королю Карлу, где все-таки был повешен.

Он сказал королю:

«Меня ваша цель не волнует, я пришел сражаться за вас ради денег и хорошеньких женщин. Я дрался за христиан против турок и за турок против христиан».

Кромвель пытался с помощью закона ввести в стране строгий моральный кодекс. «Плотская близость» между неженатыми партнерами каралась трехмесячным заключением; особенно жестоко наказывались жители сельских районов, где крестьяне вступали в связь без традиционной свадебной церемонии.

Обычно нанятые приходом, а также друзьями и родственниками провинившейся пары констебли хранили преступное любовное приключение в тайне. Но теперь наказанием за «упущение» – то есть недонесение – служили шесть месяцев тюрьмы. Таким образом, надзирателя наказывали строже, чем истинных виновников.

Главным проступком формально считался адюльтер, хотя нет никаких свидетельств о повешении за любовь какого-нибудь мужчины или женщины в Содружестве[28]. Процессы, связанные с адюльтером, рассматривались в суде присяжных, и, даже если судьи были убежденными сторонниками пуритан, о присяжных этого никогда нельзя было сказать. Исчерпывающие факты свидетельствуют, что сомнительный адюльтер, окутанный всевозможными тайнами, попросту игнорировали и выносили вердикт «не виновен».

После подписания пресвитерианскими общинами в 1642 г. Ковенанта[29] Шотландия превратилась в оплот кальвинизма. Мужчину и женщину могли наказать за «неподобающий жест», за новомодный костюм, за съеденную за собственным столом еду, которую кирка[30] считала слишком роскошной для их положения.

Запрещена была рыночная торговля по понедельникам, так как для этого приходилось работать в субботу; запрещена ссуда денег; купцам предписывалось закрывать лавки на время поста, порой длившегося неделю. Шпионы заглядывали в каждую пивную и вылавливали мужчин, произнесших проклятие.

Прелюбодеи должны были надевать власяницу и в течение двадцати шести воскресений сидеть в кирке на «позорном стуле». Уличенные в адюльтере, босые, с непокрытой головой, стояли у дверей кирки перед приходившими и уходившими прихожанами. Во время службы их ставили перед кафедрой с надетым на шею плакатом, подробно извещавшим о преступлении.

При повторном прегрешении собрание кирки в Данфермлайне приказывало бичевать виноватую женщину, клеймить, провести по улицам и изгнать из города.

Суровый кодекс неизбежно вызвал не только расцвет аморальности, но и страшный всплеск противоестественных прегрешений. Писатели того времени приводят бесчисленные примеры «скотоложства», за которое человека вместе с животным сжигали живыми.

Ежедневно кого-то вешали, бичевали, прибивали за уши к виселице, вырывали язык. Но все подобные меры оставались неэффективными.

Один солдат Кромвеля писал о шотландцах:

«Грехи адюльтера и блуда так часто меж ними свершаются, точно против этого нет никаких заповедей (приговаривают только пропащих женщин, принесших не менее шести ублюдков)».

Пожалуй, хуже всех прочих жестокостей ковенантеров была охота на ведьм. В Файфе за три недели сожгли тридцать ведьм, в Торриберне одна из каждых трех пожилых женщин была признана ведьмой и понесла наказание.

Июльским днем 1649 г. сэр Джеймс Бальфур стал свидетелем, как «парламент категорически приказал комиссарам пытать и сжечь двадцать семь ведьм и колдунов – женщин, троих мужчин и мальчика».

Один английский газетчик писал о шестидесяти женщинах, обвиненных в моральных прегрешениях. Хотя некоторые проступки были совершены двадцать лет назад, все обвиняемые признались.

«Суд потребовал рассказать, как признание было получено, и они объявили, что их принудили, подвергнув невыносимым пыткам: подвешивали за связанные сзади большие пальцы рук, после чего двое горцев их бичевали; к подошвам подносили горящие свечи, вставляли между пальцами ног, в рот, зажигали на голове».

Другим вырывали клещами ногти, раздирали губы железным обручем, известным как «узда для ведьм», надевали на голое тело смоченную в уксусе власяницу, отчего кожа слезала. Нередко подобными зверствами занимались священники.

Мужчины становились тиранами дома и за его пределами. Мирянин по имени Арчибальд Джонстон из Уористона нередко заставлял жену стоять перед ним на коленях во время семейной молитвы, пока сам громко молился о ее прощении за «чрезмерную плотскую любовь».

Подобная дикость, безжалостность вкупе с фанатизмом Джона Нокса[31] оставила в наследство Шотландии мрачную, слепую веру, от чего она так никогда полностью и не избавилась.

В Англии пуританство после Реставрации кануло в забвение, и маятник вскоре качнулся в другую сторону. Двор Карла II подавал пример столице, а во многом и всей стране. В ходе буйного празднования прекращения сексуальных и религиозных репрессий возникала мысль, что любовь может и должна стать не просто физическим удовольствием.

Джордж Вильерс, второй герцог Бэкингем, известный своими изменами, распущенной и бесчестной жизнью, писал:

Та, что внушит высокую любовь,
Должна мужчин умом своим пленять.
Пусть станет чистым идеалом вновь, -
Предмет любви должны мы уважать.

Король, любивший хорошеньких женщин и умных мужчин, был сластолюбцем. В момент его рождения, в час ночи, на небе появилась планета Венера. Подданные видели в этом причину его вечных поисков новых волнующих приключений с дорогостоящими любовницами.

Когда они, одна за другой, надоедали ему, он соперничал со своими верными, но похотливыми подданными в охоте за дешевыми прелестями обитательниц парилок в Саутоуорке и в домах разврата на задворках Флит-стрит, известных как «Альзация»[32].

Но про Карла с его любовницами написано столько, что мы нередко забываем об одном важнейшем, прекраснейшем в его жизни чувстве – любви к сестре. Минетт была единственной женщиной, которую он мог назвать «идеальной».

Начиная письмо с обращения «милая, дорогая сестра», он пишет:

«Я никогда не отрекусь от любви к тебе, и ты питаешь ко мне такую привязанность, что единственным поводом, по которому мы когда-нибудь сможем поссориться, будет вопрос о том, кто из нас кого больше любит. Здесь я тебе никогда не уступлю…»

В 1670 г. после долгих приступов невыносимой, смертельной боли, вызванной, вероятно, раком желудка, Минетт умерла. В последние мучительные часы она вновь и вновь говорила о брате:

«Я любила его больше самой жизни и, умирая, жалею лишь о том, что оставляю его».

Хотя Карл был неверным мужем португальской малютки жены, по-своему глубоко его любившей, он проявлял неожиданную деликатность и чуткость.

«Однажды ночью, – писал в 1667 г. придворный, – королева почувствовала тошноту, когда король был с ней в постели. Он встал в ночной рубашке, чтобы найти для нее таз, но не успел вернуться, и ее стошнило прямо на простыни. Тогда он надел халат, шлепанцы, принес полотенце, протер постель досуха, переложил королеву на чистое, потом позвал фрейлин и удалился в свои покои, но, прежде чем заснул, трижды приходил посмотреть на нее».

Как свидетельствуют комедии и литература эпохи Реставрации, у мужчин было в моде жениться на деньгах, а ради удовольствия соблазнять, обманывать, покупать. Женщины же в девичестве берегли свою честь, как пользующийся спросом товар, а выйдя замуж, спешили нарушить брачные обеты.

Пресыщенные сексуальные аппетиты общества неизбежно приводили к извращениям и всевозможным излишествам. Карл и сопровождавшие его в изгнании придворные привезли их из Европы, где наихудшие прегрешения скрывались за благородным фасадом французского двора. В Англии такой ширмы не было, так что все, даже публика, не имевшая доступа во дворцы, обо всем знали и смаковали «сладкие крохи скандала».

Поэтому так легко забывается, что после долгих лет волнений Карл принес своему народу мир и процветание. Он выстроил новый лондонский Сити, открыл дверь в новый век благополучия и широкой инициативы, вел блистательные политические игры с Францией, превосходя в этом любого другого монарха.

Однажды он сказал сестре, что принадлежит к тем фанатикам, которые считают злобу гораздо более страшным грехом, чем простую моральную неустойчивость. Но больше помнится именно «моральная неустойчивость» Карла, неспособного устоять перед хорошенькой женщиной.

Лорд Лансдаун вполне мог посвятить Карлу строки, написанные через несколько лет после смерти короля:

О женщина! Страшнейший из бичей.
Терзающих весь мир, всех горестей горчей.
Кто доверяет женщине покой своей души,
Навстречу буре в утлом челноке спешит.

Похоже, история старается скрыть примеры гомосексуализма, чтобы не заниматься его популяризацией. Яков VI Шотландский, несомненно, был гомосексуалистом, и в его царствование это извращение распространялось, как чума. Остряки в тавернах того времени с удовольствием объявляли: «Королевы Елизаветы больше нет, теперь у нас правит королева Яков».

Содружество сотрясали социальные волнения: семьи распадались, так как мужчины подолгу служили в армии. Благодаря сильной ауре мужественности, окружавшей диктатуру, гомосексуализм приобрел популярность у железнобоких[33] и женоненавистников пуритан.

Это было одно из немногих явлений в Содружестве, на которых при Реставрации не отразилась твердая решимость избавиться «от всех прежних зол». Судя по дневникам Пипса[34], гомосексуализм практиковался при дворе Карла II.

Граф Рочестер, необычайно красивый, талантливый и самый буйный из придворных писателей и распутников, писал:

Дай мне здоровье, деньги, радость и вино,
Когда ж пора любовных игр настанет,
Мой паж прелестный, как заведено,
Заменой сорока девчонок станет.

Хотя сам король чересчур любил женщин, чтобы задумываться об извращениях, он снисходительно относился к этому пороку. Ни один гомосексуалист не рисковал получить от него выговор или подвергнуться остракизму.

Церковь никогда всерьез не упрекала Карла за то, что он подавал народу пример гетеросексуальной распущенности. Возможно, отчасти это объяснялось распространением гомосексуализма.

Начали появляться трактаты, явно написанные церковниками, которые ради борьбы с извращениями призывали вернуться к старомодным внебрачным связям ушедшей эпохи Тюдоров. Забавную идею выбора меньшего из двух зол преподносили как способ добиться «морального возрождения Англии».

В любом случае сексуальная распущенность, позволявшая мужчинам и женщинам промискуитет, почти или вовсе не угрожая общественным остракизмом, неизбежно вела к распространению сексуальных извращений. Возможно, полная и грубая безнравственность, запятнавшая красоту гетеросексуальной любви, заставляла более или менее разборчивых мужчин и женщин искать другой выход своим эмоциональным интересам.

Безнравственность, неизмеримо усилившаяся после Реформации при Генрихе VIII и Елизавете I, привела сэра Филипа Сидни к прославлению в романе «Аркадия» гомосексуальных отношений между женщинами. Две принцессы вместе ложатся в постель, которая в ту ночь «превосходит ложе Венеры».

В декабре 1626 г. родилась одна из самых странных в истории личностей – Кристина Шведская, дочь «золотого короля» Густава Адольфа. Она вошла в мужской мир, получила мужское образование и в шестилетнем возрасте была провозглашена королевой.

Она коротко стригла волосы, носила мужскую одежду и все-таки в эмоциональном смысле была в высшей степени женственной женщиной, амбициозной, но непредсказуемой, мудрой, но темпераментной.

Всю Европу шокировали ее появление в поношенных бриджах и запачканном камзоле, излишества, которым она предавалась после отречения от престола.

Она влюблялась в юных девушек, преследуя их, и после этого завела такой страстный любовный роман с молодым, блистательным кардиналом Децио Аццолини, что весь Рим был потрясен этой скандальной историей.

На улицах распевали куплеты:

Душка Аццолини в Риме
Так пленил словцом одним,
Что всеми мыслями своими
Днем и ночью она с ним.

Привязанность Кристины в конце жизни к очень молодой светловолосой певице по имени Джорджина вызывала массу догадок. Сплетни лишь забавляли королеву, но однажды карета, в которой она выезжала, перевернулась, и ее выбросило из экипажа. Легкое летнее платье почти порвалось, и она лежала полуобнаженная.

Кучер-француз и форейторы смутились, но Кристина только смеялась.

«Подойдите и поднимите меня, – приказала она. – Мне не стыдно, что меня увидели в таком виде. По крайней мере, хоть станет известно, что я не мужчина и не гермафродит, как думают некоторые».

Юной девушкой Кристина писала самому знаменитому философу того времени Декарту, прося совета и помощи. Но философы часто оказываются плохими наставниками в любви, а у Декарта был великий ум, но почти не было сердца.

Она спрашивала:

«Что хуже – злоупотребление любовью или злоупотребление ненавистью?»

Декарт ответил:

«Когда дело доходит до порочных крайностей, любовь – самое опасное».

Во Франции другой философ, Блез Паскаль, признавался:

«Бесполезно скрывать, ты всегда любишь, – и продолжал: – Чистота ума приводит и к чистоте страсти. Поэтому великий, чистый ум любит пылко и ясно видит, что он любит».

К сожалению, мало кто из людей того времени имел «великий, чистый ум». Фактически, если вести речь о высших классах, их любовь зачастую бывала не романтичной, а деловой и банальной. Подробности женитьбы в 1677 г. принца Оранского на Мэри, дочери Якова II, описаны в дневнике ее воспитателя доктора Эдварда Лейка:

«4 ноября. В девять часов вечера брак был торжественно завершен в спальне ее высочества. Приведший ее король был весьма мил… В одиннадцать часов они легли в постель, его величество пришел, задернул полог и сказал принцу: «Теперь, племянник, за дело! Вперед! Святой Георгий за Англию!»

Несмотря на всеобщее убеждение в заграничной чувственности, королевские браки за рубежом были столь же обыденными. Филипп IV Испанский начал царствование с закрытия всех борделей. За чревоугодие ввели наказания, женщинам запретили демонстрировать свои прелести. Посещая по ночам королеву, его величество приходил в черном плаще, в правой руке держал щит и меч. Впереди него к постели шла фрейлина, неся свечу и ночной горшок.

Его жена Мария Анна Австрийская писала в письме:

«Лучше быть последней монахиней в Граце, чем королевой Испании».

Пожалуй, в XVII в. только сельская беднота, не имея других привилегий, оставалась реально знакомой с блаженным чувством влюбленности и с браком по любви. Для всех прочих брак был серьезно обсуждаемым общественным и экономическим договором, тогда как любовь и наслаждение они получали более или менее незаконно.

Отец почтенного семейства считал дочь, над которой имел полную власть, своим экономическим достоянием. Любящий отец уделял много времени устройству хорошего брака, чтобы дочь его жила в комфорте; жадный просто подыскивал богатого зятя ради упрочения собственного общественного и финансового положения.

Девушку могли выдать замуж в двенадцать лет, хотя, судя по церковным записям, чаще всего брак заключался в пятнадцать.

Анонимный поэт того времени написал циничный стишок, намекающий на немалые познания невест в любви:

Одиннадцать стукнет, мечтаешь о браке.
В двенадцать огнем загоришься;
В тринадцать вся воспламенишься.
Девичья головка безумно кружится,
Захочешь тайком с пареньком подружиться.
А минет пятнадцать, тогда уж, плутовка,
Совсем потеряешь девичью головку.

Сельских тружеников можно было пожалеть: они не могли надеяться на выгодный брак. Приходилось рассчитывать найти партнера по любви, что считалось грубым и весьма прискорбным обычаем непривилегированных классов.

Влюбленность, безрассудная страсть, эмоциональные переживания, наконец, женитьба – все это считалось свойственным людям, неспособным сдержать инстинкты. Когда нечто подобное происходило в более или менее благополучных семействах, влюбленный считался достойным презрения и насмешек.

Но не имеющий ни гроша молодой деревенский парень не придавал никакого значения общественным условностям и запретам. Он сам выбирал девушку, ухаживал за ней, найдя, как правило, в высшей степени благосклонную слушательницу, так как, кроме замужества, ей могла выпасть лишь роль домашней прислуги. Достигнув взаимного понимания, парень зачесывал прядь волос на одну сторону, чтобы она свисала на щеку, зимой и летом вплетая в нее цветок.

Впрочем, путь от ухаживания до брака был долгим, и поведение простонародья на публичных празднествах и в Майский день[35] подвергалось гневному осуждению.

Непорядок заключался в «принуждении и соблазне девушек, особенно сирот, а также несовершеннолетних детей добрых горожан на совершение тайных и незаконных деяний».

Джон Конгрев, обвиненный судом графства в том, что оставил некую Маргарет Морли с ребенком, возмущенно взорвался: «Будь я неладен! Может мужчина сделать ребенка стоя? Я ведь с ней просто стоял!»

Лили[36] в своей повести ужасается тому, что страсть стала теперь достоянием низших классов.

«Нынче все влюблены, – восклицает он, – ремесленник, клоун и нищий. Какова причина появления этих влюбленных червей? Только праздность».

Брак был простым делом. На протяжении большей части XVII в. он мог заключаться и в церкви, и дома, в любой день, в любое время.

Если когда-нибудь существовала Веселая Англия, то исключительно на деревенских свадьбах. Символом свадьбы служил розмарин. Вскоре после рассвета девушки доставляли жениху огромную охапку веток. Розмарин несли перед невестой, покидавшей родительский дом. У каждого была веточка розмарина, брачное ложе сильно благоухало от рассыпанных под простынями листьев и приколотых в ногах и в изголовье бутонов.

Новобрачные непременно шли в церковь под музыку, для бедных пар собирали деньги, на которые молодожены могли купить необходимые в домашнем хозяйстве вещи. Общественный свадебный подарок составлял для сельской пары крупнейшую в жизни сумму.

По контрасту с этой идиллической картиной любви и брака более состоятельные особы довольствовались практичной процедурой.

Джон Обри в «Кратких жизнеописаниях» приводит пример деловых переговоров, которые вел сэр Томас Мор, автор «Утопии», выдавая дочь за сэра Уильяма Роджера.

«Дочери милорда в тот момент спали на низкой кровати в спальне своего отца, – пишет он. – Он привел сэра Уильяма в спальню, схватил уголок покрывала и неожиданно сдернул. Они лежали на спине в высоко задранных ночных рубашках, а проснувшись, тут же перевернулись на живот. Роджер хлопнул по ягодицам избранницу со словами: «Эта моя». Вот и все сватовство».

Впрочем, были и другие способы найти жену. Есть свидетельства, что ни законы, ни стремление обрести положение и богатство не могли заставить отказаться от женитьбы на желанной девушке.

Сэмюэл Пипе, автор известного дневника, принадлежал к среднему классу, жил в пуританскую эпоху, возмужал в Содружестве, вечно выискивая возможность для продвижения и служа превосходным примером расчетливого, бездушного и ограниченного мужа.

Фактически он женился на девушке очень красивой, но не обладавшей особым общественным и финансовым положением. Он женился по любви, писал, что ценит красоту превыше всего, имея в виду женскую красоту.

Он относился к жене как к товарищу и хозяйке дома, а также страшно ее ревновал, о чем свидетельствует отрывок из дневника.

«15 мая 1663. …дома я уже почти вечером обнаружил, что моя жена и учитель танцев беседуют наедине, а не танцуют. Преисполнившись смертельной ревности, я так сильно страдал умом и сердцем, что ничего не мог делать… смертельно глупо и тягостно доводить себя до такой ревности… Но стыдно подумать, что я решился на следующий поступок – лег на пол проверить, надеты ли, как всегда, нынче на моей жене панталоны…»

Хотя Пипса заботила нравственность его жены, он сам постоянно изменял ей, никогда не упуская возможности пофлиртовать, потискать, пристать к каждой хорошенькой девушке, замеченной им в пивной, среди прислуги королевского дворца, даже в церкви.

Короче, Пипе был типичным мужчиной эпохи Содружества и Реставрации. Он смотрел на секс гораздо шире, чем требовали пуритане, и намного уже, чем типичный для Реставрации распущенный взгляд, который она поощряла и с которым мирилась.

Последнее слово о женщинах эпохи Реставрации принадлежит блистательной герцогине Ньюкасл, скончавшейся в 1673 г. в возрасте 57 лет:

«Мужчин заставляют нами восхищаться, любить и желать, но не обладать нами, не радовать нас. Они отдают в наше распоряжение себя, свою силу, личность, жизнь, становятся рабами нашей воли и прихотей. Мы для них святые, которых они обожают и почитают. Чего нам остается желать, став тиранами, госпожами и богинями мужчин?»

Глава 8
ВЕК ВСЕДОЗВОЛЕННОСТИ

Из всех периодов, на которые делится история Англии, XVIII в. был самым восхитительным и живописным. Общественная жизнь приобретала индивидуальный характер, набирал силу средний класс, общественное сознание постепенно осознавало горести и несправедливость, переживаемые беднотой.

Но то был век грубости, силы, жестокости. На Тайберне и в Ньюгейте по-прежнему совершались чудовищные публичные зрелища; устраивалась отвратительная травля быков и медведей, публичные осмотры Бедлама[37] привлекали огромные толпы, хохотавшие над безумием умалишенных.

Порочные удовольствия в Лондоне стали более организованными, проституток насчитывалось больше прежнего. Этому во многом способствовали «либертены», объединенные в многочисленных клубах. Самих либертенов можно назвать предшественниками современных стиляг.

Щеголи и франты рыскали по улицам, избивая стражников, пугая стариков, колотя стекла и занимаясь насилием. В «Клубе хулиганов» изобрели забаву под названием «ущипни льва за нос». При этом следовало задрать жертве нос, одновременно ткнув в глаза пальцами.

Либертены хватали женщин, сажали в тачку и сталкивали вниз с Ладгейт-хилл.

Члены «Клуба деканов» после выпивки слушали длинные лекции о «театральных распутниках, бездельниках с Хеймаркет[38] или придворной куртизанке». Описывались ее «пышные, точно сдобные булочки, ягодицы, соблазнительные сочные губы, отвислые груди, все внешние признаки, подтверждавшие, что ее прелестная светлость – неутомимая компаньонка в постели».

Затем члены Клуба отправлялись «атаковать дам в масках, которые слонялись возле театра в купленных из вторых рук меховых накидках, готовые открыть сад любви любому храброму спортсмену, любителю приключений, желающему устроить своему щенку пробежку».

Отношение либертенов к женщинам было откровенно сексуальным, основанным на ненависти и вражде. Фактически секс, точно так же, как в римский период, был связан с насилием. В XVIII в. отмечается мания «обесчещения девственниц», страсть к несовершеннолетним девочкам, бичевание.

Все эти пороки олицетворял сэр Фрэнсис Дашвуд. В «Клубе адского пламени» утверждали, что он «далеко превзошел всех распутников, известных со времен Карла II».

Общество «Медменхем» устраивало сатанинские оргии, которые происходили сперва в одноименном аббатстве, а потом в известковых пещерах парка Вест-Уикомб. «Монашками» были шлюхи, местные девушки, леди из общества. Вот что о них говорится:

«Не оставалось порока, о котором он (сэр Фрэнсис) не позаботился бы. В подвалах хранились запасы самых изысканных вин, деликатесы из всех климатических поясов».

Как только все было готово к банкету, слугам позволяли устроиться в нижнем конце стола, где они «соперничали друг с другом в громких песнях, весьма непристойных и смелых рассуждениях…».

После еды, прежде чем предаться наслаждениям, возносили торжественные хвалы сатане, которому поклонялись.

Довольно простые помещения были «оснащены для всех мыслимых способов удовлетворения похоти, имелись для этого и соответствующие объекты».

Сэру Фрэнсису принадлежал пай в публичном доме миссис Стэнхоуп близ Друри-Лейн. У либертенов было принято вкладывать деньги в бордели, которые они частенько посещали.

Современный тип борделя пришел в Лондон из Парижа в 1750 г. Первый открыла миссис Годби на Бервик-стрит в Сохо. Дом был роскошно меблирован, девушки великолепно одеты. Поскольку на их обучение и гардероб уходили немалые деньги, содержанки практически превращались в заключенных и перед поступлением в дом от девушки требовалось согласие на беспрекословное повиновение.

Миссис Годби сколотила большой капитал на своем «доме изящных любовных развлечений» и через несколько лет ушла на покой в собственное сельское имение. Ее успех вдохновил десятки последовательниц, известнейшей из которых была Шарлотт Хейес, содержательница «Клуатра» на Пэлл-Мэлл. Ее девушки изображали поклонниц какой-то неизвестной религии и именовались «монашками». Всех их очень тщательно подбирала сама миссис Хейес, опытная куртизанка.

Судя по сохранившейся расчетной книге дома, взималась фантастически высокая плата. Цены варьировались от десяти до двадцати гиней – по современным меркам сумму надо умножить на десять. Миссис Хейес, любившая приветствовать избранных клиентов, переодевшись таитянской королевой Обереей, отошла от дел, скопив двадцать тысяч фунтов.

В ее книге пару раз записаны женщины-клиентки, которым предоставляли мужчин-компаньонов. Эта тенденция медленно возникала в лондонских борделях XVIII в. В некоторых местах женщинам разрешалось появляться в публичных залах лишь в масках, чтобы свести к минимуму шокирующую возможность встречи мужа с женой, явившихся в одно место в один и тот же вечер.

Описывая английского любовника, Тэн, французский философ, отмечает его «непоколебимую гордость, желание всех себе подчинить, провокационную любовь к дракам, жажду власти».

Сводни всецело учитывали эти особенности, предоставляя клиентам девственниц, несовершеннолетних и жертв для бичевания. Как обычно в истории, последнее извращение распространялось со скоростью эпидемии.

Королевой бичевания стала миссис Тереза Беркли, создавшая корпорацию под названием «Беркли-Хорс» – «Лошадки Беркли». Заведение располагалось в доме 28 на Шарлотт-стрит в Портленд-Плейс, и его хозяйка за восемь лет заработала десять тысяч фунтов.

Согласно одному свидетельству, «она предоставляла арсенал орудий, который был неизмеримо богаче, чем у любой другой хозяйки… в ее заведении любой располагающий достаточной суммой может испытать бичевание палками, плетьми, кнутами, ремнем; его будут колоть иглами, скрести разными жесткими щетками и скребницами, пускать кровь и мучить до полного удовлетворения».

XVIII век породил нескольких знаменитых английских куртизанок, прославившихся остроумием и красотой. В отличие от Нелл Гвин, Джейн Шор, Элис Перрерс и прочих, главным образом получивших известность как любовницы короля, эти женщины тщательно берегли независимость, оказывая благосклонность исключительно за наличные.

Китти Фишер, одна из самых примечательных в свое время, брала за ночь 100 гиней. Эта сумма в четыре-пять раз превышала годовой заработок девушки ее класса, честно выполнявшей работу горничной.

Герцог Йоркский однажды провел с ней ночь, а утром расплатился банкнотом в 50 фунтов, больше ничего при себе не имея. Китти в полную силу продемонстрировала свой знаменитый характер, предупредив, чтобы он никогда больше к ней не приближался. В знак презрения она отослала банкнот кондитеру, приказала запечь его в торт и съела его за завтраком.

Если женщины того времени могли стать Венерой, богиней любви, за деньги или бесплатно, весьма немногих мужчин можно с ними сравнить. «Увеселительные сады» в Лондоне распространяли безнравственность. Публика наслаждалась бесчисленными аттракционами в Воксхолл-Гарденз, но Пипе еще во времена Карла II приходил в ярость из-за процветающих там пороков, а теперь, в 1763 г., магистрат обнес «темные тропинки» забором.

«Галерея кривых зеркал» одно время принадлежала к более высокой категории, и можно было увидеть там пятидесятичетырехлетнего лорда Картрета с юной женой, – «преисполненный любви, он останавливался через каждые пять шагов, чтобы поцеловать ее».

После захода солнца Сент-Джеймский парк принадлежал проституткам, и, хотя ворота закрывались в десять часов, Босуэлл[39] жаловался, что шесть с половиной тысяч человек имеют ключи, вдобавок «никому не известно, сколько еще существует нелегальных ключей».

Бо Нэш[40] в свое время больше всех старался ввести цивилизованные нормы и хорошие манеры, особенно в любви. Он правил обществом, как некий главный церемониймейстер, при трех королях – королеве Анне и двух первых Георгах.

У Нэша была любовница по имени Фанни Мюррей, но как-то до него дошел слух, что его все чаще называют «пожирателем проституток». Он разыскал сплетника и сказал:

«Вас неверно информировали. Признаю, в моем доме живет женщина, но нельзя называть пожирателем проституток мужчину, содержащего в доме одну шлюху. Никто ведь не назовет пожирателем сыров человека, съевшего один кусок».

Очень немногие англичане были способны на большую любовь. Так называемые «великие любовники» опускались до разврата и чудовищных извращений. Но некоторые заслуживают упоминания.

Лорд Балтимор после путешествий на Восток решил посвятить жизнь занятиям любовью. Он отказался от всех официальных должностей, на которые имел право как пэр, и никогда не бывал при дворе.

Выстроив в Западном Лондоне большой дом по образцу гарема, который видел в Константинополе, он жил там, как паша, с множеством одалисок, охраняемых женщинами старшего возраста. Очередная надоевшая ему содержанка получала хороший подарок или приданое, выходя замуж.

Один современник описывает купца, который, вернувшись из Индии, следовал тем же обычаям. Его законная жена не стала возражать, когда муж поселил в своем доме в Сохо шестерых одалисок.

В одной большой комнате стояло шесть кроватей, и хозяин усердно соблюдал полную справедливость. Кажется, дамы в этом гареме жили в абсолютном согласии, а законная жена сопровождала девушек на прогулках.

Самым ненасытным любовником XVIII в. был «лорд Пикадилли» – герцог Квинсберри, родившийся в 1724 г. наследник огромного состояния, человек высокой культуры, покровитель художников, законодатель мод и знаменитый спортсмен.

Каждый, с кем он общался, – равные по положению в обществе, слуги и прежде всего женщины, – говорили о его доброте и веселости. С ранней юности до старости он утверждал, что интересуется лишь одним – женщинами.

Дни и ночи в его доме на Пикадилли посвящались «неслыханному разврату и безумным причудам в царстве сексуального наслаждения».

В восемьдесят лет он оглох, почти ослеп и выплачивал своему личному врачу-французу гонорар за каждый прожитый день.

Говорили, что до восьмидесяти он был так же жаден в любви, столь же опытен, как в двадцатилетнем возрасте. Известнейшей его причудой стал «суд Париса» с участием трех самых красивых девушек из лондонского общества, которые продефилировали перед ним в обнаженном виде. Наградой послужило яблоко из чистого золота.

После его смерти в 1810 г. постель была усыпана семью с лишним десятками писем, написанных за день до того женщинами, среди которых были и герцогини, и проститутки. Не имея сил вскрыть их, герцог приказал оставить письма на постели, пока он не умрет или вновь не обретет силы. В тот момент ему исполнилось восемьдесят шесть лет, но, по слухам, он умер от колик, объевшись фруктами.

Забавным примером английского высокомерия того времени служит история лорда Балтимора, который всегда путешествовал с восемью женщинами, двумя охранявшими их неграми и врачом. Любовницы с признаками полноты получали лимонный сок, а слишком, по его мнению, худым назначали диету из молока и говяжьего бульона.

В Вене граф Габсбургского двора полюбопытствовал, которая из восьми дам жена Балтимора.

«Я англичанин, – отвечал Балтимор, – и не люблю, чтобы от меня требовали отчета по поводу законного брака. Полагаю, дуэлью вопрос не решить. Поэтому предпочитаю немедленно покинуть страну».

Джентльмены не отличались сдержанностью в любовных делах, о чем можно судить по письму, написанному Уильямом Конгривом[41] во время одного из его бесчисленных романов.

«Дорогая мадам! Вы не верите, что я люблю вас?.. Вспомните вчерашний вечер. Это был, самое малое, любовный поцелуй. Его пылкость, страстность, горячность свидетельствуют – он порожден Богом. Но еще красноречивее его сладость, тающая на губах нежность. Я его жаждал с трепетом в теле и с лихорадкой в душе. Судороги, прерывистое дыхание, бормотание выдавали мое великое волнение…»

Но и Конгрива можно назвать сдержанным по сравнению с братом Георга II, Генри Фредериком, герцогом Камберлендским. Вот его страстные излияния, адресованные страдавшей от простуды графине Глостер:

«Я хотел бы лежать возле вашей постели и лелеять вас – ибо никогда рядом с вами не будет другого, кто любил бы вас так, как я, дражайший ангел моей души!.. Молюсь за вас, драгоценнейшая моя любовь, целую прелестные локоны, ложусь и во сне вижу вас на любимой кушетке, десять тысяч раз обнимаю, целую и повторяю, как сильно люблю вас и обожаю…»

Любовь лорда Байрона была гораздо сложнее. Он яростно, страстно желал любви с восьми лет, его гений и красота почти до безумия привлекали женщин. Они следовали за ним повсюду, он обладал над ними «магической властью». Отвергнутые старались досадить ему злобными сплетнями и ложью.

Покинутая им леди Байрон обвинила его в преступной связи со сводной сестрой Августой Ли. Позже было доказано, что это неправда.

Но при разводе адвокат леди Байрон заявил:

«Леди Байрон больше не может жить с мужем. Он дал ей причину для развода, причем многое навсегда останется тайной. Женская честь не позволяет ей никакого сближения с ним в дальнейшем».

В двух непристойных стихотворениях, опубликованных в 1865-1866 гг. под именем лорда Байрона, описаны разнообразные гомосексуальные любовные опыты, а причиной развода с женой объявляются его занятия с ней во время беременности анальным сексом.

То было время «мимолетных браков», когда подвыпившие продажные клерки, то и дело садившиеся в тюрьму за неуплату долгов, ради нескольких шиллингов или гинеи охотились за парочками, желавшими жениться без оглашения или без лицензии. За пять месяцев, с октября 1704-го по февраль 1705 г., в церкви Флита были обвенчаны почти три тысячи человек.

Разразился такой скандал, что в 1712 г. проведение церемоний в этой церкви были запрещено законом.

Тогда ее служители превратили в часовни таверны. Были вывешены таблички «Заключение браков», высылали зазывал, которые приводили желавших жениться. Пеннант в «Истории Лондона» говорит, что к нему часто приставали с вопросом: «Сэр, не угодно ли зайти жениться?»

Впрочем, спрашивали далеко не всегда. «Грейт стил джорнэл» за 1755 г. сообщает:

«В середине лета молодую леди хорошего происхождения, состоятельную заманили, насильно увели от друзей и при содействии кривошеего потного священника выдали замуж за омерзительного калеку, жизнь которого постоянно посвящена разврату и всевозможным порокам».

Однажды пятьдесят членов команды пришвартовавшегося в лондонском порту корабля королевского флота вернулись с берега женатыми на портовых шлюхах, встреченных за несколько минут до церемонии.

Парламентский акт 1770 г. постарался защитить если не англичанок, то хотя бы англичан:

«Каждая женщина, любого возраста, ранга, профессии, положения, которая после издания сего акта обманом заставит, соблазнит или принудит к браку любого подданного его величества, введя его в заблуждение посредством духов, красок, косметики, мыла, искусственных зубов или накладных волос, железных корсетов, накладных бедер или обуви на высоком каблуке, понесет наказание по действующему ныне закону против колдовства и подобных деяний, наказуемых в судебном порядке; брак, заключенный в таких обстоятельствах, по иску пострадавших сторон должен быть аннулирован и расторгнут».

Потом парламент потребовал, чтобы перед бракосочетанием в течение трех воскресений публиковались объявления, а совершалось оно лишь в отсутствие возражений со стороны родителей. Но это не помешало людям с деньгами жениться по специальной лицензии. Именно таким образом граф Ковентри вступил в брак с прекрасной Марией Ганнинг в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер.

Ее сестру Элизабет обвенчал с герцогом Гамильтоном в Мэйфер-Чепел преподобный Александр Кит, позже попавший в Флитскую тюрьму за незаконную практику.

Две эти сестры были самыми почитаемыми красавицами того времени. Когда герцогиня Гамильтон появлялась при дворе, лорды и леди взбирались на стулья, чтобы взглянуть на нее.

«Они вышли замуж в самое время, – заметил о сестрах Сэм Фут, – ибо через месяц их разжаловали бы из богинь в простых смертных».

Никогда за все время существования нашей цивилизации женщины не были так прекрасны, как в XVIII в. В Англии они вдохновляли Рейнольдса, Гейнсборо, Лоуренса, Ромни, и произведения этих художников стали нашей национальной гордостью.

Во Франции Буше и Фрагонар запечатлели изысканную прелесть маленьких, пухленьких, затянутых в корсет дам с пышными прическами, заслуживавших королевские милости.

Мадам де Помпадур, любовница Людовика XV, в течение шестнадцати лет оставалась самой могущественной во Франции женщиной. Она обладала редким сочетанием талантов, изысканного вкуса и способности бесконечно и терпеливо страдать.

Она боготворила землю, по которой ступал король. Она забавляла его, как никто прежде, – смеялась, шутила, читала ему сообщения парижской полиции, приучила к новому увлечению украшением королевских дворцов, цитировала целые пьесы и привила ему интерес к театру. Она внесла в его жизнь веселье и счастье.

Но Людовик XV был Бурбоном, очень страстным от природы, а мадам де Помпадур холодно относилась к сексу.

Постоянные занятия любовью утомляли ее, но она все же старалась отвечать на любовь короля, питаясь ванилью, трюфелями, сельдереем, отчего только плохо себя чувствовала. Прекратив по совету друзей прием снадобий, она решила удержать короля с помощью других интересов, помимо сексуальных.

Наверно, ни одна женщина не любила так целеустремленно. Людовик был ее богом. Несколько лет он страстно ее любил, а потом их отношения перешли в самую идеальную дружбу, какая только возможна между мужчиной и женщиной после долгой физической близости.

Далеко не всем французским женщинам свойственна ненасытная сексуальная страсть, которую им приписывают другие народы. Когда предшественнице мадам де Помпадур, мадам де Монтенон, было семьдесят пять, а ее мужу, Людовику XIV, семьдесят, она призналась исповеднику, что очень устала дважды в день заниматься любовью, и спросила, обязана ли это делать.

Священник в письме задал этот вопрос епископу, который ответил: «Жена обязана подчиняться».

Одна романтическая и фантастическая английская любовная история связана с очаровательной леди Элизабет Фостер. Ее привязанность к соблазнительной, огневой, рыжеволосой герцогине Девонширской, которую она называла своим «ангелическим другом» и у которой жила, став вдовой, не помешала ей влюбиться в герцога.

Леди Элизабет тайно, при самых загадочных обстоятельствах родила от герцога двоих незаконных детей, которых он растил в своей семье. Но в ее дневниках можно прочитать о горестях, чувстве вины и несокрушимой любви:

«…его последнее объятие, последний взгляд, унесший с собой мою душу, – я неподвижно застыла, – и сейчас со мной. Я вижу его, он запечатлен в моем сердце, в преступном сердце. О, почему для меня невозможно любить его не совершив преступления? Почему я не могу принадлежать ему не греша? Душа моя предназначена для добродетели, а не для порока».

Пикантное заостренное лицо леди Элизабет с раскосыми глазами и подвижным ртом запечатлел Рейнольде. Через три года после смерти герцогини она вышла замуж за герцога.

В дневниках леди Элизабет мимолетно упоминается и о самой известной красавице XVIII столетия, леди Гамильтон. Ее портрет работы Ромни все еще дышит восторгом художника.

Говорят, Эмма Гамильтон превосходила всех Леншин на свете «идеальным сочетанием высочайшей физической красоты с милым характером».

Ее страстная любовь к великому герою Англии Нельсону запечатлена в нашей истории.

Элизабет Фостер рассказывает, как они подходили друг другу:

«Она тешила его тщеславие с необычайным искусством. По свидетельству Кроуфорда, она, сидя рядом с ним, говорила: «Я всем сердцем желала бы умереть через два часа, пробыв один из них вашей женой». Довольный Нельсон поцеловал ей руку. Проявляя подобный энтузиазм, она хранила его любовь и льстила самолюбию».

Во Франции маркиз д'Аржансон так описывал характерное для того века состояние умов:

«Мы ежедневно упражняем свой ум и полностью пренебрегаем чувствами. Но именно взаимодействие ума и сердца порождает отвагу, героизм, гениальность. Я предрекаю, что недостаток любви и неспособность чувствовать приведут нашу страну к гибели. У нас больше нет друзей, мы не любим своих любовниц. Любовь исчезает. Люди уже не испытывают страстей, но тщательно планируют взаимоотношения. Прощай, нежность! Преобладают разврат и поддельная любовь. Как только любовь погибнет, мир снова впадет в хаос. Мы страдаем от паралича сердца!»

Этот паралич в конце концов привел к гильотине.

Но перед «потопом» возникли салоны прелестных дам, где умным беседам сопутствовали политические и общественные интриги. Каждый салон принес собственное оригинальное подношение богине любви.

Мадам де Ламбер, которая царствовала до своей кончины в 1733 г., верила в чистую любовь, но с грустью утверждала: «Большинство мужчин любят вульгарно».

Мадам ля Тенсен, преемница мадам де Ламбер, благодаря своей привлекательности имела десятки обожателей, но надеялась привлечь регента Филиппа Орлеанского.

К несчастью, когда ему захотелось поговорить о любви, она попыталась составить протекцию своему брату, и он позже заметил: «Ненавижу шлюх, которые под простыней обсуждают дела».

Тем не менее мадам ля Тенсен получила немалую власть, но ее последнее любовное приключение оказалось трагичным. Любовник обвинил ее в неверности и в краже денег. Потом вытащил пистолет и застрелился у нее на глазах. Разразился такой скандал, что мадам ля Тенсен заключили в Бастилию.

Мадам де Лепинасс была так бедна, что могла предложить гостям лишь блистательную беседу. Она страстно придерживалась романтических взглядов, и Сент-Бев[42] сравнивал ее любовные письма с «потоком лавы».

«Жить и страдать – Небеса, ад – вот что мне хочется чувствовать, – писала она полковнику де Гиберу. – Я люблю, чтобы жить, и живу, чтоб любить».

Но полковник ей надоел, любовь увяла, и она объявила ему:

«Вы недостойны той боли, которую мне причинили… недостойны моих страданий. Прощайте, – я буду любить вас, где бы ни была…».

Любовные связи были примечательной особенностью той эпохи во Франции, а для тех, чья любовь оставалась невостребованной, существовали «Сунамиты». Проститутки в этом борделе специализировались на изображении хорошо известных в обществе дам, так что мужчина, безнадежно обожавший известную женщину, мог иллюзорно ею овладеть.

После революции началась новая эра. Манеры стали грубыми, любовь – животной.

«Любовь, – изрек Наполеон, – занятие для лентяя, развлечение для солдата и ловушка для государя».

Тем не менее женщины сходили с ума по наполеоновским красавцам офицерам. Анри д'Альмера признал тот период «амурным, ибо кругом сплошь мелькала военная форма».

В следующем веке Бальзак назвал постель «театром любви». Легендарная мадам Рекамье, всегда опережавшая любую моду, принимала друзей лежа в белой с золотом постели, установленной на возвышении на манер алтаря, полускрытая муслиновым пологом.

В Англии в конце XVIII в. женщины проявляли в любви больше смелости, чем в любом предшествующем поколении. Леди Мэри Уортли Монтегю, которая позже содействовала введению в Англии прививок от оспы, отказалась подчиниться отцу, выбравшему для нее мужа.

Эта дочь герцога Кингстона влюбилась в мужчину, который был на пятнадцать лет старше, и бежала с ним с постоялого двора в деревне, куда ее отослали, чтоб она с ним не встречалась.

«Трепещу перед нашим деянием, – писала она в ночь перед замужеством. – Вы уверены, что полюбили меня навсегда? Мы действительно никогда не раскаемся? Страшусь и надеюсь!»

Леди Сару Леннокс, дочь герцога Ричмонда, считали подходящей невестой для Георга III. Но он женился на германской принцессе, а леди Сара стала женой сэра Чарльза Банбери. Ей было всего семнадцать, а муж всецело увлекался скачками. Через шесть лет она родила дочь от сэра Уильяма Гордона.

Герцог старался помешать леди Саре уйти жить к любовнику, но «она объявила ему, что решилась уйти к сэру Уильяму Гордону, хотя, разводясь с сэром Чарльзом Банбери, не собиралась выходить за него замуж, ибо, возможно, не вытерпит с ним и полугода из-за его дурного характера».

В конце века женщины наслаждались небывалой свободой. Они ездили за границу, играли в фараон, штурмовали палату лордов, когда во время дебатов по испанскому вопросу закрыли галереи, становились учеными и писательницами, принимались бунтовать против полной зависимости от Мужчины.

Трактаты о положении женщин всегда пользовались хорошим спросом у покупателей, но их писали мужчины. Теперь женщины впервые публиковали свои собственные взгляды.

«София – достойная личность», написав в 1739 г. трактат, озаглавленный «Женщины не хуже мужчин», поставила на титульной странице несколько строчек из пьесы Роу «Кающаяся красавица»:

В тяжком положении пребывает наш пол,
Мы всю жизнь остаемся рабами мужчин.‘

Глава 9
ХАНЖЕСТВО И ПОХОТЬ

Наступление XIX в. было ознаменовано ликованием по поводу побед Британии на море и на суше. Но великие личности и характеры прошлого века один за другим самым прозаическим образом уходили со сцены своего триумфа.

Эмма Гамильтон, прекраснейший бриллиант среди красавиц XVIII в., умерла от водянки в мансарде в Кале, спившаяся, погрязшая в долгах.

Георг IV, которого многие, хоть и не все, называли «первым джентльменом Европы», скончался в Виндзоре. Рядом с сердцем на груди у него, разжиревшего и обрюзгшего, нашли миниатюрный портрет женщины, которую он любил больше всех.

Его морганатический брак с римской католичкой – фантастическая любовная история. Хотя миссис Фицгерберт так сильно любила его, что пожертвовала своей честью, позволив всем и каждому считать себя любовницей принца-регента, религиозные убеждения вынудили ее настаивать на свадебной церемонии, которая могла стоить ему трона.

Через два года «предшественник всех эстетов и отец хлыщей» Красавчик Браммел[43], со своим перебитым носом и изысканными галстуками, умер во Франции в бедности, всеми забытый, душевнобольной.

Мир, который они олицетворяли, уже погиб. Он был кровавым, неистовым и филистерским, но также отличался красотой, очарованием, а зачастую спонтанным весельем. Всему этому предстояло исчезнуть на сто с лишним лет.

Любовь в XIX в. переживала трудные времена. Грандиозные потрясения, связанные с Французской революцией и наполеоновскими войнами, подорвали старые традиции и общественные условности. Аристократия лишилась превосходства, а вместе с ним и утонченности. Еще важнее было то, что она уступила свое положение единственного преуспевающего и богатого класса скучным, угрюмым людям, самостоятельно создававшим себе имя во время промышленной революции.

За новыми царями Мидасами с их царицами шла орда относительно преуспевающих представителей среднего класса, которые кичились новым положением, не совсем понимая, как им теперь надо себя вести.

Прошлое считалось старым, отжившим, дурным. Все должно было обновиться. А новизна эмоциональной жизни означала для этих людей переход к чрезмерной стыдливости. С одной стороны, женщин поднимали на высокий пьедестал, идеализировали, стараясь забыть о сексе, с другой – нормальные сексуальные желания мужчин не получали удовлетворения в их собственном общественном кругу.

Ухаживание приобретало усиленное значение. Мужчина подсознательно старался имитировать галантность средневековых трубадуров, добиваясь в итоге лишь косноязычной бессильной слащавости, женщина превращалась в невинную деву. Возникала пародия на любовь, которая не удовлетворяла обоих.

Мужчине следовало быть таким обходительным с девушкой из своего класса, что он вынужден был подавлять все физические желания. Девушке внушали, будто она бесплотное создание, каковым и останется, пока неким чудесным образом не произведет на свет детей.

Этот немыслимый романтизм отражен в романах того времени. Сестры Бронте, Диккенс, Троллоп, Теккерей запечатлели идеализированную любовь, предполагавшую полное воздержание, так что герой до свадьбы вполне мог быть евнухом.

Хотя героиня питала неподобающе сильные для леди чувства, она никогда себе не позволяла стать чем-то вроде подруги-утешительницы. Только негодяи склонялись к соблазну, только «пропащие» девушки занимались ужасающими делами, не подлежащими названию.

Блистательная литература того времени отражает мнимый идеал основной части населения Британии – от вольнодумца мастерового до принца-консорта. О бурях разочарования и неврозах, порожденных таким неестественным отношением к занятиям любовью, можно судить по биографиям самих писателей.

Несомненно, реальная ситуация в доме Бронте по мрачной трагичности превосходила все когда-либо написанное дочерьми священника из Хоуорта. Сексуальная жизнь Диккенса – неудачный брак при его страсти к покойной сестре жены; тайная, не приносившая удовлетворения связь с Элен Тернан; мучительные старания добиться любви девушки намного моложе него – была гораздо эмоциональнее, чем у его персонажей.

Под фундаментом терпеливо, старательно возводившейся викторианской доктрины скромности неизбежно возник порочный лабиринт похоти.

Было принято тщательно расставлять книги в библиотеке по половой принадлежности авторов; драпировать ножки рояля в гостиной чудовищными оборками; никогда не вывешивать для просушки нижнее белье там, где оно могло попасться на глаза несовершеннолетним. Однако горничная время от времени принимала у себя в пристройке явившегося с визитом хозяина дома.

Жены в супружеских спальнях в первую брачную ночь подвергались насилию и терпели такие выходки, о которых ни словом не упомянуто ни в одной книге «шокирующих французских писателей» того времени.

Настоящей болезнью викторианства, причиной, вынуждавшей мужчин обращаться за сексуальным удовлетворением к проституткам, было подавление чувств. Когда викторианский джентльмен вступал в сексуальные отношения со своей женой, она, а нередко и он, воздерживались от любых проявлений радости или удовлетворения.

Медики верили и утверждали, что «ни одна порядочная женщина не испытывает страсти». Доктор Уильям Актон объявил представление о сексуальных аппетитах женщины «гнусной клеветой». Поэты, идеалисты, ханжи были убеждены, что одни проститутки испытывают сексуальное желание и наслаждаются совокуплением.

В 1839 г. врач по имени Майкл Райан пришел к выводу, что от чрезмерной пылкости или желания женщины становятся стерильными, и добавил: «Хорошо известно, что для плодотворного соития необходима обходительность, спокойствие, тишина и секретность».

Наряду с похотью и порнографией, неизменно процветавшими в ханжеских семьях, разрасталась индустрия порока, в результате чего Лондон в середине XIX в. превратился, по выражению Весли[44], «в самую жаркую постель похоти». При столь противоестественном разделении полов это было фактически неизбежно.

По английскому обычаю недостойную практику, расцветавшую, как ядовитый цветок, приписали заразе с континента, особенно из Франции. Даже если отчасти это справедливо, ученик – викторианский Лондон – вскоре, безусловно, превзошел учителей.

Репутацию «столицы любви» Париж приобрел благодаря старой, многовековой традиции изысканной церемониальной проституции. По числу проституток столица Франции в пропорциональном сравнении никогда не превосходила любой другой крупный город мира. Но со времен средневековья главные парижские жрицы продажной любви отличались каким-то величием. В отличие от британцев, которые с огорчением предавались порокам, греша грубо и тайно, Франция осмелилась превратить проституцию в цивилизованный культ и добилась успеха.

По общему мнению, французские кокотки были и остаются лучшими после японских гейш представительницами древнейшей профессии.

Современная французская проститутка придерживается традиций, заложенных много веков назад королевскими любовницами. Некоторые из них были благородного происхождения, некоторые незаконнорожденными.

Они считались привилегированными. Их последовательницы, доступные любому мужчине, независимо от его происхождения, но в полной зависимости от платежеспособности, достигли расцвета при Второй империи.

Такие женщины, как Ла Паива, Ортанс Шнайдер, Анна Десилон и Клео де Мерод, входили в число богатейших граждан Франции, были арбитрами моды, хранительницами государственных тайн. Они пользовались огромным влиянием и могли принести своим врагам ужасные неприятности.

Место в истории им принесла исключительно торговля телом. У них были самые изысканные в Париже дома, непревзойденно отделанные и обставленные гостиные и салоны. Они разъезжали по Булонскому лесу в экипажах, превосходивших великолепием коляску любой замужней женщины. То же самое можно сказать о нарядах и драгоценностях.

В Британии редко появлялись великие куртизанки, хотя некоторые блеснули в XIX в., в мрачном одноцветье ранней викторианской эпохи.

Три женщины почти сравнялись с куртизанками исторического значения. Впрочем, широкой публике, слышавшей про Помпадур или Дюбарри, их имена неизвестны, а значит, их слава была относительной и не вошла в историю. Это Скиттлс, Кора Перл и Нелли Флауэр.

Скиттлс заработала прозвище[45], поссорившись с компанией гвардейских офицеров и пригрозив свалить их наповал, как «кучку чертовых кеглей».

Ее настоящее имя – Кэтрин Уолтере. Родилась она в 1839 г. от отца-ирландца, который занимался торговлей и держал пивную, еще подростком стала обычной лондонской проституткой, а в 60-е гг. начала приобретать известность. Ей суждено было обрести в будущем славу, когда к ней воспылал страстью маркиз Хартингтон, позже ставший восьмым герцогом Девонширским.

Он привез ее на дерби, произведя скандал в обществе, поселил в своем доме в Мэйфере, обеспечив прислугой и парой крошечных каштановых пони, выплачивал по две тысячи фунтов в год. В достатке она прожила почти шестьдесят лет.

Скиттлс вошла в моду. Писавший о ней в 1861 г. корреспондент «Тайме» вопрошал: – «Кто управляет самой неистовой упряжкой пони? Кому самые лучшие девушки по-обезьяньи подражают в одежде, в манерах и экипировке, если имеют такую возможность, да и в речах тоже? Кто первым ввел в моду круглую шляпку с загнутыми вверх полями?»

Целые толпы поджидали в парке приезда Скиттлс. Она прибывала, садилась в седло и вместе с другими людьми своего круга устраивала прогулку на открытом воздухе возле статуи Ахиллеса.

Журналисты называли лондонских содержанок «хорошенькими объездчицами лошадей», хотя в финансовых кругах, где они вращались, их именовали «грязными голубками», «несчастными», «падшими сестрами», «социальным злом».

Отец маркиза Хартингтона отослал сына в Америку, и Скиттлс уехала в Париж, где стала любовницей Ашиля Фульда, министра финансов в правительстве Наполеона III. Под его покровительством Скиттлс и другая английская девушка, Кора Перл, соперничали с придворными красавицами и прекрасной императрицей Евгенией.

«Пони Скиттлс погнались наперегонки с парой черных жеребцов, и ее коляска с двумя грумами в угольно-черных ливреях на запятках обогнала всех лошадей из императорских конюшен, – писал наблюдатель. – Кора Перл затмевает всех, кроме Скиттлс».

На одном из своих приемов Скиттлс встретилась с двадцатитрехлетним Уильямом Блантом, «красивым робким мальчиком», которого вдохновила на самое лучшее произведение – «Любовные сонеты Протея».

Она открыто вернулась в Лондон любовницей Бланта, но связь оказалась недолгой, и он не возражал против ее доходных любовных афер. Очень скоро Скиттлс получила возможность снимать один за другим дома в Мэйфере, каждый следующий больше другого, и устраивать приемы, на которых бывали все заметные личности, от принца Уэльского до Глад стона[46]. Последний «прислал двадцать фунтов русского чая».

Скиттлс вела уникальный для англичанки открытый образ жизни. Страстно увлеклась новым всеобщим помешательством – катанием на роликах; ее называли «величайшей наездницей века», она ездила на лошадях из конюшен Роттен-Роу, которых опасались даже мужчины, а гостя в Ширах[47], произвела сенсацию, приняв участие в Национальном охотничьем стипль-чезе Нортгемптоншира и перепрыгнув через канаву с водой шириной в восемнадцать футов.

Лицом Скиттлс напоминала невинное дитя, но ругалась «как извозчик».

Через несколько лет принц Уэльский подшутил над лордом Хартингтоном, который, бросив Скиттлс, стал почти респектабельным. Последний был гостем муниципального совета на севере Англии, и по прибытии мэр с гордостью показал ему сооруженный в его честь кегельбан. Лорд Хартингтон удивился, а мэр объяснил:

«Конюший принца сообщил нам, что ваше лордство очень любит кегли!»

Кора Перл, рыжеволосая, с сексуальным кошачьим личиком, обладала «почти сверхчеловеческими познаниями в искусстве любви» и «необычайным талантом изобретать сладострастные эксцентричные забавы». Князь Горчаков называл ее «вершиной чувственного наслаждения».

Она была дочерью скромного учителя музыки и композитора. После бегства отца с любовницей в Америку пятилетнюю Кору отправили в монастырь. Она описала в своих мемуарах, как в четырнадцать лет торговец алмазами заманил ее в заднюю комнату и напоил джином с наркотиками.

«На следующее утро, – рассказывает она, – я очнулась в постели рядом с джентльменом… fletri»[48].

Кора получила за это пять фунтов, а после других, более прибыльных приключений уехала в Париж, где нарочно подчеркивала свою вульгарность и грубость, собрав, по собственному выражению, «золотую цепочку любовников», включая принца Жерома Бонапарта, кузена императора.

Она танцевала канкан на ковре из орхидей, купалась перед гостями в серебряной ванне, полной шампанского; однажды на обеде ее, обнаженную, внесли в столовую и водрузили на стол в качестве главного блюда.

Ее жемчуга оценивались в сорок тысяч фунтов, ежегодные расходы составляли около двадцати пяти тысяч. Принцу, который поселил ее в доме на Рю де Шайо напротив Малого Тюильри, Кора обошлась в восемьдесят тысяч фунтов. Кто-то спросил ее про дворец, и она ответила:

«Да этот Тулири (именно так!) у меня вместо чулана!»

Последнее грандиозное приключение Коры закончилось тем, что Александр Дюваль (отец которого открыл знаменитый ресторан) застрелился, истратив на нее целое состояние. Кора вышла из комнаты, но, увидев его, лежащего на полу, заявила:

«Sale cochon, il a foutu mon beau tapis»[49].

Ее выслали из Парижа, потом поочередно из Милана, Рима, Монте-Карло, Ниццы и Баден-Бадена. В 1886 г., в сорок пять лет, она умерла от рака, голодная, без гроша в кармане.

Одну за другой она продала все ценности, но сохранила несколько пустяковых трофеев, напоминавших о ее карьере, в том числе гипсовую модель своих несравненных грудей.

Еще причудливее история Сладкой Нелли Флауэр. Она тоже начинала уличной проституткой, а потом пробралась, в общество. Нелли была необычайной красавицей, но не это принесло ей славу и состояние – известно, что она была холодна со своими клиентами, – а чисто физическая эндокринная особенность.

Ее тело имело уникальный естественный запах, такой необычный, что мужчины, не способные заплатить за ее благосклонность или по положению в обществе не отвечавшие ее запросам, платили за привилегию положить носовой платок под подушки, на которых она спала.

Таким образом «Сладкая Нелли проникла – если не во плоти, то «духом» – в половину гостиных и клубов Лондона».

Хотя викторианские умы содрогались и ужасались при мысли о сексе, он волновал их и восхищал. На поэмы Суинберна вдохновляли тайные лихорадочные сексуальные оргии, но «приличные» стихи явно свидетельствуют, что он считал секс греховным. Это, безусловно, добавляло сексу привлекательности, о чем он открыто говорит в «Долорес»:

Есть еще грехи, что ждут открытья,
Есть дела, что скуку гонят прочь.
Как еще могу тебя любить я,
Новой страстью полня день и ночь?
И каким словам бы удивились
Те, чья жизнь – что палая листва?
Есть ли муки, что вовек не снились
И которых не облечь в слова?

Организация борделя для женщин выпала на долю Мэри Уилсон, известной в Лондоне после 1815 г. как королева проституции. Его назвали «Элевсинским институтом»[50], в члены которого могла записаться каждая леди высокого положения. «Храм», как его называли, стоял между двумя рядами домов, а попасть в него можно было через задний ход магазина, торговавшего товарами для женщин.

Вокруг просторного салона располагались комнаты и будуары. Из комнат через затемненные стекла посетительницы разглядывали мужчин, игравших в карты, боровшихся или купавшихся. Горничная получала инструкции, и избранного мужчину приводили в будуар.

По сути подобные заведения были не чем иным, как обыкновенными борделями, но политическое или общественное положение клиентуры служило надежной гарантией, что власти их не закроют.

Многочисленные заведения для менее богатой публики даже не пытались замаскироваться. В 1857 г. «Ланцет» утверждал, что в одном из шестидесяти домов в Лондоне расположен бордель, а одна женщина из шестнадцати всех возрастов – шлюха. Это значит, что в Лондоне было 6 тысяч борделей и около 80 тысяч проституток.

Впрочем, эти цифры можно и оспорить, ибо проститутка была в XIX в. козлом отпущения. Точно так же, как церковь в средние века валила все грехи на ведьм, викторианцы перекладывали груз своих прегрешений на проститутку.

Многие бордели защищались от преследований и обеспечивали своим клиентам определенную безопасность, функционируя под иносказательными вывесками: «Заведение по уходу за детьми», «Меблированные комнаты», «Школа для девушек» или просто «Пансион», смысл которых осведомленным был хорошо известен.

Заведения такого сорта процветали с XVIII в., а с началом викторианской эпохи их содержатели так осмелели, что было создано множество обществ и организаций по борьбе с безнравственностью в столице.

Сообщения таких организаций, как «Общество по борьбе с пороком», «Общество по предотвращению детской проституции», свидетельствуют о многом, хотя в них публикуются разные цифры.

По словам Мэрилебона, ректора Тринити-Черч, некогда «аристократические места обитания» получили известность в качестве «излюбленных шлюхами мест для прогулок», и все улицы его прихода «стали царством распутства».

На Нортон-стрит восемьдесят процентов домов были заняты проститутками. Известно, что они «…имеют обыкновение появляться голыми в окнах и укладываться на подоконниках, привлекая внимание прохожих. В другие моменты убогие создания рыщут по улицам в одном нижнем белье, а нередко выскакивают и затаскивают к себе проходящих мужчин».

Обычно проститутки говорили перспективному клиенту: «Милый, не хочешь развлечься?» – и, как правило, называли мужчин Чарли.

Независимые проститутки, отказавшиеся от прогулок по улицам в поисках клиента, появлялись в известных районах, где можно было подцепить мужчину. Демонстрируя, что они не из тех дам, которых можно взять на пару минут, а потом позабыть, они парадом расхаживали по улицам, в парках, причем только днем. Популярностью, в частности, пользовалась аркада Берлингтон между тремя и пятью часами. Принято было также знакомиться в парках в любое светлое время дня.

По вечерам они посещали концерты или танцевальные залы, но никогда не бывали в музыкальных залах. Особенно привлекательные и хорошо воспитанные могли получить пропуск в увеселительные залы Кейт Гамильтон на Принсес-стрит, и в таком случае благосостояние было практически им гарантировано. Кейт пользовалась национальной известностью.

Кейт, неслыханно некрасивая женщина с огромным животом и грубым хриплым голосом, была признанной королевой ночной жизни Лондона, подобно миссис Мейрик в 1920-е гг. Она восседала на установленном на возвышении бархатном троне с пологом в дальнем конце ослепительно освещенного салона, откуда могла следить за происходящим во всем зале, равно как и за входной дверью. Допускались туда лишь знакомые Кейт или имеющие поручителей мужчины, которые обязательно тратили там пять-шесть фунтов.

Кейт сама была проституткой, заработавшей немалые суммы за «пластические позы», то есть за стриптиз того времени, а в среднем возрасте занялась сводничеством. В ее салон допускались только джентльмены высшего класса.

За самых хорошеньких девушек Лондона Кейт соперничала с двумя другими заведениями – «Моттс» и «Креморн». Каждый вечер эти дома битком набивали толпы гостей, от членов королевской семьи до младших субалтернов. Там шла крупная игра и рекой текло шампанское.

Ниже независимых проституток наилучшего класса, которых можно было найти у Кейт, стояли уличные девушки, среди которых было много француженок, почти все имевшие сутенера. После наступления темноты эти девушки сотнями заполняли Риджент-стрит, от нынешнего дома радиовещания и Хеймаркет.

В Рождественском ежегоднике за 1873 г. эта сцена описана в длинной эпической поэме:

…там порок
Назначает тариф и взимает налог.
У каждого товара своя цена,
есть дешевая, есть дорогая,
Первосортным – одна, второсортным – другая.
Спрос велик на француженок резвых, но
И ленивых бельгиек полным-полно.
Африканками торгуют вяло,
Англичанками бойко, и просят мало.
Покупатель пусть сам разбирается,
Только высший предел не меняется.

Некоторые проститутки принимали клиентов у себя в комнатах. Жили они главным образом в Сохо и в Пимлико. Ради экономии часто делили комнату с другой девушкой и договаривались с несколькими домами терпимости, расположенными за Хеймаркет.

Обычная плата за услуги девушки такого типа составляла полгинеи или гинею. Их следовало сперва угостить ужином или хотя бы выпивкой. Многие завоевывали дурную репутацию, требуя в последний момент больше условленной платы. Если мужчина протестовал, девушка звала сутенера, и клиента выгоняли, заставив заплатить, сколько следовало, ничего не получив взамен.

Под яркими газовыми фонарями Хеймаркет шныряли проститутки, еще тоньше разработавшие этот вид криминальной деятельности. Они были гораздо моложе, некоторые всего тринадцати-четырнадцати лет, часто встречались в районе Лестер-сквер, где, как известно, стоили дешевле.

Слабо освещенные кофейни с опущенными жалюзи, уведомлявшие: «В заведении предоставляется ночлег», использовали этих девушек. Они были опытными карманницами и входили в молодежные шайки, которые сопровождали их в прогулках по аллеям на Друри-Лейн или очищали карманы клиентов, пока Девушки их развлекали.

В большинстве борделей выходить проституткам не разрешалось, но в заведениях особого типа использовались «жилицы». Они работали в борделях, но прогуливались по улицам, особенно по Стрэнду[51], во взятой напрокат дорогой одежде, добывая клиентов.

Женщины постарше прикидывались попрошайками, а неотступно следовавшие за ними сутенеры следили, чтобы они не увели клиента в дом свиданий и не сбежали с деньгами и драгоценностями.

Еще ниже обитательниц борделей по рангу стояли жуткие ведьмы, которые бродили в парках, кишели в портовых борделях или собирались вокруг бараков. В те времена в районе Лондона всегда находились десятки тысяч солдат.

Никакая фантазия не позволит связать их деятельность с любовью. Это был последний предел деградации порочной жизни метрополии в викторианском веке.

Фабричные условия развращали несчастных рабочих юношей и девушек. Опьяненные быстро растущим богатством хозяева прядилен и ткацких фабрик в полной мере использовали «возможность удовлетворить свою похоть, держа под личным контролем множество женщин».

В 1833 г. современник писал:

«На фабрике успешно одну за другой подыскивают жертв… незаконные интимные отношения считаются скорее почетом».

Когда Комиссия по эксплуатации детей опубликовала в 1840-е гг. изображения йоркширских «ломовиков» – девочек в возрасте от семи до двадцати одного года, работавших в шахтах обнаженными по пояс среди мужчин, нередко тоже обнаженных, – лорд Лондондерри пожаловался, что эта публикация «разжигает страсти» и вызывает у него тошноту.

В результате в Лондоне возник постоянно растущий спрос на девственниц. Поскольку фабричные и рудничные девушки теряли всякое подобие девственности задолго до того, как попадали в столицу, приходилось искать в другом месте.

Снаряжались охотничьи экспедиции по деревням, в парках приставали к нянькам, сводни караулили на стоянках экипажей и железнодорожных станциях. Бесчестные доктора и знахари-шарлатаны сколачивали состояние, занимаясь проститутками и умело воссоздавая плеву.

В атмосфере, полной секса и ханжества, в литературе и искусстве процветала эротика.

Величайшим интерпретатором эротических сюжетов был Томас Роулендсон, необычайно тонкий художник с неподражаемым чувством юмора. Его работы, при всей их непристойности, никогда не изображали сексуальных извращений.

В 1872 г. вышел его альбом с десятью гравюрами, многие из которых хранятся ныне в Британском музее. Вот два типичных примера:

№ 2. «Сельский сквайр опять на коне». Изображена почти полностью обнаженная женщина с плюмажем в волосах и сельский сквайр в одном сюртуке. Есть и стихи – непечатные.

№ 10. «Любопытная распутница». Сцена в спальне: девушка, свесившись с кровати, рассматривает свои прелести в зеркале, которое держит другая девушка. И следующие стихи:

Бесстыдница мисс Хлоя
Любуется собою
Пред зеркалом, раздвинув ноги,
Крича от радости в итоге:
Вот это всех мужчин сведет с ума,
Поднимется большая кутерьма,
И радость тут, и сладостная боль,
Знакомы с ней и нищий, и король.
Что, темновата дверца? Ты войди,
И ждет тебя отрада впереди.

Приблизительно одновременно с выходом этого альбома началась бурная пропагандистская кампания, объявлявшая изображение обнаженного человеческого тела непристойным и аморальным. На одной выставке Королевской академии некий противник наготы пытался проткнуть несколько полотен зонтиком, не вынося вида обнаженной натуры.

При этом, согласно Пизанусу Фракси, ни в одной стране не печаталось столько «грязных снимков», как в Англии. Продавались они главным образом в книжных и писчебумажных магазинах вокруг Лестер-сквер. В 1874 г. полиция, устроив облаву на один такой магазин, обнаружила 130 248 непристойных фотографий и 5 тысяч открыток. В некоторых магазинах покупавшие непристойные снимки клиенты могли за определенную плату познакомиться с изображенной на них моделью.

Все это, разумеется, не затрагивало викторианский дом. Скромность требовала, чтобы у леди не было дог; сама мысль об анатомии нижней части женского тела шокировала.

Респектабельная замужняя женщина, а тем более молодая девушка, считала неприличным пройти врачебный осмотр. Поэтому доктора устанавливали у себя в приемных манекены, на которых пациентки показывали, где у них болит.

Половой гигиены в Англии тоже не существовало. Викторианские фабрики снабжали весь цивилизованный мир ватерклозетами, ваннами, душами, но биде, изобретенные французами еще в эпоху мадам де Помпадур, были здесь неизвестны.

Считалось, что мытье этой части девичьего тела может навести на неподобающие мысли или даже подтолкнуть к мастурбации.

Для решения последней проблемы у мальчиков принимались радикальные меры. На ночь их помещали в специально изготовленные клетки соответствующего размера и тщательно запирали. Некоторые клетки для полной гарантии были снабжены острыми шипами.

Но викторианский дом оказался не защищенным от венерических заболеваний, бурным потоком накрывших в то время крупные города мира.

Нервные и умственные расстройства, паралич сифилитического происхождения поражали самые выдающиеся умы. Их жертвами в 1890-е гг. стали Ги де Мопассан и Фридрих Ницше.

Один американский врач назвал в своей статье гонорею основной причиной бесплодных браков, утверждая, что муж, как правило, заражает жену, причем в первую брачную ночь. Он ввел термин «медовая гонорея», вызвав бурю возмущенных протестов.

И все-таки любовь, исковерканная, искаженная и неправильно понятая, боролась за выживание. В викторианских домах, именуемых обитателями «священным храмом чистой любви», были матери-жены, единственной целью которых оставалась любовь, честь, повиновение своему хозяину и господину.

Мужчина командует, женщина выполняет,
А все прочее от лукавого.

Но многие женщины уже готовились бунтовать против уз, которые связывали их по закону и по положению в обществе. Говоря словами Теннисона:

…глядя на каждый пол отдельно.
Он только половина; в настоящем браке
Нет равных и неравных. Каждый восполняет
Недостающее в другом.

‘Однако для всех любовь оставалась чистым и духовным явлением, почти или совсем не имеющим отношения к сексу. Острое чувство вины, возникавшее при любом плотском помысле или желании, пропитывало все отношения между мужчиной и женщиной. Поэтому греховным всегда оставалось одно – сексуальная близость.

Гарриет Уилсон, чистосердечная куртизанка эпохи Регентства, написала в своих мемуарах:

«У меня весьма искаженное представление об истинной добродетели. Для нынешних английских леди-протестанток добродетель заключается в целомудрии! Среди них только два типа женщин. Они дурные в момент совершения прелюбодеяния, но щедрые, милосердные, справедливые, любящие, хозяйственные… В протестантском мире всех добродетельных девственниц, даже тех, кто хранит целомудрие для того, чтобы нравиться, – эгоистичных, жестокосердных, жестоких матерей, неверных подруг, бесчувственных любовниц, – всех, всех, кто якобы блюдет целомудрие, назовут добродетельными!»

Общепринятая мораль гласила, что, если чистая страсть может ввергнуть в ад, страсть высокая, преданная и почтительная служит вратами в рай.

Считалось, что мужчина, предавшись страсти, не просто совершил прегрешение перед Богом, но и согрешил перед чистой женщиной, на которой когда-нибудь женится.

Чарльз Кингсли в романе «Закваска» – слегка завуалированной истории из собственной жизни – заставляет своего героя Ланселота Смита испытывать такое чувство:

«Соприкосновенье с незапятнанной чистотой, крепнущая уверенность, что судьба этой невинности нерасторжимо связана с его собственной, заставляли его отшатываться от нее при каждом воспоминании о своих постыдных деяниях… С какой радостью он вынес бы в эти моменты столетия настоящего ада… чтобы вернуть жемчужину чистоты, которую так беспечно швырнул под ноги своим свинским страстям, которые растоптали ее!»

Хранившаяся до брака невинность стала темой романов, трактатов, поэм.

Кто счастливый муж? Лишь тот,
Кто до свадьбы честно ждет,
С чистой совестью вполне
Верен будущей жене.

Удивительно, что, при всех своих мучениях и постоянной заботе о целомудрии, такое множество влюбленных викторианской эпохи обрели счастье. Браунинг[52] преодолел массу препятствий – несогласие родителей, болезнь Элизабет, собственные опасения совершить ошибку, бежал в Италию и с тех пор жил счастливо.

Он выразил страсть так, как не удавалось ни одному другому влюбленному:

В миг единенья, когда, наконец,
Чую тебя под собой, над собой и повсюду,
Знаю, пусть время уносит биенье сердец,
Объединяет любовь наши жизни в мгновенье,
подобное чуду.

Королева Виктория задала образец безоблачного счастья со своим обожаемым Альбертом, и викторианские жены, как верили их мужья, мечтали лишь о любви достойного человека и о куче детишек.

Однако женщины никогда с этим не соглашались, и прекраснейшую женщину того времени, остроумную и интеллигентную леди Блессингтон, всегда сопровождал великий денди граф д'Орсей.

Леди Блессингтон с мужем поселилась в «Сент-Джеймсе» и прославилась своими обедами, на которые приглашали всех людей с положением, блеском, амбициями. В последующие годы она написала много книг, наделала массу долгов, из-за чего была вынуждена бежать из страны; выдала дочь за своего любовника, но умерла у него на руках. Лорд Байрон записал, что портрет леди Блессингтон работы Лоуренса «восхитил весь Лондон».

Сам Байрон пострадал от безумной и безрассудной любви леди Каролины Лэм.

Выйдя замуж за достопочтенного Уильяма Лэма, впоследствии ставшего лордом Мельбурном, леди Каролина была прекрасной, ветреной и самовлюбленной. Уже давно наскучив Байрону, она неустанно преследовала его, днем и ночью писала ему, являлась в холостяцкие апартаменты, переодетая юношей; в припадке безумия пыталась заколоться кинжалом на многолюдном вечернем приеме. Только навсегда покинув Англию, Байрону удалось от нее избавиться.

Во Франции Байрон проехал шестьдесят миль ради встречи с одной из самых блестящих писательниц того времени, которую называли «философом в юбке». Но, кроме того, мадам де Сталь обладала страстной женской натурой. Она успешно стремилась к grand amoureuse[53], но завоевывала мужчин своими речами, а теряла потому, что слишком много говорила.

«Я всегда любила своих возлюбленных больше, чем они меня», – жаловалась она.

Мадам де Сталь верила, что счастье можно найти лишь в любви, и, совершая измены, никогда не переставала искать идеал. Она вела себя как свободная женщина, но мотивы преображали ее поведение.

Биографы шире истолковали горькое негодование мадам де Сталь на несчастный брак, отнеся его не только на счет ее мужа, но и любовника. Впрочем, это вселенский плач очень многих покинутых женщин.

«Несчастный брак, – восклицала она, – приносит жестокие страдания, превосходящие все другие страдания в мире. Женщина всей душою зависит от брачных уз».

Вернемся к счастливым супружеским парам. Любовь Дизраэли к женщине, которая была на двенадцать лет старше его и на которой он женился ради денег, слишком хорошо известна, чтобы повторять эту историю.

Он дал Мэри-Энн все, что нужно для брака, хотя мало кто из викторианских мужей признавал это в то время. Говоря собственными словами Мэри-Энн: «Я отлично знаю, что думают мужчины о женщинах, но Диззи всегда дарил мне любовь, дружбу, доверие и хорошее отношение».

Другая счастливая пара влюбленных – лорд и леди Пальмерстон. Леди Пальмерстон вступила во второй брак в пятьдесят два года. Она продолжала страстно любить мужа, а он, восьмидесятилетний, в три часа утра взбирался по высокой лестнице на галереи палаты общин, чтобы поцеловать ее.

Когда будущий муж Кэтрин Гладстон сделал ей предложение в Колизее, она сказала, что все еще думает о другом мужчине и может отдать ему лишь половину своего сердца.

«Отдайте, – воскликнул он, – а я отдам вам свое целиком!»

Он исполнил клятву, и они жили в безмятежном счастье.

Художники-прерафаэлиты создали новый тип красоты. Локоны, розовые губки и потупленные глазки викторианских мисс ушли в прошлое. Новые прекрасные женщины ошеломляли, но также символизировали мистицизм, тесно связанный с чувственностью.

Создать с высокими целями «Братство прерафаэлитов» предложил Миллейсу и Холману Ханту Данте Габриэль Россетти. Страстно влюбившись в прекрасную Элизабет Сиддел, ученицу модистки, он прожил с ней несколько лет. У нее были пышные темно-рыжие волосы, худая стройная фигура, меланхолично-задумчивое лицо, но друзья ее звали «хохотушкой Лиззи».

В 1860 г. она вышла за Россетти замуж, но, умирая от туберкулеза, родила мертвого младенца и покончила с собой, приняв опий.

Россетти пришел в отчаяние от горя и чувства вины, поскольку очень часто ей изменял, и в первом пароксизме горя потребовал положить с ней в могилу рукописи его поэм. В 1869 г. они были извлечены, а в 1870 г. опубликованы.

Отважные люди начинали выступать за «свободную любовь». Джордж Мур, писатель, восстав против фальши викторианской любви, писал:

«Любовь – но не брак. Брак означает кровать с пологом, папу и маму с одиннадцати до двенадцати. Любовь – стремление, откровения, цвет, свет, ощущение нереальности. А жена – вы все о ней знаете… Где же тогда мечта, au dela?[54]

Сегодня по фильмам и книгам все знают трагическую историю взлета и падения Оскара Уайльда – о его дружбе с прекрасным юным лордом Альфредом Дугласом, об обвинении, брошенном маркизом Квинсберри; о суде, на котором Уайльд был обвинен в гомосексуализме, осужден на заключение и изгнание. Но в свое время общество было шокировано и пришло в ужас.

Два года тюрьмы за противоестественное извращение, или, как сформулировал английский закон, «великое бесчестье», подорвали здоровье Уайльда.

До своей смерти в 1900 г. он жил на континенте, оставаясь вне закона. Его пьесы больше не ставились, стихи не поступали в продажу.

Приговор, вынесенный Уайльду, оказал влияние на многих других писателей, художников и издателей. Обри Бердслей, умирая от туберкулеза, высказал последнюю волю об уничтожении всех когда-либо сделанных им «непристойных» рисунков». Никому не известно, сколько шедевров погибло в ходе новой кампании за чистоту, вызванной страхом.

Изабел Бертон[55] занималась уничтожением по той же причине, но ее опасения были порождены католической верой и стремлением завоевать общественное одобрение, оградив от обвинений обожаемого мужчину.

Ричард Бертон с «вопрошающими глазами пантеры» – едва ли не самая загадочная личность века. Один из величайших в мире путешественников, востоковед, он был единственным европейцем, побывавшим в то время с паломниками в Мекке, получив право носить зеленый тюрбан хаджи. Выдавая себя за мусульманина, он вошел в святилище, увидел то, чего не видел ни один прочий «неверный», и остался живым.

Мистик, агностик, суеверный, как все восточные люди, он говорил на двадцати восьми языках и на многих восточных диалектах, был учителем суфизма[56] и потряс викторианскую Англию стилем своих сочинений, предваряющих Фрейда.

Влюбленность и брак Ричарда Бертона с Изабел – один из самых фантастических любовных романов в истории. Она ждала восемь лет, потому что отец с матерью не давали благословения. Но Ричард и Изабел верили, что представляют собой «одну душу в двух телах», и соединились, благодаря совпадению нескольких обстоятельств, предопределенных событий, которые следует приписать лишь Судьбе.

В Индии в 1842 г. Ричард сполна узнал и испытал на себе жизнь Востока. Выдавая себя за пуштуна, перса или джата[57], сидел на базаре, слушал, беседовал, впитывал.

Задолго до мятежа он предупреждал власти, которые, конечно, никаких мер не приняли; писал о половой жизни суахили, о табу и магии, о способах кастрации, об эротических импульсах обезьян, о насилии, иссечении яичников, венерических заболеваниях – об очень странных и непостижимых для викторианского читателя вещах.

А потом была Мекка! Святая святых, закрытый город ислама, где за каждый шаг можно было поплатиться жизнью, а в случае разоблачения принять страшную смерть. Он преуспел, получив заветный зеленый тюрбан. Книга об этом путешествии принесла ему всемирную славу.

Дома Изабел, с которой он встретился, но едва заметил, записала в дневнике: «Я купаюсь в лучах его славы, но остаюсь одна, нелюбимая. Неужели для меня нет надежды? Неужели такая любовь не вызовет сострадания?»

В 1861 г. Изабел достигла цели, в которой, по ее мнению, заключалось все доступное людям счастье, – бежала с Ричардом Бертоном, стала его женой. Потянулись тоскливые месяцы ожидания в маленьких консульствах. Ричард месяцами пропадал в путешествиях, оставляя ее, и ей приходилось самостоятельно справляться с болезнями, неудобствами, одиночеством. Благодаря ее усилиям он в конце концов получил высокое назначение в Дамаск, но приобрел слишком много врагов, и его внезапно отозвали.

После многолетних разочарований и огорчений Ричард, живя в забвении, вернулся к переводу «Тысячи и одной ночи», начатому тридцать лет назад, и решил выпустить собственное издание.

В 1883 г., несмотря на протесты Изабел, оно вышло без цензорской правки, имело невероятный успех, принеся автору 16 тысяч фунтов. Ричард удовлетворил общественный спрос на эротику, переведя еще несколько книг и начав работу над «Благоуханным садом, услаждающим сердце мужчины».

Ричард Бертон умер в октябре 1890 г. После похорон Изабел, стараясь забыться, разбирала и сортировала его бумаги и с ужасом прочла «Благоуханный сад».

Ричард писал одному другу:

«Это будет великолепное собрание восточной мудрости. Оно расскажет о том, как становятся евнухами и при этом женятся, чем они занимаются в браке; об иссечении крайней плоти у женщин, о совокуплении феллахов с крокодилами и пр. Миссис Гранди[58] начнет причитать, потом прямо взорвется, но прочтет каждое слово с неимоверным наслаждением».

Через «три дня жесточайших мучений» Изабел сожгла рукопись, журнал путешествий, дневники и записки. Она не отреагировала на бурю, которая приветствовала известие об этом жертвоприношении.

С подобной дилеммой столкнулся Джон Рескин, когда Совет попечителей Национальной галереи предложил ему разобрать и классифицировать работы Уильяма Тернера[59]. Он обнаружил, что великий художник, которого он считал героем, обычно по пятницам приходил в портовые бордели, где оставался до понедельника, рисуя во всех мыслимых сексуальных позах проституток, обслуживавших моряков.

«Ну и жизнь! Что за ноша на меня свалилась! – писал Рескин другу. – Я неделями пребывал в сомнениях… пока меня не осенило, что я, может быть, избран, как единственно способный принять великое решение. Я собрал сотни развратных эскизов, рисунков и сжег их… сжег все… Как ты думаешь, я был прав? Я горжусь этим, горжусь».

Пожалуй, Джон Стюарт Милль[60] назвал истинную причину этого, на наш взгляд чудовищного, вандализма, написав:

«Можете говорить о тирании Нерона и Тиберия, но истинная тирания – это тирания вашего ближайшего соседа».

Что в действительности тревожило Изабел Бертон и Рескина, столкнувшихся с порнографией? Они беспокоились о том, «что подумают люди», или были уверены, что должны внести вклад в создание будущей, новой, лучшей нации?

Одной из переведенных Ричардом Бертоном книг был «Благоуханный сад» – руководство по арабской эротологии, написанное шейхом Нефзави в начале XVI в. по просьбе великого визиря Туниса.

Она поражает знанием мужчин и женщин, искренним и открытым наслаждением сексом и великолепными советами насчет занятий любовью. Необычно в ней также и убеждение, что женщина не только доставляет наслаждение, но и сама испытывает его.

Сохранились лишь несколько экземпляров, а начинается книга так:

«Хвала Богу, который поместил источник величайшего мужского наслаждения в естественных органах женского тела, а величайшего женского наслаждения – в естественных членах мужского».

Заклеймив позором мужчин, неопрятных в одежде, в привычках и равнодушных в любви, автор продолжает:

«Когда такой мужчина встречает женщину, в его усилиях мало пыла, и они доставляют ей малое удовольствие. Он ложится ей на грудь, отказавшись от предварительных ласк, не возбуждает и не целует ее, не тискает и не кусает, не сосет ее губы и не щекочет ее».

Шейх подробно описывает более сорока поз для совокупления и добавляет небольшой стишок, описывая, как ими следует наслаждаться:

Туда-сюда, как паутину ткет паук,
Вверх-вниз, точно волна колышет струг,
Грудь на груди и губы на губах, -
Так я бы жил, а прочее все прах.

Подробно разъяснив читателям, как сделать любовный акт поистине приятным и чего следует избегать, он рассказывает несколько историй о женщинах. Любопытно, что каждая повествует о том, как женщина обманывает мужа, водит за нос любовников или добивается своего либо слезами, либо ласками. Это не обычная восточная женщина, которая ходит опустив голову, похожая на рабыню, – это женщина-триумфатор, властительница. И каждая история заканчивается словами: «Вот каковы женщины».

Наконец, шейх по просьбе великого визиря дает несколько рецептов обретения и сохранения сексуальной силы.

Он иллюстрирует их, приводя в пример трех героев арабского мира, излагая стихами несколько сомнительных историй, которые рассказывались многим поколениям воинов и пересказывались сказочниками на каждом африканском базаре.

Абу эль Хейлух – да умножится его племя! -
Тридцать ночей сохранял свое семя
На луке, который на редкость силен,
Снабдив его семенем до окончанья времен.
Абу эль Хейджа за единую ночь
Лишает невинности восьмидесятую дочь.
Ни крошки при этом он в рот не берет,
А перед соитием ест только мед,
Который и вкусен, и очень неплох,
К нему – с молоком голубиный горох.
А негр Мимун целых полсотни дней
Обслуживал девушек зверя сильней.
Когда же его попросили продолжить.
Еще десять дней продержался на ложе!
Его петушок при таком испытанье
Головку держал на привычном питанье
Из хлеба и меда, которые милы
И лишь придавали Мимуну силы.

Можно представить, с каким удовольствием переводил эту книгу Ричард Бертон. Это была хорошо знакомая и любимая ему жизнь – запахи, шум и интриги базаров, сухой резкий ветер, дующий из пустыни, распалившийся от эротических сказок рассказчик, смуглые, обветренные лица слушателей, молча сидящих на корточках, застыв в восхищении.

Ричарда Бертона неудержимо влекло к мистическому Востоку. То же самое можно сказать о Джейн Дигби, которая познакомилась с Ричардом и Изабел на пике своей бурной и дикой жизни, ознаменованном ее браком с шейхом. Для Бертона Восток означал приключения и свободу, для Джейн – приключения, связанные и переплетающиеся со страстной любовью.

Любовные романы Джейн Дигби лучше любого когда-либо написанного фантастического романа.

Она выходила замуж четыре раза, дарила сердце и прелестное тело бесчисленным любовникам, а под конец оказалась в черной бедуинской палатке, где омывала ноги своего хозяина и господина.

Джейн родилась в Норфолке в 1807 г. Ее дед был первым графом Лестером Холкэмом, а ее первым мужем стал лорд Элленборо, богатый вдовец средних лет, циничный, пресыщенный и почти сразу же ей изменивший. По свидетельству ее первого возлюбленного, Джейн была блондинкой «с голубыми глазами, которые взволновали бы святого, и губами, ради прикосновенья к которым каждый послал бы проклятие небесам».

Только после рождения двоих детей, отцом которых был австрийский князь Феликс Шварценбург, лорд Элленборо получил развод.

Но Джейн не вышла за князя, который все равнодушнее к ней относился. Вместо этого она прожила с ним два года в Париже, где, среди прочих, завела роман с Бальзаком, прослыв в богемном полусвете остроумной, блестящей и выдающейся собеседницей.

Париж ей наскучил, Джейн уехала и стала любовницей короля Людвига I Баварского, который позже, в старости, лишился трона из-за своей страсти к Лоле Монтес. Навсегда сохранив дружбу с Людвигом, Джейн вышла в Италии замуж за баварского дворянина барона Карла Теодора фон Веннингена и произвела на свет сперва сына, потом дочь.

Спокойная семейная жизнь с детьми не годилась для Джейн, и она сбежала с графом Спиридоном Теотоки в почтовой карете, которую преследовал ее разъяренный муж. Любовники поженились, и Джейн родила еще сына, крещенного Леонидом.

Граф был назначен адъютантом Отона, короля Греции, сына Людвига Баварского. Вскоре Отон воспылал к Джейн такой же страстью, как и его отец. Королева была ревнивой, и в Афинах разгорелся скандал не меньший, чем в Лондоне и в Париже. Потом разыгралась трагедия: шестилетний Леонид, которого Джейн любила больше всех своих прочих детей, погиб у нее на глазах, съезжая по перилам лестницы в доме, где они остановились.

После этого Джейн оставила мужа, а когда улеглось горе, опять влюбилась в великолепного, красивого и соблазнительного шестидесятилетнего повесу, генерала Христодолуса Хаджи-Петроса. Они жили вместе в среди горцев, любителей чеснока, пока она не обнаружила, что он спит с ее горничной.

Наутро, никого не осведомив о своих планах, Джейн собралась и уехала из Афин в Сирию. Ей исполнилось уже сорок шесть лет, она по-прежнему оставалась прекрасной, все так же искала настоящей любви, была такой же романтичной, доверчивой, неисправимо оптимистичной. Меньше чем через месяц после отъезда из Греции у нее уже был молодой и красивый любовник-араб.

Но и это новое увлечение ненадолго ее удержало. Джейн предчувствовала, что ее ждет пустыня и новые приключения. Как будто вся жизнь, проведенная на колесах, полная странствий, побегов, неуклонно вела ее на Восток, повинуясь истинному зову ее сердца.

Договариваясь насчет каравана верблюдов, она встретила своего четвертого и последнего мужа, великую любовь своей жизни. Это был шейх Абдул Меджвель эль-Мехраб.

Изабел Бертон описала его в своем журнале:

«Кожа темная, темней, чем у персов, гораздо темнее обычной арабской. И все-таки это очень интеллигентный и обаятельный мужчина в любом отношении, кроме роли мужа. Я содрогаюсь при мысли об этом».

Вдобавок Меджвель был романтичным, страстным, честным и добрым. Королева Виктория отказывалась признавать повторные браки вдов, но Лондон был далеко от Дамаска. Джейн вышла за своего шейха после бурных сцен с английским консулом, который пытался добиться, чтобы ее официально объявили душевнобольной.

Джейн обожала арабский образ жизни, а племя восхищалось ее мастерством наездницы. Они с Меджвелем охотились, держали соколов и персидских борзых, проводили полгода в доме, полгода в черных палатках. Джейн научилась бегло говорить по-арабски, а когда Меджвель мчался в бой с враждебными племенами, скакала за ним.

Джейн любила Меджвеля с неизменной страстью и чистосердечной преданностью. Изабел Бертон рассказывает, как красива она была в шестьдесят лет, каким уважением пользовалась как царица своего племени, как «поила молоком верблюдов, обслуживала мужа, готовя ему еду, подавая для умывания воду, садясь на пол и омывая ему ноги».

Джейн была совершенно счастлива. Однажды, в свой день рождения, она написала:

«Шестьдесят лет – но и пылкая романтичная семнадцатилетняя девушка не превзойдет меня страстной пылкостью чувств».

Она умерла в 1881 г. Тридцать лет любви подарили ей всю красоту и романтику Востока. Сэр Ричард Бертон суммировал это в одной замечательной фразе, сказав, что с Меджвелем «поэзия жизни никогда не опускалась до прозы».

Чего еще может желать женщина любого возраста в любой день своей жизни?

Глава 10
НАУКА ИССЛЕДУЕТ СЕКС

Пока Британия утопала в смеси ханжества и разврата, новая Франция формулировала современную концепцию любви.

Конечно, она располагала прекрасным наследием. Из Франции распространялась средневековая идеальная куртуазная любовь. Французские короли вознесли куртизанок на небывалую ни до, ни после высоту. Революция, задавшись целью разрушить все, олицетворявшее старый режим, сделала исключение для великой и недозволенной страсти.

После падения Наполеона Франция старалась превратить любовь в интеллектуальное занятие, не лишив ее радости и физической привлекательности. Художники и писатели этой страны прославляли любовь. Колоссальное влияние оказали Стендаль и Бальзак.

Стендаль в знаменитом эссе о любви объективно проанализировал это чувство, подобно греческим и римским философам. Он рассмотрел страстную, платоническую и безответную любовь, но в классификации сотен мыслей и чувств, возникающих, исчезающих и опять появляющихся в ходе сложных половых отношений между двумя человеческими существами, преуспел не больше своих предшественников.

Впрочем, Стендаль был прав, подчеркивая роль воображения в любви. Он близко подошел к истине, рассуждая, почему некрасивая женщина может в глазах одного мужчины превратиться в богиню; почему между неподходящими партнерами возникает идиллическая любовь; почему не надо учитывать разницу в возрасте, социальном положении и богатстве.

Стендаль верно считает всепоглощающую страстную любовь самым великим чувством. Он увидел, как в узких рамках физического желания возникает огромная страсть, поднимающая человека на небывалую высоту.

«Я был ничтожеством, пока не полюбил, – признается он. – Половина – и самая прекрасная половина – жизни недоступна мужчине, не знавшему страстной любви».

Во времена Стендаля во Франции брак по сговору был для среднего и высшего классов почти общепринятым. Он протестовал против этого, а также против лишения девушек возможности получить образование и социальные права. Он не оправдывал адюльтера на почве непреодолимой страсти, считая идеалом истинный брак – союз, заключенный по взаимной страсти.

Поэтому он говорил о необходимости облегчить развод, покончить с сословными браками и добиться, чтобы женщина соглашалась принадлежать мужчине, а мужчина – взять ее в жены, исключительно по любви.

Стендаль был теоретиком, а Бальзак показал, как проверить теорию практикой. Он воспользовался символическим образом игры на музыкальном инструменте, к которому с тех пор прибегают писатели и консультанты по вопросам брака.

«Женщина – тонкий инструмент наслаждения, – объяснял он, – но необходимо понять трепет струн, изучить ключи, робкие ноты, капризную и тонкую работу пальцев».

Бальзак считал занятия любовью не столько инстинктом, сколько искусством. Мужчине не стоит надеяться стать специалистом без долгого и терпеливого изучения оказавшегося в его руках инструмента.

«Сколько мужчин женятся, не зная, что такое женщина! Они разбивают сердца, которых никогда не понимали».

Бальзак бросил вызов традиционному взгляду церкви на цель сексуальной любви, заключающуюся в производстве на свет детей, и на греховность соития без намерения зачать ребенка или с определенными предосторожностями против этого.

«Богохульственно применять слово «любовь» к воспроизводству вида!» – восклицал он.

Любовницы Бальзака были старше его, и он прекрасно воспользовался перенятым у них опытом и рассказами о событиях, связанных с их другими любовными приключениями.

Ранняя викторианская Англия и добрая часть Франции объявляли мнения Бальзака безнравственными. В действительности он старался придать браку смысл и прочность, утверждал, что мужчина способен испытывать страстное влечение к жене на протяжении всей супружеской жизни.

«Страстность предполагает неугасающее желание. Можно ли постоянно желать собственную жену? – вопрошает Бальзак и отвечает: – Да, можно. Говорить о невозможности любить одну и ту же женщину столь же абсурдно, как утверждать, будто бы знаменитому музыканту для исполнения чудесной музыкальной пьесы нужны несколько скрипок. Любовь – поэзия чувств. Это ключ к любому великому событию в судьбе мужчины. Это либо грандиозно, либо ничтожно».

Бальзак дал мужчинам революционный совет: учиться вызывать ответную реакцию. Брак не должен быть связан с насилием. Интересы и честь мужа требуют, чтобы он никогда не позволял себе получать удовольствие, желание которого не сумел внушить своей жене.

Бальзак также добавил, что «судьба брака зависит от первой ночи».

С практической точки зрения он предлагал спать в двуспальной кровати, – по его словам, это хорошая гарантия против ссор, – но замечал, что ночь и постель – отнюдь не единственные место и время для занятий любовью. Мысль не новая, но ее срочно требовалось оживить.

Мужчины всегда прибегали к воображению, чтобы получать больше радости от занятий любовью. На пещерных рисунках, сделанных около 40 тысяч лет назад, изображены сексуальные позы, которые были такими же новыми, как на стенах Помпеи. Судя по хранящемуся в Турине папирусу, в древнеегипетском обществе были приняты четырнадцать разных поз.

Восток оказался намного изобретательнее. В индийской эротической литературе насчитываются тридцать две позы, а в исламской любовной традиции – сорок. В XIX в. один бельгийский писатель объявил, что ему известны девяносто.

На Востоке, а также, к ужасу исследователей и миссионеров XIX в., среди примитивных народов, не знающих христианства или испытавших лишь слабое его влияние, подобный интерес к вариантам занятий любовью считается нормальным.

Запад на протяжении многих веков видел даже в супружеском совокуплении потенциальный источник греховной похоти, терпимой лишь с точки зрения необходимости продолжения рода. Это даже сегодня приводит многих политических и религиозных лидеров – а значит, косвенно также и уважающих их мужчин и женщин – к уверенности в греховности любого теоретического интереса к этому предмету, не говоря уж о практике.

Французские писатели XIX в. расшевелили воображение многих своих читателей, но не многие применили теории к практике. Интеллектуальное меньшинство намного опережало свое время.

Вторая империя была окрашена декадансом, хотя французы в то время были полны энергии, надежд и идеалов. Легковесная мораль парижан, которую позже назвали одной из причин франко-прусской войны, следовала примеру Наполеона III.

Его откровенные авантюры со свитой любовниц шокировали даже Францию, охотно соглашавшуюся, что ее правители должны быть могучими любовниками, преступая и светские, и церковные законы.

Наполеон III, взойдя на трон, приобрел репутацию неразборчивого и бесстыдного охотника на женщин, отца множества незаконных детей. Образ жизни этого правителя, остававшегося неисправимым эротоманом, привел к появлению женщин с легковесной моралью, занявших положение где-то между верной женой и профессиональной проституткой. В 1855 г. Дюма изобрел для них термин «дама полусвета».

Фактически женщины достойного социального положения имели теперь гораздо больше свободы и, сопровождая мужей на различные общественные собрания, иногда оказывались сидящими рядом с подобной «дамой полусвета». Поэтому к незаконным связям стали относиться терпимее, а замужние женщины преисполнились решимости сделать свой брак успешным.

В результате французские жены в XIX в. нередко с удовольствием становились утонченными любовницами и преданными партнерами. Счастливые мужья могли рассчитывать насладиться в будуаре супружескими отношениями, а в кабинете при обсуждении дел получить поощрение и совет.

В тот период стал возникать образец современной французской жены, которая сексуально привлекательна не меньше любой другой женщины на белом свете, а кроме того, справляется со всеми финансовыми деталями семейной жизни.

Этому способствовало заявление Наполеона, что абсолютный монарх имеет право не только спать, с кем хочет, но и жениться на той, кого выбрал.

«Поэтому я говорю Франции, – объявил он, – что предпочитаю женщину, которую люблю и уважаю, любой неизвестной мне женщине, брак с которой принес бы выгоду, но потребовал также и жертв».

Конечно, при всеобщей готовности наслаждаться волнениями идеальной любви, постоянно питаемой потоком романов, картин и пьес, многие слишком охотно принимали подделку за настоящее.

Но мало кто из художников младшего поколения осмеливался писать обнаженную женщину. Когда император приобрел полотно Энгра «Турецкие бани», императрица Евгения объявила его непристойным и отослала обратно. Картину Эдуарда Мане, которая изображала обнаженную женщину, сидящую рядом с двоими одетыми мужчинами, отвергли в Салоне.

Ее объявили «омерзительным образцом порнографии», но император, при яростном неодобрении большинства, приказал выставить картину вне Салона вместе с другими произведениями новой школы.

Бодлер, крупнейший лирический поэт века, был оштрафован за книгу стихов «Цветы зла». Стихи разрешили опубликовать только в 1949 г. после цензурной обработки.

И все-таки идея «полусвета» утвердилась. Девушки из магазинов и ученицы модисток без разбора принимали пожилых и богатых любовников, чтобы накопить приданое для идеального брака с живущим по соседству идеальным юношей.

Господам, посвящавшим время и мысли удовлетворению жен в семейной спальне, хватало энергии, чтобы проделывать то же самое с любовницей в «гарсоньере» (холостяцкой квартире) или с городскими дамами, почти целый день и ночь охотившимися на мужчин в кафе.

Если у мужчины не было постоянно сменявшихся любовных интриг, он их выдумывал. Только так можно было сохранить уважение коллег по работе и в обществе.

Француз высоко ценил себя как любовника – ненасытного, опытного и утонченного. Часто это соответствовало истине. Но этот имидж, истинный или ложный, сохранился, к откровенной зависти мужчин других рас и к тайной зависти их жен.

Наиболее преуспевшие парижские дамы полусвета получили прозвище «львицы». Они составляли элиту, жили по стандартам высшего класса. Гетеры существовали и раньше, но величайшего триумфа добились при Второй империи.

В газетных репортажах их называли по имени, сообщая об их присутствии в опере или на скачках. У них имелись пресс-агенты, как у нынешних кинозвезд, и, так же как в Англии, мужчины, замеченные в их обществе, гордились этим.

Самой блистательной «львицей» была Ла Паива, дочь владельца магазина в Москве. Она выстроила в Париже дворец с лестницей из оникса, стоивший несколько миллионов франков. Одна ее кровать стоила 100 тысяч золотых франков. Теофиль Готье, увидев ее, воскликнул: «Годится для султана из «Тысячи и одной ночи»!»

Эти женщины запрашивали фантастические цены. Лорд Хертфорд выложил миллион франков за одну ночь с графиней де Кастильоне.

Пока дамы полусвета сколачивали капиталы, философы и ученые писали и говорили о любви. Если Стендаль рекомендовал соитие до свадьбы в качестве лучшего способа подготовки к браку, а советы Бальзака в «Философии брака» навлекли на себя огонь критики, дать точное и блистательное описание деликатного равновесия между физическим и психическим выпало женщине.

Аврора Дюдеван написала больше сотни романов под псевдонимом Жорж Санд. Она была романтиком, искала и не нашла абсолютного счастья в любви; жила с бесчисленными мужчинами, но ни один ее не удовлетворил. .

Темпераментные идеалистические произведения позволили ей занять место и в литературе, и в науке о сексе, хотя сама она стояла посредине между полами.

Ее первым любовником был чиновник из магистрата, который поцеловал ее в Лурдском гроте. Второй стал отцом ее ребенка, третий уговорил оставить надоевшего мужа и бежать с ним.

В Париже Аврора, теперь уже Жорж Санд, начала писать. Писала она по двадцать страниц в день. Она стремилась к независимости потому, что желала полностью одержать верх над мужчиной, с которым жила, в том числе и в сексе.

Жорж Санд не была лесбиянкой, но считала мужчин покорными рабами, пока они не удовлетворят свои желания, после чего становятся грубыми деспотами, интересуясь только собственным удовольствием. В романе «Лелия» она так описывает спящего мужчину:

«Я почувствовала какую-то незнакомую лихорадочную жажду, не утолимую никакими объятьями… Он казался мне столь прекрасным… Порой я в мечтах уношусь вместе с ним и тогда утопаю в потоках неописуемого сладострастия… Но он пробуждается, и счастье мое улетает. Я вновь вижу мужчину, грубого, жадного, как дикий зверь, содрогаюсь и убегаю. Но он меня преследует, требует расплатиться за прерванный сон и выжимает из доведенной до обморока, полумертвой женщины свои дикие удовольствия до последней капли».

Первый роман принес ей известность. Взяв мужское имя, она одевалась в мужской костюм, курила сигары, но оставалась измученной, бешеной женщиной-нимфоманкой. Двадцатитрехлетний Альфред де Мюссе увез ее в Венецию, но заболел, и она изменила ему с посещавшим его врачом.

Двадцатисемилетний Фредерик Шопен был помолвлен с польской девушкой, но Жорж Санд соблазнила его.

«Что говорят ее глаза, – писал он в дневнике, – вопрошающие глаза, полностью сосредоточенные на мне. Она учится играть на фортепьяно, взгляд ее словно поток огня… мое сердце в плену… Она любит меня… Аврора – какое прекрасное имя».

Это было за десять лет до того, как Шопен наконец бежал от ее сексуальных домогательств. Назойливость Авроры и их перебранки подорвали его физическое и душевное здоровье.

На более раннем этапе любовного романа Жорж Санд и Шопен провели на Майорке несчастную зиму, шокируя щепетильное местное население. Она писала: «Еще месяц, и мы умрем в Испании. Шопен – от меланхолии и отвращения, я – от злости и возмущения».

Испания в XIX в. как магнитом притягивала путешественников. Француз маркиз де Кюстин говорил, что нашел там последнее прибежище романтической страстной любви.

«Во Франции любовь – интрига, беседы, суета; в Испании – блаженство; здесь все – результат неожиданных и внезапных связей, все происходит невольно, от первого соблазна чувств до вершины счастья. Любовь – жизнь для тех, кто нашел ее в Испании».

Любовь в Испании следовало воспевать. Сочинялись coplas на каждый случай, для каждой ситуации. Вот язвительный coplas из Галисии:

Час забавы, девять месяцев бед,
Три недели в больничной постели,
И двойня явилась на свет[61].

Один андалузский coplas еще циничнее: «Брак – что дыня, из сотни сладка лишь одна».

В Мадриде и Севилье любовь развивалась по общим романтическим правилам. Совершались бесчисленные самоубийства, ежедневно разыгрывались мелодрамы.

Хосе де Ларра, застрелившийся в двадцать семь лет из-за любви к женщине, писал:

«Есть тираническая любовь, которая убивает; любовь, которая, точно молния, губит сердца, где зажглась».

Даже религиозные образы подверглись влиянию пола. Генри Инглис, побывавший в Севилье в 1831 г., рассказывал, как две участвовавшие в религиозной процессии статуи – Девы Марии и святого Иоанна Крестителя, – одетые в лучшие и самые пышные наряды, пришлось раздеть из-за проливного дождя. Дождь не прекращался, и было решено оставить их на ночь в соборе.

Кто-то спросил: «А можно ли оставлять вот так, без всего?»

Послали за канониками. Один сказал: «Не следует оставлять Ее наедине со святым Иоанном». Другой изрек: «Подожги коноплю, и появится дьявол, чтобы раздуть огонь».

Тогда отправили послание генерал-капитану с требованием прислать стражу с факелами, которая последила бы до утра за Девой и святым Иоанном.

Во второй половине века во всей Европе бушевали многочисленные сексуальные конфликты и скандалы.

В Баварии король лишился трона из-за любви к женщине. Он был не первым и не последним.

Лола Монтес, уроженка Лимерика, – одна из самых восхитительных в мире авантюристок. Ее отец был ирландцем, мать – испанского происхождения, и она обрела ошеломляющую красоту, сочетавшую черты обоих.

Она бежала с армейским офицером, бросила его, стала не слишком преуспевающей танцовщицей, через своих любовников добилась ангажементов в Брюсселе и Варшаве, где в двадцатишестилетнем возрасте напоминала критикам Венеру Книдскую.

После визитов в Гаагу и Санкт-Петербург – где ей, всегда любившей правителей, понравился царь Николай I, от которого она приняла тысячу рублей, – Лола уехала в Баварию.

В 1846 г. король Людвиг I как-то утром давал аудиенцию в своем дворце в Мюнхене. Он получил от Лолы петицию с просьбой ее принять, но она, не дожидаясь разрешения, прорвалась мимо стражи и предстала перед королем.

Людвиг оглядел Лолу, восхитился ее фигурой, но не поверил в ее подлинность. Та каким-то образом прочла в его взгляде сомнение, выхватила стилет и одним быстрым ударом распорола на себе платье от шеи до талии.

«Я был околдован», – признавался потом король.

Но экстравагантное поведение Лолы и ее требование об увольнении католиков, профессоров Мюнхена, проявлявших враждебность к ней, вызвало студенческие протесты, и она уговорила короля закрыть университет.

Через два дня в городе поднялся мятеж. Король под давлением вынужден был подписать распоряжение о ее немедленной высылке из страны, а вскоре после этого ему пришлось отречься от трона.

Людвиг успешно правил страной двадцать три года и бросил все ради того, чтобы женщина на шестнадцать месяцев стала диктатором. Его поведение позволило амбициозной Пруссии силой оружия подчинить себе слабое королевство.

Если б он мог заглянуть вперед, разглядел бы тут первый зловещий шаг к событиям, превратившим германского орла и германскую свастику в символы разрушения и террора во всей Европе.

В январе 1889 г. в Австрии произошло сенсационное самоубийство великого князя Рудольфа, сына и наследника императора Франца-Иосифа. Князь был психопатом и наркоманом. Женившись на бельгийской принцессе, он постоянно пылал страстью к какой-то другой женщине и глубоко погряз в политических интригах.

Хорошенькая семнадцатилетняя девушка, баронесса Мария Вецера, безумно влюбилась в него, и он увез ее в свой охотничий домик в Майерлинге.

На следующее утро камердинер, постучав в спальню Рудольфа, не получил ответа. Когда дверь взломали, тридцатилетнего наследника престола обнаружили на кровати с разбитым черепом. Рядом лежала обнаженная Мария Вецера, вся в крови.

Императорское семейство решило погасить скандал. Тело Марии одели, и двое придворных отнесли его в экипаж, перевезя ночью на соседнее кладбище.

Никто в то время не знал правды о происшедшем. Одно за другим последовали сообщения о кончине Рудольфа от сердечного приступа, о том, что он стал жертвой случайного выстрела, и о том, что он покончил с собой.

С психологической точки зрения, могло произойти двойное самоубийство – двое любящих решили умереть вместе. Но если для Марии это была романтическая героическая жертва, ибо Рудольф был самой сильной любовью во всей ее короткой жизни, то для него она оставалась просто очередной женщиной. Двое суток назад он провел ночь со своей любовницей Митци Каспар.

В конце XIX в. была преодолен последний барьер, который воздвигла религия ради предотвращения беспрепятственного развития философии и науки. Когда завесу сорвали и специалисты обнародовали конечную, как казалось в то время, истину, человеческая жизнь лишилась некоей тайны и величия.

Нельзя было читать Дарвина и по-прежнему отрицать, что человеческие существа испытывают страсти во многом животного происхождения. Еще больше волновали мнения ученых-философов о мотивах человеческого мышления, связанных с добродетелью и пороком; ни в одной другой области не возникало столь будоражащих открытий, как в эмоциональной.

Мужчин и женщин анализировали, как примитивные механизмы, приводимые в действие сексуальными инстинктами, что нанесло романтизму и идеализму почти смертельный удар.

Хуже всего был цинизм, объяснявшийся слабым пониманием самого предмета и результатов исследований. Большинство душевных и физических расстройств приписывалось противоестественной цивилизованной жизни. Возник лозунг «Назад, к Природе!».

К сожалению, природу человека, особенно женщины, не признавали особенно поучительной. Поскольку почти все специалисты были мужчинами.

они едва ли могли с полной объективностью судить о женщинах, несмотря на научную окраску всех их заявлений.

Хэвлок Эллис[62] утверждал, что женщина отличается дурным характером, Ломброзо окрестил ее мазохисткой, Эгертон приписал ей «ненасытную жажду власти»…

Было отброшено мнение не связанных с наукой специалистов, вроде Флобера, который призывал влюбленного обожать и беречь хрупкую, нежную женскую красоту так, чтобы, выехав с ним, возлюбленная касалась ножкой лишь пола экипажа, никогда не ступая ни на дорогу, ни на булыжную мостовую.

Все описывали, обсуждали и переживали любовь, но во второй половине века французский историк Жиль Мишле занялся запретной с незапамятных времен темой. Он собрался опровергнуть варварское убеждение в нечистоте женщины во время менструаций.

«В 1858 г., – писал он, – один врач из Лиона упомянул в одной из своих публикаций «нечистую женскую менструальную кровь», повторив древнюю мысль, но хорошо известные биохимики… провели анализ этой крови и признали ее нормальной во всех отношениях».

В давние времена в индейских племенах Британской Колумбии изолировали девушек на время месячных, чернили им лица углем, смотрели на них «с ужасом и отвращением», как на источник зла.

По представлениям канадских индейцев, у того, кто пройдет по одной с ними тропинке, на ногах образуются язвы.

Южноамериканские индейцы гуарани на этот период зашивали девушек в гамаки, словно трупы, и для очищения на несколько дней подвешивали над дымящим костром.

Австралийские аборигены ужасались при виде женщин во время месячных. Страх перед менструацией распространился на древнюю Персию, классическую Грецию и Индию. Индусские законы объявляли мужчину нечистым, если он прикасается «к женщине при менструации, к отверженному, роженице или трупу».

В свое время в Европе считалось, что женщина во время месячных не должна делать масло и готовить свинину; что от ее приближения может скиснуть вино, а от прикосновения погибают цветы и фруктовые деревья.

Разумеется, черная магия использовала менструальные выделения для приворотных зелий и снадобий, тогда как у семитских народов существовали очень строгие заповеди на этот счет. В книге Левит сказано: «…если переспит с нею муж, то нечистота ее будет на нем; он нечист будет семь дней, и всякая постель, на которой он ляжет, будет нечиста» (XV, 24).

Книга Мишле «Любовь» защищает женщин и супружескую любовь. Он ужасается неудобствам и страданиям, которые женщина терпит ради любви.

«Для каждого века характерны свои специфические болезни, – писал он. – В XIII в. это была проказа, в XIV – чума, XVI век был отмечен сифилисом. В нашем XIX в. поражаются два главных нервных центра – любовный и умственный. Мозг мужчин расслаблен, нерешителен, парализован, а женщины страдают от изъязвления матки. Этот век станет веком болезней, отчаяния и одиночества женщины».

Мишле верил, что истинная любовь проверяется после, а не до брака.

«Чтобы обрести любовь, нужно время, надо пройти проверку несчастьями. Надо любить долго и верно, прежде чем сердце станет милосердным».

Партию противников брака во Франции, убежденную в прямо противоположном, возглавлял Альфред Наке, который пробил принятый в 1884 г. закон о разводе, получивший его имя.

«Любовь должна быть единственным советчиком, – заявлял он, – единственным моралистом в союзе полов. Брак – опасный институт, барьер на пути человечества».

Но доктор П. Гарнье, имевший другое мнение, писал:

«Было научно доказано, что женатые люди умирают не так быстро и не так рано, как целомудренные. Брак предохраняет их от эпидемий, самоубийства и сумасшествия».

Артур Шопенгауэр не внес солидного вклада в поиски счастья. Он ненавидел женщин и пытался раз навсегда объявить их существами низшего порядка. Причиной подобного отношения, несомненно, была его мать – умная, сумасбродная женщина, «синий чулок». После того как она столкнула его с лестницы, он никогда больше не видел ее и не разговаривал с ней. Последние годы жизни Шопенгауэр провел в одиночестве в пансионе со своим пуделем.

«Женщине самой природой уготовано повиновение, – писал он. – Это явствует из того факта, что каждая женщина… мгновенно привязывается к мужчине, позволяя ему руководить и властвовать над собой. Значит, она нуждается в хозяине и господине. Если она молода, это будет любовник, если стара – священник».

Ницше, ученик Шопенгауэра, высказывался еще резче:

«Ты идешь к женщине? Возьми с собой плетку!»

Он с гневом и презрением порицал крепнувшее движение феминисток:

«Освобождение женщин от иллюзий прогрессирует! Надоедливость женщин медленно нарастает».

Миллионы мужчин думали точно так же. Сегодня с трудом верится в мнение Эдварда Фицджеральда, писавшего о смерти Элизабет Баррет Браунинг:

«Должен сказать, смерть миссис Браунинг принесла мне скорей облегчение. Слава Богу, нет больше Авроры Ли! Знаю, это поистине гениальная женщина, но к чему столько шуму? Ей и представительницам ее пола лучше думать о кухне, о детях да, пожалуй, о бедных».

Интерес науки к любви дал один положительный результат. Кое-кто из мужчин убедился, что женщина может любить столь же сильно, и поэтому брак по взаимной любви, остававшийся до тех пор прерогативой низших классов, получил шанс стать общепринятым.

Оказалось, что мужчине недостаточно объявить о своей любви и считать это прекрасным основанием для заключения брака. Ему пришлось выяснять, любит ли его женщина.

Чистые, невинные, бесполые девушки были обречены, хотя какое-то время еще продержались в Англии и в пуританских районах Америки. Люди стали задумываться, действительно ли есть лишь два типа женщин – хорошие (лишенные пола) и дурные, которые с энтузиазмом относятся к сексу.

Глава 11
РЕВОЛЮЦИЯ

С приближением нового века произошли колоссальные изменения в поведении и положении женщин. Возникли первые признаки независимости от Адама, которую Ева могла обрести, не подвергаясь неминуемому лет десять назад полному общественному остракизму.

Свободный образ жизни таких женщин, как Лили Лэнгтри, вызывал среди современников королевы Виктории массу сплетен и инсинуаций, но в то же время восхищал викторианских девушек, которые старались ему подражать.

Лили Лэнгтри, со своим греческим профилем, алебастровой кожей и бледно-золотыми волосами, взяла Лондон штурмом. Эта дочь священника приехала с острова Джерси вместе с суровым, угрюмым диктатором-мужем в Лондон, где они случайно встретились с лордом Рейнлафом, с которым познакомились как-то летом на Джерси.

Лорд Рейнлаф пригласил их на чай, а присутствовавшая на приеме леди Сибрайт предложила вечером присоединиться к ее гостям, среди которых были Джон Миллейс, Джеймс Уистлер и Генри Ирвинг[63].

На следующий день Лили была засыпана приглашениями. После ее появления на первом обеде лорд Рэндольф Черчилль писал своей жене:

«Я вчера вечером обедал с лордом Уорнклиффом и привез на обед некую миссис Лэнгтри, прекраснейшее создание. Она никому не известна, очень бедна и, по слухам, имеет лишь одно черное платье».

Рассказы об ошеломляющей красоте миссис Лэнгтри привлекали бесчисленных фотографов, делавших большие шаги в новом искусстве. Они умоляли ее позировать, и вскоре магазины заполнились ее портретами. Люди на приемах взбирались на стулья, чтобы взглянуть на нее, толпами рвались в парк увидеть ее, и, по ее собственному свидетельству, «на меня навалилась такая толпа, что в конце концов карета «Скорой помощи» отвезла меня, полузадушенную, в бессознательном состоянии, в больницу Св. Георгия».

Принц Леопольд, младший сын королевы Виктории, страстно влюбившись в Лили, повесил над своей кроватью набросок ее портрета. Увидев его, королева подтащила стул, взобралась и сорвала рисунок.

Лили приобретала все более высокопоставленных обожателей. Новый король Бельгии справлялся о ней в девять часов утра, кронпринц Австрии Рудольф слал бесконечный поток цветов; наконец, в плен попал принц Уэльский.

Его мать, королева Виктория, постоянно одергивала, унижала и отодвигала сына на дальний план, не позволяя принимать никакого участия в государственных делах. Поэтому, чтобы найти себе занятие и убить время, он предался развлечениям, в чем весьма преуспел, обожая хорошеньких женщин, которые не давали ему скучать. Принц нашел Лили очаровательной.

Лили Лэнгтри стала национальной героиней, символом могущества красоты, способной поймать в ловушку даже женатого наследника трона. Представители приближенных к королеве кругов перестали приглашать женщину, которую постоянно замечали в компании с принцем Уэльским. Премьер-министра Гладстона попросили вмешаться.

Возможно, «великий старец» британской политики и собирался сделать Лили Лэнгтри выговор, но в результате пал очередной ее жертвой. Цензорскую политику Виктории поддерживали лишь твердолобые, остальное общество преклонялось перед Лили.

Лили Лэнгтри предстала на обозрение всего мира. Театр принял ее и принялся эксплуатировать. Миллионы боготворили эту Новую Женщину, воцарившуюся благодаря лишь своей независимости и красоте.

На Севере фабричные рабочие выпрягли лошадей и возили ее экипаж по театрам. В Нью-Йорке она у всех на виду проехала в пышном экипаже по Пятой авеню. Один американский железнодорожный магнат подарил ей личный вагон в форме ладьи Клеопатры. Другой финансист презентовал ранчо и конюшню скаковых лошадей. Третий объявил, что готов до последнего цента истратить на нее миллионное состояние, и построил для Лили самую роскошную в мире яхту «Уайт леди».

Лили Лэнгтри породила новое отношение к своему полу. Теперь женщины могли демонстрировать красоту на сцене и зарабатывать этим без ущерба для репутации в обществе. Вполне возможно, что Лили Лэнгтри обладала высокими моральными принципами, но это вряд ли имеет какое-нибудь значение. Она доказала, что можно вести себя «бесчестно» с точки зрения щепетильных ханжей и не подвергнуться полному остракизму, внеся таким образом особый вклад в историю женщины.

По первопроходческим следам Лили Лэнгтри хлынул легион хорошеньких девушек, главным достоянием которых была красота. В Америке Чарльз Дана Гибсон с помощью красавицы Камиллы Клиффорд создал новый тип, который стали называть «гибсоновской девушкой» или «журнальной красавицей», а в Лондоне – «гейети-герлс»[64]. Они без всякого стыда объявляли о своем стремлении завоевать мужской мир с помощью обаяния, а не денег или социального положения. Об их успехах свидетельствует множество браков с представителями британской аристократии.

Городские ловеласы больше не шныряли по домам развлечений, не держали тайных любовниц в пригороде. Неизменным атрибутом любовного ритуала стал «Джонни», любезничавший, флиртующий, соблазняющий у служебного входа в театр.

Конечно, многие новые красавицы довольствовались платным романом, но чаще стремились к браку. Викторианские отцы протестовали, однако были вынуждены признавать девушек, которых их сыновья подхватывали у дверей на сцену, невестами, достойными преклонить колена у алтаря.

Если за это надо отчасти благодарить женщину, покорившую принца Уэльского, одна из сменивших Лили Лэнгтри претенденток на непостоянное сердце принца сделала еще более решительный шаг, который имел еще более громкие последствия.

В 1890-е гг. его внимание привлекала прелестная и живая леди Уорвик. Дейзи одевалась в удивительные наряды, давала великолепные приемы, принц считал ее неотразимой. В 1895 г. она решила устроить крупнейшее зимнее мероприятие – сказочный бал-маскарад в замке Уорвик.

Положение бедных в то время было очень тяжелым, и леди Уорвик радовалась возможности хотя бы на время подготовки к балу обеспечить работой массу людей. Прием имел невероятный успех, отмеченный каждой газетой, кроме одной маленькой грубой газетенки под названием «Клэрион», язвительно бранившей «постыдную благотворительность». •

Леди Уорвик бросила своих гостей, отправилась в Лондон, на Флит-стрит, и оттаскала за бороду редактора Роберта Блэчфорда: Ничуть не смутившись, Блэчфорд прочел ей лекцию по экономике и обратил леди Уорвик в социализм.

Общество было шокировано, когда она вступила в социалистическую партию и принялась проповедовать марксизм каждому, кто соглашался слушать. Один принц зевал и пытался ее успокоить: «Общество развивается, ничего еще не известно…»

Новая Женщина поспевала везде. Клерки и студенты обнаружили, что девушек без сопровождающих легко встретить на катке или на загородной прогулке на велосипеде – новой угрозе женской добродетели. В городах появлялось все больше двухколесных экипажей, которые быстро доставляли спешащих бизнесменов и очень нравились вообще никуда не спешащим влюбленным парам.

Новые экономические факторы тоже сказывались на любовной жизни, особенно женской. Все больше и больше женщин работали в офисах, в магазинах, на фабриках, получая – возможно, к несчастью – свободу и волю. Зарабатывая жалкие гроши, будучи, кроме того, одинокими, они часто отчаянно голодали, охотно идя навстречу любому пожелавшему того мужчине.

Если не доводилось влюбиться на службе, возникла прекрасная возможность с введением новшества – «банковских выходных»[65], когда дешевые поезда, велосипеды и конки вывозили из Лондона сотни тысяч людей.

Старая гвардия предпринимала широкие массовые атаки на безнравственность и разврат, процветавшие по таким выходным. Медики и регистраторы смертей и рождений говорили конкретнее: через девять месяцев после летних «банковских выходных» рождаемость заметно росла.

В 1895 г. был создан дамский футбольный клуб, действовали многочисленные крикетные женские клубы. Двумя годами раньше Элинор Глин – «королева английского романа», которая оказывала колоссальное влияние на женщин того времени, – плавала, распустив рыжие волосы, в снятом ее мужем публичном бассейне.

Элинор Глин приводила в трепет, шокировала и волновала Новую Женщину XX в., зарабатывая себе на жизнь романами, полными секса. Муж никогда ее не удовлетворял, и она передавала свои чувственные любовные идеалы миллионам изголодавшихся по любви молодых женщин.

«Безумие нежных ласк захватило ее, – писала Элинор в «Трех неделях». – Она мурлыкала, как тигрица, извивалась, подобно змее. Она касалась его кончиками пальцев, целовала шею, руки, ладони».

Девушки, которым матери в начале века по-прежнему твердили, что «ни одна порядочная девушка не испытывает страстей, ни одна настоящая леди не радуется реальному акту», считали подобные откровения возмутительными.

Игнорируя суфражисток[66] и яростную борьбу за права женщин, они считали себя чистыми, светлыми героинями, отвергающими мужчин, одержимых животной страстью.

Влюбившись в великого аристократа маркиза Керзона Кедлстона, Элинор Глин писала о нем в дневнике:

«О ты, великий, спокойный и мудрый, услышь мой восторженный призыв и знай, что не можешь причинить мне зла. Ты – источник моей жизни, за который умру, ради которого изменю свой характер, смирю инстинкты, которому подчиню любое желание, отдам тело и душу в слепом поклонении».

Элинор думала, что после смерти ее мужа лорд Керзон на ней женится, но 10 декабря 1916 г. он стал членом военного кабинета Ллойд-Джорджа, и на следующий день в «Тайме» появилось объявление о его помолвке с миссис Альфред Дугган.

Их страстная связь длилась восемь с половиной лет. Больше она никогда его не видела и не писала ему. Его письма – почти пять сотен – Элинор сожгла.

У лорда Керзона была масса великих талантов. Никогда не будет забыт его вклад в сохранение национального достояния Индии – ее древних храмов. Он обладал непревзойденной способностью к ассимиляции, сверхчеловеческой энергией, несомненным трудолюбием, но не пользовался популярностью и бывал положительно бесчеловечным, в частности по отношению к Элинор Глин.

За линией обороны во Фландрии стоял крупный пивоваренный завод, где солдаты купались в чанах перед возвращением в окопы. Увидев однажды сотни обнаженных людей, моющихся в клубах пара, Керзон заметил:

«Боже! Я и понятия не имел, что у низших классов такая белая кожа».

По-прежнему существовал жесткий разделительный барьер между классами – один закон для богатых и другой для бедных. Влиятельным леди и джентльменам разрешались тайные любовные романы, их великие страсти вызывали восхищение.

Когда бедные позволяли себе такую роскошь, это считалось из ряда вон выходящим. Их выгоняли с работы без рекомендаций; священники, политики и судьи делали им суровые внушения.

Фактически высшие классы по-прежнему думали, по примеру Марии-Антуанетты, что «любовь чересчур хороша для простонародья».

В стишке того времени большая доля истины, справедливой для высших классов любой эпохи, возможно за исключением нашей:

Честный труд и униженье
Для людей без положенья,
Игры, пьянство и разврат -
Тем, кто знатен и богат.

Супружеским парам из рабочего класса никогда не предоставлялось столь легкой возможности предаваться пороку, а девушкам, остававшимся под родительским надзором, приходилось ловить шанс для легкого флирта под зорким взглядом сопровождающего.

Безнравственность почти не затронула этот класс. Девушки были не только несведущими, но и небезосновательно опасались последствий.

Впрочем, кругозор расширяли увеселения, ибо женам и дочерям, при царствовании Виктории сидевшим дома, разрешалось теперь посещать мюзик-холл.

Они видели Дэна Лео, сделавшего себе имя на комическом мимансе и эксцентрическом танце; Альберта Шевалье – «Крошку Тиша» в огромных ботинках; Лотти Коллинс с ее зажигательной песенкой «Тарарабумбия» и, разумеется, несравненную Мэри Ллойд[67].

Самые дорогие места в театре стоили полгинеи, а на галерее всего один шиллинг. Цены на стоячие места в мюзик-холле в Вест-Энде редко превышали три шиллинга.

В Эрлз-Корте и других развлекательных заведениях старались обеспечить интимность и устраивали аттракционы, вызывавшие у посетителей притворные крики ужаса. На колесах обозрения парочки поднимались высоко в ночное небо, сидя на скамеечках на двоих. В лабиринтах были темные коридоры, парочки посмелее ныряли в «туннели любви».

Власти не позаботились об освещении транспорта, на котором люди возвращались домой, нередко проезжая через длинные темные туннели, а женщины получили разрешение ездить без сопровождающих на крышах автобусов. Это было рискованно, особенно на наружных лестницах, где ветер, раздувая длинные, почти до земли, юбки, с легкостью мог обнажить женские лодыжки.

В 1900-е гг. одежда по-прежнему искажала человеческую фигуру, западный мир оставался под тяжким бременем старой пуританской стыдливости. В первый, но отнюдь не в последний раз новшество пришло с другой стороны Атлантики.

Айседора Дункан – первая женщина нового века, объявившая свое тело прекрасным, возвышающим мужские души, не вызывая в них низких мыслей. Она возродила классический танец и, провозглашая себя греческой богиней, освободила два континента от векового груза ханжества.

Великий художник Эжен Карьер сказал о ней:

«Cette jeune Americaine va revolutionner le monde»[68].

Айседора Дункан влюбилась в Гордона Крейга[69], сына Элен Терри, и писала в своей биографии:

«Я встретила плоть от моей плоти, кровь от крови… Это встреча двух душ-близнецов. Экстаз преобразил излучаемый плотью свет так, что земная страсть стала небесным, добела раскаленным пламенным объятьем».

Крейг привел ее к себе в студию, и две недели они спали там на полу. Мать Айседоры обратилась в полицию, толпы зрителей не впускали в театр. Никто не знал, что происходит.

Айседора родила от любовника сына, а после двух суток очень тяжелых родов писала:

«На третье утро нелепый врач принес огромные щипцы и без всякой анестезии, как мясник, взялся за дело… Ничего не хочу слышать ни о каком «женском движении», ни о каких суфражистках, пока женщины не положат конец этим, по-моему совершенно напрасным, мучениям и не потребуют проводить операции при родовспоможении, как все прочие операции, безболезненно и терпимо».

Двое детей Айседоры погибли в автомобильной катастрофе; был еще младенец, умерший сразу после рождения. В полном отчаянии она пошла к врачу, и он ей сказал:

«Вы здоровы, больна только ваша душа – больна любовью. Единственное, что способно вас вылечить, – любовь, любовь и еще раз любовь».

Айседора послушалась его совета, заводила множество любовников, но в отчаянии писала:

«Новая любовь приходит ко мне всякий раз в облике демона, ангела или простого мужчины, и я верю – именно его я так долго ждала, именно эта любовь окончательно возродит меня к жизни. Но, наверно, любовь всегда вызывает подобную веру».

Всем известно, как Айседора последовала примеру царицы амазонок, предложившей Александру произвести на свет великого и исключительного ребенка. Айседора выбрала блистательного Джорджа Бернарда Шоу и попросила его:

«Сделайте мне ребенка. Представьте, каким он будет великолепным с моей внешностью и вашим умом».

«Все это прекрасно, – ответил Шоу, – но вообразите, вдруг у него окажется моя внешность и ваш ум».

Айседора стала пламенной сторонницей советской революции, в 1921 г. приняла приглашение Ленина и открыла в Москве школу танца, вышла замуж за Сергея Есенина, но последние годы ее жизни были трагическими. Она погибла в автокатастрофе в Ницце.

В начале века новый образ мыслей нашел яркое отражение в пользовавшихся большим покупательским спросом романах Герберта Уэллса, что неизбежно насторожило самозваных моралистов.

Уэллс анализировал старые идеи о любви и осмелился писать о равенстве полов. «Мир Уильяма Арнольда» произвел впечатление разорвавшейся бомбы, так как Уэллс там писал:

«Для большинства из нас сексуальная жизнь – необходимость, истинный источник энергии, уверенности в себе, творческой силы. Это важная и, возможно, фундаментальная основа нашего существования… я уверен, что это относится к каждой обыкновенной женщине, к каждому обыкновенному мужчине».

Еженедельные журналы, переживавшие период бума, сонмы брошюр и памфлетов обсуждали спорную тему ухаживания и брака.

В статьях и книгах звучало настойчивое предупреждение об опасности пребывания наедине с мужчиной, рассматривались деликатные проблемы баланса между радостями любви и страхами перед несчастьями, которые она может с собой нести.

Подобные предупреждения основывались на конкретных фактах. В 1885 г. полковник Валентайн Бейкер, один из завсегдатаев «Мальборо-Хаус»[70], путешествуя из Мидхерста в Лондон, начал делать неподобающие авансы девушке, ехавшей в том же вагоне.

Она стала сопротивляться, в испуге распахнула дверь и, встав на ступеньку вагона, криками призывала на помощь, пока поезд не остановился в Эшире, где прибежали охранники и носильщики. После рассказа девушки полковника Бейкера отвели в камеру. Его судили за попытку изнасилования, признали виновным и приговорили к годичному заключению.

Неудивительно, что многих тревожил низкий моральный уровень, особенно в королевском кругу. Депутация во главе с герцогиней Лидской посетила архиепископа Кентерберийского, обратившись к нему с просьбой принять меры для прекращения «морального разложения, которое губит Лондон».

После восшествия на престол короля Эдуарда принцесса Плесская записала в дневнике:

«Я завтракала с Элис Кеппел перед отъездом в Берлин. Три-четыре присутствовавшие женщины имели нескольких любовников и, не стесняясь, рассказывали об этом».

Леди де Грей, убежденная в моральной деградации общества, замечала:

«В мое время мы обычно прятали портреты любовников и ставили на каминную полку изображения своих мужей. Теперь наоборот».

В рубриках «Советы страдающим от безнадежной любви» в начале века допускались лишь незначительные новшества в обычаях и поведении. Складывалось впечатление, будто все их читательницы – порядочные девушки, которые с благодарностью послушаются совета держаться поосторожнее, пока на безымянный палец не будет надежно надето обручальное кольцо.

Слезные письма девушек, признававшихся, что забеременели или позволили кавалеру зайти чересчур далеко, в начале 1900-х гг. не публиковались.

Эротика перестала таиться. Те, кто мог позволить себе путешествовать, покупали в Париже порнографические издания, и таможенники сдались, так как не было никакой возможности полностью их изымать.

В дешевых энциклопедиях были статьи о сексе, воспроизводстве, родах с конкретными подробностями, и десятки тысяч людей приобретали только отдельные тома, повествующие об этих манящих таинственных темах.

Но средний мальчик и девочка по-прежнему росли невежественными в области секса.

Эдвард Карпентер, опубликовавший в 1896 г. за свой счет книгу «Любовь приходит с возрастом», попытался сказать, что секс нельзя ассоциировать с темной комнатой. Он сердито писал:

«Почти невероятно, что мы позволяем своим детям получать сведения о самых священных, глубинных и жизненно важных человеческих функциях у простых подонков, впервые узнавать о них из невежественных и порочных уст. Это, безусловно, свидетельствует о глубоко укоренившемся неверии и нечистоте наших собственных мыслей».

Пресса изобиловала романтическими вымыслами. Новый тип романа признавал, что страсть без личного раскаяния может привести к мировой катастрофе. Многие библиотеки отказывались от непристойных книг, многие люди с негодованием отзывались о них. Разумеется, в результате их активно раскупали или стыдливо брали почитать у знакомых.

Огромную популярность приобрели открытки. Безумному увлечению открытками способствовало Британское почтовое ведомство, выпустив к юбилейным торжествам карточки, на одной стороне которых можно было писать, а на другой помещалась картинка. На рубеже веков почту захлестнул поток открыток – по шестнадцать миллионов в неделю.

Грязные, грубые, комичные картинки, изображавшие новобрачных во время медового месяца, толстых жен и костлявых мужей, хлыщей, пристающих к возмущенным девушкам, имели фантастический успех. Наряду с ними встречались эфирно-романтические открытки, выполненные хорошо известными художниками.

Большим спросом пользовались любовные серии открыток. Влюбленный корреспондент посылал адресату по одной в неделю или в день, и с каждой открыткой роман двигался к завершению под звон свадебных колоколов.

Лучше всего продавались изображения современных красавиц. Пик их популярности пришелся на время бурской войны, когда солдаты в Южной Африке, подобно своим последователям в период двух мировых войн, пришпиливали их в походных палатках.

Началась кампания по коммерциализации секса. В первые годы нового века на повсюду продававшихся глянцевых открытках красовались улыбающиеся лица Эдны Мей, дочери нью-йоркского почтальона, которая через три дня после завоевания Лондона обедала с принцем и принцессой Уэльскими; веселой и восхитительной Герти Миллер, которая вышла замуж за графа Дадли; бесподобной Лили Элси после успеха «Веселой вдовы».

Пожалуй, самой значительной стала открытка с изображением Лили Элси. Она не только персонифицировала красоту, но и была идеалом женщины, которая вдохновляла мужчину, которую ему хотелось бы видеть своей женой.

Через двадцать пять лет член парламента, сэр Беверли Бакстер, писал, говоря о Первой мировой войне:

«На линии фронта не оставалось ни одного британского окопа, где не было бы портрета Лили Элси. Она обладала такой же английской прелестью, как роза. Она навсегда олицетворила Англию в глазах юношей, преждевременно ставших мужчинами… Последним женским лицом, которое тысячи молодых людей видели перед атакой, было лицо Лили Элси. Ее глаза стали последними женскими глазами, которые многие из них видели в своей жизни. Они говорили об этой актрисе как о самом прекрасном явлении в мире. Лили Элси была нашей прекрасной леди, мы – ее верными рыцарями. Интересно, знала ли она об этом?»

Женщины, как всегда, привлекали, восхищали и соблазняли мужчин, но не одни современные молодые люди, любители развлечений, стремились превратить женщин в активных любовных партнеров. Эту тенденцию стимулировали и интеллектуальные женщины более зрелого возраста.

Движение, кульминацией которого стало появление суфражисток, было начато страстными, хотя не обязательно в сексуальном смысле, женщинами. Определенные признаки грядущей социальной революции возникали еще в XVIII в., вынуждая мужчин объяснять сыновьям, подобно лорду Честерфилду, что женщины «просто дети более высокого роста; они могут забавно болтать, порой способны на остроумие; но я никогда в жизни не знал такой, которую отличали бы солидные рассуждения и здравый смысл».

Мэри Вулстонкрафт, «гиена в юбке», в своей книге «Оправдание прав женщин», опубликованной в 1792 г., изумила страну – то есть мужское ее население, – призвав женщин возвыситься от положения игрушки мужчин.

Эта «философствующая змея», как окрестил ее Хорас Уолпол, пошла еще дальше – стала зарабатывать себе на жизнь, утверждая, что брак для нее не имеет значения. А Уильям Годвин[71], в которого она была влюблена, заявлял, что идеи, которые ему хочется объявить предрассудками, ни в коем случае не заставят его смириться с брачной церемонией.

Однако ради детей Мэри они отбросили упомянутые предрассудки и поженились.

До этого события Мэри, симпатичную, страстную, энергичную, безрассудно отважную и крайне эмоциональную, обожал Уильям Блейк, больше как символ, чем как женщину.

Блейк, поэт-художник, романтичный визионер, получил предложение проиллюстрировать написанные Мэри «Сказки для детей» и под ее влиянием причислил столь высоко ею ценимую свободу полов к желанным свободам революционной эпохи, с которой он себя отождествлял. Он писал, выражая свои искренние чувства:

Бледный, немощный и развратный монах,
жаждя Девственности,
Может быть, обретет ее в шлюхе и,
не осквернив своей ханжеской честности,
Будет жаждать ее днем и ночью, ворочаясь на одре;
Но все живущее в священном наслажденье жизнью
Неосквернимо, как сама душа…

Явное счастье Мэри и Уильяма Годвин, взаимное признание возможности союза, основанного как на товариществе, так и на сексе, бесило ее критиков.

Многие последующие мыслители и писатели уловили носившийся в воздухе дух социальной революции, приобретая злосчастную – с мужской точки зрения – привычку вступать в связи с интеллигентными женщинами, отвергать ханжество и морализаторство, счастливо и верно живя в грехе.

Пусть в парламенте эти мужчины со своими «шлюхами», как их обычно именовали, вызывали непристойный смех, пусть церковь предупреждала их о неизбежных несчастьях на этом свете и о неотвратимом наказании на том, эффект со временем стал ощутимым.

Процесс превращения женщины в личность, равно как в шлюху или замужнюю рабыню, шел медленно и болезненно. Для реформы законов, касающихся женского пола, потребовалась благородная феминистская деятельность Флоренс Найтингейл[72] и ее сестер.

Флоренс Найтингейл поняла, что привлечь к ее целям политиков можно с помощью общественного мнения, и сообразила, что общественное мнение может сформировать пресса. Она стала первой женщиной, которая превратила газеты в свое оружие.

Преданная своему делу Флоренс обладала и привлекательностью в глазах мужчин. В нее были влюблены поэт Монктон Милне и пухлый, сардонический доктор Бенджамин Джоуэтт, глава Бейлиолла[73].

Милне, ставший первым бароном Хафтоном, был страстным коллекционером фотографий. Кроме того, он одним из первых оценил Альджернона Суинберна и стал его почитателем; выхлопотал пенсию Теннисону. Он несколько раз делал предложения двадцатидвухлетней Флоренс, но она отвечала отказом. Позже Милне писал:

«Выйди она за меня, в мире было б одной героиней меньше и, безусловно, не стало бы одним героем больше».

Изменения в общественной морали и эмансипация женщин очень тесно связаны между собой. Возможно, женщины в такой же степени лишались блеска, в какой приобретали уважение, и не каждый признал бы благом преображение слабых безжизненных кукол, вроде девушек из романов Диккенса, в нервных и сексуально озабоченных героинь современных романов.

Но прогресс не остановишь. Викторианская женщина, которую Джон Стюарт Милль называл «личной прислужницей деспота», задыхалась в оковах. В Британии ей понадобилось почти сто лет, чтобы разбить их, и все же она это сделала.

Тем временем королева Виктория писала, многократно подчеркивая:

«Что за безумная, дикая глупость – права женщин и все сопутствующие кошмары, из-за которых несчастный слабый пол позабыл о каком-либо чувстве приличия. Господь создал мужчину и женщину разными, так пусть остаются каждый в своем положении».

Позже из-за этой «безумной глупости» суфражистки приковывали себя цепями к оградам, атаковали министров на площадках для игры в гольф, поджигали мусорные ящики, бросили бомбу в дом премьер-министра. От взрыва пострадали четыре комнаты.

Ответственность за это взяла на себя миссис Панкхерст. Ее судили в Олд-Бейли и приговорили к трем годам тюрьмы.

Одна суфражистка ткнула в окно экипажа Ллойд-Джорджа стальной спицей и ранила его в щеку.

«Теперь я просто не могу ничего для них сделать, – заметил он. – Почему, скажите на милость, они не попробуют нормально, по-женски попросить?»

Позже викторианские и эдвардианские отцы семейств нашли возможность воспрепятствовать движению суфражисток на чисто политических основаниях. Тщательно сформулировав возражения против предоставления женщинам права голоса, они сумели избежать дискуссии по вопросам, которые королева Виктория называла «сопутствующими кошмарами» и которые так часто вставали в ходе кампании по эмансипации.

Олив Шрайнер, уроженка Южной Африки, требовала полной экономической независимости женщин, ибо, по ее утверждению, только сексуальная любовь станет достойной и красивой.

Виконтесса Харбертон, ирландка, завела привычку гулять по Риджент-стрит в юбке-брюках, а по уик-эндам ездить на велосипеде. Ужаснувшийся менеджер отеля в Суррее отказался подать ей чай, заявив, что ее внешний вид шокирует его клиентов, и против него немедленно было возбуждено судебное дело.

Феминистки считали, что исключительно представительницы того пола, который несет тяготы беременности, должны решать вопрос о зачатии, а самые фанатичные добавляли, что это относится как к состоящим, так и к не состоящим в браке.

Но в целом Новая Женщина хотела обрести права вовсе не для того, чтобы наряду с мужчиной вести порочную сексуальную жизнь, а с целью придать любви достоинство. Женщины, вдохновленные Флоренс Найтингейл на выбор профессии сестер милосердия, вместе с женщинами, решившимися бороться с предрассудками и несправедливостью, начали кампанию за благополучие жен и матерей.

Эти общественные деятельницы неизбежно пришли к выводу, что избавиться от тяжелого труда, страданий и финансовых тягот, бывших уделом почти всех жен, поможет контроль над рождаемостью.

Конечно, способы предупреждения естественных последствий занятий любовью были известны тысячи лет. Более или менее надежные средства передавались в Британии от матерей к дочерям со времен средневековья.

В 1825 г. женщины нашептывали друг другу сведения из труда Ричарда Карлейля «Книга для каждой женщины, или Что такое любовь», хотя раздобыть ее было трудно, и очень немногие женщины осмелились бы ее разыскивать.

У греков и римлян существовали способы контрацепции. В 1860 г. доктор Вайнхольд из Галле предложил операцию для мужчин – перевязку семенников. Этот метод был хорошо известен в Древнем Риме, к нему прибегали примитивные народы в Малайе. Через двадцать один год доктор Менсинга из Фленсбурга прославился созданием аппарата, который назвал своим именем.

Наилучшей рекламой контроля над рождаемостью послужило судебное преследование Чарльза Брэдлафа и миссис Бесент за публикацию и распространение памфлета, в котором описывалась так называемая «неомальтузианская практика».

Чарльз Брэдлаф, желая установить, законна или нет в Британии пропаганда методов контрацепции, переиздал книгу доктора Ноултона «Плоды философии». Государственный обвинитель принял меры, и Брэдлаф был приговорен к шести месяцам тюрьмы и штрафу в 200 фунтов.

Это вызвало колоссальное возмущение. Книга была опубликована в Соединенных Штатах, и апелляционный суд опротестовал приговор Брэдлафу. Неомальтузианство одержало громкую победу.

После этого Брэдлаф и миссис Бесент создали «Мальтузианскую лигу», которая, словно лесной пожар, охватила весь мир. Собственная книга Энн Бесент о контроле над рождаемостью «Закон популяции» разошлась тиражом в 175 тысяч экземпляров.

Но до той поры, когда каждая женщина получила возможность открыто обратиться за консультацией, не тратя много денег, было еще далеко. Лидерами этого нового направления в феминизме стали миссис Маргарет Сейнджер, счастливая в браке американка, и миссис Мэри Стоупс, разочарованная неудачным первым браком.

Миссис Сейнджер была сестрой милосердия, по опыту зная о высокой смертности и нескончаемой нищете женщин в трущобах Нью-Йорка. Она поехала во Францию, набралась всех идей, которыми с ней могли поделиться французские жены, в то время самые опытные в контроле над рождаемостью; изложила исчерпывающую информацию в американской газете под названием «Бунт женщин» и занялась женской эмансипацией.

«Тело женщины принадлежит ей одной», – провозглашала она.

Среди требований права голоса, экономической независимости, права зарабатывать не меньше мужчин и так далее прозвучало ошеломляющее заявление, что женщина, замужняя или нет, имеет право «распоряжаться собой, позволяя или не позволяя развиваться зародышу жизни».

Если женщина этой привилегии не получит, доказывала миссис Сейнджер, то политические и экономические цели кампании суфражисток бессмысленны. Она избежала ареста по обычному обвинению в нарушении приличий, уехав в Англию. Позже ее арестовали за открытие в Бруклине клиники по контролю над рождаемостью, но вскоре она возобновила борьбу, уже не преследуемая полицией, но подвергнувшись яростной ненавистнической кампании со стороны церкви.

Мэри Стоупс действовала не так быстро. Первый большой успех пришел к ней с публикацией в 1918 г. книги «Супружеская любовь», где речь шла не только о контрацепции, но и об искусстве физической любви. Книга стала настольной для сотен тысяч молодых супружеских пар.

Таким образом, женщины в первой четверти XX в. совершили великую сексуальную революцию.

Они признали и провозгласили способность женщины переживать все сексуальные радости и волнения наравне с мужчиной.

Они включили вопрос о равенстве в брачной постели в общие цели борьбы за равенство полов. Короче говоря, они отделили половой акт от акта воспроизводства.

«Да, я за свободную любовь! – объявила аудитории в Стейнвей-Холле Виктория Клаффин Вудхалл, докладчица из Америки. – Я имею неотъемлемое, конституционное и естественное право любить кого хочу, долго или коротко, и менять свой выбор каждый день, если того пожелаю!»

Конечно, были и издержки. Слегка поблек идеализм, эгоистическое наслаждение выходило на первый план. Из способа, позволяющего достичь цели, половой акт превратился в саму цель. Безопасность вырвавшихся из тюрьмы женщин подвергалась риску. Окончательный результат, разумеется, таился в будущем.

Но ничто не могло остановить ход событий. После 1900 г. старомодная любовь начала уходить с мировой сцены – вместе с тысячами других аспектов цивилизованной жизни, известной нашим предкам.

Реальная эмансипация женщин началась в спальне и в ванной, когда с помощью контрацепции им удалось рационализировать свою сексуальную жизнь.

одно правило: «Сейчас или никогда», и тысячи книг хорошо постарались, чтобы это было «сейчас».

В годы обманутых надежд и депрессии, когда модные романы драматизировали препоны на пути к удовлетворению страсти, в Англии и Уэльсе в год заключалось около 355 тысяч браков. В 1938-1939 гг., после того как с заключением мюнхенских соглашений война стала неизбежной, их число выросло до 440 тысяч. В следующем году, когда поражение казалось почти неотвратимым, оно взлетело до 471 тысячи.

О численности влюбленных, которые не могли дожидаться женитьбы, можно только гадать. По некоторым оценкам, это относится к девяти из десяти пар. В любом случае число рожениц, забеременевших вне брака, в военные годы устойчиво возрастало. Более половины внебрачных детей были легализованы в последующем замужестве.

В 1939 г. таких женщин было чуть меньше 87 тысяч, а к 1945 г. почти 103 тысячи. В целом больше полумиллиона «военных младенцев» были зачаты при незаконном соитии.

Война навсегда изменила наши любовные обычаи, и почти четверть века спустя люди пытаются отрицать это или перевести назад стрелки часов. Хорошо или плохо, история уже написана. Нам придется жить с нравственными стандартами, сложившимися в 1939-1945 гг.

Одной из самых примечательных особенностей того времени было отношение к сексу – как к военному оружию. Немцы первыми этим воспользовались. Во время «странной войны»[74] в 1939-1940 гг. они распространяли в французских войсках на линии Мажино пропагандистские слухи о том, что союзники французов британцы со всеми удобствами расположились в тылу, развлекаясь с их женами и дочерьми.

Большинство военнообязанных мужчин находились в лагерях на территории Британии, далеко от дома, и отчаянно скучали, не имея вообще никаких шансов соблазнить француженку. Но в городах и деревнях, расположенных рядом с этими лагерями, начали процветать любовные приключения – незаконные связи между женатыми людьми и прочие романы.

В то же время замужние женщины, разлученные с находившимися в армии мужьями, настойчивее искали работу на фабриках, одолеваемые сексуальными искушениями, каких никогда себе даже не представляли. Начиналась эпоха разбитых семей, и число разводов увеличилось вскоре в четыре раза по сравнению с довоенными средними показателями.

Любовь окружил романтический ореол, часто безвкусный, но все же волнующий, прежде никогда не знакомый огромному множеству флегматичных англосаксов.

Первыми жертвами пали британские женщины, неспособные устоять перед обаянием иностранных любовников. Сначала это были канадцы на юге Англии, потом поляки, свободные французы, свободные бельгийцы, представители полудюжины других европейских народов, рассеянных вдоль и поперек по стране.

Эти мужчины располагали либо деньгами, либо любовным опытом, либо тем и другим, и у британских девушек, привыкших к легким, приятельским отношениям со своими возлюбленными и мужьями, просто слюнки текли. Блистательные иностранные герои подготовили сцену к появлению самых искусных специалистов в деле соблазна – «богатых» американских «джи-ай»[75].

Примечательно, что чем дальше страна, откуда явился любовник, тем он привлекательнее. Несомненно, девушки в родных городах европейцев, канадцев, американцев считали их самыми обыкновенными.

В такой же ситуации постепенно оказывались и британские военнослужащие. Солдат, к немалому своему изумлению, замечал, что, столкнувшись с иностранной девушкой, он способен сказать правильные слова, найти правильные подходы. В Египте, Северной Африке, Бирме и Индии секс стал связующим звеном между британскими войсками и местным населением, независимо от цвета кожи и веры.

Британские военнослужащие нашли исландских девушек великолепными и сговорчивыми, а переправившись в Канаду и США, подыскивали и выбирали местных любовниц.

Позже в Европе даже в присутствии сотен тысяч соперников из многих союзнических стран щедрый источник любви, предлагаемой в честь победы, оставался неиссякаемым. Многие простые лондонцы просыпались в постелях итальянских графинь, многие младшие офицеры гадали, ждут ли их неприятности за ночь, проведенную с женой французского генерала.

Потом, разумеется, началось «братание»: сексуальная привлекательность быстро затмила все пропагандистские утверждения, будто любой немец, включая обожаемых светловолосых фройляйн, – враг.

Кроме этих спонтанных усилий миллионов мужчин и женщин, захваченных войной, но решивших прожить оставшуюся жизнь как можно приятнее, было также немало и целенаправленных официальных акций с целью «обеспечить им любовь и радость».

Мораль приспосабливали к военным условиям, признав, что скука может лишить мужчин, которым грозит опасность и даже гибель, стремления сражаться и готовности повиноваться.

Как только Черчиллю удалось пошатнуть воцарившиеся в стране настроения апатии и безнадежности, огромное число женщин ринулось во все сферы военной деятельности. Конечно, страстные феминистки были счастливы. Женщины получили шанс проявить свой пыл и сравняться с мужчинами, заменяя их и выполняя их работу.

Именно это они и делали тысячами разных способов. Но политика, разработанная и утвержденная на уровне кабинета министров, предписывала женщинам по возможности пока работать рядом с мужчинами.

В результате все просьбы лидеров женского движения о создании чисто женских бригад и участков были отвергнуты. Руководителям фабрик рекомендовали «разбавлять» мужскую рабочую силу женщинами, не разделяя работу на мужскую и женскую.

В центрах оповещения о воздушных налетах, на пожарных станциях, на постах воздушной обороны, на военно-морских береговых базах, на аэродромах Королевских военно-воздушных сил, в штабах армии женщины находились рядом с мужчинами, помогая в работе и укрепляя мораль нации.

Результаты сказались немедленно. Там, где отмечался упадок морального духа и, несмотря на все выговоры и наказания, мужчины бродили грязные, неопрятные, – они через неделю после появления нескольких хорошеньких девушек преображались и начинали вести себя иначе. На фабриках выросли производственные показатели, утихли волнения. Мораль была спасена, но не без определенного для себя ущерба.

Специалисты-психологи внушали военным властям в Америке, что невозможно на время долгой кампании положить секс на хранение в холодильник.

Ричард Левинсон заявил: «Никогда еще со времен египетского похода Наполеона о сексуальных потребностях армии не заботились с такой научной тщательностью».

Это подготовило Америку к докладам Кинзи 1948-го и 1953 г. Написанные зоологом, специалистом по сексуальному поведению самцов и самок, они представляли собой сухую подборку статистических таблиц, основанных на обширном исследовании сексуальной жизни 5300 мужчин и 6000 женщин.

Но эти доклады оказались самыми информативными из когда-либо написанных о сексе работ. Англоязычный мир с изумлением прочитал, что половина опрошенных женщин имела половые сношения до брака; 97 процентов мужчин занимались той или иной формой сексуальной деятельности, запрещенной законом, 40 процентов изменяли женам, а один из каждых шести работников американских ферм практиковал сексуальные сношения с животными.

Сердитые утверждения, что намеки на моральную неустойчивость многих британских военнослужащих и фабричных девушек преуменьшают их беззаветный вклад в военную сферу, не достигли цели. Британские женщины великолепно работали, но и любили – если не великолепно, то с чистосердечной щедростью, возмущающей моралистов.

У девушек, выброшенных из домашней жизни в мир армейских служб и других сфер военных работ, где царила свобода и определенная независимость, неизбежно кружились головы от новой жизни. Очень многие тяжко от этого пострадали, но очень многие быстро поумнели, хорошо понимая, что они делают.

Очень многие обрели счастье, которого никогда не нашли бы иначе. Мы склонны забывать, что сегодня в Соединенных Штатах, Канаде, Австралии и Британии живут легионы счастливых замужних женщин, которые завели романы исключительно благодаря разорванным во время войны узам, которыми они были прикованы в душном запертом доме в унылом пригороде, промышленном городе или дальней деревушке.

Война наградила женщин суровым цинизмом – может быть, самым коварным пороком, навсегда изменившим их эмоциональный облик. Властям, больше занятым жизненными реалиями, чем временно отложенными на полку идеалами, приходилось идти на жестокие меры в попытках защитить женщин.

Девушкам, которые, по мнению заботливых родителей, не имели ни малейшего понятия о сексе, читали лекции, иллюстрированные соответствующими рисунками, об опасности венерических заболеваний, профилактических мерах и необходимых в случае их неэффективности действиях. Можно было легко получить сведения о контрацепции, а служащие получали и настоящие противозачаточные средства.

В случае беременности старались максимально облегчить девушке любые проблемы. Если она не имела возможности выйти замуж, ей помогали уехать подальше, в недоступное для визитов родителей место; родить ребенка в закрытом госпитале для служащих. Потом младенца могли поместить в дом призрения или отдать на усыновление так, что об этом не знал никто за пределами закрытой службы.

Беременность не всегда считалась несчастьем. Иногда можно было услышать, как раздосадованные служащие женщины спокойно обсуждают надежные способы выкидыша. Любая прибегшая к ним девушка быстро снова оказывалась на улице.

Были и другие связанные с сексом причины для увольнения, например лесбийская любовь. При малейшем подозрении в извращениях спешно созывалось конфиденциальное совещание. Главных виновниц увольняли, а их партнерш разбрасывали по другим лагерям.

Не одна служащая видела здесь путь к свободе. Пристальное изучение руководств по сексу в хорошей библиотеке, рассказ о своих чувствах озабоченному, но симпатизирующему офицеру женской вспомогательной войсковой службы – и девушка вскоре в последний раз выходила за ворота лагеря.

До Второй мировой войны в стране сообщалось менее чем о 500 случаях заболевания сифилисом в год. К 1943 г. этот показатель увеличился больше чем вдвое. В 1939 г. насчитывалась 31 тысяча случаев гонореи, а в 1946 г. – 80 тысяч.

С помощью пенициллина период лечения сифилиса сократился с года до приблизительно десяти недель. Медицинские исследования, подхлестнутые войной, делали фантастические шаги во всех областях.

Врачи и хирурги старались вернуть женщинам красоту. Подтяжки, пионеркой которых была Фанни Уорд, производились на всем теле. Пластическая хирургия обожженных, попавших под бомбы и раненых продемонстрировала, что женщина может обрести совершенно новое лицо. Изменялись носы, под глазами удалялись мешки и морщины, лбы становились гладкими, груди поднимались, животы подтягивались, ягодицы становились меньше, ноги – стройнее.

Но самой сенсационной стала проведенная в 1954 г. операция по превращению мужчины в женщину. Превращение в женщину бывшего пилота-истребителя и гонщика Роберта Кауэлла, женатого и имевшего двоих детей, породило необычайные споры.

Один специалист с Харли-стрит[76] заявил, что подобные превращения нельзя назвать необычными, ежегодно бывает шесть-семь случаев, но после бесконечных газетных публикаций было признано, что никто не способен определенно говорить о численности подобных «пограничных» созданий.

В действительности хирург, оперировавший «Роберта-Роберту» Кауэлл, получил около 500 писем от мужчин и женщин с просьбой сменить им пол.

Искусственное осеменение подверглось существенной критике, особенно со стороны католической церкви. Его осуждали в 1930-м, 1949 г. и, наконец, в 1956-м на Международном конгрессе по рождаемости и бесплодию.

Папа Пий XII строго заклеймил подобную практику, даже с использованием спермы мужа.

«Церковь, – сказал он, – относит осеменение женщин к той же категории, что и прелюбодеяние».

Тем не менее искусственное осеменение продолжало проводиться во всем мире, в частности в Америке и Европе.

В конце войны миллионы мужчин и женщин, достигших зрелости за шестилетний период вражды, и еще большее их число, которые вдруг обнаружили, что достигли среднего возраста, вернулись к мирной гражданской жизни.

Возврата назад не было, ибо у многих не осталось ни дома, ни семьи, к которым можно было бы вернуться. Новые влюбленные насмотрелись на смерть и разлуки. Кроме того, это поколение было опытным в сексе. У многих эмоциональное желание огрубело, превратившись в чисто физический аппетит.

Возникло общее ощущение полной невозможности ожидать нормального сексуального поведения от мужчин и женщин, годами и месяцами лишенных секса только потому, что Правительство далеко отослало их возлюбленных или супругов.

Вновь привыкнуть к размеренной жизни, к работе с девяти до пяти и сну с одиннадцати до семи, видя рядом знакомые лица, знакомую, выплывающую из забвения обстановку, оказалось непомерно трудным делом. Многие справились, но многие потерпели неудачу.

Д.Г. Лоренс так коротко описал происходившее:

«Секс – изменчивая вещь: то живой, то утихомирившийся, то пламенный, то явно почти пропавший, почти исчезнувший. Но обыкновенным мужчине и женщине не хватает сообразительности принимать его во всей этой изменчивости. Они требуют полного, грубого сексуального желания, требуют его всегда, а если оно не приходит – конец, катастрофа! Развод, развод!»

Возникла масса организаций, возглавляемых церковью или местными властями, нередко финансируемых правительствами, которые взялись за проблему согласования нового отношения к любви и жизни с общественным порядком, до сих пор остававшимся довоенным.

Мало кто назовет эту восстановительную работу чем-то большим простого латания дыр. Кому-то современный кодекс брака и семейной жизни может показаться достаточно надежным и здравым. Но есть пугающие доказательства большой непрочности этих принципов в жизни молодых людей, родившихся от военного и послевоенного поколений родителей.

Бунт молодежи против организованного старшими общества свидетельствует о степени их недовольства его устройством. Почему возникает подобное недовольство, какими будут эмоциональные привычки завтрашних мужей и жен, – эти вопросы заслуживают дальнейшего комментария.

Достаточно сказать, что взгляд мальчиков-подростков на своих сверстниц-подружек – результат сексуальных стандартов, модных в военные годы.

В 1963 г. мы по-прежнему задаем те же вопросы и не получаем ответа. Один ребенок из шести зачат при внебрачной связи, одна молоденькая девушка из трех идет к алтарю беременной.

Мистер Джастис Бейкер сказал в бракоразводном суде в 1962 г.:

«Что бы ни говорили публицисты и моралисты о величайшем достоинстве целомудрия или милосердия, если кто-то лишился целомудрия до брака, супруги впоследствии с весьма искренним подозрением присматриваются к любым его отношениям с персоной противоположного пола. Тогда нецеломудренные порой не заслуживают милосердия, страдают от непонимания, и это неудивительно».

Но доктор Кит-Кэмерон, психолог с Харли-стрит и автор книг, смело заявляет:

«Секс до брака полезен для одних и вреден для других. Некоторым он просто необходим, как другим необходима музыка».

Может быть, тем, кто старается помочь молодежи, было в каком-то смысле легче, если бы речь шла только о сексуальной близости.

Во время войны всеобщее распространение получили простые ласки, что породило огромное множество психологических проблем.

По сообщениям, в Америке 35 процентов женщин после ласк занимаются мастурбацией, а больше четверти признают, что испытывают боль в низу живота. В Америке для таких ласк больше возможностей, молодым людям не составляет труда взять напрокат автомобиль и уединиться в нем. Но и Великобритания не слишком отстала, перенимая этот одновременно приятный и безопасный обычай.

Как же взрослым понять мучительную работу умов молодежи послевоенной эпохи? Джейн Гаскелл в своей книге «Аттическое лето» живо описывает современных стиляг, с которыми ей довелось работать.

«Они очень часто милы, но так безответственны, что никогда не угадаешь, в какой момент вдруг проявят жестокость. Нам известен один, казавшийся вполне тихим, который потом как-то ночью изнасиловал двенадцатилетнюю девочку и позволил проделать это своему приятелю».

Дешевая любовь, которую эта молодежь видит повсюду вокруг, – симптом глубоко укоренившейся болезни, возникшей в нашем столетии, когда Венера обретает новое, будем надеяться, лучшее положение. А пока чересчур очевидно, что десятки тысяч взрослых мужчин и их жен лишаются иллюзий, а десятки тысяч мужчин и женщин тщетно стараются не допустить этого.

Сегодня любовь наиболее пышно процветает там, где идет ее коммерциализация. Предполагается, будто ее можно купить вместе с дезодорантом, средством против неприятного запаха изо рта, шампунем, лифчиком, даже с сигаретой.

Профессор психологической медицины из Эдинбургского университета Джордж Карстерс недавно сказал:

«Наблюдается запоздание в несколько лет между моментом физической подготовленности молодежи к сексуальному опыту и моментом их эмоциональной зрелости или экономической независимости. Именно в это время рекламные фильмы и популярная литература подвергают их постоянной сексуальной стимуляции».

В послевоенные годы религия, расшатавшаяся и рассеянная по разным церквям, ослабила хватку. Люди страстно жаждали найти объект поклонения, героев, которым можно подражать, героинь, которых можно обожать. Обожания по очереди удостаивались профессиональные красотки, актрисы, кинозвезды, танцовщики. Кто за ними последует?

К несчастью, газеты преисполнены намерения развенчать и дискредитировать всех и каждого, новостью считается только дурная новость. Это значит, что мужчины и женщины, которые участвуют в общественной жизни, отличились на войне, совершили что-нибудь впечатляющее, удачливые политики, скорее всего, будут выставлены в книгах, газетных статьях и колонках светской хроники «образцовыми негодяями».

Поэтому подростки, изголодавшиеся по сексу женщины средних лет, мальчики и мужчины, попадая в одну категорию неуправляемых, жаждущих найти выход своим эмоциям, оглядываются в поисках некоего нового символа, на котором можно сосредоточить сексуально озабоченное воображение.

Фантастическая любовь вмиг обрушилась на эстрадных певцов и поп-идолов. Девушки визжат и пускают слюни при появлении Клиффа Ричарда, Перри Комо, Адама Фэйса, Джонни Рея и дюжин других, толпятся у служебного входа в театр, в вестибюлях отелей, получая порой физические повреждения. У кумиров выдирают на память клочки волос, разрывают на части одежду, некоторых чуть не задушили, стаскивая с шеи галстук.

В то же время возник другой тип обожания, столь интимный и личный, что почти уподобился «истинной любви» трубадуров. Его удостоились королева Елизавета, королева-мать и графиня Маунтбаттен.

Королева-мать, в девичестве леди Элизабет Боус-Лайон, став герцогиней Йоркской, была малоизвестна. Когда королем после отречения Эдуарда VII стал его брат Георг VI, люди чуть ли не впервые заметили прелестную маленькую особу с живыми голубыми глазами и неотразимой дружелюбной улыбкой.

Каким образом королева вдохновила и помогла королю не только стать хорошим правителем, но и возместить ущерб, причиненный отречением, лучше всего объясняет рассказ виконтессы Астор, урожденной американки, отважного члена парламента, Эльзе Максвелл, неизменной устроительнице американских приемов.

– Вы, мэм, – сказала леди Астор королеве-матери, – сделали то, чего не сделала ни одна женщина в британской истории. Вы сделали короля из мужчины, который никогда и не ожидал, что станет королем. С отвагой, терпением и любовью вы сделали короля Георга VI лучшим королем, которого когда-либо имела Англия.

– Я не делала короля, – ответила королева-мать. – Я просто старалась быть хорошей женой своему мужу. Жена должна помогать мужу проявить его лучшие качества.

Но королеву-мать любят не только за это. И не только за то, что она представляет новый тип царственности, впервые в истории перекинув мост через пропасть между государем и подданными. А за то, что при любом своем появлении она внушает каждому встречному ощущение симпатии, понимания, искренней и личной дружбы. Она любит людей такими, каковы они есть, и они любят ее в ответ. Каждый, кем бы он ни был, чует в ней «одну из нас».

Второй в этом веке женщиной, вызывавшей подобное отношение, была прекрасная Эдвина Эшли, внучка одного из богатейших в мире людей и крестная дочь Эдуарда VII.

Она вышла замуж за члена королевской фамилии, героя военных лет, последнего вице-короля Индии, а позже верховного главнокомандующего вооруженными силами, адмирала, графа Маунтбаттена.

Работая во время войны в бригаде «Скорой помощи», Эдвина впервые столкнулась «с народом». Ночь за ночью она приезжала в Вест-Энд под бомбежками, и ночевавшие в убежищах люди все лучше узнавали и все больше любили ее.

Руководители госпиталей в Индии, Бирме и Юго-Восточной Азии обнаружили, что она оказывает им помощь, о которой они молили годами. Раненые на линии фронта видели ее у своих коек. В день заключения мира Эдвина стала первой белой женщиной, которую за три с половиной года увидели военнопленные в японских лагерях.

Революционное поведение в Индии этой последней вице-королевы, ее дружба с Ганди, реформы в пользу женщин принесли ей любовь целого континента, от неприкасаемых до премьер-министра. Когда пришла весть о ее кончине на Северном Борнео в 1960 г., члены обеих палат парламента в Дели встали в минуте молчания, – невероятная честь, оказанная в азиатской стране женщине.

Пандит Неру подытожил причину всеобщей любви к Эдвине, сказав ей, что она обладает «человеческим тактом, любовью к людям, стремлением послужить страдающим и горюющим – и это поразительное сочетание качеств рождает лучезарную личность, целительное общение. При любом своем появлении вы несете утешение, надежду и ободрение».

Тысячи людей, с которыми лично беседовала королева-мать, десятки тысяч во всем мире, с кем общалась Эдвина Маунтбаттен, чувствовали, что две эти женщины внесли в их жизнь нечто новое и живительное.

Люди не просто получали удовольствие от встречи с важной и значительной особой, не просто ценили симпатию и любезность, попытку понять чужие проблемы. Казалось, будто между этими женщинами и их собеседниками возникает невидимая связь, которая оставалась и сохранялась после расставания.

Это был прекрасный и необычный феномен века. Остается надеяться на появление других людей, обладающих теми же качествами и магнетизмом.

Перед гибелью от руки убийцы Махатма Ганди сказал:

«Я твердо верю – земля держится на любви. Жизнь есть лишь там, где есть любовь. Жизнь без любви – это смерть».

И от всего сердца спросил:

«Есть ли барьер, которого не преодолеет любовь?»

Но хотя отдельные люди искали любви в той или иной форме, их лидеры говорили о войне.

Леди Астор, выдающаяся личность даже в палате общин, где некоторые женщины превращались в полное ничтожество, страстно заявила:

«Мужчины – угроза любой стране, и, пока женщины не приложат руку, остается мало шансов на реальный мир».

После войны мужчины обнаружили, что почти не приблизились к целям, за которые, как им казалось, боролись, – ни к миру во всем мире, ни к идеальной любви. Вместо этого они вновь вернулись к старым играм приобретения секса за деньги.

Искатели продажной любви стали после войны столь многочисленными и настойчивыми, что лондонский ночной порок уже никто не мог игнорировать. В результате в 1959 г. Акт о нарушениях уличного порядка превратился в закон. Немедленным результатом этого в Лондоне, где проститутки действовали особенно смело, оказалось сокращение случаев наказаний женщин за соблазн с 1900 в 1958-м до 777 в 1960 г.

Некоторые городские дамы считали, что Акт пойдет им на пользу, так как им больше не приходилось платить постоянных штрафов, которые они обычно считали не столько наказанием, сколько некоей формой налога. Поскольку примерно 2 фунта каждые шесть недель оставались единственной формой налога, которую они выплачивали с дохода, составлявшего для относительно привлекательной девушки в среднем 100 фунтов в неделю, это явно было не слишком обременительно.

Уверенность проституток, что новый закон не отразится на их заработках, не подтвердилась на практике.

«Есть свидетельства, что проституция в целом несколько сократилась», – сообщил комиссар столичной полиции в 1961 г., подразумевая, что порок отступает.

Это была несомненная правда. Раньше толпы женщин бродили по улицам ярко освещенных кварталов Вест-Энда, и мужчины, заходившие в тот район за более ординарными развлечениями, привыкли пользоваться их услугами, тогда как жилые кварталы Мэйфера были опасными по ночам даже для постоянных жителей.

После 1959 г. мужчина, как правило, мог найти проститутку, только твердо на это решившись. Действительно, в некоторых пивных, кафе и клубах Вест-Энда появлялись женщины без сопровождающих, которые завязывали разговор, а потом вели клиента к себе в комнату. Обычно они выплачивали процент с гонорара владельцу заведения за возможность часами просиживать в зале. Но в целом проституток приходилось искать.

Тогда девушки организовали тайную рекламную кампанию, которая могла привлечь, а могла и не привлечь внимание полиции.

Простейший способ заключался в том, что девушка сидела у освещенного окна или стояла у дверей многоквартирного дома. Это беспокоило полицию, поскольку возникал спорный вопрос, завлекает ли она прохожих. Если бы судебные дела проваливались, вполне мог возникнуть район «красных фонарей», что не входило в планы служителей закона.

Стараясь уберечься от полиции, девушки обнаружили возможность не выставляться напоказ, а объявлять о своих услугах. В некоторых районах Сохо считалось достаточным звонка, освещенного традиционным красным светом – к великому неудовольствию респектабельных супружеских пар, установивших модный звонок с красной лампочкой. Более тонкий намек содержался в подписи под звонком: «Модель», «Консультация» или просто имя девушки, как правило французское.

Но крупнейшим новшеством после превращения в 1959 г. упомянутого Акта в закон стали, помимо рекламных агентов и прочих способов, доски объявлений. Недорогая система объявлений о пропавших собаках, приглашении домашней прислуги и сиделок, распродаже вещей, бывших в употреблении, оказалась прекрасным средством информации для домашних шлюх Лондона.

Что же нынче, когда жены без всяких ограничений способны заниматься сексом с собственными мужьями, влечет мужчин из дому, посмотреть на скучающих проституток, которые демонстрируют свои зачастую далеко не соблазнительные тела?

Невольно задаешься вопросом, не напугали ли женщины своих партнеров стремлением к равенству, а порой и к превосходству.

Многих мужчин серьезно пугает женщина, способная превзойти их на экзаменах, побеждать в играх, зарабатывать столько же, если не больше.

Мужчине хочется быть завоевателем, героем, вожаком стаи и петухом на насесте в своем собственном доме. Неудивительно, что Марлен Дитрих, самая великолепная женщина нашего времени, советовала женам признать превосходство мужей.

«Любите его, – говорит она, – преданно и без всяких условий. Вы его выбрали, значит, он великолепен».

Процветающие сегодня проституция, извращения, дешевые и искаженные варианты того, что должно быть любовью, – весомое доказательство слабости нашей социальной системы.

Все это процветает, невзирая на нашу профилактическую психиатрическую подготовку, небывалую раньше свободу наслаждаться взаимной любовью, ухаживанием и браком, попытки привить здоровое понятие о сексе каждому мужчине, женщине и ребенку в стране.

Реальная трагедия для всех желающих верить в брак заключается в том, что, по данным каждого исследования и каждого обзора, большинство клиентов проституток составляют женатые мужчины, а большинство проституток составляют замужние женщины.

И все же в дешевой замене Любви, в отвратительном торге, в покупном и продажном сексе мужчины и женщины до сих пор ищут нечто, прекрасно описанное Рабиндранатом Тагором:

Два сердца бьются в унисон,
погружаясь в поющие волны.
Нет теперь ничего обыденного и нечистого,
мир плывет в розовой дымке.
Словно вся страсть,
когда-либо бившаяся в сердцах людей,
Сосредоточилась и вспыхнула в двух влюбленных,
Бьется в них в непомерном блаженстве,
желании, жажде, страданьях.

Глава 14
СЕКС + ЛЮБОВЬ

Секс как основной импульс – причина существования человеческой особи. Но цивилизованным мужчине и женщине недостаточно одного секса. Мыслящие существа знают, что в жизни есть нечто большее простого слияния тел, и неустанно ищут любви. Значит, цель: Секс + Любовь.

Когда мужчина и женщина одновременно обретают секс и любовь, это вершина, которой можно достичь на пути к Божеству; единение, за которое человечество испокон веку с радостью претерпевало мучения, изгнание, общественный остракизм, пытки, смерть.

Короли отрекались от трона, люди приносили в жертву власть, положение, богатство, выкидывали за борт даже честь, самоуважение, гордость.

Стало быть, можно назвать это величайшим для человечества счастьем. Остается лишь проблема его достижения. Из всей истории любви мы видим, что лишь немногие счастливцы достигали истинного сексуального и любовного экстаза, остальным оставались только суррогаты, извращения и утрата иллюзий.

Как же нам вступить на путь к величайшему на земле счастью?

Сто лет назад, в разгар викторианского целомудрия, было сказано, что от добрачного соития влюбленных предостерегают три вещи: страх забеременеть, страх заболеть, страх перед общественным остракизмом.

Сегодня любая интеллигентная пара может прибегнуть к противозачаточным средствам: современная медицина позволяет быстро и тайно вылечить заболевание; большая часть общества относится к незамужним матерям с легкостью или с равнодушием, особенно если это их не касается.

Поскольку риск нынче меньше, несомненно, любовники больше грешат, но, когда выпадает возможность испытать сильную страсть, современная молодежь ничем не отличается от своих прапрадедов.

Короче говоря, эти аспекты сексуальной любви можно оставить в покое. Под угрозой стабильность брака.

Еще ни одному обществу никогда не удавалось отказаться от развода. Единственным достижением в попытках заставить мужа и жену оставаться в супружестве было требование иметь двуспальную кровать, чтобы они продолжали прикидываться, будто спят вместе. Успеха это так и не принесло.

Возможно, сегодняшние молодые влюбленные имеют более ясное по сравнению со своими предшественниками представление о том, что должен и чего не должен означать брак, хотя обычаи в любви у них совершенно иные.

По-моему, эту точку зрения четко изложила в свое время Жанна Моро, очаровательная французская кинозвезда, влюбленная в Пьера Кардена. Рассказывая об их любви друг к другу, она призналась:

«Знаете, мы с Пьером Карденом никогда не говорим, что должны пожениться. Любовь – самое сложное в жизни дело. Кроме того, я не молоденькая девочка, я не разведена с мужем и у меня есть ребенок. Брак с Пьером Карденом не имеет значения. Важно, чтобы любовь оставалась живой. Через несколько лет я смогу вам сказать, считаю ли нужным на это пойти.

Сегодня современной эмансипированной женщине гораздо труднее найти подходящего мужчину.

Мужчины больше не пользуются превосходством в обществе. Обычно матери на кухнях учили своих дочерей им потворствовать.. Сегодня мужчины напуганы. Они все время озабочены демонстрацией своей силы и мужественности.

Самое трудное в любви – ревность. В моменты страсти все хорошо, вам лишь хочется быть вдвоем. Но потом наступает период работы, особенно творческой, когда любимые заняты делом, у них есть секреты и слов недостаточно, чтобы их объяснить.

Ты привык видеть любимых лицом к лицу, но вдруг видишь их на противоположной стороне улицы, и они кажутся совсем другими.

Изменились и все физические отношения между мужчиной и женщиной. Сегодня мужчина может завязать роман с женщиной, и она не станет настаивать на браке. Она демонстрирует независимость от мужчины.

Фактически она от него зависит, но слишком отважна, чтобы это показать. О, какой храброй надо быть женщине!»

Если нам, в отличие от Жанны Моро, хочется сделать современный брак союзом на всю жизнь, мы первыми вступаем на нехоженую тропу, ибо никогда в истории человечества мужчина и женщина не подразумевали под браком так много, как нынче.

На протяжении десятков тысяч лет продолжительность жизни простых смертных мужчин и женщин редко достигала библейских семидесяти. Сорок – более точная цифра. Безусловно, период сексуальной активности был гораздо короче – с подросткового возраста до начала пятого десятка у женщин и с юношеского до пятидесяти у мужчин. Таким образом, реальный сексуальный союз в браке редко длился дольше двадцати пяти лет.

Современные новобрачные обречены, как минимум, на полувековое партнерство. Сексуальное желание возникает раньше и длится дольше.

Сегодня девочки нередко достигают половой зрелости в одиннадцать-двенадцать лет. Мальчики отстают в этом плане, но тринадцать-четырнадцать – вполне обычный возраст.

Законодательное запрещение брака до определенного возраста, выбранного по политическим, экономическим или моральным соображениям, не решает проблему. Испытывающие сексуальное влечение мальчик и девочка заслужат либо умиление, став прелестной юной парой новобрачных, либо осуждение за безнравственность. Точно можно сказать лишь одно – никакое промывание мозгов или применение медицинских препаратов не смогут их разлучить.

Мотивы юных супругов почти целиком сексуальные. Они женятся потому, что хотят вместе спать, но при этом остаются в родительском доме, не собираются до определенного времени заводить ребенка, оба продолжают жить отдельной собственной жизнью в течение, как минимум, восьми часов в день каждый на своей работе.

Это очень похоже на «компанейский» или «пробный» брак, предлагавшийся в 20-х гг. Разница заключается в том, что этот брак теоретически постоянный.

Причем постоянство весьма примечательное. Новобрачные вступают в союз, который, как ожидается в данный момент, продлится пятьдесят лет, но с развитием медицины, вероятно, будет еще увеличиваться с каждым годом.

В целом сегодня нет оснований считать, что они не смогут сохранить сексуальную активность на весь этот срок.

Несомненно, в первую брачную ночь перспектива лежать бок о бок больше 18 тысяч ночей кажется невероятно прекрасной. Остается взглянуть, что останется от радостного волнения, когда пройдут тысяч десять подобных ночей.

Брак – изобретение женщины, способ более слабого существа заручиться защитой сильного. Вместе с тем Ева превратила завершенную любовь в священную и партнерскую, поставила перед любовью – активностью в основном физической – духовную цель. Фактически, это она придумала Секс + Любовь.

Итак, будущее брака зависит от женщины. Возможно, величайшая ее задача – перекинуть мост через пропасть между двумя полами.

Она столетиями признавала себя жертвой мужчины и отличнейшим образом этим пользовалась. Она меньше ста лет боролась за эмансипацию и почти не скрывала, что выступает против укоренившегося превосходства мужчины.

Сегодня, получив почти все привилегии, она должна прекратить борьбу. Еще ни одна женщина не добилась любви мужчины, ведя с ним бой. Ей также впервые предстоит добиться, чтобы женщины нравились мужчинам, а не только пробуждали любовь.

Она должна постараться изменить мужское отношение к статусу женщины, который фактически по-настоящему не изменился с давних времен. Кэтлин Томас, вдова поэта Дилана Томаса, обобщила это отношение в письме к своей дочери с точностью, доступной лишь женщине, жившей с любимым мужчиной.

«Ради Бога, дитя мое, – писала она, – держись за рождение младенцев, стирку пеленок и пение колыбельных. Место женщины, как неустанно и тщетно твердил мне Дилан, в постели или у кухонной раковины, а все ее передвижения должны ограничиваться переходом от одного к другому… Надо настойчиво подчеркивать символы женственности: бюст, бедра, ноги, губы».

Благодаря работе женщины сегодня получили свободу и независимость. Этого не изменить, и это означает, что отношения между мужчиной и женщиной в браке или в простом общении должны кардинально измениться. Мужчина больше не хозяин; хозяйка должна обрести гораздо большее значение, чем простой объект для удовлетворения сексуальной потребности.

Может быть, некоторые женщины заскучают с одним мужчиной. Тина Луис, кинозвезда, родившаяся в Италии, которую называли «последней романтической девушкой в Голливуде», язвительно заметила:

«По-моему, проблема чересчур долго засидевшихся в одиноких девушках заключается в том, что после возможности доставлять удовольствие многим мужчинам ты просто не готова в браке радовать всего-навсего одного».

Но может ли женщина вообще быть счастлива одна, без мужа? С точки зрения Д.Г. Лоренса, нет.

«Женщина хочет свободы, – писал он. – Результат – опустошенность, пустота, устрашающая даже самое храброе сердце. И тогда женщина превращается в жрицу любви. Но это длится недолго. Иначе невозможно. Пустота донимает и донимает».

Будущее, где доминирует женщина, полно опасностей. Мужчина-тиран, хозяин дома, исчез. Когда это происходит в индивидуальных случаях, женщина становится нетерпимой.

Еве пришлось в борьбе отстаивать достоинство сексуальной жизни. Возможность жить женской жизнью, как минимум, пятьдесят лет – благословенный подарок, но легко может оказаться и наоборот.

Уже сейчас годы, на протяжении которых она должна быть матерью двоих-троих детей, – даже без яслей, детских садов, школ, которые берут на себя основную часть воспитания, и прочего, – составляют лишь малую долю ее супружеской жизни.

К сорока она может оказаться «свободной» – и беспокойной. Долгое время главной угрозой был флиртующий муж средних лет. Флиртующая жена средних лет может нанести прочному браку смертельный удар!

Наверняка никто, кроме немногочисленных психологов, не взглянул в лицо тому факту, что женщины в данный момент гораздо сексуальнее мужчин. Поняв наконец, что ей нечего стыдиться страсти, больше того, что она может полностью отдаться своим «чувствам», женщина качнула маятник в другую сторону.

Сегодня врачи выслушивают бесконечные жалобы на импотенцию или на неадекватность мужей. Как известно любому судье бракоразводного суда, 90 процентов случаев жестокого обращения и несовместимости объясняются одной и только одной причиной – слишком скудной сексуальной жизнью неудовлетворенной и поэтому раздраженной женщины.

Женские скандалы всегда опасны, и в прошлом с этим почти ничего нельзя было поделать. Сегодня свобода может дать в руки женщине новое оружие.

Современные девушки и женщины гораздо больше думают о сексе, чем юноши и мужчины. У последних слишком много других интересов – спорт, хобби, работа. Девушки и женщины тоже работают, но, как правило, для них это способ найти мужчину Или быть в мужском обществе. Даже жалованье неизбежно превращается в побрякушку для привлечения мужчин или становится вкладом в дом, где она живет вместе с мужчиной.

Это, конечно, неплохо, но беда заключается в том, что мужчина до сих пор считает себя охотником, тогда как на самом деле он – дичь. Несмотря на эмансипацию, мы ни на йоту не продвинулись от утверждения Байрона, что любовь составляет все существование женщины.

С пятнадцатилетней девочкой, приехавшей из далекой деревни на севере Шотландии на работу в Хертфордшир, откровенно беседовал работодатель, рассказывая о подстерегающих в городе опасностях.

«О, обо мне не беспокойтесь, – неожиданно заявила она, – здесь можно пойти в кино, по магазинам, а дома нам, кроме мальчиков, не о чем думать».

Когда современную девушку спросили, о чем она думает во время работы, она удивилась и честно призналась:

«Наверно, о мужчинах. Или, скорей, об одном мужчине в данный момент».

Потом помолчала и жалобно добавила:

«Не пойму, к чему вы клоните? А о чем мы еще должны думать?»

Пока мужчины могли контролировать и подавлять женщин с их сексуальными инстинктами, заставляя чувствовать себя существами низшего порядка, они имели возможность сохранять превосходство, самовлюбленно считая себя идолами.

Но современный мужчина спустился на землю. Надевая клеенчатый фартук, помогая мыть посуду, он часто становится квартирантом в собственном доме, лишается пола, потому что жена презирает его, как неопытного любовника.

Какое будущее ждет подобные пары и молодых людей, которые только силой могут удержать неустанно их преследующих «дружков» и «подружек» на месте? Конечно, действительность может обратить в прах любые пророчества и предположения.

Английские пуритане, первые американские поселенцы с их строгой моралью устанавливали жесткий режим, потому что мужчин было больше, чем женщин. Счастливым мужчинам приходилось беречь своих жен, неудачников предупреждали держаться подальше.

Моральные устои расшатывались, когда огромное число мужчин отсутствовало, как во время войны или после войны, когда половина мужского населения оказалась искалеченной. В результате мужчины могут устанавливать свои сексуальные стандарты, а женщины, потеряв преимущество малочисленности, мало что могут сделать.

Им остается одно – вечное стремление к стабильности сексуальных отношений. Всем женщинам хочется найти любимого мужчину, все влюбленные женщины хотят верить, что любовь их продлится вечно.

Что бы ни доказывали в этом веке исследователи вроде Кинзи, женщины по-прежнему убеждены, что предназначены для одной любви, для одного мужчины, или, говоря словами незабываемой песенки 30-х гг.:

Рыбке надо плавать, а птичке лететь,
Мне нужна одна любовь, пока не встречу смерть.

Может быть, время от времени это кажется непрактичным и не соответствующим истине, но женщина продолжает верить и надеяться, что в следующий раз все будет иначе…

Пусть мужчины отрицают любовь, романтизм, осмеивают сантименты. Сейчас модно признавать реальным один секс, а все остальное – банальность, но женщины считают иначе.

«Любовь – чепуха, – писала Гарриет Ван Хорн. – И все-таки в глубине души все мы знаем, хотя так легко отрицаем, что любовь для молодых и старых – последнее прибежище».

Предсказывают, что женщины-политики, вошедшие в мужские европейские парламенты, окажутся на переднем фронте борьбы за запрещение проституции, так что новая женщина нашего времени, возможно, направит свое растущее влияние на упорядочение секса.

Но я уверена – женщины постараются также вернуть романтику. Ибо женщины знают, что именно им выпадают страдания в мире, где в популярных развлечениях садизм берет верх над сентиментальностью, где похоть волнует больше, чем любовь, а к физической близости относятся небрежно.

Можно с оптимизмом смотреть на будущее любви. Моногамия стала последним экспериментом после всех других опробованных и признанных нежеланными схем. При всех ее недостатках она, может быть, остается самым успешным экспериментом во всей истории человечества. Миллионы и миллионы мужчин и женщин приходили к выводу, что это проблеск совершенства в несовершенном мире.

Возможно, греческая легенда о единственном человеческом существе, способном стать идеальным возлюбленным для другого человеческого существа, в конце концов справедлива.

Так это или нет, каждому мужчине и каждой женщине нужна и желанна:

Лирическая любовь, полуангел, полуптица.
Сплошное чудо, пламенная страсть.

notes

Примечания

1

Мид Маргарет – американский антрополог и этнограф. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Первое послание к коринфянам святого апостола Павла, 7. 9.

3

Линга-фаллос – основной символ бога Шивы, которого два Других представителя божественной триады, Вишну и Брахма, признали величайшим из богов.

4

Кама – Древнеиндийской мифологии бог любви, изображался юношей, , сидящим на попугае (воробье) с луком и стрелами.

5

Кинзи Альфред (1894-1956) – зоолог, автор исследований сексуального поведения американцев (мужчин и женщин), Доклад которого «Сексуальное поведение самца человека», опубликованный в 1948 г., положил начало «сексуальной революции».

6

Фромм Эрих (1900-1980) – американский психолог и социолог, один из главных представителей неофрейдизма.

7

Леандр – в греческой мифологии возлюбленный жрицы Геро. Каждую ночь Леандр переплывал пролив Геллеспонт на свет зажигаемого ею маяка. Когда Леандр утонул, Геро в отчаянии бросилась в море.

8

Аристипп из Кирен (2-я пол. V – начало IV в. до Р. X.) – ученик Сократа, один из родоначальников гедонизма, провозглашающего наслаждение высшей целью и главным мотивом человеческого поведения.

9

Люблю, любишь, любит (лат.).

10

Хикки Уильям (1749-1830) – английский писатель, автор занимательных «Мемуаров».

11

Эта и последующие цитаты из Ювенала: Сатира шестая/Пер. Д. Недовича и Ф. Петровского.

12

Промискуитет – ничем не ограниченные отношения между полами в отсутствие каких-либо норм брака и семьи.

13

Ростра – трибуна на Форуме Древнего Рима, украшенная носами кораблей, захваченными у неприятеля.

14

Приап – античное божество производительных сил природы, отождествлявшееся в Риме с Мутуном Т и т и н о м.

15

Коннахт – древнее королевство в Ирландии.

16

Бонифаций – имя девятого Римского Папы.

17

Конкубинат – в римском праве фактическое сожительство мужчины и женщины без заключения брака.

18

Мап Вальтер (1140-1204) – капеллан при дворе английского короля Генриха II, автор сборника развлекательных и сатирических историй «О забавных разговорах придворных».

19

Речь идет о реставрации монархии после Английской буржуазной революции с восшествием на престол в 1660 г. Карла II.

20

Вуайеризм – удовлетворение болезненного любопытства созерцанием эротических сцен.

21

Эрастус Томас (1524-1583) – швейцарский деятель Реформации.

22

Бертон Ричард Фрэнсис (1821 – 1890) – британский исследователь, писатель и переводчик, знаток восточных языков.

23

Рэли Уолтер (1552-1618) – английский мореплаватель, организатор пиратских экспедиций, писатель, историк, фаворит Елизаветы I; Дрейк Фрэнсис (1540-1596) – мореплаватель, вице-адмирал, первым из англичан совершивший кругосветное путешествие.

24

Стрейчи Литтон (1880-1932) – английский критик и биограф, литературовед, автор жизнеописаний людей викторианской эпохи.

25

Xокинс Джон (1532-1595) – английский адмирал и работорговец.

26

Сидни Филип (1554-1586) – английский поэт и воин, автор одного из первых в английской литературе романов «Аркадия»; погиб в битве с испанцами.

27

Обри Джон (1626-1697) – английский коллекционер и биограф, автор «Кратких жизнеописаний».

28

Содружество – название Английской республики, существовавшей во время буржуазной революции середины XVII в.

29

Ковенант – соглашение шотландских пуритан, заключенное для зашиты кальвинизма и независимости Шотландии.

30

Кирка – разговорное название шотландской церкви.

31

Нокс Джон (1505-1572) – шотландский священник, основатель пресвитерианской церкви.

32

Альзация – название на воровском жаргоне лондонского района Уайтфрайерс.

33

Железнобокие – прозвище Оливера Кромвеля и его приверженцев.

34

Пипс Сэмюэл (1633 – 1703) – английский чиновник адмиралтейства, автор дневника, важного источника сведений о жизни и быте своего времени.

35

Майский день – народный праздник, который отмечается в первое воскресенье мая танцами вокруг Майского дерева и коронованием Королевы Мая.

36

Лили Джон (1553-1606) – драматург, автор повести «Эвфуэс, или Анатомия ума», от названия которой произошел термин «эвфуизм», т. е. напыщенный, риторический стиль речи.

37

Тайберн – с начала XII в. и до 1783 г. место публичных казней в Лондоне; Ньюгейт – тюрьма, перед которой вплоть до XIX в. публично вешали осужденных; Бедлам – просторечное название королевской Вифлеемской психиатрической лечебницы, основанной в 1247 г. в Лондоне.

38

Хеймаркет – улица в центральной части Лондона, где раньше находился сенной рынок.

39

Босуэлл Джеймс (1740-1795) – шотландский автор биографий и ценнейших дневников.

40

Нэш Уильям (1674-1761) – распорядитель ассамблей в Бате, самом модном курортном городе Англии, прозванный современниками Бо Нэшем – «красавчиком». Ввел жесткие правила этикета и поведения в общественных местах.

41

К о н г р и в Уильям (1670-17291 – английский драматург и поэт, автор знаменитых комедий.

42

Сент-Бев Шарль-Огюстен (1804-1869) – французский критик и историк, сторонник романтизма.

43

Браммел Джордж Брайан (1778-1840) – законодатель моды начала XIX в., фаворит принца-регента, будущего короля Георга IV, прозванный Красавчиком.

44

Весли Джон (1703-1791) – английский теолог, один из основателей Методистской церкви.

45

Скиттлс (skittles) – . кегли (англ.).

46

Гладстон Уильям Юарт (1809-1898) – премьер-министр Великобритании, лидер либеральной партии.

47

Ширы – центральные графства Англии, названия которых оканчиваются на «шир», где находятся охотничьи угодья ведущих охотничьих обществ.

48

Обесчещенная (фр.).

49

Грязная свинья, он испортил мой прекрасный ковер (фр.).

50

В честь «элевсинских мистерий» – ежегодно проводившихся в древнегреческом городе Элевсине религиозных празднеств, посвященных богиням плодородия Деметре и Персефоне.

51

С т р э н д – одна из главных улиц в центре Лондона, где расположены театры, фешенебельные магазины, гостиницы.

52

Браунинг Роберт (1812-1889) – английский поэт, женившийся в 1846 г. на поэтессе Элизабет Баррет, которая в детстве повредила позвоночник, но с его помощью преодолела увечье.

53

Великая страсть (фр.)

54

Высшее, потустороннее (фр.).

55

Бертон Изабел – жена британского исследователя, писателя и переводчика Ричарда Бертона (1821 – 1890); после смерти мужа сожгла его неопубликованные рукописи и дневники.

56

Суфизм – мистическое течение в исламе, учение о постепенном приближении к познанию Бога и слиянию с ним.

57

Пуштуны – этническое название афганцев, живущих за пределами Афганистана; д ж а т ы – представители группы племен, населявших районы Пенджаба, образующих в Индии земледельческую касту.

58

Миссис Гранди – особа, олицетворяющая обывательские приличия и общественное мнение, на которую постоянно ссылается одна из героинь пьесы английского комедиографа Томаса Мортона «Пусть быстрее идет плуг» (1798).

59

Рескин Джон (1819-1900) – английский критик-искусствовед и публицист, призывавший к возрождению творческого средневекового ремесла; Тернер Уильям (1775-1851) – один из наиболее самобытных художников своего времени, пейзажист, который считается предшественником импрессионистов.

60

М и л л ь Джон Стюарт (1806-1873) – философ и экономист, автор классических трудов о либерализме, утилитаризме, «О подчинении женщины».

61

Куплеты (исп.).

62

Эллис Хэвлок (1859-1939) – английский психолог, автор семитомного «Исследования психологии секса».

63

Уистлер Джеймс (1834-1903) – американский живописец и гравер, работавший в Лондоне; Ирвинг Генри (1838 – 1905) – английский актер, постановщик шекспировских пьес, первым среди актеров возведенный в рыцарское достоинство.

64

«Г и б с о н-г е р л» – образ идеальной американки, чистой, цельной, симпатичной девушки, полногрудой, с тонкой талией и пышной прической, созданный художником-иллюстратором Ч. Гибсоном (1867-1944); «г е й е т и-г е р л с» – хористки популярного в 90-е гг. XIX в. лондонского мюзик-холла «Гейети».

65

«Банковский выходной» – общий день отдыха, помимо воскресенья, Рождества, Нового года, Великой пятницы и т. д.; первоначально в эти дни отдыхали служащие банков.

66

Суфражистки – участницы возникшего в Англии в конце XIX в. движения за равноправие женщин, особенно за предоставление им избирательных прав.

67

Ллойд Мэри (1870-1922) – английская актриса мюзик-холла, исполнявшая песни с акцентом кокни в традициях музыкальной комедии.

68

Эта юная американка произведет революцию в мире (фр.).

69

К р е й г Эдвард Гордон (1872-1966) – британский театральный режиссер и декоратор, работавший и в России; сын прославленной исполнительницы шекспировских ролей актрисы Элен Терри.

70

«М а л ь б о р о-Х а у с» – лондонская резиденция членов королевской семьи.

71

Годвин Уильям (1756-1836) – английский философ и писатель, пропагандист анархического общества.

72

Найтингейл Флоренс (1820-1910) – английская сестра милосердия, олицетворившая лучшие черты своей профессии.

73

Бейлиолл – один из известнейших колледжей Оксфордского университета.

74

«Странная война» – период бездействия на Западном фронте англо-французских и германских войск в течение первых девяти месяцев Второй мировой войны.

75

Так стали называть американских солдат во время Второй мировой войны; аббревиатура «джи-ай» (GI) означает «казенное имущество».

76

На X а р л и-с т р и т в Лондоне расположены приемные ведущих частных врачей-консультантов.

Содержание

Барбара Картленд Таинство любви сквозь призму истории. Отношения мужчины и женщины с библейских

Глава 1 ВСЕ НАЧАЛОСЬ С ЕВЫ

Глава 2 ЛЮБОВЬ КАК РЕЛИГИОЗНЫЙ РИТУАЛ

Глава 3 ГРЕКИ НАЗЫВАЛИ ЭТО ПО-РАЗНОМУ

Глава 4 АМО, AMAS, АМАТ…9

Глава 5 ЛЮБОВЬ ПОД ЗАПРЕТОМ

Глава 6 РИСУЕМ ЛИЛИЮ

Глава 7 КРАСОТА И ЛЮБОВЬ

Глава 8 ВЕК ВСЕДОЗВОЛЕННОСТИ

Глава 9 ХАНЖЕСТВО И ПОХОТЬ

Глава 10 НАУКА ИССЛЕДУЕТ СЕКС

Глава 11 РЕВОЛЮЦИЯ

Глава 14 СЕКС + ЛЮБОВЬ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76