Алексей Бабий

Скучно в городе Пекине

Алексей Бабий

Курортный роман

1

Название, между прочим — класс. «Скучно в городе Пекине». Ну — такое название пропадает! Просто грех не написать рассказ с таким названием. Только вот — про что?

А вообще-то это песня. И поют ее вот так:

Ску-у-у-уушно в городе Пи-и-и-икине![1]

Cпя-я-я-ят на крышах воробьи-и-и-и-и…

Два китайских мандарина-а-а

Бреют рыжие усы-ы-ы.

И говорит один другому:

Скушно, говорит, в городе Пекине!

Спят на крышах воробьи,

Два китайских мандарина

Бреют рыжие усы.

И говорит один другому:

Cкучно в городе Пекине!

Cпят на крышах воробьи…

…и так далее. Помнится, один старшина переплюнул Эйнштейна и соединил пространство со временем, приказав рыть канаву от забора и до обеда. Я пою эту песню с девяти утра до вон той скалы. На скале я сяду поищусь насчет клещей и спою что-нибудь более задушевное. Про двенадцать негритят, например:

Двенадцать негритят[2] купались в синем море.

Двенадцать негритят резвились на просторе.

Один из них утоп, ему купили гроб.

И вот вам результат: одиннадцать негритят.

Одиннадцать негритят купались в синем море…

…и что вы думаете, на двенадцатой итерации все это кончится? Как бы не так:

Ноль негритят купались в синем море.

Ноль негритят резвились на просторе.

Один из них воскрес, ему купили крест.

И вот вам результат: один негритят!

Один негритят пошли купаться в море…

Так о чем я там… А, о клещах. Клещи — это, конечно, минус.[3] Я ищусь и на процедурах, и в столовой, и на приеме у врача. А давеча прямо посреди курортного пришпекта остановился и машинально запустил руку под трико, на радость окружающим.

Клещи — это минус, но и плюс. Из-за клещей в лес не ходит публика. Поэтому туда хожу я. Курортная публика смотрит «Богатые тоже плачут» и читает Анжелику вперемежку с Ивановым, который Анатолий. Курортная публика громко и фальшиво хохочет. Курортная публика жрет все подряд, покупает что попало, торчит изо всех окон, со всех скамеек, из-под каждого куста. Курортная публика… да что там говорить — можно подумать, вы не видели курортной публики!

В санаторий я являюсь только затем, чтобы поваляться в радоновой ванне, получить очередную порцию жидкости из шприца «в мягкие ткани» и порцию гнусного первого-второго-третьего в желудок. За день я произношу всего десяток слов, и все в столовой: «Доброе утро (день, вечер)» и «приятного аппетита» (3 раза). Вот чего мне не хватает в жизни — так это одиночества.[4] Лет пять назад я вполне серьезно узнавал у юристов, за какие деяния сажают в одиночную камеру. Так вот, оказывается, у нас это не принято. Оказывается, это негуманно.

И вот целыми днями я шляюсь по лесу, и нахожу удовольствие в пении идиотских песен, и отдаюсь постыднейшему из своих пороков: сочинению стихов. Графомания — это болезнь, и болезнь позорная, вроде недержания мочи. И неизлечимая. Вообще в жизни я придерживаюсь правила «не умеешь — не берись». Но с моей музой шутки плохи: это вам не слабое создание, бряцающее на лире. Моя муза крепкого сложения, яростная и неутомимая. Она извещает меня о своем приходе: часа за четыре где-то в горле начинается щекотание, и кто-то внутри меня похохатывает, как похохатываает человек, читая, скажем, «Двенадцать стульев» — несильно, но постоянно. Я обреченно готовлюсь: расчищаю вечер, готовлю бумагу, запасаюсь стрежнями. Муза врывается, тряся своими персями,[5] смешки перерастают в сатанинский смех, и начинается оргия. Теперь я не тварь и вошь, я бог, создающий миры, и я создаю их и вижу содеянное, и говорю, что это хорошо, строчки прут из меня, как… прошу пардону, но самое точное сравнение оказалось не самым аппетитным. Но оно все-таки самое точное, потому что утром я все это брезгливо перечитываю, приговаривая: «В сортир… В сортир… И это — в сортир…» Ну посудите сами, куда годится, например, такое:

На берегу пустынных волн

Сидел я, дум великих полн.

За мной закат в сто солнц горел,

А я сидел, сидел, сидел…

А прямо в ноги бил прибой,

А чайки реяли гурьбой,

А я сидел, сидел, сидел,

И в даль далекую глядел!

Сидел я, дум великих полн,

На берегу пустынных волн…

Чего же я такого съел,

Что, сняв штаны, весь день сидел?

Ну куда это годится, кроме как в сортир? Я уж не говорю о том, что, за исключением двух-трех строк, это сплошной плагиат. И можете ли вы представить чаек, которые гурьбой реют? Бред какой-то.

А вот еще. Это уже из датской поэзии: по вирше на каждую лечебную процедуру. Знаете ли вы, что такое циркулярный душ? Нет? Вам крупно повезло: это нечто среднее между душем и циркулярной пилой.

Я был зеленым и невинным,

Я был к тому же сир и наг,

Когда открыл я дверь в кабину,[6]

Когда сестричке подал знак.

Сестричка ухмыльнулась криво,

Открыла вентиль, и по мне

Хлестнуло из десятков дырок:

По животу и по спине!

О, как я, братцы, извивался,[7]

В своих обманутый мечтах!

О, как же душ в бока впивался,

Ну, а всего больнее — в пах!

Я выл, орал, искал дорогу

Туда, где я бездушно жил…

Но медсестра сказала строго,

Что душ — полезен для души!

Она сказала: в жизни тоже

Обычно бьют со всех сторон!

Она сказала: ты, похоже,

Не только в душе не силен!

Я, точно, жил не так, чтоб очень:

Все норовил и вам, и нам…

Я был любитель до обочин,

И до разделов пополам.

Ах так?! Хлестнул словцом душонку,

И в струи смело я вошел,

Прикрыв ладонями мошонку,

А также — кое-что ишшо!

Что-то в моем творчестве появились фаллические мотивы. Я полагаю, что это — тлетворное влияние Запада. В промежутках между процедурами я иногда заглядываю в видюшник, а там крутят одну эротику: чего же еще крутить на курорте? Свежие идеи я, кстати, беру на заметку. Вернусь домой и непременно использую. Ты где был, скажет жена, на курорте или на курсах повышения квалификации? На курсах, хмыкну я: вечером теория, ночью практика. И пусть она догадается, шучу я или нет.

Самое смешное — что шучу.

А вот мой сосед по комнате, Петро, в комнате почти и не бывает. А когда бывает, делится впечатлениями. Ну, воодушевленно говорит Петро, помогает-то она, только треск стоит, и слышь, Коля, платочек носовой подстелила, чтоб простыню не замарать!

На этот раз он это о носатой расплывшейся бабище неопределенного возраста. Петро, говорю я ему, ты бы хоть количество качеством заменил, что ли!

— Тебе врачи какой режим прописали? — спрашивает Петро.

— Щадяще-тренирующий.

— А мне — постельный! — и Петро, чрезвычайно довольный, валится на койку, и хлопает ладонями по пузу, и блажит:

Белокуриха-река, быстрое течение!

А радон без мужика — это не лечение!

Эх, Петро! Мужские достоинства не между ног висят: в основном они находятся совсем в другом месте. Но дело даже не в этом. Вот стоит троллейбус, вот бежит советская гражданка. Успела. Отпыхивается. Смеется. Счастлива. И вот за это мне ее хочется придушить:[8] за то, что для счастья ей надо так мало.

2

На скалу-то я сел, а поискаться не удастся. Некстати показались две мадамы. Одной, рыжей, недалеко за тридцать и, кстати, у нее неплохая попка. Второй далеко за сорок, но тоже еще очень даже — в форме и формах.[9] И как их только занесло сюда — в этакую рань? Не дай бог, загрызут.

Вот как-то на второй или третий день отдыхал я после радоновой ванны, и вышел, сонный, в коридор. Солнце бъет прямо в глаза, а между мной и окном следует особь женского пола: «О, какие тут мужчины скрываются! И что же они тут делают?» И так ее силуэт был строен и изящен, и так пышны волосы, и такой грудной у нее был голос, что я не успел сгруппироваться, и начал весьма игриво: «Они там лежат и ждут…», но тут мы вошли в полутемный переход, и я увидел ее морщинистое лицо, и на полуфразе свалил налево. И правильно сделал, а то был бы изнасилован прямо в коридоре.

А как-то возвращался из леса, танцы были в разгаре, и дернул меня черт посмотреть на этот невольничий рынок. И был как раз белый танец, и я был немедленно приглашен, хотя и был в кедах и футболке, хотя и врал, что не умею — но не отбился, и топтался четыре с половиной минуты в обнимку с чем-то тестообразным, отвечая на вопросы в соответствии с писанием: («И пусть будет ответ твой да — да, нет — нет, а что сверх того — от лукавого».)

Или вот три тетки — соседки в столовой. Они за меня сильно переживают и считают не то импотентом, не то голубым. Одна, не помню как зовут, та, что три раза в день выдает подробные сводки со своих любовных фронтов (а она открыла и сразу два), спросила вчера напрямик: ну а вы, молодой человек, что все один да один? А вы что, хочете, спросил я. Приходите, сказал я.

Вот так и выдал: хочете, а не хотите. Для большей усвояемости. Любимая манера — прикинуться валенком. Ну и добился своего: она перестала со мной разговаривать. И очень хорошо. А то скоро она начнет рассказывать, какими именно из 296 различных способов ей там щекотят клитор. Не уверен, что это хорошо сказалось бы на моем аппетите.

Другая тетка, тоже забываю, как зовут,[10] потом выговаривала мне. Ну, к этой я отношусь нормально, я ей и сказал нормально. Разводите тут любовь с большой дороги, сказал я. Цветы, свидания, измены — прям как на самом деле. А вы знаете, сказала эта тетка (забыл, как звать), муж-то мой мне ласковых слов не говорит. А этот, сказал я, для души говорит или для дела? А мне-то какая разница, сказала она.

Ноу комментс.[11]

3

Ну вот, мадамы уже рядом. Вот эта, постарше, сейчас вцепится. Технология знакомства:[12] «Вы не знаете, как пройти до скалы Четыре Брата?». Технология мужская: «Как, вы еще не были на Церковке?»

Так и есть, спросила. И где была моя голова: я не стал отрицать, что иду туда же. Чтоб ты провалилась, тыдра! Сейчас начнется второй тур:

Где-то виделись будто…

Вдруг очухался я,

И спросил: как зовут-то?

И какая статья?[13]

Ну и, конечно, срок. В смысле — сроки. Сроки должны максимально совпадать. Сделаешь заход, а партнер(ша) завтра уедет.

Второй тур начался, и я гаркаю, как в зоне на разводе: «Николай Старков, остеохондроз, десятое пятого тире третье шестого». Старшая озадачилась, а младшая ухмыляется. Оценила. Ух ты, да мы, кажись, с интеллектом! И посмотри, Коля, волосы-то! Ах, какие рыжие! Да какие яркие! Да какие густые![14] Уж не затрепетало ли у тебя что-нибудь, не в груди, так в штанах? Была ли у тебя когда-нибудь рыжая женщина? Однако, нет!

Ну, и не будет. Чего это ты раздухарился? Тем более — на лицо она подкачала. Кожа так себе. И нос. Нос, это самое. Ну, в общем, не фонтан нос.

Петра бы это не остановило. Петро сказал бы: с лица воду не пить, да и потом, сказал бы Петро, в бабе главное не формы, а содержание.[15]

Великий и мудрый Петро! А не приобщиться ли мне к кобелиному племени, а не распустить ли хвост веером, а не порассказывать ли о своих подвигах и приключениях, а не залезть ли на скалу Четыре Брата? То есть, я и так на нее каждый раз залезаю, но для себя, а тут восхищенные зрительницы, и я будто бы оборвусь левой ногой…

Эрзац. Кофе из овса.[16]

Да, но иногда пьешь и из овса. Хочется чего-нибудь такого.[17] Земного-земного.

Так я и полез вам на скалу.

Но, не успели подойти к Четырем Братьям, как эта рыжая, как ящерица, пошла вверх. Мама моя, как она прошла карниз! Мне теперь — хошь не хошь, идти, и тем же маршрутом.

Тыдра, конечно, не полезла, а мы сидим наверху. Вдвоем. Ну и там — антураж. Поет о чем-то зеленое море тайги. Голубеет купол неба. Все, как надо. Герои встречаются глазами. Наезд. Крупный план.

— Вы альпинистка?

— Нет. Но горным туризмом увлекаюсь.

Самая светская беседа. А были ли там? Да. А вот этам? Нет, но собираюсь. А я был. Мы, вообще, оказывается, родственные души. Не пора ли нам по этому поводу в постельку?

А между прочим, она одинока. Тут мне документы не нужны, я таких сразу вижу. Она может быть тихая или разбитная, но — не глаза даже, а поворот головы выдает: одна. С такими я почему-то чувствую себя виноватым. Может, ей предназначался как раз я. Хотя, возможно, ей и повезло — я не подарочек. Но живет же со мной жена — уже который год!

Так вот, она одинока, и это не сотрапезница моя, получившая свободу на двадцать четыре дня и со рвением наставляющая рога своему мужу, нет, это совсем другой случай, и волосы у нее рыжие и, может быть…

Нет, братцы мои. Увольте. Отзыньте. Это же еще хуже.

А эта тыдра, эта старая сводница, вытащила между тем из меня обещание сводить их после обеда к скале Круглой. Я пообещал. Но не приду. Не приду, и все. Мало ли что. Заболел. Ногу сломал. Как раз третью.[18]

4

И, очень кстати, после обеда идет мелкий, нудный дождь. Если пересечемся когда-нибудь, скажу: да вот, дождь был. Такая жалость.

Сам-то я, конечно, пойду. В этом есть особый кайф. И, чтоб кайфу было побольше, пойду не по тропинке, а напрямик. Бразды пушистые взрывая, шурует по лесу эсквайр![19]

В некоем восточном учении есть упражнение на сверхусилие. Вот, положим, буран, а тебя отправляют километров за двадцать, что-нибудь отнести. Позарез надо. И ты идешь, преодолеваешь всякие трудности, приносишь, и можно спокойно переночевать, но ты — САМ — возвращаешься обратно. Хотя никто от тебя этого не требует и даже все уговаривают остаться. Хотя тело твое категорически против. Но ты идешь опять эти двадцать километров, а то так еще сделаешь крюк. В упражнении этом есть особый эзотерический смысл, это чисто физическая процедура типа выпаривания или кристаллизации, но мне оно еще и нравится: ты показываешь своему глупому телу, которое умеет только жрать или совокупляться, кто в доме хозяин («Кто в доме хозяин, я или кошка?»[20] — орет в подпитии мой брательник).

Самое замечательное упражнение на сверхусилие я проделал как-то в Заполярье. Мы полдня шли по тундре, потом попали в болото и месили его, в холодной жиже по самые яйца, еще пять часов: ни присесть, ни отдохнуть, и вышли, наконец, на твердую дорогу: на настоящую насыпь самой северной в мире железной дороги. Во рту горит, в паху все стерто, ноги выписывают вензеля, как после хорошей попойки — вот тут-то я и сошел с дороги, и попер параллельным курсом прямо по болоту, и не просто так, а резво и с боевыми песнями:

Подыми повыше ногу,

Я не мóгу,

Ты помóгу,

У меня одна дорога:

Лос —

Анд —

же —

лéс!

Страна чудес!

Там негры пляшут!

Трелуя лес![21]

Товарищи мои решили, что я рехнулся, а я-то словил незабываемый кайф.

И не только кайф. Кажется, остеохондроз[22] я словил там же. Кошмарная болезнь. Представьте, что у Вас в заднице болит зуб. Во рту — просто пошел бы и вырвал. А что делать с задницей?

И вот — дождь, и — что замечательно — скользко, и — что еще лучше — грязно. Душа поет, пока я самым непроходимым путем лезу на хребет. А на хребте лоб в лоб сталкиваюсь с рыжей[23] (уже забыл, как ее зовут. Цифры и фамилии вылетают из памяти моментально. Хорошо держатся ассоциации).

Немая сцена. Или, как сказал бы мой братец: «Родился — удивился: почему голый и без документов?»

— А я думал, вы не пойдете!

— А я думала, вы не пойдете!

— А что это вы — в дождь? Упражнение?

— Да почему? Просто нравится!

— Ну, знаете ли! Я думал, я один здесь такой идиот!

— Спасибо на добром слове!

И вот мы сосредоточенно шлепаем по мокрой траве. Я, собственно, пытаюсь вспомнить, как ее зовут. И потому молчу. А она молчит просто так. Нравится ей молчать, она и молчит. И мне это тоже нравится. Не выношу болтливых баб. И еще — смеющихся с подвизгом. Зазвенит где-нибудь в кустах «Их-хи-хи-хи-хи», у меня в зубах свербит, как от бормашины.

Да. А зовут ее Любой. Или Людой. Как-то так.

— Расскажите что-нибудь о себе, — говорит она.

Дейл Карнеги, ухмыляюсь я про себя. Как приобрести друзей и оказывать влияние на людей. Глава какая-то там, совет номер три: говорите с собеседником о том, что его интересует. Увы, этот фокус я знаю. И, к тому же, меня ничто не интересует. Ну вообще ничто.

— Я мастер по ремонту крокодилов. Окончил соответствующий вуз. Хотел пойти в МГИМО, но я боюсь, что в эту фирму не берут дебилов.

Конечно, это был тест, и этот тест она выдержала.[24]

— Берут, — сказала она, — И еще как. — и добавила. — А если без метаметафоризма?

— А если без него, — грустно сказал я, — я специалист по технологии.

— Технологии чего?

— А ничего, просто технологии. «А еще они рисуют все, что начинается на букву „М“: мальчишек, математику, множество…» — «Множество чего?» — «А ничего. Просто — множество…»[25]

— Понятно, — сказала она, — только не очень.

— Ну, — сказал я, — меня не интересует, ЧТО делать, а интересует — КАК. Приемы, рецепты, алгоритмы.[26]

И начинается интеллектуальный разговор. Ну очень интеллектуальный. Но не о том. А внутри этого разговора, на полунамеках и полуфразах, идет менее интеллектуальный разговор, но — о том самом. Так вот ты, оказывается, какой. А ты, оказывается, вон какая.

Ритуальный танец. Только танец языком. Или так: ритуальный танец на обоюдоостром языке, смертельный трюк.

И что меня особенно бесит: я распустил хвост, как последний петух — сразу, с первой фразы. Не то, что я стараюсь казаться умнее, чем я сеть (да это и трудно: я ужасть какой умный!). Но я ВЫПЕНДРИВАЮСЬ, вот что паршиво. Из-за этого и пить бросил: чуть глотнешь, и начинаешь из себя изображать, а утром невыносимо стыдно. Ну умный ты, так и молчи себе в тряпочку. Тем более, что в нашей стране это — основной закон самосохранения.

Да. А зовут ее, оказывается, не Любой. Любой, как выяснилось, зовут ту тыдру.

…Что-то у меня с логикой. Почему бы им обеим не быть Любами? Классическая загадка: у меня в кармане две монеты на общую сумму 15 копеек. Одна из них не пятак. Что это за монеты?

— Скажите, а как вас звали в детстве? — спросил, наконец, я. Исключительно умный ход. «Киса…» — застенчиво сказал Ипполит Матвеевич. «Конгениально!» — заметил великий комбинатор.

Она насмешливо косит на меня зеленые глаза. — Да так и звали. Люсей.

То есть, догадалась. Стыдобушка-то…

5

Мы только-только успели к ужину. Точнее, в Люсином санатории ужин был чуть позднее, и у нее был шанс переодеться. А у нас ужин уже кончался, и я заявился в столовую, как есть: мокрый с головы до ног и в грязном трико. Тетки высказали мне свое «фе», но я ихнее «фе» проигнорировал.

После ужина я не спеша помылся в душе, постирал трико и неожиданно увидел себя в зеркале, в натуральном, то есть, виде. Нельзя сказать, чтобы это было в новинку: одеваясь после радоновых ванн, я тоже поглядывал в зеркало, но чисто технически: на предмет обнаружения прыща или клеща. Но тут я обозрел себя с точки зрения эстетической, чего не бывало уже много лет.

Гм, сказал я себе в сердце своем. Ну, не Арнольд Шварценеггер, конечно. Но такой еще из себя: гладкий. Грудь мужественная, волосатая. Шея моя, как столп Давида, и живот мой, как ворох пшеницы[27] (кстати, немаленький ворох), и… и что там еще? Дальше вроде что-то про чресла и лилии. Ну, не знаю, что там за лилии, а чресла у меня тоже ничего, не из последних. Очень даже не из последних, а?

Столько добра пропадает. Жалко тебе, что ли? А то жена пилит из ревности за здорово живешь. А так пострадаешь — так хоть за дело. Поделись с ближней, Коля, думал я. Сытый голодного не разумеет. Это тебе никто не нужен, а женщине всегда нужен кто-то.

И, кстати, вспомнил я, ведь именно так вылечили Гарри, степного волчару,[28] брата твоего по крови. Именно так, и именно от этого. Приходит это Гарри как-то домой, а там в постели — этакий бутон (не помню, как звать: не то Мария, не то Гермина).

Нет. Не хочу. Я хочу свернуться калачиком и так лежать, и чем дольше, тем лучше. Поймать бы золотую рыбку. Чего тебе надобно, в меру упитанный мужчина в расцвете сил? Рыбка! Золотая моя! Выбей из меня мозги, до последней завитушечки! И веди меня к реке, и положи меня в воду, и научи меня искусству быть смирным…[29]

6

У меня была работа.

Я ее любил!

Да вот только подлый кто-то

Интерес убил…

А ведь, братцы, я работал

До семнадцатого пота!

А теперь —

Вот:

Только до

И от…

У меня была зазноба.

Ох, как я любил!

Да вот гад какой-то злобный

Взял да разлучил…

Я ведь, братцы, с той зазнобой

Век бы счастлив был, должно быть!

А не так

Вот:

Только до

И от…

У меня была идея.

Я весь мир любил!

Только кто-то мне неверьем

Душу отравил…

А ведь, братцы, с той идеей

Стоек был в любой беде я!

Ну а так —

Вот:

Только до

И от…

У меня была идея…

У меня была работа…

У меня была зазноба…

Все теперь наоборот!

И лежу лицом к стене я:

Кто же, кто же эти кто-то?

Я бы их довел до гроба,

Кабы не был «до и от»!

…Слишком

Сам себя любил.

Этим

Сам себя убил.

Сам себя я закопал,

Да еще и написал:

Мол, у меня была… [30]

7

Все это сплошная литературщина. Вот, хотя бы вчерашняя встреча с Люсей, под дождем. Слямзено у Рязанова, не иначе. Если б я писал роман, я бы этим эпизодом побрезговал. Ну сколько можно!

Увы, я не пишу роман, а кручу его. Или, если уж быть совсем точным, он меня крутит. И крутит, и крутит, но ничего нового под луной нету. Вот плохо помню Лермонтова, но у Печорина тоже был курортный роман: не то с Бэлой, не то с княжной Мэри, не то с обеими сразу. Не помню. Как изучили в каком-то там классе, так и не дошли руки перечитать.[31] А ведь явно про меня. Лишний человек, и всякое такое. Чем дело кончилось? Помню, что лошадей загнал. Значит, скорее всего, нагадил, а потом раскаивался. Ну, это — по нашему. Это — мы могём.

А если подробнее, то пойду сейчас в библиотеку и посмотрю, чем у нас с Люсей дело кончится. А чего это вы ухмыляетесь? Ну да, у нас с Люсей. Увы. Сегодня мы были на Церковке, и отдыхали, сидя на камушке. Тут-то я и пал, когда она собрала волосы в узел и открыла шею. Я тут же понял, что хочу, и хочу немедленно. Для меня самое притягательное место в женщине — шея сзади, эти ложбинки и завитки, уж такой я извращенец. Я почувствовал себя молодым козлом, я взмемекнул бы и набросился, но с нами была тыдра Люба. Она, может быть, мое поведение и одобрила бы, но вот что-то я застеснялся…

Но решение принято, и теперь надо дело доводить до конца.

Петро переселился к очередной пассии, комната пуста.

Сегодня вечером танцы, тыдра Люба их ни за что не пропустит. А Люся танцы не выносит. Как и я. Значит, сегодня вечером мы идем к Круглой новым маршрутом.

Диспозиция, кажется, ясна…

(К северо-востоку от рэсторана находится туалэт типа сортир, обозначенный на схэме буквами «мэ» и «жо». В десяти метрах от туалэта — пыхта. Под пыхтой буду я. Ха-га-га-га-га![32])

Эх, были мы когда-то рысаками! И я подтянулся, я ощутил себя охотником, моя рука не знает промаха, мое копье длинное и твердое, но все же подкрепите меня вином и освежите яблоками, ибо от любви я уже совсем изнемог.[33]

…И все было сделано чисто, и я был разговорчив и она мила. Я обошелся без этих пошлых штук типа ухватывания за талию и похлопывания по заду. Как-то я этого не переношу. Я пару раз подал ей руку на спуске, и все. Но было сделано главное: у нас был общий язык, общие тайны, и понимали мы друг друга с полуслова. («Не приспособлены вы, кролики, для лазания!» — говорил я, помогая ей на «катушке». — «Болтать-то вы умеете, Джим. А летать?» — отвечала она.[34])

Я очень натурально заблудился и пошел не той тропой. А надо сказать, что в монастыре ровно в одиннадцать запирают все двери. Но в нашем корпусе есть потайной ход, мне его Петро показал.

Все было сделано чисто: к отбою мы не успели. Что же делать, сказала она, выход есть, сказал я и, пока она не очухалась, повел, и провел, и оставил ее устраиваться, а сам пошел до ветру, ибо перед этим делом я привык сходить до ветру, ну и вообще привести себя в порядок.

Когда я вернулся, она лежала в постели, натянув одеяло до самых глаз. А вы-то где устроитесь, спросила она. Ну, сказал я улыбнувшись, думаю, что там же. Что, спросила она изумленно, а потом сообразила. Так для того все и было затеяно, сказала она, и все было специально, сказала она, а я-то думала, сказала она, ну и дура же я, сказала она. И заплакала.

Вот это да. Вот это номер. Ни за понюшку табаку покончил с собой покоритель сердец: помер со смеху.[35]

Послушай, сказал я, положив руку на ее плечо. К этому надо относиться проще, сказал я. Ты же вернешься к жене, сказала она. Как же ты к жене-то вернешься, сказала она. А жена-то тут при чем, удивился я. Я пошла, сказала она. Отвернись, сказала она, я оденусь.

Вот чего не люблю — это уговаривать. Скажет мне человек «нет» — ну, на нет и суда нет. Не больно-то и хотелось. Даже с женщинами — хоть и знаю, что их «нет» — это на самом деле «да».

Куда ты пойдешь, сказал я, убирая руку. Спи давай. Не буду я тебя трогать. Честное пионерское.

И лег на Петрову кровать, и долго мы молчали и слушали дыхание друг друга, и переговаривались дыханием. Она сперва всхлипывала, а я обиженно сопел. А потом она вздохнула глубоко, и стала дышать ровно, и я сделал то же самое. Но потом я вспомнил ее затылок и представил, что было бы сейчас вот тут, в двух шагах, повернись все иначе, да и рука помнила ее плечо. Она в ответ тоже задышала часто и тяжело, но, стоило мне скрипнуть пружинами, она отвернулась, и выровняла дыхание, и я тоже стал дышать редко и осторожно, и заснул, а проснулся уже утром, от ее сдавленных рыданий.

Вот ведь, подумал я, послал бог на мою голову.

Ну чего ты опять, начал я, и вдруг понял, что она не рыдает, а хохочет.

Вот это анекдот, сказала она, сияя.

Да уж, хмуро сказал я, таких идиотов поискать.

Я думаю, сказала она, это первый такой случай в городе-курорте.

Да, наверное, и последний, сказал я.

Такой шикарный план — и вдрызг, поддела она.

Нет, сказал я с достоинством, это была импровизация. Ноктюрн на флейте водосточных труб.[36]

А главное, сказала она, так ошибиться в человеке. Я думала, ты другой.

Я тоже так думал, сказал я.

8

Весь день меня распирает смех, и за завтраком я вообще подавился компотом. Третьей из теток (не помню, как зовут, кажется, Марья Ивановна), пришлось треснуть меня по спине.

Люсино лицо утром говорило: «Да, да», но я сделал вид, что не понимаю. В основном, конечно, из вредности. И отчасти из-за честного пионерского.

Мы не уславливались о новой встрече, но после обеда я пришел к ним в гости с букетиком тюльпанов (я — и цветы! да более противоестественное сочетание и выдумать невозможно! но я купил их, я даже вспомнил, что их должно быть нечетное количество. Сюжет складывался оригинально, и на этом повороте я чувствовал, что нужно придти, и именно с цветами.)

Тыдра Люба встретила меня, как родного сына. Я был напоен чаем и накормлен вареньями. Люба подшучивала и намекала. Мы с Люсей сидели именинниками, время от времени встречаясь глазами и прыская в ладошку.

Люся была по домашнему, в халатике, и это меня, конечно, возбуждало. На мой взгляд, женщина лучше всего смотрится в халате (и, добавим в скобках, на кухне), или уж совсем без него.

И был мощный поход чуть не до самых верховий речки, из-за которого мы пропустили ужин. А мы не заблудимся, спросила Люся, смеясь. Нет, сказал я, не заблудимся. И, как в воду глядел: мы мило проболтали всю дорогу, но пришли домой засветло.

А как там Петро поживает, спросила она, когда мы прошли мимо моего санатория.

Обещал вернуться, соврал я. Что-то со мной случилось. Искра в землю ушла, что ли. И в великой задумчивости шел я домой, грустно напевая:

А вчера, расставаясь у сада,

Подарил ты мне медную брошь…

Ты скажи, а ты скажи, че те надо, че те надо,

Я те дам, я те дам, че ты хошь…[37]

Доводилось ли вам когда-нибудь топить котят? (Ну разумеется, не из садизма, а из необходимости!). Их надо топить сразу же, пока они не обрели имя и приметы. Одно дело — спустить в помойное ведро некий объект, с четырьмя лапами, условно живой, и совсем другое дело — Барсика, который потешно жмурится, а на задней лапке у него белое пятно.

И что еще характерно. Приехал как-то в таежную дыру, где я как раз проводил свое босоногое детство, медвежий цирк. Ну и, конечно, ажиотаж кругом, хотя чего-чего, а медведей мы и без цирка повидали во всяких видах, а особенно в вареном. Да вот, как раз в этом году в нашем бараке жил медвежонок, и жрал сгущенку килограммами, а я с ним понарошку боролся.

Ажиотаж тем не менее был, и мне билета не досталось. Я стоял и ревел, размазывая сопли и слезы, но тут мне сказали, что сегодня же цирк поедет в поселок Рассвет, и я рванул туда, не спросившись родителей. Градусов было минус тридцать, а километров — восемь, но я дошел, не поморозившись, и взял билет, и дождался приезда гастролеров, но тут искра ушла в землю, и я отдал билет ошалевшему от счастья незнакомому пацану, и заревел от непонятного унижения, и пошел домой ночной дорогой, опять размазывая леденеющие сопли.

Ехала на ту беду из поселка Рассвет пожарная машина, и меня подсадили. Пожарники все были пьяные, как сапожники, а особенно шофер, и мы не вписались в поворот, и перевернулись. Я оказался на самом верху и вытаскивал всю эту пьянь из машины, а пьянь еще и упиралась.[38]

9

Получив поражение сразу на двух любовных фронтах, моя соседка по столу с горя умотала в город. Мы с Марьей Ивановной и Надеждой Петровной[39] ведем светские беседы из серии «для тех, кому за сорок». Они скармливают мне соседкину порцию. Неплохие, в общем, тетки.

Они говорят:

— о том, что в прошлом году ягоды было много, а грибов мало, но пару ведер Марья Ивановна все же засолила;

— о том, что дочь у Надежды Петровны невезучая, от одного мужа ушла сама, а второй ее бросил;

— о том, что под Ойшей было крушение поезда, и разбилась цистерна со спиртом, так мужики лакали из луж;

— о том, что Надежда Петровна купила себе на базаре кофточку, ну такую славненькую, а она через неделю полезла;

— о том, что если рис отварить в четырех водах, сливая сразу, как закипит, в нем сохраняются всякие полезные свойства;

— о том, что… ну, и так далее.

А я тоже по-честному рассказываю им:

— о том, что зарплата у нас не очень плохая;

— о том, что с продуктами у нас неважно;

— о том, что с одеждой у нас получше;

— о том, что… ну, и так далее.

И более того. Я обнаружил, что у Марьи Ивановны неплохой формы рот, который ее красит, и красил бы еще больше, если б она его не красила. И что глаза у Надежды Петровны тревожные и синие. И более того. Я даже запомнил, как зовут нашу многофронтовую подругу. Ее зовут Эмилия. Дурацкое имя. Но красивое.

10

Я коллекционирую Люсю. Мы проводим вместе все время, свободное от процедур. Вообще-то мы предпочитаем шататься по лесу. Но, отдавая дань традиции, пьем чай из трав в «Марале», под дикие крики Ротару: «Только этого мало!!!!!» И едим мороженое в «Шоколадке», и шашлыки неизвестного происхождения на улице, а однажды нас даже занесло в видюшник, где несравненный Чарльз Бронсон выкосил из кольта и пулемета целую армию ихних американских урок.

И я коллекционирую Люсю. Коллекционирую ее словечки и привычки («Да почему?» «Да разве?»). Она курносая, что, по-моему, для рыжих нетипично. Глаза у нее большие, настолько большие, что кажется, что она постоянно чем-то удивлена (иногда я склоняюсь к мысли, что мне это не кажется). Ее губы постоянно норовят растянуться в улыбке, но удерживаются в полувопросительном изгибе.

Мы так и не переспали, и уже явно не переспим. Как-то вот все идет в таком стиле, что секс туда не вписывается. Мы хохмим, и язвим друг над другом, и играем в флирт, но это никак не флирт. Люсю я близко не подпускаю. Хотя, может быть, я ее даже и люблю (но очень странною любовью[40]). А точнее, как раз поэтому. Тем, кто меня любил — трудно позавидовать. Но стократ хуже пришлось тем, кому я ответил взаимностью.[41]

А разговор без хохмочек у нас был всего один. Мы шли по ореховой аллее, и рядом гремели разудалые танцы, и я взял Люсю под руку и прибавил шагу.

— А почему ты не любишь танцы? — спросила она.

И так все это сработало — и аллея, и шум танцевальный, и лицо ее, вполне серьезное — что я сказал чистую правду. Я сказал, что от танцев пахнет ложью, что эта та же водка, та же работа; и то, и другое, и третье — чтобы забыться, чтобы не думать. Но водка — это хоть честно, работа — это хоть полезно. А танцы… Я нечасто чувствую себя одиноким, но на танцах — всегда. Я ухожу куда-нибудь в поле, мордой в небо — и у-у-у-у-!

— Вот! — сказала Люся. — Точно!

— Э! — сказал я. — Да мы с тобой одной крови — ты и я!

— Похоже на то, что так. — сказала она.

— Ну представь — во время пикника на обочине подпивший таукитянин на спор принимает облик чьего-нибудь папаши или там голубя. И вводит в заблуждение чью-то там мамашу. И в результате появляется на свет этакий жук в муравейнике. И все ему здесь ну так дико![42]

— Как Штирлицу!

— Во-во! А жить-то надо — тут! И что остается делать? Он изучает нехитрую технологию жизни землян. Мимикрирует. Приучается в компании бичей изъясняться изысканным матом. И шпарить почти что по латыни на интеллигентской попойке.

— И дамам говорить любезности, если надо.

— И дамам. Но это не он. Это скафандр. Отличный скафандр из добротной четырехслойной непробиваемой иронии. Боевая раскраска, как у американского пехотинца. А внутри — он, во всей таукитянской наготе: шесть щупалец…

— Жутко удобная штука!

— …восемь глаз…

— Из которых не менее пяти смотрят внутрь…

— Что, знакомо?

— Еще как!

— И вот представь — в скафандре хорошо, но уж очень плохо. Например, любовью заниматься в скафандре…

— Бр-р-р, — сказала Люся.

— И время от времени приходится из него вылезать, совершая самоубийственную попытку контакта цивилизаций…

— А скафандр-то уже сросся с телом!

— И все-то ты понимаешь…

11

Я очки снимаю с носа,

И гляжу на них я косо,

И с размаху их бросаю в набежавшую волну!

Вяло дужками вращая,

Тускло стеклами сверкая,

Все одиннадцать диоптрий отправляются ко дну.

И гляжу я напряженно

Глазом невооруженным

В мир, который мне доселе был неведомым почти

Без очков не видно дали,

Но очки мне в детстве дали,

Может быть, не те, что надо, мне подсунули очки!

По корыстным по мотивам

Искажали перспективу,

Да и с цветом, очевидно, тоже что-нибудь не так…

Подозрительно красиво,

Поразительно фальшиво.

Я носил очки полжизни. Ну какой же я дурак!

Я собою очень гордый,

Я держусь почти что лордом,

Жалко только, в этом мире я не вижу ни черта!

И знакомлюсь с чем-то твердым

Регулярно, прямо мордой.

Что-то, братцы, очень странно исполняется мечта!

…Я глазам своим не верю,

Я бегу скорей на берег,

И с размаху я бросаюсь в набежавшую волну,

Нацепив на шею камень,

За своими за очками… Без очков мне жизни нету:

Не найду — так утону! [43]

12

Что-то я рассказывать устал. Тем более, что и рассказывать больше нечего. Перейдем-ка сразу к эпилогу.

Эпилог. Мы ждем автобус и болтаем ни о чем. Я не дал Люсе ни адреса, ни телефона. Один из немногих мудрых поступков в моей жизни.

Автобус, наконец, пришел. И прощание, было дело, проходило в нужном стиле, но Люся чуть все не испортила: на полуслове, на полусмехе, бросилась мне на шею — и ну рыдать! Я сказал: «Ну, ну» и отодрал ее от себя со всей твердостью, на которую только был способен. Она села в автобус, и он уехал. И, будь я героем нашего времени, или хотя бы героем наших фильмов, я бы, может быть, кинулся бы вслед и загнал бы чьего-нибудь «жигуленка».[44] Но я пошел в свою комнату и лег спать. Во сне жизнь проходит немного быстрее.[45]

Примечания

1

Внимание! Если вы читаете «Скучно в городе Пекине» впервые, проигнорируйте примечания, а то будет неинтересно. А вот, если в первый раз будет интересно, прочтите еще раз — с примечаниями. А эту славную песенку подарил мне в Нордвике наш «шефа», Владимир Георгиевич Сиротинин. Я сразу же понял, какое это классное название для рассказа и загорелся рассказ написать. Только, действительно, про что? А название очень точно отражает пустыню в душе героя…

n_1

2

А это — песня маминого детдомовского детства. Вообще, здесь пока идёт треп ни о чём. Разгоняемся помаленьку…

n_2

3

Смех смехом, но я снимал с себя после каждого выхода по сотне клещей. Я устроил им кладбище в стакане и набрал чуть ли не четверть стакана этих гадов.

n_3

4

Вот уже кончается трёп и начинаются серьезные заявки. Вот такой он мизантроп, видите ли. Он, видите ли, любит одиночество. Между тем, если бы меня попросили выразить идею «Пекина» одним словом, я бы сказал слово «одиночество». О, знает ли кто-нибудь одиночество более одинокое? Да, есть одинокие женщины, но приходит мужчина — и они перестают быть одинокими. Крокодил Гена пишет объявление — и находит себе друзей. А вот такое одиночество не хотите — когда между тобой и человечеством ничего общего нет? Когда среди людей ты ещё больше одинок, чем в одиночке? Когда ты одинок не в силу внешних обстоятельств, а одинок по природе своей… В конце рассказа, устав от аллегорий, я говорю всё это прямым текстом.

n_4

5

Ну, этот пассаж про музу — едва ли не лучшие строки, которые я написал. Тряся своими персями… Ах, какая музыка! Впрочем, сравнение писательства с поносом — не весьма оригинальное. И, кстати про датскую поэзию, если кто не знает — это стихи, которые пишут к датам. К дню рождения, например. Самый мерзкий вид графомании.

n_5

6

Никаких дверей в кабину в циркулярном душе нет. И медсестра стала включать воду для каждого отдыхающего отдельно — только в 1996 году, когда кубометр стал стоить двадцать тысяч рублей. А до того вода лилась себе и никакой медсестры не было. Но в стихе медсестра играет роль чуть ли не Бога, потому я и погрешил против технической истины.

n_6

7

Стих не такой простой, как кажется. Впервые в нём появляется Оля В., о которой вы вряд ли узнаете, потому что я этим делиться с вами не собираюсь (просто посмотрите все мои стихи и рассказы с 1985 года по примерно 1994, и вы почти все поймете). Вот эти все жизненные передряги (как же душ в бока впивался), и любовные неудачи (ну, а всего сильнее в пах). И горечь от своего малодушия (Я, точно, жил не так, чтоб очень, всё норовил и вам и нам). Ну, а пассаж о том, как я смело вошёл в струи — это о том, как я, защитившись от любви и обретя тем самым внутреннюю стойкость, двинулся навстречу жизненным передрягам. Вы думаете, я разыгрываю? Ничуть не бывало, когда я писал стих, имел в виду именно всё это.

n_7

8

А вот уже заявка на философию. Обратите внимание: герой хочет придушить гражданку только за то, что ей для счастья надо так мало. Вы не находите, что он ей люто завидует? Опять штрих в ту же копилку — про одиночество. Заметьте также, что про одиночество упоминается чуть ли не в каждом абзаце — чем дальше, тем больше… Хохмы хохмами, а мы подходим всё ближе к сути.

n_8

9

Но, кстати, и хохмы неплохие. И все мои — про режим, про достоинства, про курсы, про количество и качество. Песня про радон без мужика, к сожалению, не моя — народная, и куплетов в ней значительно больше, правда, нематерные встречаются очень редко.

n_9

10

И еще. Заметьте, как педалируется здесь «забыл, как звать». То есть люди настолько неинтересны герою, что он и их имена-то не запоминает. Попытка героя приблизиться к человечеству начнётся как раз с того, что он запомнит имена…

n_10

11

И всё-таки комментс. Все случаи реальные — и про особь, и про танцы, и про трёх теток. Правда, насчёт «хочете» я хотел сказать, но не сказал. То есть герой несколько погрубее меня. Но заметьте опять, какого рожна этому герою надо. Любовь с большой дороги его, видите ли, не устраивает. Ему надо не прям как на самом деле, а на самом деле. Ну, ну, посмотрим, как он себя поведёт, когда это будет на самом деле?

n_11

12

Вот по первоначальной идее, рассказ должен был описывать эти курортные технологии. Они достаточно однообразны и сводятся, во первых, к правилам определения подходящего партнёра, во-вторых, к правилам «съёма».

n_12

13

Ну, это, конечно, Высоцкий. А то некоторые подумали, что я.

n_13

14

Внешность главной героини я почему-то взял от Любаши Федорченко. Реальный прототип был намного бесцветнее…

n_14

15

Эта острота тоже моя. Вообще при бессознательном написании неожиданно выперла масса афоризмов, причём неслабых. Но кроме того я, как говаривал Ильф, «ограбил свои записные книжки»: в «Пекин» я вбухал все словечки, фразочки, песенки, накопившиеся за много лет. Вообще, «Пекин» — самый цветистый из моих рассказов, в нём много мелких деталюшечек, не имеющих отношения к делу. Обычно я всё же выбрасываю из рассказа всё, что не касается главной темы. А тут — на тебе! Очень нетипично…

n_15

16

Строго говоря, не из овса, а из ячменя. Но вот как-то про овёс лучше выговаривается.

n_16

17

Вот. Начинается. Не от мира сего…

n_17

18

Обилие не слишком приличных острот привело к тому, что я долго никому рассказ не показывал: на внешнем уровне он казался вообще пошлым и циничным. «Красноярская газета» так его и поняла и разразилась гневной рецензией. Каждый понимает в меру своей испорченности, товарищ Зорий Яхнин!

n_18

19

Про эсквайра украдено у себя же, в «Хронометраже».

n_19

20

Как ни парадоксально, мой двоюродный брат, тоже Алексей Бабий, только Николаевич, в подпитии орал эту фразу. И про «родился-удивился» я услышал тоже от него. Чьё же это? По стилю вроде Жванецкий…

n_20

21

Эта песня, к сожалению, не моя. Я слышал её на вокзале станции Кошурниково.

n_21

22

Забавно, но на момент написания я об остеохондрозе знал только название. Я допытывался у знакомых больных, что они чувствуют. Это было всё равно, что слепым ощупывать слона. Один говорил: голова болит. Другой — в ногу стреляет. А главный герой у меня должен был страдать остеохондрозом, это самый распространённый диагноз в Белокурихе. В 1994 году я узнал, что это такое, на себе — и мигом нашёл нужные слова, и успел вставить их в уже свёрстанную книжку «Полночное солнце», где, собственно, «Пекин» впервые и появился.

n_22

23

О героине рассказа. Это фигура крайне вспомогательная и служит только для поддержания сюжета. Поскольку сюжета практически нет, то и героиня присутствует номинально. Нечто подобное со мной действительно произошло, но весьма далекое от рассказанного. Действительно, встретились мне как-то на белокурихинской горной тропе две мадамы, за которыми я зачем-то увязался, да только имя младшей из них я никак не смог бы запамятовать, потому что звали её, естественно, Ольгой, и к тому же она была программисткой. Меня это уже никак не удивило, я принял это как рок.

n_23

24

А вот Вы не выдержали тест, если решили, что это моё стихотворение. Увы, это не я, а Филимонов.

n_24

25

«Алиса в стране чудес», причём не книга, а грампластинка. Все, знавшие её наизусть — это очень близкие по духу люди. Вот тут мгновенно возникает взаимопонимание героев.

n_25

26

В первоначальном варианте Люся была программисткой. Там был такой диалог: «Вы знаете, что такое алгоритм?» — «Я программистка» — «Ну, так у вас в программировании тоже, поди есть технологии?».

n_26

27

Ну вот, горячей и горячей. Болтовня ни о чём закончилась, приступаем к делу. Пошли цитаты из Библии, из «Песни песней», впрочем, ёрнически извращённые. Вообще, в герое главный шарм — в сочетании интеллекта с непритязательными манерами. Он говорит «ихние», «фе», «тыдра» и так далее.

n_27

28

А вот уже пошло главное. Прямая ссылка на «Степного волка» Гессе. Кто не понял, кто не читал или забыл — для того целый пласт рассказа остался «за бортом». Я, правда, через главку бросил читателю ещё одну палочку-выручалочку: Печорина. Ну ладно, Гессе не читали, но уж героя-то нашего времени, лишнего человека, поди, помните? Я тут применил такой приём: вместо того, чтобы описывать героя, делаю ссылки и скрытые цитаты. Кому надо, поймёт…

n_28

29

Это вообще блеск, я этот абзац жутко люблю, да и всю эту главку тоже. Весь из цитат: тут и Гребенщиков, и Пушкин, и Астрид Линдгрен, и всё в жилу… Заметьте, чего хочет герой? Чтоб ему выбили мозги, чтобы он обрёл естественность, пусть даже плывя по реке на манер известного вещества: это кажется ему однозначно лучшим образом жизни, чем он имеет. Вот одна из причин его одиночества: уж шибко он умный, и ум заменяет ему всякие другие полезные свойства, да только заменить как следует — не может… Вообще этот абзац как нельзя лучше описывает моё состояние в последние годы.

n_29

30

Это тоже Олино (Оли В.) стихотворение. Есть ещё один вариант описания того же: стихотворение называется «Политэкономическое».

n_30

31

Это действительно так. Перечитал я это буквально году в 1995, причём с большим наслаждением.

n_31

32

Опять пошли цитаты, на сей раз из «Бриллиантовой руки».

n_32

33

А это опять «Песня песней», безбожно перевранная.

n_33

34

Вот это тоже важно: пластинка «Алиса в стране чудес».

n_34

35

Это фрагмент большого произведения под названием «Чтение фразеологического словаря с чувством, толком, расстановкой». Так мы баловались с Саней Пинкиным — берётся фразеологический словарь и на ходу надо, выхватывая случайные выражения из него, построить связный рассказ. Я тут же выдал печальную повесть о Томе Фариной (тогда это было очень горячо), на букву «П»: Сильный пол купил кота в мешке, а слабый (нежный, прекрасный) — на полпути ищи ветра в поле. Хоть в петлю полезай! От полноты души положил зубы на полку. Полез в бутылку, в полном рассудке — до положения риз. Полегче на поворотах! Ни за понюшку табаку покончил с собой покоритель сердец: помер со смеху. И помин простыл, поминай как звали. Не поминайте лихом!

n_35

36

А это опять появляется Оля В… Ноктюрн на флейте водосточных труб — это на нашем с Олей сленге — импровизация. «Ну, как ты сегодня лекцию отчитал?» — «Ноктюрн на флейте водосточных труб!». Еще бы, вчера, вместо того, чтобы готовиться к лекции — гулял с Олей по правому берегу…

n_36

37

А этот шедевр подарила мне Татьяна. Эта песня длинная, и они распевали её в колхозе еще в начале семидесятых, и тогда ее мало кто знал. А в конце девяностых она вдруг стала жутко популярна благодаря «Балаган Лимитед». Тут же оказалось, что я ее напрочь переврал.

n_37

38

Вот эта история вылезла неизвестно откуда и неизвестно зачем. Точнее, откуда — известно, случай такой со мной был. Странным образом я чувствую, что этот кусок здесь очень к месту. Вынь его — и всё, «Пекина» нет. Но к чему он? Я гадаю об этом уже пять лет. Одно, грубое объяснение, готов предложить на Ваш суд: речь идёт о том, что то, к чему стремишься, не всегда самое хорошее. Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Я, например, не поимел медвежьего зрелища, зато попал в настоящую аварию. Мне все пацаны завидовали! Но это очень грубое объяснение, хотя и близкое к истине.

n_38

39

Заметьте: он уже запомнил имена. Он старательно пытается войти в контакт с человечеством. Ну просто изо всех сил!

n_39

40

Вот отсюда я уже дописывал со скрипом. Уже без всяких штучек-дрючек, открытым текстом — для тех, кто до сих пор ничего не понял. Это уже полные кранты: до сих пор герой считал, что всё от того, что он инопланетянин, и контакта с землянами нет. М вот — такая же инопланетянка, и результат тот же. Контакта нет. И надежды нет. Всё было напрасно. Вот это уже полный крах. Абсолютный.

n_40

41

Вдруг кто не понял: это цитата из Лермонтова вообще-то…

n_41

42

А вот это уже опять Оля В…

n_42

43

Вообще-то этот стих здесь не совсем к месту. Это написано про тех, кто сперва воодушевился перестройкой, а потом — растерялся и повернул обратно. Но странным образом это — и о герое, который тоже попытался вырваться из себя — и не вырвался. Вот ещё один печальный смысл рассказа, и едва ли не главный.

n_43

44

Конечно, намёк на Печорина.

n_44

45

Вот эта фраза, вот эта концовка — это всё и ещё маленько. Понимаете ли, насколько скучно в городе Пекине? Что человек хочет, чтобы жизнь поскорее прошла… Вот настолько он изверился, сломался, потерял всякую надежду что-нибудь изменить. Человек кончился… И пусть Вас не обманывают хохмы и хохмочки, вдоволь раскиданные по тексту. Суть рассказа — в этой последней фразе. Собственно говоря, с неё рассказ и начался. Это была первая пришедшая мне в голову фраза, и я сразу знал, что этой фразой я закончу рассказ. «Но я пошел в свою комнату и лег спать. Во сне жизнь проходит немного быстрее». Именно этого мне хочется, как только у меня выпадает свободная минута и я немедленно вспоминаю Олю: чтобы эта нескладная жизнь поскорее закончилась, и в новом воплощении мы встретимся с Олей снова, и тут-то я маху не дам!

n_45

FB2 document info

Document ID: 59c755f0-4ee2-4e1d-90a7-b09c28406337

Document version: 2

Document creation date: 2007-06-11

Created using: LibRusEc kit, FB Editor v2.0 software

Document authors :

А. Н.

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon