Игорь Моисеенко

СЕКТОР ОБСТРЕЛА

Игорь Алексеевич Моисеенко

Сектор обстрела — это угол, который заполняется плотным огнем. Это та часть нашей планеты, где война проявляет себя особенно жестоко. Это эшафот, на который восходили наши мальчишки в далекой афганской войне…

Роман "Сектор обстрела" рвет душу в клочья. Страницы обжигают огнем и источают горечь горящего металла. Роман по праву можно назвать шедевром современной военной прозы. Он открывает страшную истину: смерть, оказывается, намного ближе, чем мы думаем.

Матерям,

Чьи сердца не выдержали ожидания,

Чьих детей принесли в жертву "Молоху войны"

Посвящается…

Не стреляйте!

Пожалуйста,

Не стреляйте!

Я вас заклинаю,

Господом Богом прошу:

Больше не убивайте!

Детей матерям отдайте!

Ваши победы

Им ни к чему…

(И.Моисеенко)

ПРОЛОГ

Яма звала…

Ему казалось, что звала именно его. Полметра чернозема, а глубже, до самого дна могилы, желтый в чёрных прожилках песок, с обрезанными лопатами копачей корешками корней вялых кладбищенских кущей, представлялись домом родным. Про себя он отметил: «Домовына», — очень точное определение. Туда очень хотелось.

Слезы уже иссякли, высохли. В измученной, истерзанной в клочки душе все больше крепло желание тоже оставить этот жестокий мир. События последних дней, наполненных болью и страданиями, только упрочили в этом желании. Оставалась только чувство ответственности перед сыном. Страшно будет по его возвращению глядеть ему в глаза. Но будет нужно.

Он уже не помнил, какие сутки голову разрывал бравурный марш Славянки, под который они провожали сына, и ее последние слова, как заклинание: "Сынок, постарайся, вернись! Я не верю, что дождусь. Я чувствую: вижу тебя в последний раз…" А они с сыном только смеялись. Мол, не говори, мать, глупостей: все будет в норме. Все служат. И все возвращаются. И твой сын не исключение. Только теперь всем стало ясно: время показало — мать пророчествовала. Но тогда ее никто не понял: она боялась за себя.

Иногда у нее побаливало сердце. Со временем все сильнее. Особенно к концу его службы. Все полагали, что это самое опасное для нее заболевание. И пытались сберечь ее. Может, и не стоило ее обманывать. Она «сгорела» за две недели. И все это время, пока за нее боролись, она терпела эту страшную боль. Кризис наступил где-то в конце второй недели. Но она терпела и, чтобы никто не слышал, молилась. Молилась и просила не отбирать у нее жизнь. Она ведь думала, что он уже вернулся. Может, и не стоило ее обманывать. Но как было ей сказать, что сына не отпустили? Кто бы осмелился?

Оставалась надежда, что все обойдется, все уляжется. Но…

Безумная надежда, что сын все же успеет, приедет хотя бы на похороны, появится, выйдет из машины и встанет рядом с ним и с мамой, теплилась все десять дней. Все десять дней он ждал и не давал ее хоронить. Ведь она так ждала…

Последние сбережения он оставил в морге. Но, как ни старались спецы, как ни пичкали ее химикатами — природа брала свое. Тело начало разлагаться. Больше ждать было нельзя.

В надежде, что сын все же успеет, он еще утром отправил людей на все вокзалы и теперь не разрешал хоронить… Уже шесть часов на кладбище ждали. Все ждали и не хоронили… Только он не чувствовал течения времени, не чувствовал боли в онемевших суставах, не чувствовал рези в воспаленных глазах, не чувствовал ничего, кроме горького кома где-то рядом с сердцем и запаха свежевырытой могилы.

Иногда ему казалось, что в гробу среди белых кружевных покрывал лежал кто-то другой: "Кто угодно, но только не она". На открытом воздухе ее лицо сгладилось, будто поплыло, стало совсем чужим. А вместо милых сердцу морщинок, от ее лучезарной когда-то улыбки, через густой слой грима все заметнее стали проявляться синие пятна. Эта улыбка и сразила его в их первую встречу. "Как это было давно?.. Будто и не с нами было… Кто угодно, но только не она…" — заныло судорожно где-то в глубине источенного терзаниями сознания.

Уже склонилось над горизонтом солнце… Уже совсем замерзли люди… Зима только-только отступила…. Весна вступала в свои права… Восемнадцатое марта… Проводить ее пришли все… Так много людей на этом кладбище еще не собиралось… Ей было всего лишь сорок четыре… Ее любили все… И все ждали. Ждали ее сына…

А Яма звала…

Глава первая

Он засек эти вспышки. Может, впервые за всю службу, но он их заметил. Даже почувствовал на себе взгляд сквозь прорезь прицела, полный ненависти и отчаяния. Даже, несмотря на приличное расстояние, он увидел глаза врага. И развернуть в его сторону ствол пулемета, он уже не успевал. Если бы не вертушка… Но даже свист винтов в небе и размеренный нарастающий рокот двигателя не остановил бы противника. За спиной моджахеда мелькнула чья-то тень. Его просто сдернули с бруствера и за шиворот потащили к проему в стене.

Черная, слегка продолговатая точка, медленно, будто нехотя, отделилась от серебристого брюха, хищно, словно отыскивая цель, кувыркнулась два раза в воздухе и, наращивая скорость, понеслась к дувалам.

В лучах полуденного солнца сизый туман, клубами заволакивающий крыши нехитрых строений, расцвел всеми цветами радуги. Откуда-то сзади донесся голос Стовбы:

— Старый, трассер!

— Я ж не знал, что мы фейерверки тут запускать будем…

— Белоград!..

Он достал из нагрудного кармана мокрый от пота трассер, поцеловал его…

— Шевели фигурой, сейчас рассеиваться начнет! — взводный явно нервничал.

Патрон нырнул в патронник с легким скрипом…

Зеленая точка запылала на полпути к дувалам. Селение подпрыгнуло будто бы на пол метра и вспыхнуло. Даже дыма сперва не было. Только горы слегка тряхнуло, да кое-где, между выцветших до белого скал подняло тысячелетнюю пыль. Следом докатился чудовищный грохот.

— Ни фига себе, бомбец!..

— Да…а. Не хотел бы я под такую цацку попасть…

Прилетела она бесшумно, будто ниоткуда.

Боли не было. Она так и не успела до него добраться. А он не успел даже испугаться. И выстрела не услышал. Только в глазах застыли брызги раскаленных осколков. Да в ушах — колокольным звоном долго еще катился треск разрывающей металл пули.

Тягучая, словно кисель, духота вдруг, совершенно неожиданно, отступила, стащила с век свою вечную пелену липкого, зловонного пота и сменилась долгожданной прохладой. Тело затерялось в мрачной пустоте, и только назойливый как муха разум ангельской мелодией захныкал где-то во времени, там, где осталось тело: "Пусть апрель обманет Вас дождем, Пусть он Вас бессонницей замучит…"

Оттуда, из другого мира, сквозь частые гулкие звуки одиночных выстрелов донеслось чужое:

— Старый! Уносите его!

— Я сам не потяну, товарищ лейтенант!

Валуны обсыпало стальной струей.

— Мамедов!

— Я!

— Белограда выносите! Помоги Старостенку!

"… женщина ждет и верит в то, что Вы лучший… Я приглашаю Вас на праздник, Где будет все для нас двоих…"

— Стой!

Из багрового тумана выплыло лицо Стовбы:

— Живой, казак!

Боль ворвалась под ключицу раскаленным шомполом: "Так скотину разделывают… Что это взводный воткнул мне под х/бэшку?.."

Мамай, показалось, оторопел:

— Что это Вы, товарищ лейтенант… Ваш блокнот?..

В глаза снова впилась струя раскаленного песка и осколков.

— Отставить базар! Все! Уходите! Уходите, я сказал!

"…Вы должны лететь, а не идти. Прилетайте, в чудеса не веря. Что нибудь должно произойти…"

Новый шомпол воткнулся куда-то под лопатку: "Небо совсем кровью заволокло…"

На сплошь бордовых небесах раскачивалось темное пятно, совсем черное: "Надо бы на нем сконцентрироваться… Что с него льется?.. Куда они меня тащат?.. Зачем?.."

На мгновение пятно задрожало, проявились знакомые черты под каской: "Все равно черное. Старый?.. Ох, и вонище от тебя".

— Где взво..? — в груди захрипело на полуслове.

— Та, не рыпайся, ты… Прикрывать остался… — сквозь нечеловеческие усилия прорычало пятно.

Где-то рядом часто застучал одиночными Калашников.

Обрывки мыслей из чужих миров, казалось, разбросают мозги в разные стороны: "Мамай… Отстреливается… Что ж так холодно?.. В пустыне!? Значит, не ушли еще. Рука, кажется, онемела…Прилетайте, в чудеса не веря, что нибудь должно произойти… Я приглашаю Вас на праздник… Где будет все для нас двоих… Где пулемет?.."

Пятно над головой разразилось трехэтажным матом.

"Все камни в ущелье моей спиной проутюжил. Ни одного ж не пропустил. Что ж ты волочишь меня как мешок с картошкой?"

Снова эта тварь прилетела бесшумно. Только проломленная каска отозвалась голодным треском. Чудовищный удар смел Старостенка куда-то в камни, как куклу.

"Шомпол под лопаткой взорвался. На что ж ты меня бросил такое острое?.. Шомпола не взрываются… Где Старый?"

— Старр…

Рядом из красного тумана вынырнула черная тень. На этот раз поволокли еще более бесцеремонно:

"Мамай?.. Или?.. Они?.. Куда они меня?.."

— Лежи тут, не дергайся…

"Мамай… — на душе отлегло. — А Старый?.."

— Рустам… Старого… в голову…

Старостенок заскрипел зубами где-то совсем близко:

— Ох, ни хрена себе…

Гул в голове снова захлестнула мелодия: "…Нужно Вам лететь, а не идти. Прилетайте, в чудеса не веря, что нибудь должно произойти…" Лишь на мгновение в глазах прояснилось. Высоко в небе одиноко парил черный аист.

— Рустам, ты видел здесь аистов?

— Чё тихо-то так стало? — вместо ответа спросил Мамедов.

— Дан! Дан! Белоград, мать твою!

Мозолистая ладонь сжала простреленное плечо. Показалось, шомпол под ключицей завернулся в штопор. Уже почти забытая боль снова парализовала руку. В глазах снова запрыгали багровые пятна.

— Просыпайся, Дан!

Белоград еще не пришел в себя. Этот сон давно его терзал. И всегда подолгу:

— А полегче ты не можешь, Скибон?

Богдана всегда раздражал фальцет Скибы:

— Чё? Опять тот бой снится? Болит еще?

Белоград, вместо ответа, размазал по лицу горячий пот.

— Где мой блокнот? — спохватился Белоград.

Скиба протянул Богдану потертый блокнот с надписью «АИСТ».

— На! Я его на полу подобрал. Ты уже не засыпаешь без него.

На душе у Богдана потеплело.

— Не понимаю я вас, фанатиков. Кругом такое творится, а вы стишками балуетесь. Чё толку от них? Другое дело, вот — она. Небось, сотни три чеков за концерт замолачивает. Небось, и тройной тариф еще. Она ж тоже в зоне боевых учений. За такими бабками и я бы к черту в зубы полез. Ты, как сержант, тройной получаешь, Дан? Шестнадцать-шестьдесят?.. За учения… Или восемь-восемьдесят?

— А Ветлин де? — проворчал Белоград невнятно.

— Наша задача шнурки помочь им собрать. Кажись, она заканчивает уже. В штаб нашего сундука вызвали, — бросил Скиба в ответ.

В БРЗ* *(быстроразборные здания) к тому времени уже поставили кондиционеры. Хотя и не всем, но в штабе первого батальона такая штуковина уже вторую неделю комбата Можаева в детский восторг приводила.

— О!.. Заканчивает, кажись, — поднял в потолок палец комбат.

Ветлин отобрал у Кузнецова банку из-под скумбрии в томате и дрожащими пальцами принялся ломать в ней окурок.

— Чё ты психуешь, Ветлин? — прогрохотал Можаев.

— Та на хрена он вам сдался?!. - взорвался прапорщик.

Можаева уже начало раздражать упрямство Ветлина.

— Вы, товарищ прапорщик, забыли, где мы находимся?! Вы решили, что здесь курортная зона для вашей самодеятельности?! В третьей роте половины личного состава не хватает! А у Вас лучший стрелок батальона прохлаждается!

— Не прохлаждается, а реабилитируется! После ранения, которое у вас же, Ваш же лучший стрелок и получил, в вашей же мясорубке!!!

Ротный только ухмыльнулся с явной иронией. Ветлину эта ухмылка показалась более чем вызывающей.

— А чё ты лыбишься, Кузнецов!?

Кузнецов не ожидал такой храбрости от тихони прапорщика — начальника клуба бригады:

— Ну, ты даешь, Михалыч…

— Чего я даю?.. Чего я даю?.. Не в твоей кузне его подстрелили?

— Да у меня!.. Да у меня трое на командирское отделение осталось! Трое! Механик, стрелок и оператор-наводчик! Вон, у замполита спроси!

Старший лейтенант Белинский только утвердительно кивнул из-под кондиционера.

— И в пулеметном — трое! Мне боевую задачу выполнять некому. Боевую! А он у тебя песенки распевает! — все больше распалялся ротный.

— А…а… Вы из него лучшего стрелка сделали… А у меня он песенки распевает? Песенки!? Ах, мать твою — лучшего стрелка! Стрелять научили, да? Вы из поэта — снайпера воспитали! Да вся эта ваша байда одной ноты его не стоит!

Можаев тоже слегка растерялся:

— Ну, ты артист, Ветлин!..

…Только сейчас Богдан услышал из динамиков за глиняной стенкой последний припев песни.

— …Где будет все для нас двоих, Таких смешных и очень разных. Где будет все для нас двоих…

Со сцены ее провожали аплодисментами бывало и погромче. И публика бывала попредставительнее, даже в лампасах. А у этих даже погон на форме не было. Да и сценой это можно было бы назвать с огромной натяжкой. Она уже и вспомнить не смогла бы, когда последний раз пела с такой сцены. Может, когда, очень давно, на грязном ПАЗике, она ездила по колхозным клубам по разнарядке, зарабатывая, как за счастье, 17,80 за концерт, плюс командировочные. Но этой аудитории она действительно была признательна за внимание. Уже на пределе своих возможностей, она не поклонилась, уронила руки к деревянному настилу и осипшим от зноя, но с тем же неподражаемым тембром голосом объявила:

— Друзья мои, если когда-нибудь, где-нибудь вы увидите мою афишу, только скажите на входе, что вы из Джелалабада! Вас проведут ко мне! Я люблю вас… Всех… С праздником Вас, друзья мои! С днем Советской армии!

Скиба уже давно почувствовал, что концерт идет к завершению. Здесь больше часа никто на сцене не выдерживает. Даже за тройной тариф.

— Наш выход, Дан.

Где начпо раздобыл эти цветы со скупыми нераскрывшимися бутонами, одному Богу да еще комбриговому водиле было известно. Но ее лицо заискрилась благосклонной улыбкой, когда начальник политотдела, помогая ей спуститься по рассыпающимся под ногами глиняным ступенькам, вручил этот букет.

— Я их никогда не выбрасываю. У меня их целый гербарий уже. Вот увидите. Будете у меня на концерте в Союзе, я Вам отчитаюсь… Вот уви…

Но тут, совсем рядом, рявкнуло:

— Минометная батарея, встать! Становись!

— Рота, встать! Становись!

От неожиданности она остановилась. Лишь, когда прозвучала последняя команда, она схохмила:

— Ой, не кажи, кума. Сама люблю военных… Вашим орлам и микрофон не нужен…

Гитару забыли на динамике, у самой сцены. Увлеченные каждый своим делом, никто не заметил, как Белоград оказался с нею рядом. Ладонь сама легла на гриф. «Фендер» — мечта идиота", — мелькнуло в голове, а пальцы уже сомкнулись в аккорде и побежали по струнам. Через мгновение, динамики отозвались мелодией, которую знала вся бригада.

Подразделения застыли. Скиба рванулся, было, остановить Богдана. Но гитарист задержал его одним только взглядом. Уже во вступлении он, скорее почувствовал, чем услышал — парень берет аккорды, неподвластные многим. Стараясь не отвлекать солдата, гитарист подключил клавиши к эквалайзеру и включился в аранжировку.

Но Белоград и без того уже ничего не слышал и не видел, кроме боя, из которого не вернулся «Аист». Бригада помнила о нем. Эту песню все уже знали, и все виртуозы пели ее в палатках по ночам. Правда, так как пел ее сам автор, ни у кого не получалось. И Богдан никогда не отказывал на просьбы спеть ее. Никто только еще не слышал ее в аранжировке столичных лабухов. Так она еще никогда не звучала.

Никто не знал, почему Белоград во время пения закрывает глаза. А он свою песню плакал:

Черное с белым — у Аиста крылья такие.

Черное — смерти, а Белое — жизни перо.

В этой гармонии красок — рисунок стихии.

Ты белый Аист всем черным стихиям назло…

Комбриг демонстративно услужливо открыл перед Примой дверь УАЗика. Но, неожиданно хорошо поставленный голос, словно приковал ее внимание. Она отвлеклась только на мгновение, в проигрыше:

— Что делает у вас этот мальчик?

— Служит, — с нескрываемой гордостью ответил Дантоев.

— Служит?.. Вы думаете он у вас служит? — она намеренно сделала ударение на «вас». — А какая сегодня температура?

— Сегодня — шестьдесят четыре… — комбриг совсем растерялся.

— Шестьдесят четыре, говорите? — и, не дожидаясь ответа, она продемонстрировала гусиную кожу на руках. — Вы думаете, он служит у вас?

Тем временем, над бригадой лился следующий куплет песни:

Черное с белым, то символ пера и бумаги

Строк недопетых, которые мы допоем

Белое — это частица священной отваги

Черное — призрак, кружащий над ней вороньем

Аисты, Аисты, что ж не спешите с отлетом?

Что же вы снова кружите в небесной дали?

Вижу, я вижу: вы будто бы ждете кого-то.

Нет больше Аиста — сына далекой земли…

…А в штабе продолжал бушевать Ветлин:

— Во, слышь? Это он поет. А ты слышишь, что он поет?! Да ты табличку на своей кузне прибить должен! Мемориальную!: "В этом подразделении служил Поэт-герой — «Аист». Или вы хотите и Белограда следом отправить? А слышишь, Кузнецов, как он поет? Он один всю вашу бригаду за собой повести может! А если до дембеля не убьют, то и тысячи таких, как ваша бригада! А вы его в роту…

— Может его комиссовать, Михалыч? — нашелся Кузнецов.

— Или штат расширить и молодых в третью роту набрать? — подсказал Можаев.

Ветлин, не привыкший к таким перепалкам, явно устал:

— Хрена вам! Без приказа не отдам!

Уже с явным раздражением Можаев толкнул по столу в направлении Ветлина листок не лучшего качества бумаги. Луговой едва успел поймать его на краю столешницы. Прапорщик, уже все понял, но по тексту приказа глазами пробежал.

Таким Ветлина еще никто не видел. С нескрываемой яростью он скомкал лист и размахнулся им в Можаева. Но все же разум взял верх, он бросил приказ об пол. Дверь за Ветлиным с грохотом захлопнулась.

— Ни чё себе, лабух наш разошелся… — успел заметить Можаев.

Дверь снова распахнулась.

— Вы еще… Еще в Киевской Руси знали — юродивых и поэтов трогать нельзя. За них наказывают. Вы все еще вспомните меня. Один мудрый человек сказал как-то: мы платим за каждый шаг по этой планете. Только это вы по земле ходите, а они, юродивые, под звездами… И вы… за этого парня, все вы, еще заплатите. За то, что по земле его ходить заставили.

На этот раз Ветлин оставил дверь распахнутой настежь…

…С последним аккордом Белоград еще раз провел ладонью по уже умолкшим струнам и, с явным сожалением, будто прощаясь, положил гитару на прежнее место. Дека отозвалась глухим стоном. Дан, словно и не видел никого, направился в подсобку.

Командиры до сих пор не решались отдать подразделениям команду на движение. Бойцы, словно околдованные музыкой, так и стояли колоннами. Гитарист, похоже, был единственным, кто решился на движение. Он догнал Белограда уже у самой двери. Потом, в Союзе, гитарист еще долго будет рассказывать своим друзьям и коллегам, как задрожало плечо того парня, когда он коснулся его ладонью. Столько боли в глазах он больше никогда и ни у кого не видел. И в них не было ни одной слезинки. Он не ожидал, что вызовет у парня такую боль, но растерялся только на мгновение:

— Держи… Это твой инструмент…

Глава вторая

Им ничего не оставалось, кроме как обойти и эту машину. Они уже пытались обойти посты. Но "шурави"* (*советские) расставили их с интервалом в пару километров. Похоже, что они ждали колонну. Это был уже третий. И с каждого из них явно отчетливо просматривалась река. Нужно быть совсем умом обделенным, чтобы высовываться к ним под стволы. Аскеры могли подстрелить, как лисицу, просто от скуки, для развлечения. Это в городе он мог свободно разгуливать по улицам с автоматом на плече. А здесь… Аскеры могли подстрелить, как лисицу. И это в лучшем случае. Тем более, что, похоже, что они ждали колонну. Она могла появиться в любую минуту. И на дорогу не выйдешь. Обычно «шурави» выставляли охранение с обеих сторон дороги. Наверняка и сейчас за дорогой стоит другая БМП. Ничего не оставалось — только обойти и эту машину. Как на беду, на всю округу было только несколько полуразрушенных дувалов в сотне-другой метров от дороги. А дальше, за нею, во все стороны — только пустыня да горы.

Похоже, этот кишлак взорвали той зимой, когда «шурави» еще только шли к местам дислокации. Когда он только появился на горизонте, Равиль задался вопросом: "Сколько вас теперь таких по всему Афганистану? Тысячи?". До него они добрались незамеченными. Равиль поднес к глазам бинокль.

Машина стояла у самого берега, рядом с седой как локон Искандера чинарой. "И такой же древней, похоже", — отметил про себя Равиль. В тени ее ветвей, спиной к Равилю сидел за столом шурави. Похоже, он чистил свое оружие. По столу были разбросаны запчасти от винтовки. Среди них Равиль нашел снайперскую трубу. До боли в зубах заныло. О таком оружии он только мечтал. Ненавистный ППШ* *(пистолет-пулемет Шпагина), который он повсюду таскал с собой уже третий месяц, нельзя было назвать достойным воина оружием. Дальше трехсот метров цель для него была недосягаема. Да и патроны к нему попробуй, поищи. Можно было бы, и попытаться завладеть этой винтовкой, но…

На башне машины сидел Воин. Равиль умел «видеть» человека с первого взгляда. Тем более противника. Это было первое, чему научил его Шалашах — видеть людей. Не смотреть на оболочку человека, а созерцать, видеть его чувства и эмоции. А при необходимости и мысли. И сейчас он безошибочно определил — на башне сидел Воин. Сидел, перебирал пальцами струны гитары и наблюдал за окрестностями. Только Воин умел делать столько дел одновременно.

В бинокль было отчетливо видно покрытое густым загаром скуластое лицо парня. Под звуки музыки оно будто просияло. Стало заметно, что сквозь сталистую голубизну глаз в унисон гитаре непроизвольно всплывает неизъяснимая тоска. Чувствовалось, что вместе с песчаным пейзажем, перед внутренним зрением солдата плескались в широком раздолье берегов серебристо-небесные волны не Кабула; может, Днепра или Волги.

Только Воин умел делать столько дел одновременно. Равиль понял — Воин «услышал», что за ним наблюдают. Медленно, как можно естественнее, явно, чтобы противник не почувствовал, что его уже «услышали», солдат начал поворачивать голову в сторону дувалов. От Равиля не ускользнуло, что левая рука Воина на мгновение дрогнула, задержалась на грифе гитары и едва не потянулась к автомату.

Равиль нырнул под стену и прижал к полу голову брата, хотя в том и не было необходимости. Пролом в стене, через который Равиль наблюдал за постом, и без того оставлял достаточно возможностей, чтобы скрыться от взгляда Воина. Но тот явно почувствовал присутствие противника.

Равиля обдало жаром: "Не хватало еще, чтобы дувалы прочесали…"

Белограду казалось, что он уже часа полтора на башне торчал. Если бы не «Фендер», он бы и сам спать завалился. Тем более, что ротный с замполитом на девятую машину «укатили». Но "Родины сыны" уже почти год не давало Богдану покоя. Что помешало взводному закончить его, оставалось только догадываться. Может, точно так же душа замолчала на полстроки, а может, и на ту операцию пора было уходить. Но закончить его Стовба не успел. Теперь, оборванное на полстроки стихотворение, корявым почерком нацарапанное в блокноте с надписью «Аист», не давало Дану покоя. И сейчас, как ему казалось, уже часа полтора, он пытался "попасть в строчку". Но как он не старался, получалось корявенько. Больше всего огорчало, что не удавалось поймать стиль взводного. Даже рифма и размер укладывались, но стиль… У Аиста стиль был неподражаемый, с особой образностью, с присущим только ему «почерком» и характерной лексикой, которой нужно было еще учиться. Но Богдан верил, что если настроиться на нужную волну и почувствовать настроения автора, нужные слова сами придут. Только для этого ему требовалось вспоминать Стовбу. И каждый раз, когда он пытался это сделать, в памяти, вместо образа взводного, всплывал тот бой. Тогда: снова ныла простреленная грудь, снова он задыхался под багровым небом и видел в нем черную птицу. А в ушах, вместо нужных слов, звенело: "Уносите его!.." Тогда он переключался на другую тему.

А отделение, после ночного бдения, отсыпалось. Старостенок дрых в десанте, Мамедов в своей дыре — на месте механика-водителя, а Халилов — старший стрелок отделения, устроился в тени БМПэшки, прямо возле гусянки. Только Маслевич не заслужил. Мамай наковырял песок в стволе его винтовки. Теперь, после десятка подзатыльников, солобон глотал сопли и маялся чисткой оружия.

Несмотря на настроение, движение справа не ускользнуло от внимания Белограда. Сперва, оно его насторожило. Но краем глаза Богдан заметил: со стороны заброшенных дувалов на песчаную гряду выполз гигантский варан. Пару раз за службу Дан эту хвостатую тварюгу уже видел. Ничего, кроме детского любопытства, у него не возникало. И сейчас он почувствовал себя как ребенок в зоопарке. В который раз он пожалел, что у него не было фотоаппарата. Кадр получился бы замечательный. Он даже представил, как хвастал бы этим снимком перед брательником. Сашка известный любитель экзотики. Уже и вырос, как бы. А все равно, до сих пор у него дома зверинец: от попугая, до собаки. Как-то Дан в шутку даже зоофилом его обозвал. Осторожно, дыбы не спугнуть ящерицу, он попытался повернуться, чтобы хоть рассмотреть варана.

Равиль не знал, что делать. И выглянуть он опасался. Воин явно почувствовал их присутствие. Сейчас шурави могли уже готовиться к прочесыванию дувалов. Тогда заброшенный кишлак, в котором они нашли укрытие, превратился бы в капкан. Следовало уходить немедленно. Шурави, наверняка, прочешут…

Но с поста донеслось:

— Твою маму нехай… Мася!.. Мася, мать твою!

Извиваясь всем телом, варан сорвался с места и в мгновение ока исчез из поля зрения. Белоград испытал легкое разочарование: "Чё ж ты орешь как резаный?.."

Из правого десанта, кроя Маслевича трехэтажными матами, выбирался на свет Божий разъяренный Старостенок.

— Мася, бл…!

Маслевич еще не понял, что произошло:

— Я…аа…

— Ко мне, тварь! Долго я гавкать буду? — не унимался Старостенок.

— Та шо ж у тебя там стряслось? — проворчал Маслевич, чтобы никто не услышал.

Белоград уже перебрался на корму машины. Первым из десанта показался котелок. Вслед за ним, воротя нос в сторону, выполз Старостенок.

Зловещим шепотом Старый заскрипел с отвращением:

— Шо за херня, Масленок?

Напуганный Маслевич в замешательстве только вытянулся в строевую стойку.

— Шо ты плямкаеш, чмошник?! — не унимался Старый.

— Не могу знать, товар… Игорь Николаич! — едва нашелся Маслевич.

Котелок полетел к Маслевичу. Чтобы не распространять вонь еще больше, Старостенок даже не размахнулся.

— На, жаба!

Маслевич едва успел поймать посудину. А Старый свирепел на глазах:

— А хто знать должен, га? А хто должен? А знаешь, сученя, слово такэ — "жовтуха"?!!

— Так точно!

— А…а. Так точно? Падлюка… А малярия?!

Маслевич только заморгал чаще. Чувствуя приближающуюся расправу, он съежился и, чтобы закрыться от удара, приподнял руки. И напрасно…

— Грудь к осмотру! — скомандовал Старостенок.

Мася вытянулся в строевую стойку. Старый сделал обманное движение кулаком в грудь Маслевича и, дождавшись, когда тот снова съежится, закатил ему ногой в пах. Расплескивая содержимое котелка, боец повалился на песок.

— А знаешь, шо после нее не стоит, у?род?! А шо у нас полбригады на койках, в госпиталях валяется, знаешь?! — уже орал на всю округу Старый.

Это услышал и Равиль. Только сейчас он решился выглянуть из укрытия и поднести к глазам бинокль. Из машины начали выползать солдаты. "Как жуки из гнилого тутовника…" — отметил про себя Равиль.

Пока шурави «развлекаются», можно было пройти незаметно. Ситуацию можно было использовать. Через минуту наблюдения он решился:

— Пойдешь первым, Орхан. Видишь, шагов пятьдесят выше по течению — камень на берегу. Держись, чтобы не видеть машины. Дойдешь до камня дашь знак, что можешь меня прикрывать.

Орхан снял с предохранителя свой ТТ, подбросил в руке гранату и бесшумно скрылся. Равиль приготовил к стрельбе ППШ.

Старостенок уже уселся за стол:

— Ин жибийо…* *(ред: на фарси — "ко мне")

Маслевич весь в пыли, давясь всхлипываниями и вцепившись ладонью в область печени, поднялся и подошел к столу.

— Шо ты скривився, засранэць? Смирно стоять!

Маслевич вымученно опустил руки по швам.

Халилов взобрался на корму, к Белограду:

— Не понимаю я вас, хохлы. И че вы своих прессуете?.. Че спать-то не даете?..

Дан не без иронии ответил:

— Зато люди получаются. А Ваши?.. До года нэ панымаю, после года нэ паложино…

Халилов не стал строить из себя обиженного:

— Ой, ладно, да? Че случилось-то?

Белоград бросил в ответ:

— Мася парашу под башней приныкал.

— А Старый чё? Голодный, что ли? — схохмил узбек.

Дан посмотрел на Халилова с недоумением:

— Юсуф, там кузнечики уже прыгают.

— Ого-о!.. А я третий день думаю: че за вонила в башне?

А Старостенок продолжал терзать молодого:

— Мася, а дэ в нас Пакистан?.. Дэ, чучмек?!

Маслевич неуверенно повел, было рукой, но, совсем растерявшись, опустил ее.

— Точно! Тут, куды пальчиком не встромы, кругом Пакистан! А знаешь, шо воно значыть?.. Знаешь, сука?! Знаешь, урод, шо в двадцати километрах од нас ЦРУшники инфекционку для таких як ты свыней зробылы. Щоб мы тут передохлы вщент. Знаешь, шо оти мухи вже и тифом, и малярийой кашляють?.. чи жолтухой!.. Шо то на бороди в тебе, чижара?

Еще зимой, после пореза во время бритья у Маси начала гнить рана на подбородке. Ротный позволил ему не бриться, пока не заживет.

— Мне Кузнецов разрешил не бриться, пока не заживет.

Старостенок не преминул покривляться:

— А па…ачему оно не заживает?..

— Климат… — промычал Мася.

Старый снова набросился:

— Клима…ат. Тут все гные, душара ты!.. Скоко дедушке до приказа осталось?

Маслевич, казалось, обрадовался, что знает ответ хотя бы на один вопрос:

— Сорок дней…

Но Старый только еще больше разъярился:

— Так ты, гадська твоя морда, хочеш, шоб Игорь Мыколайович додому импотентом прыпхався, га?!

Орхан был еще только в начале пути. Но продвигался уверенно. Равиль видел только его спину. Скрываясь за песчаной грядой и редкими небольшими камнями, он короткими перебежками пробирался к валуну у реки.

А тем временем, за воспитание молодого принялся Халилов. Спрыгнув с борта, он отпустил такой пинок Маслевичу, что тот едва стол не завалил. Тут же Юсуф схватил бойца за шиворот и толкнул в сторону котелка:

— Поднял парашу, живо!

Мася поставил котелок на стол.

— А ложечку забыл, да?

Маслевич нашел в песке ложку и снова вытянулся в строевую стойку.

Теперь расследование устроил Юсуф:

— Твоя параша?.. Че молчишь?

— Никак нет… — еле слышно проговорил Мася.

Халилов явно увлекся экзекуцией:

— Че…е? Может, Старого, или моя? А может, ротный забыл?

Мамедов еще сонный, но уже сидел за столом. Сквозь зевоту его «пробило» на шутку:

— А че? Ротный у нас тоже — черпак еще.

Бойцы отозвались нестройным смешком. Маслевич сдержанно улыбнулся, чем только вызвал гнев Халилова.

— Тебе тоже смешно, да?!

Все больше распаляясь, Юсуф принялся отпускать молодому увесистые подзатыльники:

— Смешно, да? Смешно тебе?!

Халилов не замечая, что у Старого на лице давно уже появилось явно недовольная мина, толкнул Масю к столу и приказал:

— Жри, сука! Жри, свою парашу! Жри, проглотина!

Маслевич оттолкнулся от стола и затрясся мелкой дрожью.

Халилов приказал уже спокойнее:

— Взял котелок!

Мася, в надежде, что сейчас прикажут его просто вымыть, взял котелок в руки.

— Ешь!

Маслевич совсем растерялся.

— Я сказал: жрать парашу, хахол!

Старостенок уже явно не находил себе места. Но Юсуф, вместо остановиться, закатил Масе кулаком в грудь.

— Холера! — закричал Старый.

Но Халилов уже не мог остановиться:

— Заткнись! А ты хавай, чмо рогатое!

— Холера!

— Пасть заткни! — рявкнул Юсуф.

Старостенок утвердительно кивнул головой и схватил со стола винтовку…

Равиль глазам своим не поверил: "Шурави сами глотки друг другу рвут! Вам и помогать не нужно, собаки…"

Рустам успел зацепиться за ремень. Но Старый в гневе — чисто "каток с горы". Молниеносным ударом в ухо Старостенок снес Мамедова со стула. Благо Рустам не выпустил ремень из ладони и откатился в песок вместе с винтовкой. Через мгновение стул полетел Халилову в спину. Следом понесся Старый. Юсуф еще не успел испугаться, как на его голову обрушился град ударов. Уже после он не мог вспомнить, как проутюжил на пузе весь песок возле машины.

Только сейчас на плечах Старостенка сумел повиснуть Белоград:

— Старый!.. Старый!.. Старый, стоять!..

Перепуганный Маслевич забился под гусянку.

Пытаясь отцепиться от Белограда, Старостенок заорал:

— Я заткну щас, бабай грязный! Я тоби щас Буратину, од вуха до вуха розирву!..

Халилов, тем временем, пришел в себя и, размазав по губам кровь, бросился в атаку:

— Ах ты, сука…

Но перед ним, как из-под земли, вырос Мамедов. Отшвырнув в сторону винтовку, Рустам поймал на лету кулак Халилова, завел его в сторону и за спину и уложил земляка мордой в песок.

— Дан, держи Старого! — заорал Рустам.

Но Старостенок смел Белограда как муху и уже занес для удара ногу. Если бы не Рустам этот удар пришелся бы Халилову в голову.

Равиль давно искоренил в себе чувство злорадства. Сейчас ему было только стыдно, что его народ подчинился этим не знающим веры и уважения друг к другу гиенам. А Орхан уже был на месте. Даже успел уже осмотреться. Равиль видел, как брат поднял вверх руку с взведенным для стрельбы пистолетом и многозначительно посмотрел в сторону дувалов. Равиль уже приготовился, было, спрятать бинокль и выдвигаться следом за Орханом. Но события на посту внезапно приняли совсем неожиданное развитие.

Солдаты уже не пытались сдержать друг друга. Теперь драчуны быстро перемещались вдоль реки, к валуну, за которым скрывался Орхан. И Орхан этого не видел! Равиль поднял автомат…

Но Орхан уже тоже понял, что солдаты приближаются к укрытию. Шурави так орали, что и за рекой можно было услышать, несмотря на бурное течение. Только скрыться он уже никак не успевал. Да и некуда было. Разве что в Кабул* *(река) нырять. Орхан отложил пистолет на камень и принялся лихорадочно искать в полах одежды гранату… А шум драки все приближался. "Аллах Акбар, нашлась!" — мысленно воздал хвалу всевышнему Орхан. Дрожащими от волнения пальцами он принялся разжимать усики предохранителя.

Первым у камня над рекой оказался Мамедов. Он глазам своим не поверил, когда нос к носу столкнулся с афганцем, да еще и с афганцем с гранатой в руке. Оба застыли будто каменные. Прежде чем понять, что произошло, Рустам успел прочитать испуг в глазах противника. Сам же испугаться не успел…

Стрелять прицельно не позволяли кусты. Вдоль берега, от самой машины до валуна, за которым скрывался брат, они надежно скрывали шурави от прицела ППШ. Равиль решил ждать до последнего, решающего момента…

Орхан очнулся первым. От волнения, он не почувствовал усилия, с которым оторвал кольцо предохранителя. Уже не соображая, что делает, он отбросил гранату прямо перед собой и прыгнул в мутные волны Кабула.

Хлопок запала отрезвил всех. Но у Мамедова было больше времени, чтобы прийти в себя и оценить положение. "Эфка…" — отметил он про себя и удивился — насколько безмятежно. Мысленно он начал отсчитывать секунды: "…Два… мама…" Граната еще не успела остановиться: "…три…", — Рустам бросился ей навстречу. Она еще раз подпрыгнула на каком-то бугорке…

Глава третья

Предпраздничная суета на кухне тоже часть обряда торжества. Много позже, он понял, что вся эта суматоха одна из самых приятных составляющих любого празднества. Они всегда готовились к застолью вместе. Уже стало традицией — Двадцать третье февраля они отмечали у Валентины.

Алексей так и не научился отличать, когда жена иронизирует, а когда говорит серьезно. Но в такой день любые упреки были бы неуместны:

— О, Гос…споди! И о чем же ты думал, когда этих несчастных создавал?!

— Чего да…ать? Ты вообще молчи, ребро…

— Ну, кому ты это нарезаешь, шахтер? Троглодитам своим?

Колбасу он действительно покрошил слегка крупновато.

— Сегодня, девушка, Вы будете хавать то, что Вам приготовит Ваш троглодит. Я понимаю, не вы этот праздник придумали. Но это ничего не меняет. Я лично прослежу — не дай божок, кому нибудь из вас не понравится.

Лидия с игривой улыбкой размахнулась на мужа столовой ложкой. Под стол прятаться было бы чересчур, но изобразить испуг он постарался. И тут же бросился в атаку. Он указал пальцем в сторону сковородки, в его глазах заискрилось пламя праведного пролетарского гнева, во взрывоопасной смеси с кавказским темпераментом и он перешел к активным наступательным действиям:

— Эта как панымать? Ты шьто, женьщина, баранына аскверныл? Мой пазор хочишь, да? Вах, вах, вах! Шьто тэпэр луди скажут? Вай, вай, вай!

Лидия только усилила «натиск» — под руку попалась поварешка. Не тут-то было — Алексей спрятался за дуршлагом и принялся отчаянно «отмахиваться» черпаком.

— О…о, рыцарь уже обнажил оружие. — Валентина как раз принесла на помывку бокалы.

— Валь, ты глянь, как он над салатом поиздевался.

Валентина едва сдержала снисходительный смех:

— О, небо! Какой пассаж!

— Чего…о? — постарался изобразить возмущение Алексей.

— Валь, он этим еще и наслаждаться обещал нас заставить.

— Ну, просто именины сердца, а не День Советской Армии.

Всем своим видом Алексей постарался продемонстрировать, что ему есть, чем гордиться.

— Ой, гля, а хвост распустил! — уже едва сдерживая смех "подлила масла" Лидия.

— Ну, чисто, вагон руды на-гора отгрузил. — подыграла Валентина.

— Валя, где наш запасной орден «Славы»?

Трель дверного звонка они услышали только со второго раза.

— О! Канкурэнт? В маём гарэме? — Алексею не хотелось выходить из роли. Он снова изготовил к бою черпак и дуршлаг. — Чачки вынымай!

Но Валентина, казалось, озаботилась:

— В самом деле… Кто бы это..? Сашка еще с утра к Женьке своей убежал…

В глазах Матери вспыхнула смешанная с надеждой растерянность.

— Та не…э, не может быть, до приказа еще сорок дней, — постарался успокоить ее волнение Алексей.

— Может, Ирина? — высказала она догадку.

— Богданчика? А чего, в прошлом году она меня поздравляла. И отмечали мы тоже у Валюхи… Все вместе.

— То в прошлом… Чует мое сердце — поссорились они. Уже год она глаз не кажет.

— Та брось ты… дело молодое. У него таких Ирин еще двести сорок восемь штук будет… Пошли, пошли, пошли… Канкурэнту абрэзаний дэлать будэм.

В дверях с самым сосредоточенным выражением лица стоял Саня. У Валентины праздничное настроение улетучилось мгновенно:

— Ой, Сашка… Вы поссорились?

— Мам, ты понимаешь, тут такое дело, в общем… — чувствительный толчок в спину оборвал его на полуслове. Следом с легкой улыбкой на лице вошла Евгения.

— Придурок… Теть Валь, Вы ему зачет по этике взаимоотношений устройте. Вот… — наигранное возмущение на ее лице сменила благодатная улыбка. Женя протянула Валентине букет. — С праздником Вас!

— Господи, девочка моя… Это ж не Восьмое Марта.

Евгения с явным удовольствием сделала паузу и сдобрила ее таинственной улыбкой:

— Так не оболтусу ж этому цветы дарить, это Ваш.

— Мам, мы подумали, что негоже тебе тут одной праздновать и решили прикомандироваться… — начал было оправдываться Александр.

За его спиной уже стояли родственники:

— Яка дытына? Яка дытына? Это ж надо: даже маму не забывает. Или девушка надоумила?

— О! Дядь Леша… — справился с легкой растерянностью Александр. — Вся семейка в сборе!

Валентина заметила внезапно нахлынувшую волну грусти в глазах у сестры:

— Ну, щас ты у нас тут и расквасишься.

Алексей постарался переключить внимание:

— Валя, у нас все готово? Чего ты нас в сенях паришь?

Валентина тут же подхватила:

— Та…ак! Все за стол! За стол, за стол. Саня — хочу шампанского!

Когда Алексей с бокалом в руке и со всей подобающей случаю торжественностью поднялся над столом, Валентина приглушила музыку.

— Благодарю, мадам… Итак, товарищи, сейчас, когда вся наша… ячейка социалистического общества собралась в полном составе…

Лидия снова попыталась спрятать глаза. Алексей отвлекся от текста:

— Ну, ну… Ты ж не знаешь еще ниче. Итак, — главный наш подарок!

Не совсем успешно изображая из себя ловкого фокусника Алексей вытащил на свет Божий желтоватый лист бумаги:

— Эта бумажка смердит самым приятным для нас для всех ароматом — портянками армейскими и какашками верблюжьми.

Лидия уже догадалась, что это письмо от сына и, не дожидаясь окончания тоста, бросилась отбирать листок у мужа.

— Тих… тих… тих… Я знал, девушка, что Вы мне руки оторвете. Кто бы сомневался?.. Однако… позвольте, я закончу свой спич. Сегодня, вместе с нами незримо присутствует поэт и композитор всех времен и народов, автор и исполнитель, защитник и боронитель Отечества, кавалер ордена "Отличник строевой и политической подготовки", будущий, как он считает с пеленок, летчик-космонавт, настоящий дедушка Советской армии, наш — сержант Богдан Белоград!

Чтобы не привлекать внимания, Евгения спросила шепотом:

— Сань, это, который брат твой?

— Да… — так же шепотом ответил Александр.

— Своим нетленным произведением, которое, самым наиторжественнейшим образом, сейчас же и прозвучит, он присоединяется к нашему столу и к Вашим пламенным поздравлениям.

— Саш, а почему дедушка?

— Ну, почти отслужил уже. Да, тихо, ты. — с раздражением «шикнул» на девушку Александр.

Евгения постаралась скрыть легкую тень обиды, что промелькнула у нее в глазах.

Алексей, тем временем, уже заканчивал читать «нетленное»:

— …Пусть каждый лучик радостью горит! Улыбка никогда не покидает! И ваши самые заветные мечты Надежда, Вера и Любовь сопровождают!

Под всеобщие овации, счастливая мать вырвала письмо из рук Алексея.

Только спустя еще пару тостов Евгения решилась на еще один вопрос:

— А где он служит, Саш?

Его реакция оказалась для девушки совсем уж неожиданной. Саня никогда не умел скрывать свои чувства. Тем более, было непонятно, отчего он так задумался над ответом, да еще так помрачнел:

— В Армении…

Глава четвертая

До валуна было метров двести. Когда брат исчез за камнем, Равиль ждал чего угодно: стрельбы из ТТ, из Калашникова, чего угодно, только не взрыва гранаты. И хотя противника по-прежнему скрывали кусты, дольше Равиль ждать не мог. Он прижал приклад покрепче и повел прицел вдоль берега…

Орхан постарался нырнуть поглубже и проплыть у самого дна как можно дальше. В свое время, в воде с ним никто не мог сравниться. Когда-то он даже Кунар под водой переплывал. Но он ждал взрыва на берегу. Оттого, первым делом он постарался сбросить мешок, который так сковывал движения. И хотя довольно быстрое течение успело отнести его на несколько метров, звуковая волна настигла его.

До гранаты оставался только один шаг. Было бы чуть дальше, он бы не успел. С отчаянным воплем: "Ссиге!" — Рустам зафутболил гранату в Кабул и прыгнул на Старостенка — "Четыре!".

Граната разорвалась под водой. Между висками, будто молния пронеслась. Инстинктивно челюсти разомкнулись, в горло хлынула смесь из песка и водорослей. Только холодная вода горной реки да прилив адреналина придали Орхану сил и не позволили всплыть или потерять сознание. Что было сил, он принялся грести, все дальше уплывая от места взрыва.

Раньше всех пришел в себя Белоград. Отбросив автомат в сторону Старостенка, он в два шага достиг обрыва и бросился в холодные волны Кабула.

Первую очередь Равиль отправил сразу же после взрыва.

С мерзким жужжанием пули осыпали камни, едва только Старостенок поймал автомат Белограда.

— Ни фига себе… — успел пробормотать Мамедов.

Бойцы едва успевали ориентироваться — перекатились в укрытие, под невысокую каменную гряду.

Старостенок отозвался, тяжелым выдохом:

— Ото ж…

Жиденькие кусты над их укрытием резанула новая очередь.

Халилов вытер кровь над разбитой в драке губой:

— Это не АКМ…

К Старому начала возвращаться способность делать осознанные поступки. Привычным движением он приоткрыл затвор, убедился в наличии патрона в патроннике и снял автомат с предохранителя.

Рустам еще не отдышался:

— Кто нибудь засек откуда?

Новая очередь заставила бойцов пригнуть головы.

— Долго он не протянет. На девятке уже, наверное, услышали… — сообразил Мамедов.

Халилов продолжил:

— У нас только Мася.

— А если они его уже сняли? — произнес Рустам после жутковатой паузы.

Противник не давал прийти в себя. Одна из пуль разнесла камень над головой Мамедова.

Рустам размахнулся на бойцов локтем:

— Как дал бы обоим. Два барана…

— Наче, один, — Старостенок, похоже, не понял, что речь идет не о стрелке.

У Юсуфа глаза из орбит полезли:

— А если один только прикрывает?.. А остальные?… Масленка вяжут?..

Равиль уже не знал, что делать. Что творилось за кустами, он не видел. И брата не было видно нигде. Мелькнула страшная догадка: "Что если они его взяли?" И граната взорвалась приглушенно: "Будто в воде… У машины остался только один аскер". Тут же его осенила дерзкая мысль: "Может, попробовать захватить машину?" Его учили обращаться с орудием БПМ… Будто из прошлой жизни всплыла картинка учебного полигона в Харькове. Их с Орханом еще тогда начальник материальной части путал. Заставил Равиля стрелять дважды. И за брата тоже. "Орхана нужно спасать…"

На девятой машине расслаблялись кто, как мог и кого, где сморила усталость, после ночного дежурства. На костре грелся термос с водой. Шамиль с Магомедом готовились хлебнуть чайку. Эти дрыхли, как и положено нормальным людям, по ночам. Этим служба была вообще до фени. Команды офицеров они принимали с вызывающими оговорками и только ротного не то, чтобы боялись — уважали, как командира, подчинение которому диктуется уставом и самой армейской жизнью. Смелые и наглые, прекрасно подготовленные на гражданке дзюдоисты, они никому не позволяли криво смотреть в их сторону. По любому мельчайшему поводу они могли мгновенно собрать десятка три земляков, таких же отчаянных головорезов. Те сбежались бы по первому зову, хоть бы находились у чёрта в зубах, и запросто переломали бы все кости хоть роте десантуры.

Лишь однажды этот закон не сработал. Тогда поймали чеченца на продаже патронов. Тот перед дембелем продал "бачёнку"* *(на фарси «бача» — мальчик для битья и утех. Во время описываемых событий применялось как дружеское обращение) за тысячу афганей сто патронов. А через пару дней пули из этих патронов нашли в телах четверых «шурави». Откуда стреляли, вычислили без труда. По маркировке на гильзах особисты определили подразделение, из которого к моджахедам «ушли» боеприпасы. А еще через месяц афганский царандой взял того мальчишку — душманского связного, который и указал на чеченца, продавшего ему патроны. Устроили показательный суд. Вся бригада видела, как земляки плевались в сторону подонка. Ему семь лет дали. Но говорят, он даже до Союза не доехал. Говорят, свои же земляки где-то по пути следования и задушили.

Разрыв гранаты никого не привел в замешательство. Солдаты частенько рыбачили таким способом. Ящик гранат чудесно заменяет десяток спиннингов. Бойцы встрепенулись только, когда со стороны Кабула донеслись первые частые очереди.

— Цымбал, подъем! — заорал Магомед.

Цымбал и сам уже очнулся от полудремы. Он давно отвоевал себе место под передним катком левой гусянки. Сюда солнце со своими луч-мечами проникало позже всего. Но даже в тени дикая жара еще ни разу не позволяла ему выспаться после ночного дежурства. В два прыжка он достиг башни, влетел в нее и «повис» на рации:

— Четверочка девятому?..

Наушники отозвались только частым потрескиванием эфира. "Будто перед грозой… — мелькнуло неуместное сейчас ностальгическое сожаление. — Та откуда тут гроза. Вот дома у нас гроза…"

— Четверочка — Девяточке?.. Четвертый, мать твою!

Со стороны Кабула донеслась новая очередь.

Магомед стоял на башне, прямо над Цымбалом:

— Фигня это все? Заваруха у них… К машине!

Команда была лишней. Экипаж уже давно, уже секунд пятнадцать, как занял свои места. Еще через полминуты машина дернулась, будто срываясь с корней, и развернувшись на месте, рванула к дороге, засыпая песком костер вместе с термосом. Цымбал не отрывался от лорингафонов. Двигатель ревел как вулкан:

— Первый — девятому! Первый — девятке!

Цымбал знал, что ротный с замполитом с утра носились по постам с инспекцией. На «девятке» они побывали перед рассветом — в четыре. На пост они пришли пешком, после того, как поняли, что "на рации" на «девятке» никого нет. Благо, Цымбал не дрых. Досталось бы по самые "мама не горюй". После традиционного «разгона» всему посту, Магомед отвез командиров на двенадцатый пост и вернулся обратно. И сейчас, по всем расчетам, Кузнецов должен был быть где-то там, на двенадцатой машине. Когда ротный на посту, кто-нибудь обязательно контролирует рацию.

— Первый на проводе! — отозвалось в наушниках после небольшой задержки. Видимо, ротного к рации позвали.

— Товарищ старший лейтенант, на четверочке стрельба, идем к ним! — постарался перекричать дизель Цымбал.

— Продолжай движение! — прозвучало в наушниках в ответ.

Маслевич едва в Кабул не нырнул от неожиданности. Стреляли явно со стороны заброшенных дувалов. Он сделал первое, что пришло в голову. Адреналин настолько подстегнул все реакции, что он даже не заметил, как влетел в машину на место механика-водителя. Только захлопнув за собой люк по-боевому, он начал, хотя и лихорадочно, но соображать. Через мгновение он уже полз в башню. Краем уха он услышал: броню как горохом обсыпало. Дрожащими руками он вытащил выстрел* *(снаряд применяемый для стрельбы из орудия БМП-1) из боевой укладки. Он уже стрелял в учебке. Пару раз, между бесконечной муштрой и разгрузками боеприпасов на складах, их выводили на полигон — повоевать с мишенями. Но то были учебные стрельбы. Сейчас мишень тоже стреляла.

Снаряд гулко звякнул о триплекс. "Увалень… Старый уже по башке настрелял бы…" — промелькнуло у Маслевича в голове. Он уже собрался, было, отправить снаряд в казенную часть орудия. Но ствол оказался опущен слишком низко. Пришлось бросить выстрел обратно в укладку. Понемногу мысли начали проясняться: "Надо было включить аккумулятор. Ща вручную пушку крутить…" Он еще не успел принять решение: то ли ползти обратно на место механика водителя, то ли крутить диск механической подачи орудия. Новая ужасная мысль парализовала напрочь: "Десант остался открытым. Что им стоит забраться в машину с десанта?!!" Тут же дверь десанта грохнула, будто ее ураганом захлопнуло… Оружия у Маслевича не было…

Белоград не видел противника. Он только предполагал, что афганец или нырнул под воду, или плывет где-то впереди по течению. А дальше, метрах в ста от машины был перекат. Богдан не упускал возможностей искупаться в Кабуле. Да и с соседних постов бойцы частенько приходили поохладиться. Река довольно бурная, и, чтобы искупаться в ней, приходилось заходить метров на сто выше по течению. Но наслаждение было неописуемое. Прыгаешь в ледяной горный поток, и он, окутывая прохладной свежестью разгорячённое жарким солнцем тело, пару-тройку минут несет тебя, как прирученный. До самого переката.

"Туда нужно успеть раньше этого духа", — что было сил, Богдан заработал руками. Но на перекат не успел. Отхлебав свою порцию мутной смеси глины с песком, он прекратил спурт, чтобы оглядеться. До переката оставалось метров тридцать. И там его уже ждал противник. Похоже, что он запутался в своих мокрых одеждах и теперь пытался что-то выудить из своих карманов. "Может, нож?" — успел сообразить Богдан. Пришлось, чтобы выбраться из воды немного левее афганца, сменить направление и прибавить ходу. Тут же обожгла другая догадка: "А вдруг пистолет?!" Богдан даже прекратил грести.

Орхан понял маневр солдата и, все так же путаясь в полах мокрой одежды, бросился ему наперерез. Он уже нащупал рукоятку ножа. Оставалось только не позволить шурави выбраться из воды. Солдат, похоже, пытался сменить направление, чтобы выбраться на перекат в стороне от Орхана. Но течение неумолимо несло врага прямо к нему. Еще пару-тройку метров…

Богдана захлестнула отчаянная надежда: "Перекат видно с двенадцатой машины. Только бы они заметили…"

Но двенадцатая машина давно уже покинула свой пост. Со всем экипажем на борту, набирая скорость, БМП неслась по разбитой дороге. До четвертого поста, на котором стояла машина командирского отделения, оставалось пройти затерявшийся между скалами поворот и каких-то полтора километра…

…Он уже давно не смотрел на мир через прицел орудия БМП. Зеленоватый оттенок слегка искажал пейзаж. Но глаза привыкли быстро. Мягко и медленно, насколько позволяла ручная подача поворота башни, ствол пополз по кругу. Он только на секунду задержался с поворотом — когда в прицеле оказалась часть дороги. Будто в немом кино, из невидимого кювета на дорожное полотно выползла и замерла другая БМП. Прицел орудия скользнул по прибору ночного видения, пулемету, местами помятой броне и остановился на выцветших на солнце цифрах — «309». "Девяточка… Это радует", — констатировал он про себя и убрал палец с кнопки электропуска. Одновременно, в казенную часть пушки с легким звоном нырнул снаряд.

Обычно спокойный Мамедов неожиданно для себя заорал:

— Мася! Лучше АКБ включи!

Маслевич пополз к тумблеру аккумулятора. Он только начал отходить от шока. Еще минуту назад, когда громыхнула дверь десанта, он прощался с жизнью. Сердце едва не выпрыгнуло от страха. За те несколько секунд, что прошли, пока Рустам полз в башню, Маслевич вспомнил всех родных и все рассказы дембелей про истерзанные в клочья тела солдат, которые попались в руки к моджахедам живыми.

Спрятаться больше было негде. На всю округу горный пейзаж портили только десяток полуразрушенных дувалов этого заброшенного кишлака. «Девятка» выстрелила первой. Ближайший к ней дувал будто проглотил снаряд. И все же взрыв, вздымая тучу пыли, разнес половину стены.

…Шурави был уже совсем близко. Но взрыв в кишлаке на мгновение отвлек Орхана. От неожиданности нога потеряла опору, стопа скользнула в расщелину и он, утратив равновесие, снова погрузился в холодную воду Кабула. Подняться раньше шурави он уже не успел.

"Теперь только Аллах спасет", — Равиль думал не о себе, о брате. Взрыв в соседних руинах не стал для него неожиданностью. Он ждал, что шурави с соседних постов слетятся на стрельбу как шакалы на падаль. Отчаяние, граничащее с паникой, не успело захлестнуть его сознание. Равиль никогда не боялся наведенного на него чужого оружия. Но сейчас у него все внутри похолодело. Ствол орудия БМП, что стояла у реки, медленно и неумолимо наводился прямо на него…

…Едва только ноги нащупали опору, Богдан сделал рывок вперед. Пока афганец барахтался в воде, Белоград успел встать в полный рост. Больше он опомниться противнику не позволил. Несколько жестоких ударов едва не утопили моджахеда. Еще минута и Белоград, подгоняя афганца увесистыми пинками, погнал его на пост. Уже на берегу, после очередного удара, пленный свалился в пыль. Это только еще больше раздраконило сержанта. И не пытаясь справиться с яростью, Дан принялся избивать моджахеда. Задыхаясь в конвульсиях, оставляя за собой мокрый след, афганец попытался отползти в сторону от солдата. Поблескивая в лучах солнца еще влажными черными гранями, на песок выпало ожерелье. Может, эти малахитовые четки и спасли сейчас Орхана. Когда-то в Харькове, будто в другой жизни, Равиль подарил их ему для вознесения молитв Всевышнему. Солдат остановился, чтобы поднять их.

…У него оставалось несколько секунд. Он сделал первое, что пришло в голову — упал под стену и охватил голову руками. Тут же пронзила мысль: "Это уже не спасет. Он стреляет не болванками с полигона". Лихорадочно перебирая локтями, Равиль пополз в соседнюю комнату. Уже на пороге вспомнил: "Автомат остался". На колебания ушло еще несколько мгновений: "Возьмут живым — нужно вернуться". Путаясь в лямках бинокля, он развернулся к пролому в стене, через который должен был прилететь снаряд…

Рустам никогда не стрелял механическим спуском.

— Мася! Аккумулятор! Чё ты чешешься, мать твою?! — заорал Рустам так, что сам испугался: "Хоть бы триплекса не полопались. Где ж этот мех. спуск?"

— Я не знаю, где он включается! — голосом полным отчаяния откликнулся Маслевич из отделения механика-водителя.

— Тумблер справа, баран!

Только отсюда Равиль заметил — в стене, за чудом уцелевшим столом, что стоял в углу на трех ножках, чернел небольшой проем в еще одну комнату. "Может, еще и успею…"

— Мася!

— Все! Есть! Включил!

В ту же секунду Рустам нажал спуск.

Равиль еще только руку протянул за ППШ под стеной. Со стен и потолка посыпалась туча пыли. Инстинктивно, он снова обхватил голову руками и приготовился к боли. "Что за?.. — Равиль даже растерялся. — Это не осколки".

— Та, мать твою, это пулемет, — выругал себя вполголоса Рустам и приготовился нажать на кнопку электропуска орудия.

Равиль ждал взрыва каждой своей косточкой. До чернеющего в стене лаза ему оставалось всего-то пару метров. Когда снаряд ворвался в дом, ему оставалось только нырнуть в этот спасительный проем в стене. Взрывная волна обдала его смешанным с песком и осколками раскаленным потоком и швырнула в лаз. В тоже мгновение проем с адской силой запечатало остатками стола. Ему показалось, что он попал в преисподнюю. Равиль успел только поблагодарить Всевышнего за славную смерть — груда камней и глины обрушились на него сверху…

Глава пятая

"Я приглашаю Вас на праздник, Где будет все для нас двоих…"

Магнитофон рвал динамики последним хитом Примы.

А Алексей с Сашкой уже таскали посуду на кухню. Только им, сестре и Женечке, Валентина не позволила хлопотать по хозяйству. "На этой кухне будет только одна хозяйка", — то ли в шутку, то ли всерьез заявила она и скомандовала мужикам сносить посуду на кухню.

Лидия перевернула очередной лист фотоальбома:

— Жень, а, правда, что Вы с Сашкой учились в одном классе?

Евгения слегка поколебалась:

— Только два года, 9-й и 10-й. Мы на севере раньше жили.

— А у вас тогда ничего не было?

Евгении, похоже, воспоминания из юности доставляли удовольствие. Но все же, она еще явно смущалась при новых знакомствах. Ответила неопределенно:

— Ну, он такой смешной тогда был.

Лидия только подбросила с лукавой улыбочкой:

— А если честно: записочки друг другу писали?

— Ну, я замечала его, конечно. Но, мы ж еще маленькие были…

— Ой, ой, ой… А ща взрослые такие стали…

Евгения неожиданно смутилась еще больше:

— Ну, он же такой смешной тогда был.

Лидия открыла лист с общей фотографией выпускников.

— О! И здесь он на тебя уставился… А тебе с длинными лучше. И зачем такую красоту было срезать, Женя?..

— Ну, теть Лид, это ж сассон, модно же.

Лидия оживилась:

— Ой, какая старая фотография. Смотри, это Сашка твой Богданчика на репетицию привел.

Евгения не любила особого внимания к собственной персоне. Потому охотно переключилась на Сашкиного брата.

— Это Ваш?

— Это Данко мой, маленький еще — четыре года всего было.

— Саня столько рассказывает о нем…

— А шкода была… Мальчики тогда ему барабан дали. А чтобы не мешал, палочки спрятали. Так он в эту гитару вцепился и всю репетицию им сорвал. Гля, как рыдает. Это, как раз, Сашка попробовал ту гитару отобрать. Ага… Попробуй у него отбери чего нибудь. Гля, какие сопли распустил. Ха…ара…актер…

О том, что случилось дальше Женя жалела всю свою оставшуюся жизнь. Но кто же мог знать?.. Чтобы получше рассмотреть пожелтевшее фото, она придвинулась поближе и так неловко протянула руку. Альбом качнулся и из-под его обложки выпала другая фотография.

Женя успела подхватить ее на лету. Она еще так обрадовалась, что сумела поймать этот листок и исправить свою неловкость:

— Ой, а это кто?

— Это?.. Это Богданчик мой… Тоже… А у нас такой нету. Что это?

Горячая волна ужаса обожгла Лидию. Только сейчас Женя начала понимать, что произошло. На фото, своей белозубой сияющей улыбкой на черном от сажи и загара лице, красовался на фоне залитых солнечным светом горящих дувалов Богдан Белоград. В правой руке он держал автомат. Ствол его упирался в затылок стоящему на коленях человеку в чалме.

Алексей будто почувствовал перемену настроения у жены — замер в дверях.

"Я приглашаю Вас на праздник, Где будет все для нас двоих…" Магнитофон рвал динамики последним хитом Примы.

— Саня, выключи его!

— Леша, что это?.. Это же не Армения, Леша? Саша, это не Армения!.. Вы меня обманывали?.. Да?.. Вы обманывали меня?.. Как же вы?..

Сердце, казалось, подкатило к горлу и перекрыло доступ воздуха в легкие. Комната в глазах у Матери поплыла по кругу… Пожелтевшая от жары и пота фотография ее сына выскользнула из руки и, словно пожухлый осенний лист, качнувшись в воздухе, легла на пол.

"Таких смешных и очень разных, Я приглашаю Вас на праздник…"

Глава шестая

Двенадцатая машина остановилась на дороге в полукилометре от развалин. Больше стрелку спрятаться было негде. На всю округу только этот десяток безжизненных домов портил пейзаж. Кузнецов согнал пехоту с борта и приказал наводчику расстрелять кишлак. Уже через десять минут, все было кончено — руины дымились черными клубами. Оставалось только прочесать эти развалины. Хотя ротный уже не сомневался, что после расстрела из трех стволов, в этих горящих дувалах и паучка живого не найдешь, пехоту на прочесывание он все же отправил. Причем, с обеих машин на дороге. Сам же, вместе с замполитом, отправился на пост.

На четвертой машине уже "рвали духа". Бойцы уже «пересчитали» пленному все ребра и выкачали несчастного в пыли. Кузнецов едва успел остановить разъяренных бойцов окриком:

— Хальт! — ротный никогда не терял чувства юмора.

Солдаты остепенились. С надменно-брезгливой миной на лице Кузнецов продолжил:

— Вас ист льо…ос?

Бойцы еще не успели дух перевести. Кузнецов указал пальцем на полуживого афганца и скорчил удивление:

— Вас ист дас?

Первым пришел в себя Белоград. Он то еще на перекате душу отвел:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить…

Но ротный, казалось, был настроен повеселиться еще. Все с тем же напускным удивлением он ткнул пальцем в сержанта и, акцентируя на «ист», снова изрек:

— Вас ист дас?

Дан ненадолго растерялся в замешательстве. Затем, сам не зная отчего, он подыграл командиру:

— Дас ист — сержант Белоград!..

С неизменной иронией Кузнецов перебил сержанта:

— Да…а? Осталось лычки на пузо пришить и сержант будет.

Богдан, как выбрался из воды, так и стоял перед командиром — в мокрых штанах и по голый торс. Ротный умел заставить своих подчиненных чувствовать себя нашкодившими школярами.

Кузнецов заметил в руках Мамедова пиджак афганца и, присаживаясь за стол, попросил абсолютно непринужденно:

— Гебен зи мир, битте, дизес фигню.

Мамедов с готовностью положил пиджак на стол, перед ротным. Кузнецов деловито заворчал:

— На полчаса оставить нельзя… Старостенок! На пост!

Старый одним броском взлетел на башню.

— И чё за войну вы тут устроили?.. Халилов?!

Старший стрелок с готовностью принялся докладывать, стараясь не упускать подробностей:

— Если б не Мамай, хана бы нам всем, товарищ старший лейтенант. Мы… искупаться хотели… Мы еще и до спуска не добрались, а этот из-за камня как рванет. И гранату нам под ноги. А сам в воду. Так Рустам, пока граната летела… ногой ее как заметелит и на меня как прыгнет… А потом… Короче, Рустам сверху меня накрыл, а граната в воде разорвалась. А потом…

Кузнецов даже пожалел, что зацепил именно Халилова. Ротного слегка раздражала его говорливость:

— Хватит! Идем его сюда… Старый! Доложи комбату и свяжись с машинами. Пусть с интервалом в километр стоят над нами, на дороге. И пусть прочешут весь сектор. Все, что шевелится, сюда! Этот клоповник давно уже надо было с землей сравнять, — распорядился ротный.

Белоград толкнул стволом запуганного, оглушенного взрывом афганца ближе к нетесаному столу под чинарой. Из правого уха у пленного текла тоненькая, на глазах подсыхающая струйка крови. По всему было видать, под водой взрывом его и оглушило.

На нем уже живого места не было. Но Орхан не чувствовал боли ни в сломанных ребрах ни в отбитых почках. Перед ним стояли разъяренные враги. И он не знал, что было лучше — остаться на дне Кабула или пройти через мясорубку шурави. Он только понимал, что все еще только начинается. Страх овладел им безраздельно, заглушая все реакции тела на боль. Только в голове стоял непрекращающийся звон.

Комбата, большого любителя порыбачить, на месте не оказалось. За ним послали. Ротный сам только полгода как прибыл в бригаду и фарси знал еще слабовато. Выходило, что в командирском отделении Кузнецов был самым «молодым». Из всех только замполит в этом деле чего-то смыслил. Старший лейтенант Белинский уже третий месяц замену ждал. Только давний залет его бойцов с мародерством отбросил его дембель на неопределенное время. Кроме того, его специально обучали местным обычаям и навыкам общения с аборигенами. Познания же солдат заканчивались на уровне процедуры «купи-продай».

Афганец, хотя его никто и не спрашивал, тоненько заныл:

— Дост… Дост…

Ну, это все знали — «друг» на фарси.

— Все вы друзья, когда вам гранату в жопу суют, — в тон ему запищал ротный.

Разъяренные бойцы стояли рядом с пленным. Никто даже не ухмыльнулся. Только присутствие командиров мешало им разорвать пленного на куски.

Прекрасно понимая, что ничего от афганца он сейчас не добьется, и все равно придется ждать комбата с переводчиком, ротный не мог просто закрыть его в десанте и не поиграть в немцев и партизан. Тем более, что время все равно девать некуда, а бойцы только и ждали, когда их с «поводков» отвяжут. А этим лучше спустить пар, иначе душман не дождется и комбата. Да и обыскать-то его нужно.

— Ошмонай его Халилов!

— Есть!

Солдаты слегка расступились. Юсуф, особенно не церемонясь, схватил болтающийся над плечом афганца мокрый конец чалмы. Широко размахнувшись и, чтобы пленник успел испугаться, выдержав многозначительную паузу, он резко дернул. Бедолага, и без того едва державшийся на ногах от страха, успел сделать шаг в сторону рывка и упасть на бок. Халилов с явным удовольствием, быстро перебирая руками, потянул на себя ткань. Афганец с диким визгом закрутился в пыли.

Юсуф с отвращением толкнул его ногой в ребра:

— Да не визжи ты, как свинья.

Только сейчас ротный сумел вмешаться и вставить:

— Халилов! Я сказал: обыскать, а не голову оторвать!

— Виноват, командир!

Афганца легкими пинками заставили подняться на ноги. Халилов стащил с него перепачканный слипшейся глиной и пылью еще мокрый жилет и передал офицерам.

В шароварах и на рубахе карманов не оказалось. Замполит, стоя в пол-оборота к афганцу, принялся осматривать карманы жилета:

— Как они в такую жару все это носят? Ну и вонище. Гля! Да у него этих карманов штук двести тут, не меньше.

Афганец снова заныл про дружбу и что-то быстро-быстро залепетал на фарси.

— Чё он лопочет все время, Вань? — спросил замполита ротный.

— А… Не обращай внимания. Говорит, что учитель географии, что испугался этих рож и прыгнул в реку.

— Ага, а граната у Мамая сама из трусов выскочила? — с невозмутимым видом схохмил Кузнецов.

Старостенок заржал на башне.

— Ты за сектором обстрела наблюдай, жеребец! — рявкнул на наводчика ротный.

— Е…сть, товарищ старший лейтенант!

— А где Советский Союз, учитель? — задал замполит свой первый вопрос на русском языке. Хотя всем и так было ясно, что в лапы попался самый настоящий живой моджахед.

Афганец, преданно глядя в глаза, показал на север. Бойцы с напускным одобрением замычали:

— О. о!

— А сколько в Советском Союзе республик, учитель? — добавил Белинский.

Глазки душмана отчаянно забегали.

— А…аа! Сразу русский перестал понимать. Учитель, — констатировал замполит.

Ротный презрительно фыркнул.

В руки замполиту из жилетки вывалилась тугая пачка афганей* (афганские ден. знаки). Белинский демонстративно округлил глаза:

— Ни хрена себе у них учителя зарабатывают… Тут на ведро водки хватит…

Белоград в полшутки начал сокрушаться:

— От, ё! Чё ж я на перекате его не обыскал?

Деньги тут же перекочевали в накидку к ротному.

— Я обыщу, кажись… Забыли, кто атаман тут? — с наигранной строгостью рявкнул Кузнецов.

Оглядев смущенные рожи отворачивающихся в стороны с легкой улыбочкой бойцов, Кузнецов тут же добавил:

— Та ладно, пацаны. Заделим… Может быть… Непотейки* *(жарг. носки), как премия, покатят вам? Чё? Новые, шерстяные… Век на лодке не кататься…

Белоград прыснул.

Ротный с деловым видом продолжил:

— Ладно, не отвлекаемся. Чё у нас дальше там?

Карманы были даже на спине жилетки. В одном из них Белинский нашел пистолетный патрон, а из следующего, под угрожающий рык бойцов, извлек целую пачку.

— Гля! Какого мы Паганеля Жака поймали! — воскликнул замполит.

Афганца затрясло, как в лихорадке.

— Учитель, говоришь? Географии? А это что!? — Белинский ткнул мокрой пачкой с патронами в нос пленному.

Второй рукой замполит со всего размаху, как молотом, засадил афганцу по голове. Кулачище у старлея был будь здоров. Афганец, не удержавшись на ногах, с диким визгом свалился на спину. Сзади на него тут же обрушился чувствительный удар прикладом по макушке. Отработанным движением, без замаха, Белоград нанес афганцу два точных удара прикладом и магазином автомата. Тот дико заорал и рухнул под дерево, тут же подтянул ноги и, обхватив голову руками, сжался в комок. Белоград добавил ногой в открытую для удара почку. Ребро утробно хрустнуло, и афганец завыл, разбрызгивая кровавую слюну. Разъяренный сержант занес ногу для нового удара и забил бы душмана до смерти, если бы не ротный:

— Белоград! Отставить! Отставить, мать твою!

Богдан промазал.

— Головой за него отвечаешь, — предупредил Богдана ротный.

Белоград демонстративно замахнулся на воющего афганца автоматом и зашипел:

— Грызло завали, с…сука!

Как ни странно, пленный понял и сбавил тон до мерзкого, режущего слух фальцетика. Ротный с видом аристократа демонстративно брезгливо поморщил свой орлиный носище. Белоград снова заставил афганца подняться.

С личностью пленного офицеры определились окончательно. Интерес к нему поугас. Душмана для порядка еще недолго потрепали вопросами об оружии и минах, которые тот наверняка установил где-нибудь, о его огневой поддержке в заброшенных дувалах, но, поняв, в конце концов, бесполезность своего занятия, решили оставить этот фронт работы мастерам того дела — особистам.

Афганец просил воды и все хныкал о вечной дружбе между братскими народами. Ротный приказал привязать его к гусянке и не спускать глаз.

Оценив еще раз трофеи, ротный почесал затылок и махнул рукой:

— Ладно… Комбат раньше пяти не приедет. Пойдем, Ваня, порыбачим. Белоград! За духа головой отвечаешь. К моему возвращению научите учителя кричать "Замена давай" и "Вода давай". Вернусь, приму зачёт.

Своеобразное чувство юмора не покидало ротного ни при каких обстоятельствах.

Старый, чтобы лично "поковыряться у духа в печенках", загнал на башню Маслевича. Почти сразу же на пост, посмотреть на живого душмана, подтянулись чеченцы с «девятки» — Шамиль и Магомед. Только что они закончили прочесывание кишлака.

— Дан! Чё за война у вас тут была? — крикнул на подходе к посту Магомед.

— А, гля — какого фрукта поймали.

— Ни ферзя себе — война.

— Что в кишлаке? Нашли чего? — спросил Рустам.

Магомед только рукой махнул:

— Ты хоть раз находил после такого?

Бойцы подошли к душману. Тот съежился от страха в бесполезной попытке вжаться в гусянку и спрятаться между катками. Только ничего у него не вышло. Он сидел на коленях возле ведущего катка и едва удерживал равновесие. Белоград двумя ремнями зафиксировал ему руки за спиной и привязал их к голеням. Щуплая грудь и живот афганца выпятились при этом далеко вперед так, что все органы оставались открытыми для ударов. При приближении солдат, душман начал тоненько подвывать.

Магомед коротким, точным ударом носком ботинка в печень заставил того заткнуться. Задыхаясь от боли, он только дернул головой, захрипел и свалился на бок.

— Чё, сука? Больно? Дост! — рявкнул на афганца Магомед.

— А когда гранату в нас бросал, не болело? — подлил масла в огонь Рустам, добавляя не менее болезненными ударами в селезенку и сломанное ребро.

Бойцы, разгорячённые процессом экзекуции, поочередно футболили скорчившегося от боли мождахеда и крыли его, на чём свет стоит.

— Тише, тише, мужики! Его живым надо комбату отдать, — попытался вмешаться Белоград.

С искаженным от гнева лицом к Богдану повернулся Магомед:

— Ты видел, что они с Вовкой-немцем сделали?

— Мы аккуратненько. Ты не бзди, хахоль, — презрительно рыкнул на Богдана Шамиль.

Дальше возражать было бесполезно. Это видела половина бригады.

Володя был поволжским немцем, внуком немецкого военнопленного, которых после войны сотнями тысяч селили в лагерях Сибири. Он служил механиком на девятой машине. И Дан с ним плохо корешился. Однажды они даже подрались из-за пустяка. После того инцидента они сторонились друг друга. А позже, во время одного из обстрелов колонны, которую Вовкина БМП сопровождала в техзамыкании, духи попали в его машину из гранатомета. Он один оттуда выбрался. Только в пылу боя никто не заметил, как он, видимо обезумевший от взрыва, ушел в горы. После обстрела его просто не нашли ни в обгоревшей машине, ни рядом с ней. Зато нашли спустя неделю, когда возвращались тем же путем. Прямо на дороге лежал облепленный мухами и скорпионами полуразложившийся смердящий трупным смрадом кожаный мешок, когда-то бывший механиком Вовкой-немцем.

Его опознали по татуировке на руке. На правом предплечье у него был наколот саблезубый лев. Видимо ребята, когда кололи, здорово накурились чарсу* *(местное название гашиша), и лев получился какой-то уродливый. Вот по этой наколке и определили, чьи останки лежали в дорожной пыли, прямо на пути танкового саперного трала.

Пока прапорщик — командир саперного взвода разминировал тело, из грудной клетки вывалилась окровавленная голова с пустыми глазницами и членом во рту. Прапор так и разминировал, глядя круглыми от ужаса глазами на эту голову. Когда его останки попытались поднять, оттуда же, из распоротой груди, начали выпадать обрубки рук и ступни. А кожу эти выродки, похоже, с него живого снимали — с пяток и до груди. Она оказалась завязанной на плечах. Полколонны, забыв об осторожности, стояло и, стиснув зубы, наблюдало эту картину. Затем, через пару километров нашли ноги.

После этого Богдан едва не свихнулся, чувствуя себя виноватым за ту глупую ссору с Вовкой. Еще с полгода, чуть ли не каждую ночь, «Немец» приходил к Белограду во сне и молча, проникая в самую душу, смотрел на Богдана своими пустыми обожженными глазницами.

Лучше всех знал фарси Шамиль. Кто-то из его родни жил в Таджикистане. И чеченец на гражданке несколько лет гостил там.

— Где твоя банда? Где мины поставил? — допытывался Шамиль, подкрепляя свои вопросы монотонными увесистыми ударами ногой в одну точку в области сердца.

Никто и не рассчитывал получить от душмана какие-либо сведения. Но как-то же нужно было аргументировать истязания. После четвертого беспощадно жестокого удара в грудь лысая голова душмана откинулась назад. Он закусил нижнюю губу и низко, утробно завыл. По подбородку потекла струйка крови, из глаз — слезы. Плечи в бесполезной попытке освободить руки и схватиться за грудь, беспомощно задергались. Ремни только еще сильнее врезались в запястья и плечи. Шамиль остановился — еще пару ударов в сердце, и пленник, и так уже находившийся на грани потери сознания, превратился бы в тухлятину.

Старостенок левой ногой наступил душману на локти и правой толкнул его под ребра:

— Не спать, гнида, не спать!

На рассечённой прикладом автомата Белограда коже головы разошлись края раны. Из-под кожи показался какой-то чёрный сгусток. Старостенок, демонстративно изысканным движением, двумя пальцами с оттопыренным мизинцем, вложил в рану, как в пепельницу, тлеющий окурок «Охотничьих»:

— Курнешь, камрад?

Довольные оригинальной выходкой Старого, бойцы громко заржали. Резкая боль заставила душмана прийти в себя, изогнуться еще больше и заорать во всю глотку. Крик захлебнулся после увесистого удара кованным горным ботинком в зубы:

— Та не ори ты, тварь!

Магомед с заметным отвращением поднял пленного за шиворот на колени и несильно тряхнул:

— Кто из кишлака стрелял? Где они?

Но, обессиленный, тот все равно свалился на бок, не сказав ни слова.

Магомеда озарила новая идея:

— А чего он падает у нас все время, мужики?

Шамиль понял мгновенно. Самым страшным для духа сейчас была петля. Кому как не мусульманину знать, что правоверному не рекомендуется умирать во время священной войны с неверными от удушья. При бескровной смерти в рай ему не попасть.

На башню взлетел Шамиль. Пока он разворачивал ствол, Магомед резким движением выдернул шнур из плащпалатки и нарочито медленно на глазах у афганца принялся вязать петлю. У пленного чуть глаза из орбит не вылезли. Его лицо, до сих пор красное от напряжения и побоев, покрылось белыми пятнами. По щекам двумя потоками потекли слезы.

— Нест! Нест! Дост! Дост! Нест! — завизжал, прерываясь всхлипываниями, афганец.

— Ес! Ес! Дост! — глядя жертве в глаза, заржал Магомед.

Шамиль уже повернул башню и опустил ствол пушки над головой афганца. Магомед одним рывком затянул петлю на шее пленного. Другой конец шнура он перебросил через ствол и намотал на ладонь.

— Шамиль, давай, вира помалу! — крикнул он земляку.

Шамиль начал поворачивать колесо ручной подачи, ствол медленно пополз вверх. Отчаянный крик афганца захлебнулся в затягивающейся удавке. Сдавленная петлей шея уже потянулась за стволом. Каким-то чудом он сумел опустить локти ниже и немного поддержать себя носками ног. Еще немного и захрустели бы позвонки. Белоград не выдержал и толкнул руку чеченца вверх. Тело, так и не успев оторваться от земли, рухнуло рядом с гусянкой.

— Магомед! Он живой нужен.

— Ты чё, адвокат? — опешил от неожиданной смелости сержанта Магомед.

— Ротный приказал. За ним комбат едет.

При этих словах Богдана Старостенок сделал неуклюжий шаг назад так, чтобы оставаться сбоку и сзади чеченца.

Магомед понял, что сейчас может и сам схлопотать по роже. Шамиль был в башне. А эти двое давно раскусили принцип стаи и всегда держались вместе. Сколько их не били — они все равно никому не подчинялись. А Старого вообще прозвали — "Бешеный хохол". Тот никогда не задумывался над последствиями и в драке хватал все, что под руку попадет. Однажды табуретку развалил о голову прибуревшего узбека. Тот потом в медроте месяц провалялся. Да и подготовка у дедов была не хилая. Но и уступать было нельзя. Не позволяла честь горца.

Магомед уже прикинул, как сподручнее свалить с ног Богдана и «заняться» Старостенком. Чтобы отвлечь внимание обоих противников, он со зловещей, хитрой улыбочкой натянул шнур так, чтобы голова афганца только приподнялась, но тут вмешался Рустам:

— Тихо, пацаны. Он лопочет чего-то. Шамиль, сюда давай!

Разбитые губы афганца зашевелились. Шамиль придвинулся к нему вплотную.

Солдаты, забыв о конфликте, замерли.

— Чего-то про Хару. А ну, воду, Мася!

Маслевич бросился за стаканом…

…Он уже несколько раз проваливался в небытие, где его окутывала неземная благодать, и возвращался к жизни, где каждая его клеточка просила о смерти. В ушах стоял такой звон, будто эхо всего Гиндукуша ему на голову обрушилось. Едкий тягучий запах горелого выворачивал наизнанку. И все же небеса не принимали его. Страх каждый раз возвращал его к разбитому телу. Он никогда не боялся боли. Еще в юности Шалахшах научил их отключать от сознания поврежденные участки тела. Боль была ему не страшна. Страшно было попасть в руки к врагам живым. А брат был уже у них. Равиль попытался высвободить ногу. К глазам еще не вернулось зрение. Он не видел, чем ему придавило ноги. Но чувство осязания еще оставалось. Пальцы на ногах он еще слышал. "Значит, ноги целы…" — лениво шевельнулась в голове первая мысль. Рука сжимала ремень автомата. Что это автомат он тоже понял с трудом: "Значит, успел…"

…Холодная вода из Кабула немного привела пленного в чувства. Сбиваясь на рыдания, афганец заговорил. Шамиль переводил следом:

— Духи со всей округи в Хару собираются… Скоро нашу колонну ждут из Асадабада. Хотят разбомбить ее полностью. Ни чего себе! Это ж какую шару надо собрать, чтобы целую колонну замочить?

— Ах ты, сука! — Магомед выпрямился, чтобы нанести новый удар.

— Та, подожди ты! — остановил его Белоград. — А откуда они про колонну знают?

Шамиль перевел и обратился в слух.

— Говорит, что наши «шакалы» в Асадабаде муку покупают. А штабных они всех в лицо знают. Вот и засветили, что батальон без жратвы сидит.

— Ясный пенёк… Якой бульбы з носа офицеру мука? Це й дворняжкам кишлачным ясно, — вставил Старостенок.

— Ну и что? День-то они все равно не знают.

— Говорит, что они на Верблюде афганский пост купили. Это гора над батальоном. А им оттуда все видать. Как на ладони. Как только наши в батальоне колонну выстраивают — те духам сигнал передают.

— Ни хрен-на себе! — хором воскликнули оторопевшие от услышанного солдаты.

Афганец утробно закашлял и еле слышно запросил пить:

— Ауу… Ауу…

— Ауу?.. Водички хочешь? — Магомед потянул длиннющую спутавшуюся ленту чалмы.

Быстро, будто всю жизнь тем только и занимался, Магомед затянул узел на локтях у пленного и, едва не вывернув ему при этом суставы в плечах, резким рывком поднял тщедушное тело. До Кабула было метра три. Никто не успел и опомниться, как Магомед сделал шаг в сторону реки и забросил афганца в бурлящий пенящийся поток.

— Ловись рыбка большая и маленькая, — заржал чеченец.

Тело с громким всплеском поглотили мутные воды ледяной горной реки. Течение протащило душмана под водой метров пять. Магомед натянул импровизированный поводок, и через полминуты афганец вынырнул. В попытке поднять над поверхностью воды голову и сделать глоток воздуха душман задергался, как червяк на крючке. Но, связанный по рукам и ногам, он шел на дно, как камень.

— Ну чё, напился, дост? — Магомед отпустил поводок, и афганца снова захлестнуло потоком.

Первым пришел в себя Белоград:

— Та, когда ж ты угомонишься, придурок!

Богдан перехватил у чеченца «поводок» и, чтобы вытащить афганца на берег, потянул на себя. Казалось, новой драки уже не миновать, но тут… Импровизированный поводок неожиданно дал слабину, ткань в руках у Белограда подалась так, что Богдан едва не упал на спину…

…В глазах еще стоял туман. Дальше ближайшего дувала он ничего не видел. Только силуэт БМП у реки едва различался. А от бинокля осталась только половина. Да и то: механизм регулировки в ней, казалось, был поврежден. Равиль долго не мог поймать фокус.

— Опа… — опешил Рустам.

Маслевич вскочил со своего места на башне:

— Сорвалась рыбка…

Бойцы бросились в воду.

…Он был пловцом непревзойденным. Еще в детстве он Кунар под водой переплывал. Он и сам не мог понять, почему, как только течение понесло тело ко дну, ноги выскользнули из петли. На берегу у него так бы не получилось. Свернувшись в дугу так, что все позвонки обжигающей болью взвыли, Орхан за считанные секунды сумел провести связанные запястья из-за спины под ногами и выпрямиться у самого дна в полный рост. Холодная вода привела помутневший, было, от пыток разум в порядок мгновенно. Он начал мыслить последовательно: "Шурави будут ждать меня на перекате. А пост стоит в излучине. Оттого здесь и течение такое. Нужно выйти из русла течения и переплыть на тот берег вверх по течению. Только бы воздуха хватило…" В последний раз на поверхности он сумел сделать довольно глубокий вдох. Собрав остатки сил, Орхан развернулся и направил избитое тело в сторону и против течения…

Только Маслевич торчал на башне, да Белоград с Шамилем бежали вдоль берега. Остальные плыли под водой. Поочередно вынырнули все. Афганца не было видно нигде. "Резиновый он что ли?.." — пронеслось у Богдана. Дальше всех отнесло Старостенка. Он первый понял, что афганец все равно окажется на перекате, и припустил туда, что было сил.

…"Только бы один бы раз глотнуть. Только один бы раз…" Течение он уже преодолел. Оставалось заплыть как можно дальше в сторону и хотя бы один раз вынырнуть и глотнуть воздуха. "Нельзя… нельзя…" Легкие уже разрывала боль. "Нельзя…Помоги мне, Всевышний!.." Орхану показалось, что он услышал его голос. И он ему разрешал вынырнуть, но только для одного глотка воздуха…

…Старостенок смахнул с глаз водяную пленку. Афганца нигде не было видно. К перекату уже подплывали Магомед с Рустамом, а афганца нигде не было видно. Еще и с поста Мася заорал будто резаный:

— А…аа! — он и сам не сказал бы, почему ему взбрело в голову попытаться именно так привлечь внимание «дедов».

Стоя на башне, Маслевич все же находился выше. И видел больше. Он то и заметил: как у другого берега реки намного, выше по течению, вынырнул по пояс афганец и тут же рухнул под воду.

Ему, наконец, удалось навести бинокль. На башне машины стоял шурави, тот самый, которого били, кричал и указывал рукой в сторону другого берега. "Ему удалось уйти", — с заметным облегчением подумал Равиль и принялся настраивать фокус на быстро тающие круги на воде.

— Вон он! — заорал Мася так, что даже Равиль услышал…

Глава седьмая

«Скорая» испустила короткий душераздирающий сигнал и, не дожидаясь пока развалюха уступит дорогу, осторожно выползла на еще не совсем рассыпавшийся бордюр, фыркнула в форточку «Жигуленку» ядовитым облаком выхлопных газов, чавкнула колесом в грязной лужице тающего снега, снова вернулась на асфальт и взяла курс на главную дорогу.

С перепугу, Наумыч так и заглушил двигатель, на проезде. То ли, чтобы не травиться сизым туманом в салоне, то ли, чтобы отчитать водителя «Скорой» с его выхлопной; он выбрался из машины и уставился вслед «Жученку» с красными крестами на всех бортах.

Оба, как по команде, бросились к старику.

— Выручай, Наумыч! — крикнул на ходу Алексей.

Александр не сказал ни слова. Он просто влетел в салон, на водительское место, и крутанул ключ зажигания. Алексей, вместе с вконец оторопевшим пенсионером, едва успел прыгнуть в салон — «Жигуленок» сорвался с места и, набирая скорость, насколько это позволял двигатель «копейки», развернулся на пятачке у подъезда и понесся следом за «Скорой».

— Обычно он так быстро не заводится… Леша, Вы озверели… — изрек старик, когда Александр вывел машину на главную дорогу.

— Ей совсем плохо. Это ее повезли, — ответил Алексей.

— Надо понимать, они повезли Вашу Лидочку? — уточнил пенсионер.

— Да, Наумыч, мама с нею едет, — пояснил Александр.

— Ты за дорогой следи, гонщик, — вставил Алексей.

Александр, на удивление, оказался довольно неплохим водителем. Они отставали всего на квартал-полтора. «Скорая» неслась, включая сирену только на светофорах. И Сашка умудрялся пролетать перекрестки следом за каретой, пока движение на них еще не успевало восстанавливаться. Три светофора прошли без приключений. Впереди был четвертый…

Сирену «Скорой» Лебедев услышал уже на перекрестке. Как раз он высматривал машины справа на «главной», которые только-только застыли под «красный». Глядел бы налево, может, и успел бы проскочить. Но в этот раз сработала годами укоренявшаяся привычка чтить уставы, правила, законы и прочие рогатки, что понаставила ему армейская жизнь. Он наступил на педаль тормоза, еще не видя «Скорой». Хоть бы ее водитель не выключал сирены. Нет же — «Скорая» неслась, включая сирену только на светофорах. «Москвич» пронесло по слякоти еще метр-полтора. Благо, водитель «Скорой» тормозить не стал.

У Лебедева похолодело внутри. Он уже представлял, как этот броневик на колесах влепится своим бампером в дверь его «Москвича» и переломает ему все ребра. Тут же занемел весь левый бок и закололо где-то в почке.

Подчиняясь инстинкту тертого шоферюги, он слегка подвернул руль вправо и обошел нерасторопного «Москвиченка» со стороны багажника. Больше он сирену не выключал.

…"Скорая" пролетела со стороны багажника, не снижая скорости. Следом за ней у Лебедева пронеслись по спине и боль и онемение.

— Твою мать, — с облегчением выругался капитан, провожая взглядом «Жученка» с красными крестами на всех бортах.

Вместе со «Скорой» уходила и боль в спине и онемение…

— Саня, тормози!

— Саша, жмите на педаль тормоза… — успел продекламировать Наумыч.

Алексей вцепился в приборную панель обеими руками. Весна в этом году пришла рано. Слякоть на дорогах стояла уже неделю. Машину несло в синий «Москвич», застрявший на перекрестке, будто вкопанный.

— Саня, тормози!

На сердце почти отлегло. Лебедев уже собрался, было, трогать с места. Он даже включил уже передачу и повернул голову влево, чтобы осмотреться:

— Твою ма…аать!

Прямо в его машину несло желтого доходягу. Он даже успел заметить, как у вцепившегося в приборную панель пассажира глаза на лоб полезли. У Лебедева снова заныли ребра. «Жигуленок» явно, чтобы повторить маневр «Скорой» и обойти препятствие со стороны багажника, подворачивал вправо. Но «Жигуленок» понесло юзом! Лебедев вдавил в пол педаль газа.

— Саня!..

Вправо Александр вывернул руль интуитивно. Машину понесло юзом, и если бы не «Москвич» на дороге, они бы перевернулись. В полном отчаянии Сашка вывернул руль влево…

Глава восьмая

…В нем уже все просило воздуха. Все его мышцы уже окаменели, а желудок, казалось, будто выворачивая наизнанку, расталкивая в стороны сердце и легкие, подкатил к сведенному судорогой горлу. Он уже глотал воду. Все его естество уже выло: "Воздух…" Где-то в глубине отравленного сознания проскрипела в последнем усилии полная безысходности мысль: "Второй раз ты уже не нырнешь". Но все в нем гнало его к воздуху. Оттолкнувшись от скользких камней связанными руками, Орхан ринулся вверх. К его ужасу, поверхность оказалась неожиданно близко. Он уже мог бы встать в полный рост. Тело выбросило над водой слишком высоко. "Этого не могли не заметить…" — и он снова упал в воду. Но грести уже не смог. Превозмогая боль в онемевших суставах, падая в воду и снова поднимаясь на непослушные ноги, он побрел к берегу из последних сил. До ближайшего вросшего в воду у крутого берега Кабула валуна оставалось совсем немного…

Старостенок и Магомед снова бросились в воду. Догнать афганца можно было только так. Халилов еще не успел отдышаться и сориентрироваться. Лишь Рустам понесся к машине как ошпаренный. Он еще не понял, что догнать афганца на БМП все равно не получилось бы. Камни да крутые берега не позволили бы выехать из реки. Пришлось бы объезжать слишком далеко. Шамиль поднял свой автомат.

Стрельба на посту застала ротного с замполитом, когда они только начали вкручивать запалы в гранаты.

— Говорил, тебе: нельзя их с духом оставлять, — упрекнул Белинский.

— Бегом, Ваня… — сподобился пробормотать ротный и рванул вдоль берега.

Орхану оставалось сделать несколько шагов. Первая пуля обожгла бедро и выбила из-под него левую ногу. Как подкошенный, он снова рухнул в воду.

— По ногам, Шамиль, только по ногам! — закричал Белоград.

— Он уходит! — рявкнул в ответ Шамиль.

…Затвор заело намертво. Каждый выстрел с БМП, у реки набатом в его ушах отзывался. Равиль снова схватил разбитый бинокль. Брат полз уже на четвереньках. Вода вокруг него окрасилась бордовыми, вытянутыми течением разводами. До валуна ему оставалось всего несколько метров. А затвор у ППШ заело намертво. Кровоточащими пальцами Равиль схватил подходящий камень.

…За камнем стало немного спокойнее. Но боль в ноге начала нарастать. И все же он понял: "Кость, кажется, не задели". Орхан не успел еще отдышаться — впился зубами в веревку. И тут в голове будто взорвалось: "Они же, наверняка, уже бегут за мной". Орхан помнил: куда они планировали скрыться от глаз шурави на этом берегу. За крутым обрывом, всего-то в паре десятков шагов, Равиль разглядел тогда в бинокль трещину в скалах. Брат утверждал, что за нею сквозной проход в ущелье. Не теряя времени на мудреный узел на запястьях, Орхан пополз, насколько это позволяла рана на ноге, к следующему валуну. Судя по всему, путь к нему не просматривался с поста шурави…

Магомед опередил Старостенка на целый корпус. Но до берега было еще далеко.

— Он за камнем! Не давай ему выйти! — снова заорал Белоград на Шамиля.

…Валун осыпало серией одиночных выстрелов. Орхан с облегчением вздохнул: "Не заметили". Шурави обстреливали укрытие, которое он уже покинул. Он огляделся. Из обрыва можно было выбраться только коротким и мощным рывком. Только запрыгнув на высокий камень и уже оттуда на берег. До камня было несколько метров. И путь к нему был как на ладони. Но в движущуюся мишень попасть особенно сложно. Чтобы собраться с силами, он зарычал как горный лев и мысленно приказал ноге окаменеть. Боль застыла где-то в лодыжке. Он еще раз прикинул расстояние до нужного камня, раскачал для рывка тело и бросился к валуну.

— Ах ты, сука! — удивлению Шамиля не было предела. Моджахед, совсем неожиданно, появился совсем из-за другого камня.

Они еще попытались несколькими выстрелами срезать душмана. Но в движущуюся мишень попасть особенно сложно. Тем более, что афганец, хотя и раненный, петлял как заяц. С фантастической ловкостью он взлетел на валун, который торчал у самого обрыва, сделал по нему два шага и прыгнул с него на берег. Старостенок с Магомедом еще боролись с течением еще только на середине Кабула. Богдан бросился к БМП.

— Мася, мочи его! — заорал Белоград на бегу.

Маслевич только заметался по машине. Белоград взлетел на борт, вырвал у Маслевича винтовку и оттолкнул бойца в сторону…

…Затвор, наконец, подался. Еще один удар, и проклятая железка отскочила в крайнее положение. Сквозь в шум в голове он услышал, как из патронника с тонким металлическим звоном вылетела гильза. Мгновенно Равиль вернул затвор в «боевое»…

…"Хвала Аллаху! Кажется, больше не стреляют, — но Орхан знал, что расслабляться еще рано. — Может с того берега здесь меня не видно?" Трещина между скалами оказалась совсем близко. До нее оставался еще один рывок. Но силы уже покидали его. Он уже полз к расщелине на четвереньках, опираясь на связанные вместе запястья…

Цель Богдан нашел быстро. Оптика снайперского прицела послушно приблизила другой берег реки: афганец, оставляя за собой кровавый след, полз уже на четвереньках. "Ща мы тебе шкрябки твои подрубим, слегонца", — Богдан постарался успокоить дрожь, подвел прицел к руке афганца, чуть повыше локтя, и приготовился нажать на спусковой крючок. Ему нужен был момент, когда афганец перенесет центр тяжести на руки…

…Туман в глазах еще не развеялся, но он видел: на башне БМП застыл с винтовкой Воин. Стрельбу шурави прекратили, как по команде. Они явно доверяли своему Воину. Равиль попытался задержать дыхание. Мир снова зашатался и поплыл перед глазами. Равиль постарался навести прицел хотя бы на башню БМП, хотя бы на машину. Сейчас, как никогда нужна была его меткость. Но Всевышний будто отвернулся от него и от Орхана. Он еще раз поймал в прорезь прицела башню и нажал на курок…

…Камень под рукой взорвался тысячей осколков. Орхан свалился лицом в песок. Дикая, невыносимая боль обожгла запястья, пронзила плечи, пронеслась в шею и, словно раскаленная игла, проткнула сознание. Не в силах справиться с ней, он заорал во всю глотку…

…Отдачи Равиль не почувствовал. Проклятый ППШ молчал. Он еще не успел понять, что автомат отказал, как до его слуха докатился звук выстрела с башни БМП.

…Отдача отшвырнула прицел вверх. Богдан успел вернуть оптику к точке прицеливания, когда афганец, обливаясь кровью, уже качался в туче пыли и песка.

…Он бы орал от отчаяния. Он бы орал, чтобы отвлечь шурави, но пересохшее горло заклинило еще, когда он выбирался из-под обломков. Стучать автоматом о камень было глупо. Равиль бросил бесполезное оружие и схватился за бинокль…

…Вместе с болью его охватил животный ужас. На песке, прямо перед глазами, еще кровоточили его отчего-то мгновенно почерневшие пальцы. С ладоней на обрывке кожи свисал, обливаясь кровью из обрубков только один…

…Только теперь Богдан слегка успокоился: "Теперь ползи на хвосте, собака…"

— Ты пристреливал ее, Масленок? — совсем буднично, будто на полигоне, спросил Белоград. — Я ж не туда целился…

Маслевич, похоже, и не знал, что оружие пристреливают.

Богдан, уже вполне осознанно, оглядел русло реки. Магомед уже по пояс в воде обходил валуны у противоположного берега. Старостенок отставал на несколько метров. А Рустам с Юсуфом застыли как истуканы рядом с гусянкой.

Белоград снова направил ствол на афганца. В прицеле замелькали в лучах полуденного солнца ярко-красные, будто политые кровью, скалы. Только сейчас, пока наводил оптику на цель, он заметил: куда стремился афганец. Расщелина была всего-то в нескольких шагах от него. "Д…дааа… Еще чуть-чуть и ушел бы Жак Паганель", — проворчал Богдан неразборчиво и повел ствол дальше, на мишень…

…Равиль мог только рычать от гнева и беспомощности. Брат, казалось, уже справился с болью. Ему показалось, что Орхан даже приподнялся на корточки: "Дай ему силы, Всевышний".

…Расщелина была совсем близко. До нее оставался еще один рывок. Но доползти до него он уже не смог бы. "Верни мне силу, Всемогущий! Всю твою силу я отдам борьбе с кяфирами! Мы же еще нужны тебе здесь! Верни мне силу, Всемогущий!" — взвыло где-то в душе.

…Белоград глазам своим не поверил: "Откуда ж ты такой живучий, географ?" Душман явно собирал свои обрубки в кучу. Богдан навел перекрестие прицела на нижнюю часть позвоночника афганца и устроил поудобнее палец на спусковом крючке.

…"Ползти он уже не сможет. Для этого нужно иметь хотя бы руки", — пронеслось на грани отчаяния в голове у Равиля. Явно из последних сил, Орхан подтянул под себя ноги, оперся о колени связанными руками и, шатаясь, как пьяный выпрямился. Еще через несколько секунд, он поймал равновесие и сделал первый шаг. Затем второй, более уверенный третий. Ему оставалось только упасть в ту трещину между скалами. "Ее не так уж и просто отыскать. Там он отлежится и уползет", — Равиль уже не знал радоваться или плакать. С последним шагом, Орхан бросился к скале всем телом…

…Больше ждать было нельзя — «географ» явно уходил. И кто знает, что там за этой расщелиной и сколько еще сил у этого афганца. Белоград нажал на курок…

…Адская сила ворвалась к нему под лопатку и впечатала тело в камень. Пуля разорвалась в легких, в одно мгновение растерзала сердце и расшвыряла грудную клетку во все стороны. Боль еще отозвалась последней конвульсией в мозге. Через секунду, безжизненное тело Орхана, оставляя за собой кровавый след на камне, сползло в песок.

…У Равиля все поплыло в глазах. Сил у него не осталось.

…Кузнецов отобрал у сержанта винтовку и отстегнул уже пустой магазин. Тогда ротный оттянул затвор и извлек из патронника последний патрон. На головке пули красовалась черная с красным полоса.

Кузнецов, в сердцах, выругался:

— Разрывной, твою, нехай, Белограда мать…

Глава девятая

Не помогли ни природная реакция, ни новая резина на его «Москвиче». Колеса зашипели по ледяной корке, что скрывалась под слоем слякоти, а машина лишь слегка подалась в сторону правым бортом. В голове мелькнуло совсем дурацкое: "Надо развал-схождения сделать".

Как он не готовился к удару, но толчок отозвался довольно болезненно. Зубы, которые он сжал инстинктивно в ожидании удара, едва не рассыпались. Убраться с дороги Лебедев уже не успел. Там же, в зубах, отозвался металлический скрежет крыла его автомобиля и треск крошащейся вдребезги задней блок-фары.

— Ах, же ж, ты шмаркач, — в абсолютном расстройстве выругался Лебедев на руль и потянул, зачем-то, ручку ручного тормоза вверх. Он уже и представил — сколько и прочувствовал — как ему придется возиться с ремонтом.

В «Жигуленке» еще не справились с испугом. Сашка открыл глаза только, когда машина окончательно остановилась. Тут же, через открытое окно, его потянули за лацканы пиджака.

— Ах, ты сопля зеленая, — зарычал Лебедев.

— Э!.. Э!.. Полегче, командир! Э… — попытался вмешаться Алексей.

Александр оторвал от себя прокуренные руки водилы «Москвича».

— А ну, вылазь, щенок! — скомандовал Лебедев.

Но Сашка, неожиданно для всех, вынул дрожащими руками из кармана права и швырнул их через окно в Лебедева. Тот настолько опешил, что даже не успел среагировать — картонка ткнулась капитану уголком в подбородок и спланировала в дорожную грязь.

— Саня, "Скорая"! — донеслось из машины.

«Жигуленок» зарычал движком, его колеса скользнули пару раз на месте, поймали пятачок асфальта под собой и машина, объехав «Москвич», понеслась дальше.

— Ну, ни хрена себе, — только и смог проговорить разъяренный Лебедев. На растерзание ему досталось только водительское удостоверение лихача.

— Бережной… Александр, — прочитал вслух Лебедев.

…Они не стали обращаться в приемный покой, чтобы навести справки. Алексей знал, что жену должны были доставить или в неврологическое, или в кардиологию. Оба отделения находились на одном этаже. Судя по беготне медперсонала, она была в неврологии. Только их туда не пустили. Без лишних церемоний старшая сестра вытолкала их в фойе…

Сашка все пытался найти себе оправдание:

— Откуда мне было знать, что они туда доберутся?.. Дядь Леш, ну я же не мог… Я и спрятал ее в тот старый альбом…

Алексей не знал, как успокоить парня. Да и не хотел:

— И мать не знала?

— Не, я не показывал ей.

— А знала? — снова спросил Алексей.

Сашка заколебался:

— Спросила бы.

Створки лифта разъехалась в стороны. В отделение ускоренным шагом прошел весьма озадаченный врач. "Сан Саныч", — отметил про себя Алексей и проводил доктора взглядом. Он уже знал его. Лидия не первый раз была в неврологии.

— А письма его где?

— Она не найдет, — поспешил заверить Сашка.

— Как фотографию?

— Ну, кто ж знал, дядь Леш… — Сашка чуть не плакал от отчаяния.

— Теперь-то уже…

— Дядь Леш, может, обойдется… Мама там. Она хороший врач. Она лучше всех… И Сан Саныч туда пошел.

— А его ты откуда знаешь?

— К маме он… — Сашка запнулся, — не равнодушен. Мама говорила: он у младенцев вены находит. Я знаю, он зав. отделением.

Загрохотал грузовой лифт. В отделение понесли стойку для капельниц и ящик с медикаментами. Дверь отделения не успела закрыться. В проеме показалась Валентина. С немым вопросом оба бросились к ней. Но Валентина, казалось, не замечала их. Только когда Алексей тряхнул ее за плечи, она проговорила в полголоса:

— Они меня прогнали.

— Как она?

Валентина опустилась на тахту и рассеянно пожала плечами.

— Что ты молчишь, Валя?!

— Я не знаю, меня прогнали.

— Ну, ты можешь хотя бы сказать, что с ней?! Ты же врач?! — Алексей сам не заметил, как повысил голос.

Валентина подняла на него глаза. Похоже, находясь еще в шоке, она ответила без каких либо эмоций. Но прозвучало с такой(!) ненавистью, зловеще:

— Пошел ты…

Алексей присел рядом. Им ничего не оставалось, кроме, ждать. Затянувшуюся, тяжелую паузу прервал Сан Саныч. Дверь медленно растворилась, давно не смазываемые петли жалобно и протяжно скрипнули. Он вышел из отделения сложил очки, вставил их в нагрудный карман и, слегка прищурившись, оглядел фойе. Кроме Алексея и Бережных, там никого не было.

— Это родственники? — спросил он Валентину

Валентина, неотрывно глядя доктору в глаза, только кивнула головой.

— Вы муж? — обратился Сан Саныч к Алексею.

Отец тоже только кивнул головой.

— А Вы сын, надо понимать? — обратил внимание Сан Саныч на Сашку.

Валентина ответила за парня:

— Это мой?

— А Ваш где? Она же звала его.

У Алексея заныло на сердце: "Что значит звала?". С тяжелым отрывистым выдохом он ответил:

— В Афганистане.

— И сколько? — Сан Саныч всегда казался несколько рассеянным. Особенно в сложных ситуациях. Тут же он поправился. — То есть, призвался когда?

Валентина ответила с нетерпением:

— Домой уже… совсем скоро.

Сан Саныч, казалось, играл какую-то «партию». Валентина заподозрила неладное: "Может, подготавливает". Снова он спросил:

— Скрывали?

Валентина подтвердила:

— Даже я не знала.

Сан Саныч, казалось, не замечал ее тревоги:

— Кто знает, может, так и было нужно… Кто знает?..

Валентина набросилась на зав. отделением уже с негодованием:

— Саша!?

Он будто не чувствовал состояния родственников больной:

— У нее уже были инсульты?

Валентина прижала ладонь к губам. Александр придвинулся поближе к матери и взял ее за локоть, чтобы поддержать. Сан Саныч спохватился:

— Нет, нет — вы неправильно меня понимаете. Вернее, я просто не понимаю…

У Алексея в глазах начал зреть ужас и растерянность. Но Сан Саныч, после непродолжительного размышления о чем-то своем, продолжил:

— Нет, наверное, это тоже не правильно… Точнее: я хочу понять… как она выдержала…

Глава десятая

Тахир встречал и размещал людей уже вторую неделю. Их уже и расселять-то было негде. Но моджахеды со всего Нангархара продолжали прибывать к нему каждый день. Фархад только что доложил о прибытии нового каравана.

В провинции все знали — Тахир со своими людьми пришел из Пакистана. Этот отряд прошел там основательную подготовку в военном лагере, и его люди привыкли к военной дисциплине. Неиссякаемый поток денег из-за границы, железная дисциплина и тактика устрашения скоро обеспечили Тахиру лидерство в провинции. Хорошо оснащенные и вышколенные, его люди, эти убийцы с холодным разумом и метким глазом, быстро сломали всех мелких шкодников из числа местных повстанцев. Вскоре после появления Тахира разрозненные и часто враждующие отряды из окрестных районов если и не вошли под его начало составной боевой единицей, то, по крайней мере, подчинились его воле.

Однажды его авангардный дозор остановил форпост Махмуда из Суруби. Те не привыкли кланяться и устроили хорошую трепку людям Тахира. В перестрелке, первой же пулей убило командира звена этого дозора. Всего неделю людям Тахира понадобилось, чтобы выследить Махмуда. Они выкрали его прямо из-под носа у охраны. А на следующий день они вырезали всю его семью и там же, в его же селении, на глазах у всех, отрезали голову самому Махмуду. Весть об этой акции устрашения быстро разлетелась по округе и возымела свое действие. Остатки отряда Махмуда сами пришли к Тахиру с богатыми дарами и попросились в его отряд. Больше никто сопротивляться и не пытался.

Да и куда было деваться этим людям? Не идти же сдаваться царандою? Вернуться к мирной жизни и отказаться от сопротивления новой власти они уже не могли. Слишком уж глубокую пропасть вырыла война между когда-то добрыми соседями. Как вернуться к миру, если чуть ли не в каждом роду война разбросала родных братьев по разные стороны этой пропасти и сделала кровниками чуть ли не половину населения страны.

Так, всего за месяц, Тахир подчинил своей воле весь Нангархар. Поговаривали, будто бы в Пешаваре он сам напросился именно в эту провинцию, будто бы у него были личные счеты с командиром бригады шурави. Его прозвали никому непонятным прозвищем — Дантес. Только трое знали, что стояло между ними. Только трое вышли из того пекла живыми. Каждый их троих, словно на память о тех событиях в далеком приграничном ущелье Тура Бура, носил на себе отметину.

На площадь прибывал небольшой, в три мула, запыленный караван и около десятка измученных дорогой вооруженных моджахедов. К Тахиру подбежал Мирзахан. Это он проводил их в кишлак с поста у источника.

У Тахира задергалась обезображенная давним ожогом щека:

— Откуда?

Мирзахан только не согнулся до земли в поклоне:

— Баркандай, восемь братьев, гумандан саиб…

Тахир остановил взгляд на каменном лице явно старшего в отряде повстанцев. Несмотря на слой пыли и отпечаток усталости, что оставляет на любом путнике долгая дорога, Тахир узнал его:

— Это же?..

Фархад с готовностью подсказал командиру:

— Миль сорок отсюда.

Фархад снова подсуетился невпопад. Тахир думал о другом. Однако, он не стал раскрывать помощнику истинный ход своих мыслей:

— Я помню. Дороги туда нет… Это кочевники…

Фархад осмелился заметить:

— В селении уже размещать негде.

Тахир, стараясь не выпускать из внимания малейшее движение старшего каравана, приказал помощнику:

— Это кочевники. Отправишь их к источнику.

Со стороны казалось, что Тахир уже утратил интерес к прибывшим моджахедам. Уже отворачиваясь от каравана, он бросил Фархаду:

— Пусть старший подойдёт.

Фархад повторил распоряжение для Мирзахана и добавил:

— Дашь им два гранатомета и патроны. Ступай…

Если оружие было почти в каждом доме этой страны, то патронов чаще не хватало. Правоверные обычно являлись без боеприпасов.

Тахир отметил, когда Мирзахан удалился:

— Уже больше сотни.

Фархад поддержал:

— Еще люди Мухаммада из Сурхруда должны прийти.

— Всех к тебе.

Фархад решился возразить:

— А правый хребет?

Тахир уставился на помощника. Он намеренно акцентировал на втором слове:

— Тебя этому в Пешаваре учили?

Смутившись, Фархад опустил взгляд:

— Ты же знаешь, я только твой слуга, но ты не доверяешь мне, гумандан-саиб…

Тахир продолжал наблюдать за помощником.

Фархад спохватился:

— Прости, гумандан-саиб, клянусь Аллахом — ненависть к врагам помутила мой рассудок…

Тахир повторил приказ:

— Пусть старший подойдёт.

…В гостиной было несколько прохладнее. Тахир налил себе чаю и жестом разрешил собеседнику, чтобы тот тоже испил целительного напитка.

Когда гость сделал первый глоток, обжигающей жидкости Тахир начал разговор:

— Ты и есть тот самый Мошолла-немой?

Гость покорно склонил голову.

Тахир протянул Мошолле планшет:

— Покажи, где ваши люди.

Мошолла, после некоторого промедления, ткнул пальцем в карту. Хотя он прекрасно знал окрестности, некоторое время для изучения карты Тахиру все же понадобилось. Он еще раз отхлебнул из пиалы и продолжил:

— Эти горы имеют свои глаза и уши. Сейчас моджахеды со всей провинции сюда идут. Шурави знают об этом. И пусть… Но мне не нужно, чтобы весь Джелалабад говорил о вашем прибытии. Передашь Низари, пусть отведет своих людей подальше от тропы, вот — сюда, в ущелье Халчаян.

Тахир указал место на карте. Мошолла с удивлением округлил глаза. Но хозяин предупредительно сообщил:

— Родник там есть. Сколько вас?

Мошолла поднял три пальца. Обезображенное ожегом лицо Тахира исказилось вымученной улыбкой:

— Сейчас вас отведут к источнику. Скажешь Низари, чтобы после вечернего намаза он был там же.

Мошолла покорно склонил голову.

Умывая лицо ладонями, Тахир проговорил традиционное:

— Да, поможет нам Аллах!

Мошолла также поднес к лицу ладони. Но уходить он явно не торопился. Вместо того он покопался недолго в своем армейском подсумке, извлек из него клочок бумаги и протянул ее хозяину дома. У Тахира "глаза на лоб полезли". В его руках дрожал листок банковского чека. На нем размашистым почерком крупно красовались цифры — $100 000.

Тахир не привык сдерживать гнев. Передавать такие документы с посыльным, пусть даже помощником, противоречило всем законам конспирации и, уж тем более, всем традициям. У Тахира снова задергалась щека. Все же он постарался не демонстрировать гостю эмоций:

— Это Низари велел тебе передать?

Мошолла невозмутимо склонил голову. Тахиру ничего не оставалось, кроме как констатировать:

— Как он доверяет тебе… Ты казначей у него?

Мошолла оставался невозмутимым.

— Встретишь меня у подножия… Ступай, да хранит тебя Аллах!

Глава одиннадцатая

Сан Саныч разрешил проведать ее только через несколько дней.

Валентина остановила всех у двери интенсивки и, прижав к губам указательный палец, прошептала с видом заговорщика:

— Только спокойно. Ничему не удивляться — наркоз может любую реакцию дать. Со всем соглашаться и, ни в коем случае, ей не возражать и не перечить. Ей разрешаются только положительные эмоции.

Алексей попытался возразить:

— Так…

Валентина оборвала его на полуслове:

— Я знаю… Ваши рожи я бы ей вообще не показывала.

Лидия еще не чувствовала пальцев ни на руках ни на ногах. Невероятная, непривычная слабость не отпускала ее уже несколько дней. А в глазах стояли черные пятна. И без того едва различимые предметы все норовили скрыться в этих пятнах.

Дверь отворилась. На душе потеплело — в палату прошла Валентина и Алексей. А за ним… Сердце едва не выпрыгнуло. Она с трудом сконцентрировала внимание — в проеме стоял Богдан.

— Данко, мальчик мой! — Лидия протянула к сыну слабеющие руки.

Как сквозь туман она заметила: Валентина, быстро переглянувшись с Алексеем, подтолкнула Богдана к кровати.

— Приехал… Они отпустили тебя, сынок? Слава Богу! Теперь все будет хорошо… Теперь все хорошо будет.

Наконец-то сын опустился в ее объятия. Еще не веря своему счастью, она принялась гладить и ощупывать его. Внезапно на ее лице отразилась тревога.

— Что это у тебя сынок? Что это за шрам? В тебя попали, мальчик мой? Что же они с тобой там делали, Господи?

И без того, пребывая в полном смятении, Александр в объятиях тетки растерялся еще больше. На его плече не было никакого шрама. Откуда ему было знать, что мать способна и за тысячи километров увидеть каждую трещинку на своем сыне. В полном недоумении Сашка поднял глаза на свою мать. Валентина только замахала на него ладонями и беззвучно зашептала: «Соглашайся».

А Лидия все не унималась:

— Тебе больно было? Леша, ты видишь? Его там убить хотели. А ты говорил Армения. Папа врал мне, что ты в Армении. Вы оба мне врали. Леша, что же это?..

Она ненадолго запнулась и снова продолжила:

— Леш, смотри какой шрам огромный… Ты его никуда теперь не отпускай, ладно? Ладно, Леш?

Алексей с готовностью закивал головой. Лидия спохватилась:

— Что ж я лежу? Ты ж голодный с дороги-то. Я сейчас. Хочешь блинчиков, Данчик? Хочешь?.. Любимых твоих… Сейчас я…

Похоже, она совсем забыла, где находится. Но кто бы посмел ей возразить и, уж тем более, кто бы успел сообразить, что ее нужно остановить? Она попыталась подняться. Алексей бросился помогать ей.

Сердце снова отозвалось. Нестерпимая боль снова пронзила ее грудь. У нее закатились глаза. Обессиленная она упала на подушку.

Валентина опомнилась первой. До кнопки вызова было всего-то два шага. Какой мерзавец отрезал от нее провода?..

Глава двенадцатая

Проникнуть на территорию расположения части оказалось вовсе не так уж и трудно. Равиль даже удивился — насколько это было просто. Для охраны своего расположения, шурави выставили только стационарные и несколько авангардных постов по периметру. Причем на таком расстоянии, что солдаты не могли даже видеть соседей. К тому же, большая часть периметра скрывалась от глаз в густых зарослях деревьев и кустарника. Недаром о Джелалабаде говорили как о жемчужине Востока. С незапамятных времен он славился своей зеленью. Видимо, желание спрятаться от палящего солнца в тени буйных зарослей и возобладало над принципами безопасности — шурави окопались в тени. При этом их блиндажи только имитировали маскировку, а между постами даже часовые не ходили. При желании и при известной доле осторожности, достаточно наблюдательный человек мог без особого труда найти все бреши в этом оцеплении. Оставалось только предположить, что подходы к расположению были заминированы. Но даже минные поля имеют свои проходы. Хотя бы для того, чтобы бойцы на авангардных постах могли сменяться или снабжаться водой и провиантом.

Равилю хватило два дня, чтобы определить маршрут, по которому можно было бы обойти все рогатки и подобраться к расположению поближе. Провести через оцепление достаточно большой отряд, было бы, конечно, нереально. Но ударный взвод хорошо обученных правоверных подобраться к шурави вплотную незамеченным смог бы. "Видимо, никто не пытался", — сделал вывод Равиль. Насколько плотно охраняют территорию за оцеплением, он еще не знал. Но вывод уже напрашивался.

Еще больше он удивился, когда в первый раз прополз по намеченному маршруту всего в сотне шагов от ближайшего поста. Оказалось, что периметр даже колючей проволокой не был оборудован. Про себя он отметил: "Не знает Тахир, насколько шурави беспечны. Может, это только днем, а ночью?.." Но ему нужен был день. Ему нужно было найти Воина. Он шел по его следам уже вторую неделю.

Дальше была пустыня. Расположение части было как на ладони. Сотни палаток жарились на солнце всего в трехстах метрах от его позиции. Где-то там был его кровник. Равилю нужно было только найти — в какой из палаток обитал Воин. Их разделял только песчаный обрыв и около двухсот метров камышовых зарослей. Но как отыскать в этом муравейнике своего врага он не представлял. Точно так же он не знал, как до него добраться и как с ним справиться, не имея оружия. Прямо перед ним, в сотне шагов, там, где начинались заросли, белел выцветшим на солнце камышом небольшой шалаш. Укрыться в нем было бы заманчиво. Но и опасно. Кому понадобилось строить его в этих зарослях, оставалось только догадываться. Равиль поднес к глазам изувеченный взрывом бинокль, и застыл охваченный ужасом. Кустарник зашелестел в трех шагах, справа от его укрытия…

Радиоузел «глушил» бригаду сутками. Только совсем недавно к затасканной до дыр пленке с песнями Антонова присоединилась новенькая бобина с хитами Примы. Да и та уже порядком всем надоела. В каптерке, выложенной кирпичом рядом с ружпарком, звуки трансляции хоть не так на мозги давили. Да и попрохладнее здесь было.

Маслевич уже не знал куда деваться. Замполит распекал его уже целую вечность:

— И сколько мне еще ждать, солдат?

Маслевич попытался изобразить готовность и служить и прислуживать:

— Я щас приведу, товарищ старший лейтенант, — и рванулся к выходу.

Но Белинский остановил:

— Стой!..

Не глядя в сторону застывшего в дверях солдата, замполит спросил, казалось, что у стенки:

— Так ты знаешь, где эти выродки?

"Все. Попал…" — решил про себя Маслевич.

Его догадку Белинский подтвердил все тем же безразличным тоном:

— Сгною на губе…

В кишках у Маслевича затошнило: "Все… Зачмырят дембеля…" Про «шуршачок», в котором имели обыкновение оттягиваться дембеля, знал только он. Все остальные были в карауле…

…У Равиля едва сердце не остановилось. Оружия у него не было. Оставался только штык-нож. Но он лихорадочно схватился за цевье бесполезного сейчас ППШ и затаил дыхание. Треск веток с невероятной скоростью, к его облегчению, удалялся. Кто-то несся сквозь кусты сломя голову. Еще через секунду он увидел, как в десяти шагах от него сорвался с обрыва и метнулся в камыши иссиня-черный с седыми полосами на спине варан. Равиль смахнул со лба крупные градины пота. Там, где только что исчезла ящерица, мелкой дрожью вибрировала струна растяжки. "Сигнальная мина, или?.." — мелькнуло в голове. Равиль вернулся к наблюдению только когда снял с растяжки гранату.

С новой позиции расположение части просматривалось не лучше, но камышовый шалаш у самых зарослей… Равиль глазам своим не поверил. Кровь хлынула к вискам, а сердце забилось в бешенном темпе. Сам Аллах вел к нему его врагов. Первым в шалаше исчез Воин…

…Особенных следов погрома не наблюдалось, но, все же, кто-то в шалаше уже побывал — брагу, которую они «зарядили» неделю назад, кто-то вылакал. На дне сорокалитрового углеродного баллона булькали только остатки пойла.

Белоград отдал гитару Старостенку и попытался вылить из углеродного баллона остатки браги.

— От, драконы, все выжрали. Мачмала одна.

Халилов тоже возмутился:

— Ну, шакалы!

— И кто бы это? — задался Мамедов.

Белоград тут же «вычислил» виновника:

— Про шуршу только Мася знает. Разорву, урода.

Старостенок с ленцой изобразил объективность:

— Та мало ли шакалов бродит?

Халилов первым утратил интерес к баллону. Вместо возмущаться, он уселся на выходе из шалаша и с самым сосредоточенным видом принялся забивать косяк.

— Та шакалы и баллон бы унесли. А тут — явно свои… — глубокомысленно заключил Юсуф.

Настроения, как не бывало. Только Цымбал оживился:

— Чуваки! Так вы гляньте — это ж натурально чилим готовый! Тока два косяка надо.

Все уставились на Цымбала как на штатного придурка. В руках он еще вертел газовый редуктор с длинной металлической трубкой. Венчали редуктор два соска калибром с сигарету. Глядя на недоуменные рожи бойцов, Цымбал только гоготнул:

— Та! Забивай! Сорокалитровый чилим на бражке.

Пока бойцы соображали, Цымбал ввернул редуктор на место. Через полминуты, хрюкая от предвкушения удовольствия, он прилип к отверстию в корпусе баллона и одним духом «высосал» сразу два косяка, торчащих из редуктора.

Халилов только и смог, что заметить:

— Ну, артист.

— Та!.. Ушлепака красноклювый! — поддержал Старостенок.

Пока Цымбал втягивал в себя убойную смесь из наркотического дыма и паров перебродившей браги, рожа у него покраснела, как в парилке, а глаза полезли на лоб, как у рака. Но он не сдался, пока не «задушил» оба косяка. «Задушил» за один вдох. После этого он попытался непослушными руками перекатить полный дыма баллон сидящему рядом Старому, да так и не справившись с непосильной задачей, заливаясь идиотским смехом, рухнул навзничь, как подстреленный, и, под всеобщий хохот, затих в полной отключке…

…Равиль не задавался вопросом: отчего шурави смеются? Больше его интересовало, где именно в шалаше разместился Воин. Граната могла и не достичь своей цели. И все же — сам Дионис вел к нему его врагов. Он принялся искать способ подобраться к шалашу поближе. Гранату нужно было бросать наверняка — к ногам Воина…

…Для Юсуфа, казалось, дозы не существует. Еще никто не видел его вдрызг обкуренным. И сейчас он был единственным, кого еще хоть что-то интересовало:

— Дан, а чё за песню ты тогда в клубе пел про Аистов? Чё там за Сашка был?

Белоград нашел в себе силы возмутиться:

— Ну, ты даешь, Холера…

Просветил Мамедов:

— Тебя еще не было тогда. Это взводный наш был — лейтенант Стовба… Александр Иванович Стовба. А вместе — Аист.

Старостенок поддержал:

— Писарюги штабные говорят, его к Герою представили.

Неожиданно для всех ожил Цымбал:

— Ни хрена себе, за кой хрен?

Старостенок толкнул в сторону Цымбала баллон:

— Грызло пришлёпни, сруль Македонский, пока не оторвало!..

Цымбал, как смог, изобразил испуг и с идиотским смешком подкинул:

— От, блин… Не дембеля, а ящеры клыкастые. Хоть бы не порвали…

Рустам грустно усмехнулся и продолжил:

— Они прикрывать тогда остались. Летуны бомбу тогда новую испытывали… Потом мы узнали — объемную.

Впечатлениями поделился Старостенок:

— Я такого больше и не видел никогда. Газ на кишлак туманом лег. Оставалось только трассером туда шарахнуть, и все живое…

Рустам продолжил после небольшой паузы:

— А духи нас тогда зажали… Как… как в сорок первом зажали. Стовба приказал нам Дана выносить. Задело его тогда. Мы то ушли и Дана вынесли, а Стовбу и пацанов, на утро, тесаками исполосованных, без ног нашли и два духа дохлых рядом. Похоже, он их зубами рвал. Я видел: они ступни ему отрезали… и жилы из-под кожи вынули…

Цымбал окаменел от страха:

— А жилы на фига?..

— Жилы?.. На шомпола наматываешь и дергаешь потом за них. Человек как кукла дергается… — пояснил Рустам. — Как он вырвался непонятно, но вырвался — факт, рядом два духа дохлых валялось. Не дополз только…

— А стихи летёха наш писал. Дан весь его блокнот себе переписал, за ночь… И песню ту в ту же ночь написал…

Мамедов уточнил:

— А потом, ту тетрадку матери отправили… Следом за телом…

Богдан достал из внутреннего кармана запятнанную кровью тетрадь с надписью «Аист»:

— Не отдал я ее. И песню позже написал. Я сам тогда, как труп был.

Старый встрепенулся:

— Ты сдурел, что ли?

— А как ты его в таком виде — маме? — возразил Богдан.

Рустам прикипел глазами к блокноту:

— Плохая примета, вещи покойника… плохая примета…

Белоград только опустил утвердительно голову:

— Знаю… Я думаю… я его сам старикам взводного в Днепродзержинск отвезу… Только домой вернусь и отвезу…

— Все равно, Данко, нехорошая примета… ой, нехорошая… — снова начал сокрушаться Мамедов.

Тяжелую паузу оборвал Халилов:

— Спой еще, Дан… «Аистов».

Богдан даже не шелохнулся. Только возразил:

— Не… После той аранжировки… той, что лабухи в клубе тогда сделали, она уже так не зазвучит.

Но Юсуф не унимался:

— А из блокнота взводного чего-нибудь, Дан?

Белоград слегка поколебался:

— Есть у него там одно… незаконченное. Что-то помешало ему. А что?.. Кто знает, может, на ту операцию мы ушли… Оно последним в тетрадке было… А может, он тоже продолжения не видел. Так бывает, упрешься в куплет, и все… душа замолкает… Я до сих пор над ним мозги сушу. Не идет, хоть ты тресни.

— Ну, ты даешь, Дан, «Аистов» за ночь сделал, а эту за год не можешь, — подал голос Цымбал.

Богдан бросил на бойца снисходительный взгляд:

— Дурень ты, Цибуля. Песни не делаются. Стовба мне говорил: песни на небесах пишутся. И так оно и есть: пока душа не запоет ничего путевого не выйдет.

Цымбал не преминул поднять все на хохму:

— Та, косячелу по локоть завали за шкурку и все запоет, даже запляшет…

— Да?.. — Белоград только грустно усмехнулся. — Ну, попробуй. Может, у тебя получится…

Пальцы побежали по грифу. Из гитары хлынули первые аккорды, следом полились первые слова:

— Сегодня вновь бессонница/ На сердце давит ранами/ И нет лекарств для памяти,/ Хранящей стон войны,/ Сегодня звезды алые,/ Как маки над курганами/ Пылают цветом кровушки/ На зелени весны/ Кто вышел с сорок пятого,/ Безногими, безрукими/ Но навсегда героями/ За Родину, за Мать…

…Это был Он. Равиль не мог ошибиться. Хотя и не слышал его голоса. Но кто еще мог играть на гитаре? Похоже, Воин сидел в шалаше дальше всех от выхода. Оставалось только доползти до него и протянуть гранату сквозь камышовую стенку прямо Воину под ноги. Он не успеет даже выбежать. Он явно сидел дальше всех от выхода. Равиль поправил «усики» предохранителя, чтобы выдернуть кольцо без заминки, и пополз к шалашу. До цели оставалось совсем немного…

…Цымбал только настроился слушать:

— А дальше, Дан?

Белоград ответил не сразу:

— Вот и я дальше хочу, а оно… Ждать надо… Душа запоет. Если тетрадь со мной, она… все равно запоет. Все равно, я закончу ее. Закончу и отвезу… матери его…

…К шалашу он подкрался почти бесшумно. Во всяком случае, никто его не заметил. И все же, как он не осторожничал, но ветка пересохшего на солнце камыша отодвинулась под его ладонью с оглушительным треском. Но скрывать свой маневр ему больше и не требовалось…

Глава тринадцатая

Такой Валентину он видел впервые.

"Кошка, чисто, кошка разъяренная…" — и восхищался и страшился он одновременно.

— Ты представляешь, что будет, если она поймет, что он еще не вернулся?!

Сан Саныч старался не демонстрировать эмоций. Несмотря на более чем особое отношение к Валентине, нужно же было еще хотя бы пытаться сохранить реноме заведующего неврологией.

А Валентина все наседала:

— Да как ты… Ты еще колеблешься, Саня! Ты растерялся, Санечка!

— А если они проверят? Ты представляешь, что они со мной сделают? Это ж Афган… Кризис уже прошел. Выйдет из наркоза и все.

— Так ты обосрался… За диплом свой обосрался. Да кто на эту справку внимание обратит?

В который раз он вспомнил забытое им однажды непреложное: "Дома и на работе — никаких танцев-манцев-зажиманцев". И снова, как обычно, в ту же секунду в мозгах вспыхнуло: "Та куда ж ты от такой денешься — кошка, чисто, кошка дикая". Но он еще сопротивлялся:

— Ты думаешь, главврач в их ведомстве не состоит? И что ты будешь с ней делать, с этой справкой? Главный, все равно, в области на пленуме. Он первый партбилет положит… А я… А я до конца дней не отмоюсь.

Валентину его возражения взбесили еще сильнее:

— Сашенька укакался… А такой жених был. Цветочки носил, а как защищать обещал. Такой рыцарь укакался. Да затолкай ты его себе в задницу, свой диплом, как клятву Гиппократа за партбилет затолкал! Подотрись ты этими бумажками!.. обоими!.. Чего ты боишься!? Уволят!? Из партии попрут!? — и добавила шепотом, — Или на костре сожгут?

— Да причем тут Гиппократ? — возразил он совсем уже безвольно.

Она всегда была — сама внезапность. Ему еще ни разу не удалось предвидеть ее действия. И сейчас Валентина склонилась над его столом, уставилась ему в глаза и прошипела в лицо:

— Если с ней случится чего, я сама… Я своими руками тебя…

Дверь за ней захлопнулась с такой силой, что стекла в ординаторской едва не высыпались наружу.

Сан Саныча и без того сомнения в куски раздирали. Он и так — давно уже сдался. Единственное, что сдерживало его: "Ну не разумно это. И не поможет. Все равно, справку не пропустят. Только репутацию себе же изгадишь". Впрочем, он и так себя дерьмом чувствовал.

Дверь снова отворилась. Но… Настолько тихо…

Валентина пронеслась мимо, не удосужив их даже взглядом. Сашка знал, что это означает. Сейчас он предпочел бы матери на глаза не попадаться. Алексей взялся за ручку двери ординаторской…

Валентина ворвалась в кабинет старшей сестры будто фурия.

Возмущенная такой бесцеремонностью Наталья собралась, было, дать отпор, но, у давней подруги было столько эмоций на лице.

Не сказав ни слова, Валентина принялась выдергивать один за другим ящики стола.

— Валь, ты чё? — только и смогла произнести Наталья.

— Ничё! Где у тебя бланки?

— Какие бланки, Валь?

Валентина ответила с вызовом, граничащим с истерикой:

— Бланки справок!

— Каких справок, Валь? — Наталья мгновенно переняла настроение подруги.

У Валентины задрожали губы. Скорее, чтобы предупредить нервный срыв она закричала:

— Справок, обыкновенных, с треугольными штампами, справок! Где они у тебя!

Последний ящик с грохотом полетел на пол. Предел есть всему: Валентина рухнула на стул и заплакала навзрыд. Наталья подключилась тут же — подвывая в тон Валентине, выговорила сквозь слезы:

— У Сан Саныча…а… Где ж еще…е?

Только сейчас Сашка решился войти в сестринскую. Валентина бросилась к нему на грудь.

— Мам, не надо, мам, ну не надо. Пойдем отсюда, пойдем, мам.

Придерживая мать за плечи, Александр повел ее в коридор.

Алексей уже ждал их. Его выдержке, казалось, мог бы и каменный Будда позавидовать. Валентина, как ни странно, мгновенно успокоилась. Вместо объяснений, он протянул ей ядовито-фиолетового цвета бумажку с едва различимым треугольным штапом в уголке. Валентина выхватила бланк из рук Алексея.

— Едем! — приказал Алексей.

Сан Саныч догнал их почти неслышно, у самого выхода из неврологии. Алексей с Валентиной не стали задерживаться. Они просто не услышали:

— Саша!

Сашка шел последним. Сан Саныч потянул Александру купюру в 50 рублей:

— Возьми вот, верни ему. И матери напомни — Роман Израилевич на пленуме.

Глава четырнадцатая

К шалашу он прокрался почти бесшумно. Во всяком случае, никто его не заметил. И все же, как он не осторожничал, но ветка пересохшего на солнце камыша отодвинулась под его ладонью с оглушительным треском. Но скрывать свой маневр ему больше и не требовалось…

У Белограда челюсть отвисла.

— Живые еще, касатики… — то ли спросил, то ли сделал заключение замполит.

Шурша буквально «взорвалась» камышом. Замполит тяжеленными ударами ботинок принялся выгонять из шалаша всю «живность». Богдан еще нашел в себе силы подняться на ноги и отбежать метров на двадцать. А Старый вылетел прямо через стенку. Спотыкаясь о камни, падая и снова поднимаясь, он рванул, куда глаза глядят — прямо через болото. Не менее эффектно разлетелись и остальные оттопыренные орлы. Разъяренному замполиту достался абсолютно не транспортабельный Цымбал. У того сил хватило только чтобы подняться на четвереньки и, путаясь в последовательности движений, перебирая конечностями, с абсолютно сосредоточенным выражением лица, начать отступление в известном только ему направлении. Замполит от души «помогал» ему ботинками пониже спины, и сам едва сдерживался от смеха. После каждого удара Цымбал падал мордой в песок, поднимался и, ухмыльнувшись над собственной беспомощностью, предпринимал новую попытку поднять переднюю лапу, чтобы продолжить бегство. Наконец, после очередного падения он разразился таким смехом, что даже Белинский смягчился и, выругавшись, начал улыбаться открыто. А у Богдана от ржачки свело живот и напрочь заклинило дыхание. Через пару минут донеслись отборные маты со стороны болота. Это Старый влез в грязищу по самые коленки и теперь начал выбираться обратно, на суд замполита.

— Строиться, шакалы! — рявкнул Белинский так, что даже Равиль в камышах испугался. Теперь он совсем растерялся. Еще можно было бросить гранату. Но он совершено не представлял, где теперь Воин.

А Белинский все не унимался:

— Вас для этого здесь оставили, засранцы?! Я кому сказал — в роте сидеть!!? Я искать вас должен!!? Шагом марш!

Равилю ничего не оставалось, кроме как зажать усики запала и попытаться проследить, куда офицер уведет солдат.

…Одному Аллаху было известно, что у замполита в голове. Строй из пятерых измученных солнцем и наркотиками солдат Белинский остановил рядом с водовозкой. Водила как раз сливался в водонапорную башню.

— И чё Белочке нашему не спится?.. — еле слышно подал голос Белоград, пока замполит чего-то втюхивал водовозу.

Мамедов поддержал:

— В такую жару? Ё-ма-ё…

Старый не мог сдержаться, чтобы не схохмить:

— А в нього й батько такый — йдэ, йдэ, та як побижыть…

Солдаты, еще под воздействием наркотика, захрипели истерическим смешком.

— Э, клоуны, ко мне! Становись! — скомандовал Белинский.

Бойцы выстроились у водовозки.

— Толком смеется тот, кто смеется последним. Ара! Мочи! — и Белинский рванул струны гитары.

Оторопевшему Богдану досталось первому. Поток, хлынувший на головы бойцов, ошарашил напрочь. Бойцы еще успели отбежать в стороны. Белоград же просто сел на песок. Ему досталось больше всех. Через пару секунд рядом с неудержимым хохотом уселся Рустам. К концу процедуры в головах у бойцов прояснилось абсолютно.

— Строиться! Ржет он… — выдал замполит, вдоволь налюбовавшись на мокрых как новорожденных котят дембелей.

С идиотскими улыбочками на лицах вся пятерка выстроилась в одну шеренгу. Белинский приблизился к Белограду вплотную:

— Карбышев, блин горелый. Выйти из строя!

Богдан сделал два шага вперед.

— Остальные — напра-во, на гауптвахту — шаго…ом марш! — скомандовал замполит и добавил Белограду далеко недоброжелательно. — А с тобой мы прогуляемся, для начала.

Уже в штабе, у самой двери особиста, Белинский подтянул сержанта к себе за еще мокрую хэбэшку и прохрипел ему в лицо:

— Твоя задача рассказать там все, что произошло на дороге и все, что вы вытянули из географа. И не дай Божок тебе квакнуть там хоть слово про нашу с ротным рыбалку — уйдешь домой после жидовской Пасхи. Ты все понял?

Белоград не стушевался. С придурковатой улыбочкой он осмелился даже поддеть старлея:

— Это как Вы, товарищ старший лейтенант…

Но, заметив в глазах замполита искры нарастающего гнева, сержант тут же спохватился и неуклюже поправился:

— Вы ж раньше меня на замену уйти можете, товарищ старший лейтенант.

— Ничё… Ради тебя я задержусь малёха. Доставлю тебе удовольствие… Карбышев… — прошипел Белинский и толкнул дверь особиста.

За нею ждали уже второй час. И до совещания штаба бригады оставалось два часа. Капитан Озеров уже начал терять терпение:

— Это и есть звезда Ваша эстрадная.

— Так точно, сержант Белоград, она самая, — бросил Белинский.

— Чё ж она у Вас мокрая такая…

Внезапно, из голоса Озерова исчезли ироничные нотки:

— Ну, рассказывай, мокрушник: как языка на дороге замочил…

Уже через два часа Озеров докладывал:

— Показания «географа» только подтверждают — противник готовится встречать колонну из Асадабада.

Разглядывая невнимательно пейзаж за окном, полковник Дантоев бросил через плечо:

— А разведка?

Ответил снова Озеров:

— Советники уже неделю докладывают о передвижениях мелких отрядов противника по всей провинции.

Дантоев привык задавать односложные вопросы:

— И?..

— Идут в Хару, — подтвердил особист.

Дантоев уточнил:

— А там?

— А там у нас никого нет. Но, все говорит за то, что там склады, и, что именно там базируется Тахир. А он уже всю округу под себя подмял.

После значительной паузы полковник снова спросил особиста:

— Так говоришь, со всей провинции туда идут?

— Так точно, со всей.

— А как думаешь, капитан, сколько их всего?

Озеров не нашел что ответить:

— Дак…

К обсуждению подключился начальник штаба — майор Синельников:

— Во всяком случае, соберется достаточно, чтобы ими заняться.

Дантоев уселся перед картой:

— Это и есть Хара?

Угадывая ход мыслей комбрига, Синельников принялся докладывать в подробностях:

— Три наших батальона и батальон разведки наших братьев…

Дантоев бросил поощрительный взгляд на начштаба.

Синельников продолжил:

— План следующий… Лучше всего было бы оставить все, как есть: в Асадабаде отправляем офицеров в город, за продуктами и начинаем формировать ложную колонну. Пусть с Верблюда сигнализируют. Пусть они собираются в Харе. А мы, забрасываем пехоту вертолетами на главенствующие вершины и подтягиваем броню…

При этих словах замялся Майор Величко, начальник артиллерии. Дантоев поднял вопросительно брови.

— Разрешите, товарищ полковник!

Дантоев кивнул. Величко, как всегда, говорил торопливо и невнятно:

— Из штаба армии доводили: Исламабад закупил партию зенитно- ракетных комплексов «Блу-пайп». А американцы закончили разработку нового комплекса — «Стингер».

Комбриг переадресовал Синельникову:

— Как думаешь, теоретик, где они его испытывать будут? Может, в Алабаме?

Синельников постарался парировать:

— Ночью, десантирование… Этого еще никто не применял. На подлете летчики могут погасить фонари. А стрелять на звук в горах — дело не благодарное. Они точно такого не ждут. Пехота заткнет им выход из ущелья и перекроет отход в горы. Затем, как ершом, прочесываем броней ущелье; громим и склады, и значительное формирование живой силы противника — банду Тахира.

Согласование и утверждение плана операции в штабе армии и в округе отняло еще несколько дней — до седьмого марта…

Глава пятнадцатая

…Детей рожали совсем близко — от "Приемного покоя" и полсотни шагов не было. Папашки, какие помоложе, едва в сугробах не валялись. То ли от счастья, то ли от доз чрезмерных. Стоило только девченкам продемонстрировать в окне своего отпрыска — нового Человека! Впрочем, публика повзрослее, повизгивая от умиления, реагировала не менее выразительно.

Нервно меряющую тротуар шагами Валентину Алексей остановил, как ему казалось, резонным вопросом:

— А начмед?

— Этот, давно, сам на больничном.

— Может, домой к нему?

Валентина отрицательно качнула головой:

— Этот? Федоренко? Этот удавится скорее. Вся больница молится, чтобы он на пенсию ушел уже. ВКК ему уже и группу присвоила… единогласно… — и продолжила с ядовитой ухмылкой. — А он все равно остался.

Свой вариант выхода из положения предложил Наумыч:

— Леша, а в военкомате у Вас никого нет? Может, там утрясем?

— Там?.. Там ты ничего не утрясешь. Это Афган, Наумыч. Ни один дурак не согласится. У военкома, наверняка, приказ какой-то особый.

Валентина, глядя на сидящего на корточках Александра, пробормотала еле слышно:

— Господи, как же я тебя раньше родила?.. Приказ?.. Приказ, говоришь… Приказ…

С видом сомнамбулы она повернулась к двери "Приемного покоя".

— Валя, куда ты?

— Ждите здесь… — услышал Алексей в ответ.

Уже через минуту, невнимательно отвечая на приветствия больных и коллег, она неслась по коридорам больницы.

Стенд, висящий на стене рядом с кабинетом главврача, вещал незыблемое: "Забота о здоровье советских людей — наиважнейшая задача КПСС" Л.И.Брежнев XXV съезд КПСС". Приказов по поликлинике на стенде не было ни одного. Зато красовалась бумага не менее значимая — с надписью: "График отчетности". Валентина огляделась по сторонам: "Вроде никого", — и аккуратно отодвинула стекло. По бетонному полу загремели канцелярские кнопки. Ей показалось: "Как барабанная дробь перед расстрелом, в «Оводе» великого Мащенко". Лихорадочно дрожащими руками она спрятала листок с графиком под халат и задвинула стекло на прежнее место.

"И фамилии у них совпадают: главврач Мащенко — режиссер Мащенко, — вертелось у Валентины в голове, пока она неслась к своему кабинету. — А еще Мащенко "Как закалялась сталь" снял. Отчего у еврея-главврача фамилия украинская. Роман Израилевич Мащенко. Интересно, а режиссер кто? А сам творец Павки Корчагина?.. Островский не еврей?.. Был бы Роман Израилевич на месте… Уж он то о людях думает, а не о бумажках. Он простит…"

Татьяна чуть булкой не подавилась, когда Бережная ворвалась в кабинет. Казалось, Валентина Степановна "не в себе". На ней лица не было. Бережная поколебалась мгновение и спросила:

— Таня, кровь Парфеновой не готова еще?

Сестра кивнула головой, отложила булку и взяла в руки корешки с результатами лабораторных анализов. Тут же Татьяна опомнилась:

— Так рано еще, Валентина Степановна.

— Привезли уже, я только что видела. Сходи-ка в лабораторию.

Татьяна зачем-то посмотрела на часы и с недоумением снова возразила:

— Так, суббота же, какая лаборатория?

Валентина Степановна заметно нервничала.

— Она на процедурах. Придет сейчас, сходи… Таня! — настояла Валентина металлическим голосом.

Татьяна еще сложила бумаги аккуратной стопочкой и с удивлением, смешанным с испугом и обидой удалилась.

Валентина закрыла дверь на замок, едва та успела притвориться. Через секунду она уже рассматривала размашистую подпись в уголке "Графика…" Несколько пробных росчерков на черновике не придали ей уверенности: "Де ж ты так научился — с такими завихрюшками…" Мащенко расписывался как китайский режиссер.

Она уставилась в окно. Скорее, чтобы успокоить дыхание и совладать с нервами…Детей рожали совсем близко — прямо под ее кабинетом. От "Приемного покоя" и полсотни шагов не было. Наумыч с Лешкой, похоже, пытались выровнять поврежденное крыло автомобиля. Сашка болтался между ними "как не пришей к кобыле хвост". "Может, почувствовал", — подумала Валентина. Сашка оглянулся на роддом и поднял глаза на ее окна.

Глаза Валентины заволокло непрошенной влагой: "Господи… Как же я тебя раньше родила?.." Она еще раз сверила каракули на графике и на черновике, сделала тяжелый, но решительный выдох и одним росчерком подмахнула справку…

…Завладеть этой бестией с улыбкой Клеопатры Сашка хотел уже пару лет, точно. Он бы давно «сожрал» бы ее. Только одно не позволяло ему «подкатить» к Ирке. Роднее брата и матери у него никого не было. Мама — дело понятное. Но Дан был единственным, кем он еще так дорожил. Сашка с пеленок брательниковы сопли на свой кулак наматывал. Они были единственными детьми в своих семьях. Потому и выросли вместе. Оттого, Ирка для него была более чем Табу. И сейчас эта улыбка, даже через стекло окна роддома, сверкала ярче жемчугов. "Куда той Клеопатре?" — в который раз заныло у Александра под ложечкой. Рядом с Ириной торчала в окне еще одна потенциальная мамаша.

Он тут же забыл про Наумыча с его доходягой-жигуленком, про тетку в палате интенсивной терапии неврологии и словно завороженный пошел к роддому.

— Ты-то здесь чего делаешь? — прошептал он еле слышно.

Возможно, Ирина догадалась, о чем речь. А может, чтобы похвастать, из нее всегда все секреты наружу «перли», она повернулась к окну боком, и демонстративно погладила свой живот. У Сашки "глаза на лоб полезли". Недоумевающая улыбка так и застыла на его лице:

— Ни чё себе. Это еще чего. Чей это!

Ирина, ткнула пальцем в Александра, напустила на себя важный вид и, имитируя погоны, приложила ладони к плечам. Ее соседка тут же включилась в представление: приняла строевую стойку и левой, затем, спохватившись, правой рукой отдала Ирке честь. Ирина погрозила подруге пальцем и снова засияла в окно своей фирменной, "рот до ушей", улыбкой.

Александр почернел как туча:

— Богдана? Что…о? Ах ты сука.

Через мгновение Сашка вскипел и, отбросив всякие нормы поведения, громко до неприличия выплеснул:

— Ты хоть знаешь где он!? Сука ты! Ты знаешь, где он служит, тварь?!

Теперь окаменела Ирина. Не сводя глаз с Александра она шлепнула о подоконник листком бумаги, отобрала у подруги фломастер и принялась писать. Через полминуты она прижала листок к стеклу: "Он в Союзе с ранением был. Даже ты не знаешь, братик".

Дождавшись, когда у Сашки отвиснет челюсть, Ирина снова принялась писать. Саня прочитал: "Он уже бросил меня, можешь не переживать". У Сашки все чувства в клубок свернулись. А Ирина, уже едва справляясь со слезами, снова взялась за фломастер. Ее подружка с ужасом в глазах приложила ладонь к губам. А Саня и так уже не знал, как справиться с нахлынувшими на него чувствами.

Ирина продемонстрировала последнее: "Я всех вас ПРОКЛЯНУ".

Где-то у Сашки за спиной закричала мать:

— Саня! Саня!

Не сводя глаз с окна на втором этаже дома, в котором рожали новых людей, спотыкаясь о сугробы, Александр отправился к машине.

Настроение у всех было премерзкое. Только Наумыч заметил, что парень не в себе. Захлопнув дверь и отвернувшись от матери, Саша уставился невидящими глазами в окно. Старик спросил:

— Кого Вы нашли там, Саша?

— Да так… сучка одна… — попытался отмахнуться Александр.

Валентина присмотрелась к сыну повнимательнее. С переднего пассажирского сидения обернулся Алексей:

— Ты, нашкодил, что ли?

— Та не, не я… Но сука редкая…

Хлесткая пощечина наотмашь пришлась по носу и глазам.

Александр взвыл от боли и обиды:

— За что, мама?!

— Далеко пойдешь, сыночек… Твоя мама, есть такая, тоже сучка редкая, тоже там тебя родила…

Глава шестнадцатая

Он умел ждать сутками. Ожидание никогда не нарушало его равновесия. Он умел ждать. Вернее, он умел занять себя во время ожидания. Ему никогда не было скучно. В любом мельчайшем камушке он видел целую историю. И каждая травинка могла рассказать ему столько, что он не успевал даже восхититься красотой ее души. В беседах с ними, он мог провести, казалось, вечность. Размышления настолько занимали его внимание, что он испытывал лишь легкое разочарование, когда минуты покоя прерывались суетливыми необходимостями действительностей.

И сейчас он даже немного расстроился. Ему казалось, что он только присел побеседовать с источником. Низари постарался отогнать горечь разочарования. Тем более, что с Тахиром они не виделись уже несколько месяцев. Но приветствовали они друг друга, будто расстались только вчера: обнялись и трижды коснулись поочерёдно левой и правой щекой, начиная с правой. Тахир слегка поморщился. Ожог на щеке еще давал о себе знать. У Низари были такие же раны. Только на руках.

На правах хозяина Тахир спросил первым:

— Как добрались?

— С нами Аллах, — ответил Низари

Оба омыли лицо ладонями. Тахир не замедлил поинтересоваться:

— Твои люди не наследили?

Низари ответил, как всегда, сдержанно:

— Только глупец всегда уверен во всем…

Тахир подхватил:

— А мудрец во всем сомневается… А ты не меняешь привычки — до сих пор народную мудрость собираешь?

— Надо чтить мудрость наших предков.

— Что за людей ты привел?

Низари понял, что Тахир решил расставить все на свои места и определить субординацию незамедлительно. С готовностью он ответил:

— В наш лагерь случайные люди не попадают.

— Это уже твой отряд, или ты все еще инструктор?

— Мне этот отряд через полгода после твоего выпуска поручили. А дальше, как решит Всевышний…

Тахир поддержал:

— Все в руках Всевышнего… Что с грузом?

— Берегли как хрустальную слезу. Может, ты расскажешь, что за подарок мы тебе доставили.

Низари показалось, что собеседнику не хочется раскрывать весь замысел. Тахир слегка помедлил с ответом:

— Это подарок Дантесу.

Низари изобразил недоумение. Но Тахир, казалось, не заметил:

— Твоя задача доставить его.

— Дантесу!?

Тахир продолжил только после того, как развернул планшет:

— Вот здесь, в пяти километрах от нас, в устье ущелья есть каменный мешок — Тахте-архат. Наиболее удобная тропа к нему прямо над нами, по хребту. По этой тропе, твои люди дойдут туда за час, максимум — полтора. К твоему приходу там уже будут оборудованы позиции и заминирована дорога. Артиллерия шурави здесь бессильна. А вертолетам не позволят атаковать скалы. Отсюда просматривается около километра дороги. Эта дорога и должна стать для Дантеса последней. Ты должен быть здесь раньше, чем они пойдут назад.

Низари начал догадываться:

— Ты хочешь пропустить их в ущелье?..

— Ты всегда отличался проницательностью. Пусть дойдут до конца и поищут наши склады. Сюда отправишь половину своих людей. Остальные должны не позволить шурави отходить по хребту. Весь правый фланг твой. После моего сигнала приведешь своих людей сюда. Здесь будет ждать мой человек. Он и выведет тебя на тропу.

Тахир сделал паузу, явно ожидая вопроса Низари:

— Что за человек?

— Надеюсь, Вахеда ты еще помнишь?

Низари не стал скрывать эмоции:

— Вахед?! Тот самый Вахед?..

Тахир знал, чем порадовать:

— Да, Низари, тот самый Вахед, тот самый, что спас наши жизни в Тура Буре. Ты должен помнить его.

Низари расплылся в искренней улыбке:

— Ты умеешь делать подарки. Даже кошка, если ее три года кормить, не забывает добра…

— Ты неисправим. А это чья мудрость?

— Иранская…

Тахир поспешил вернуть разговор в деловое русло:

— Шурави привыкли ходить по хребту. Но только не в Харе. Мы должны заблокировать их передвижение по хребту и заставить уходить по ущелью. Пусть отходят по подножию. Мы их проводим.

В глазах Низари читалось непонимание. Тахир решил рассказать больше подробностей:

— Мы оба не забудем Тура-Буру…

Низари прикоснулся к своим шрамам на руках. Тахир замолчал, словно, чтобы убедиться, что Низари все помнит, и продолжил:

— Когда они доберутся до Тахте-Архат, ты отдашь Дантесу наш долг. Этот груз нужно только сбросить со скалы на колонну. Все сделает Мирзахан. Я пришлю его вместе с Вахедом. А дальше — останется сделать только один трассирующий выстрел. Произойдет то же самое, что в Тура-Буре и… Собаки со всего Гиндукуша всю эту падаль за месяц не съедят.

Оба погрузились в воспоминания. Низари вернулся к действительности первым:

— А ты уверен, что они придут?

— Ты думаешь, у меня разведки нет? Тебя бы не прислали. Единственное, что они не могут учесть — что нас в ущелье не будет, и они сами окажутся в капкане.

Низари начал уточнять подробности:

— Другой дороги туда нет?

Оба снова склонились над планшетом.

— Вот здесь тоже можно подняться. Но на этом пути ты потратишь в два раза больше времени.

— Как думаешь, сколько Дантес своих людей приведет?

Тахир ненадолго задумался, будто взвешивая:

— Он думает, что у меня не более сотни-двух моджахедов. Еще, может, рассчитывает на внезапность.

— Может батальон, или два пришлет…

Тахир мог и не напоминать:

— Он не должен узнать о твоем прибытии.

Низари поторопился успокоить Тахира:

— Тебе не зачем беспокоиться, гумандан-саиб, ты нас в такие каменоломни загнал… Похоже, в ущелье Халчаян и горный орел не залетает. Лишь бы Дантес пришел…

Глава семнадцатая

Военком пытался одновременно разбираться в разбросанных на столе бумагах и орать в телефонную трубку:

— Ты мне три машины должен был поставить, три Икаруса! А что ты мне дал?! Две будки собачьих? Куда мне призывников грузить?..

На другом конце провода, видимо, оправдывались. Майор только свирепел еще больше:

— Ты меня своими проблемами не загружай! Разнарядка тебе еще месяц назад пришла!

Дверь открылась почти бесшумно:

— Разрешите?

Но военком, похоже, что не услышал:

— Это транспорт! Это, по-твоему, транспорт?.. Знаешь что Семеныч, ищи, где хочешь. Через два часа не будет машин, я тебе этих вояк лично в кабинет приведу, строем. Они мне уже пол-военкомата разнесли, а тебе все АТП на болтики и гаечки разберут.

Алексей и, все еще в белом халате, Валентина протиснулись в кабинет.

— У меня и без тебя проблем хватает. Я еще и автобусы за тебя искать должен? Ищи! Два часа у тебя, все!.. — и майор бросил трубку.

Только сейчас он обратил внимание на посетителей. Вместо приветствия он снова схватился за телефон, нажал кнопку на аппарате и рявкнул в трубку:

— Грищенко! Ко мне!..

Только теперь он обратился, почему-то к Валентине:

— Вам разве не говорили, что все вопросы относительно медицинской допризывной комиссии решает второй отдел?

Новый звонок отвлек военкома. Вместо ответа, Алексей положил на стол, перед майором, справку:

— Мы не из комиссии.

Но военком только заорал в трубку:

— Какая математика?! С мамой решай! Дай трубку матери… Наталья, ты не можешь сделать так, чтобы математику я решал дома!? Чё она ревет у тебя?!..Восьмое марта будет, когда я на пенсию выйду! Хошь, завтра и начнется?! Сейчас в шахтах, как раз, недобор майоров в отставке!.. Штреки подметать некому! Да я приеду… я вам обоим задницы спорю!..

Бравый лейтенант с повязкой «ДЕЖУРНЫЙ» на рукаве появился в кабинете как раз, когда военком шарахнул трубкой об аппарат.

— Грищенко! Мне нужна нормальная связь, нормальная, понимаешь?! Сколько я орать буду, как северный олень на Камчатке?! Меня уже собственный ребенок боится!

— Так меняли аппарат, товарищ майор…

— Да? А я паровоз толкал, только он все равно на месте стоит. Разобраться немедленно!.. Как ко мне посторонние проникают?!

Грищенко неожиданно засмущался как младенец:

— А Вы разве не из комиссии?

— Они не из комиссии?! Они с улицы! — заорал майор.

Аппарат разразился новым звонком. Грищенко предложил в полголоса, чтобы не мешать командиру:

— Пройдемте, товарищи.

— Как это пройдемте? Куда?.. — возмутился Алексей.

Майор, тем временем, уже отчитывался:

— Сегодня призывники будут у Вас, товарищ полковник… Непредвиденные проблемы с транспортом… Есть — хоть ночью!.. Есть!.. Будут у вас.

Грищенко взялся за рукав Алексея:

— Пройдемте.

Алексей высвободил руку и зашипел зловещим:

— Р…руки…

У Валентины нервы тоже были на пределе. Она не преминула "подлить масла в огонь". Причем, постаралась настолько громко, чтобы услышали и майор с другого конца кабинета и полковник из области:

— Тебя мама научила так со старшими обращаться, солдафон! Или она уже тебя в сапогах родила?

Грищенко не нашел ничего лучшего:

— Я могу и наряд вызвать?

Военком бросил гневный взгляд на Грищенко и продолжил:

— И на пленуме буду. Ну, опоздаю на один день. Есть!.. Есть!

В этот раз он положил трубку предельно осторожно.

— Я тебе самому бригаду скорую вызову, — пригрозил Алексей.

Военком, наконец, вмешался:

— Грищенко! Отставить!.. Связь мне сделай! Что у вас?

Алексей дождался, пока дежурный скроется за дверью:

— Сын мой у вас.

— То есть?

Военком взял в руки справку. Валентина принялась искать: за чтобы зацепиться глазами.

— То есть, Родине служит, — уточнил Белоград-старший.

— Так у меня вон, еще триста рыл таких самых.

Алексей еще не справился с эмоциями:

— Таких, майор, больше нету.

— Да? Ты так думаешь? А, по-моему, в сапогах они все одинаковые. И все Родину защищают. Есть почетная обязанность такая. Слыхал?

— Так то Родину…

— А твой? Следует понимать — уродину?

Наконец-то до майора дошло содержание справки:

— Охо-хо… И что с ней случилось? Довел папаша?

Алексей немного помедлил с ответом:

— Довел… Парня вам отдал… в полевую почту… служить. Вот и довел.

Майор поднял глаза на Алексея:

— В теплых краях, что ли?

Алексей только в сторону отвернулся.

— Ясно… — сделал многозначительное заключение военком и обратился к Валентине. — А Вы из больницы?

Валентина кивнула утвердительно и побледнела еще сильнее.

— Как там Роман Израилевич? — не унимался майор.

Она откашлялась и внезапно охрипшим голосом ответила:

— Трудится, Вашими молитвами…

Военком сподобился на игривую улыбочку:

— Да? А Вы у него секретарь?

Валентина ожидала в этом кабинете чего угодно, но уж никак не флирта. В чрезвычайном смущении она произнесла:

— Терапевт. Почему Вы решили?..

— Да…а? А мне показалось, секретарь… — пробормотал он отвлеченно.

Внутри у нее все похолодело: "С чего бы это — секретарь?" Военком, внезапно, прищурился. Явно он принялся рассматривать справку еще пристальнее. Валентина бросила быстрый взгляд на Алексея. Тот все понял только сейчас. В больнице на его вопрос: откуда взялась подпись на справке, Валентина ему не ответила. Отвлекать майора нужно было немедленно. Но язык, будто якорем придавило.

— А откуда Вы знакомы с Роман Израйличем? Вы у нас бываете? — нашлась Валентина и выдавила из себя неловкую улыбку.

Майор поднял на дамочку в белом халате недоуменный взгляд. Вместо адекватной реакции самца, он только насторожился: "С чего это тебе тут вздумалось глазки мне строить?" Он снова опустил глаза и попытался сконцентрировать внимание на бумаге.

Валентина сцепила зубы: "Все… Гуд бай, Америка…" Алексей потянулся к графину. Ничего лучшего он не придумал: только смахнуть сосуд со стола.

Грохот бьющегося стекла, чуть ли не под потолок военкома подбросил.

— Твою ма…аать!

До двери разъяренный майор в два шага допрыгнул, но открыть ее не успел. Довольно чувствительный толчок распахнул ее настежь. В кабинет ввалился чей-то ребенок — призывного возраста, но абсолютно непотребного состояния. Следом за ним влетел, как на жесткой сцепке, Грищенко с неизенной повязкой — «Дежурный», но уже на запястье.

Майор уже чуть не плача выдохнул в коридор:

— Третье окно за неделю… Твою мать…

Грищенко потянул слабо трепыхающегося призывника за ремень. И догадался ж со спины — фонтан блевотины хлынул из мальчонки на пол.

— Твою ма…аать! Грищенко! Как ко мне посторонние попадают!?

Лейтенант поднял шкодника за шиворот. Майор вне себя от ярости заорал:

— Фамилия!

Подросток осклабился беззубой улыбкой, крякнул в лицо майору перегаром и изрек, старательно расставляя знаки препинания:

— А я с пацанами заспорил.

Валентина чуть не заплакала в приступе беззвучного истерического смеха. А военком сам не ожидал, что настолько растеряется. Вся его ярость, как-то, сама собой рассосалась:

— Гроза Североатлантического блока — страшнее танковой атаки… Бедная Америка… Твою дивизию…

Грищенко поволок «грозу» на экзекуцию. Майор снял трубку и толкнул пальцем кнопку:

— Канцелярия! Черт, в соседнем кабинете не слышат… Канцелярия! К вам сейчас подойдет… — он заглянул в справку. — Белоград. Бе-ло-град! Приготовьте вызов cолдату! Вызов приготовьте! Не завтра! Немедленно! Немедленно, я сказал!

Не успел он снять ладонь с трубки, аппарат загремел новым призывным звонком…

Глава восемнадцатая

Белоград метался по койке уже битых полчаса:

"Полный ненависти и отчаяния взгляд сквозь прорезь прицела… развернуть в его сторону ствол пулемета, уже не успеть. Если бы не вертушка…

Черная, слегка продолговатая точка, медленно, будто нехотя, отделилась от серебристого брюха, кувыркнулась, словно отыскивая цель, два раза в воздухе и, наращивая скорость, понеслась к дувалам.

Откуда-то сзади донесся голос Стовбы:

— Старый, трассер!

— Белоград!..

Патрон нырнул в патронник с легким скрипом…

Зеленая точка запылала на полпути к дувалам. Селение подпрыгнуло будто бы на пол метра и вспыхнуло. Горы слегка тряхнуло, следом докатился чудовищный грохот.

А она прилетела бесшумно, будто ниоткуда.

Боль так и не успела до него добраться. А он не успел даже испугаться. И выстрела не услышал. Только в глазах застыли брызги раскаленных осколков. Да в ушах — колокольным звоном долго еще катился треск разрывающей металл пули.

Тягучая, словно кисель, духота вдруг, совершенно неожиданно, отступила, стащила с век свою вечную пелену липкого, зловонного пота и сменилась долгожданной прохладой. Тело затерялось в мрачной пустоте…

Оттуда, из другого мира, сквозь частые гулкие звуки одиночных выстрелов донеслось чужое:

— Старый! Уносите его!

Из багрового тумана выплыло лицо Стовбы:

— Живой, казак!

Боль ворвалась под ключицу раскаленным шомполом: "Так скотину разделывают… Что он мне воткнул?.."

Новый шомпол воткнулся куда-то под лопатку: "Небо совсем кровью заволокло…"

На сплошь бордовых небесах раскачивалось темное пятно, совсем черное: "Надо бы на нем сконцентрироваться… Что с него льется?.. Куда они меня тащат?.. Зачем?.. Все равно черное. Старый?.. Ох, и вонище от тебя". Обрывки мыслей из чужих миров, казалось, разбросают мозги в разные стороны: "В пустыне!? Значит, не ушли еще. Рука, кажется, онемела…"

Пятно над головой разразилось трехэтажным матом."…Все камни в ущелье моей спиной проутюжил. Ни одного ж не пропустил. Что ж ты волочишь меня как мешок с картошкой? Шомпол под лопаткой взорвался. На что ж ты меня бросил такое острое?.. Шомпола не взрываются… Где Старый? Куда они меня?.." На мгновение в глазах прояснилось: высоко в небе одиноко парил черный аист".

— …ты видел здесь аистов? — вырвалось из Богдана сквозь горячечный бред.

— Опять ему тот бой снится, — проворчал Старостенок.

— И как он дома спать будет? — поддержал Цымбал.

Уже порядком осоловевший Старостенок высыпал из бумажного пакетика дозу кокаина в импровизированную из фольги вазочку, зажал в зубах пятак и вцепился губами в трубку от шариковой ручки. Цимбал поднес под фольгу горящую спичку.

Белоград сжал ладонью шрам над ключицей:

— Уходите, Мамай… уходите… Отделение, на рубеж!..

— Может разбудить, Старый? — задался Цымбал.

— Голый номер: он всегда так спит.

"…полный ненависти и отчаяния взгляд сквозь прорезь прицела… Боль ворвалась под ключицу раскаленным шомполом". Богдан вскочил.

Старостенок дождался, пока сержант очнется окончательно:

— Шо братан, опять та бредятина?…Иди, дернешь.

Без единого слова Белоград принял из рук Старостенка трубку и затолкал в рот пятак. Через полминуты он снова откинулся на койку и погрузился в грезы.

"Тишину нарушал только размеренный звон подкованных каблуков об асфальт. Тенистый неухоженный двор хрущевки зарос кустарником до неузнаваемости. Только детская площадка напротив еще могла послужить ориентиром. У самого подъезда звон подковок отозвался учащенным ритмом сердца. Кнопка звонка все та же — с подплавленной пластмассой. У двери с табличкой — «52» сердце едва не выпрыгнуло из груди. Дверь открылась сама… На пороге остановилась на полушаге еще не верящая своему счастью Мама… Рядом с глубокой до краев наполненной сметаной расписной глиняной тарелкой появилось огромное блюдо с горой пышущих жаром блинов…"

Палатка освещалась только «буржуйкой». Старый только сейчас понял, что творилось в соседнем углу. А там Бараев уже сбрил с макушки Маслевича последние волоски. Довольный своей «работой» он сверился с изображением Ленина на журнальном листке. Вместе с давно небритой бородкой лысина Маслевича чудесным образом дополняла образ вождя. «Ленин» получился удачно, но с многочисленными бороздами порезов на голове.

Шамиль скомандовал:

— Мася, а ну, возьми в руку панаму. Не… Лучше в правую. О… Протяни в сторону! Левую — на подтяжки.

Маслевич протянул руку. Сидящие рядом бойцы уже давились смехом.

— А ну скажи: "Товахрищи! Великая октябхрьская хреволюция…"

Маслевич проговорил невнятно:

— Товарищи… великая октябрьская революция…

Бойцы уже задыхались от смеха. А Бараев напустил на себя грозный вид и прорычал сердито:

— Мася, с выражением — хр…, хреволюция.

— Хреволюция… — промычал Маслевич.

Новый взрыв смеха только вдохновил Шамиля:

— …о котохрой так долго говохрили большевики.

Маслевич вторил:

— …большевики…

— Свехршилась! — заключил Бараев.

— Свехршилась…

— А теперь на табуретку, в позицию, ручки по местам… и все вместе, и торжественно, с выражением.

Маслевич забрался на табурет.

— Товахрищи…

— Ну!? — зашипел Бараев.

— …великая социалистическая хреволюция, о котохрой так долго говохрили большевики — свехршилась!

Истерический смех разнесся далеко за пределы расположения роты. Шамиль прицелился в Маслевича указательным пальцем и изобразил выстрел с эффектной отдачей. Неизвестно кто завел в роте обычай: расстрелянный «молодой» должен был упасть максимально достоверно. Иначе, экзекуции ему не миновать. Но Маслевич, похоже, устал унижаться — остался на месте.

Бараев возмутился:

— Ты чё, вечна живой, даа, хахоль?

Для Старостенка это обращение всегда служило как минимум детонатором:

— Мамед!..

Смех оборвался.

— Знаєш: як у нас провиряють: кыця, чи котык?

Только Шамиль еще смеялся:

— Что?..

Старый продолжил:

— Шо… Не знаєш, турок?… Вдивають чоботы — заброды, знаєш, пид сами яйця, з резыни? Ставлять кошеня пид пригорок, шоб не дуже крутый був — шоб волы не скочувалысь, розганяються вид сарайчика, дэ дрова лэжать… — Старостенок сделал паузу, чтобы бойцы могли раскачаться новым приступом смеха и под всеобщий нарастающий хохот продолжил, — …и чоботом пид хвоста йому. А дали дывляться: якшо побиг, значить котык, а як побигла — точно, кицюня була.

Бойцы, кроме Бараева и Старостенка, едва не задохнулись в конвульсивном смехе. С абсолютно непроницаемым выражением лица Старый добавил:

— Так я, оцэ, дывлюсь на тебе и думаю соби: чи не пора нам тебе вже пид прыгорок, та перевирыты, шо там у тебе пид хвостыком — кыця ти в нас, чи котык?

Всем стало не до смеха — это был вызов. И всем было ясно: Шамиль мимо ушей этого уже не пропустит. Бараев сделал шаг в проход между койками. Из соседнего прохода появился Мамедов. Из дальнего угла палатки вынырнул из темноты Магомед. Только Старый не сдвинулся с места.

Шамиль выхватил табурет из-под Маслевича и швырнул его в Старостенка. Но тот был готов к любому продолжению событий: резким движением он кувыркнулся спиной назад и выпрыгнул в проход. В потасовку включился Рустам: не дожидаясь пока к земляку на помощь подоспеет Магомед, он толкнул чеченцу табурет под ноги. Тем временем, Старостенок вкатил Бараеву кулаком в зубы. Беспомощно взмахнув руками, он повалился на спящего Белограда. Магомед уже затолкал Рустама в глубину прохода вместе с койкой. Драка грозила перерасти в грандиозное побоище. Чеченцам нужно было только дождаться земляков из соседних подразделений…

Выстрелы прозвучали как гром средь ясного неба. В руке Кузнецова дымился пистолет Макарова. Следом за ротным в палатку ввалился замполит.

— Становись! — заорал Кузнецов.

Чтобы выстроить взвод ему понадобилось еще полминуты. Ротный начал разбор полетов:

— Точно, кузня… Орлл-ы! Хрена вам духи чего сделают!

Заглядывая в сверкающие злобой глаза разгоряченных бойцов, ротный пошел вдоль строя.

— Вы и сами друг другу глотки поразрываете…

Он остановился рядом с Бараевым:

— Чья идея!?

Шамиль слегка помялся, смахнул струйку крови с разбитых губ и выдал:

— Хахлы начали…

Старостенока передернуло. Кузнецов уставился Шамилю в глаза:

— Хохлы, говоришь…

Ротный многозначительно посмотрел в сторону замполита. Белинский включился мгновенно:

— Ты хоть знаешь, что означает это слово?

Шамиль замялся. Чувствовал он себя уж никак не на экзамене. Белинский настоял:

— Что, птиц волный? Ну!

— Ну, косичка на лысине такой…

— Косичка… на лысине… Ну, бараны… А ты знаешь, Старостенок?

Старый только зубы сцепил и заиграл желваками.

— Бараны колхозные… — пригрузил еще больше Белинский. — Хохол с санскрита, язык такой древний, знаешь(!)… означает — человек, способствующий предательству Родины. Ясно тебе, косичка на лысине?!

Ротный решил, что пора прекращать политинформацию:

— Не дай божок я завтра хоть один зуб, хоть в одной пасти не найду… Отбой!

Солдаты побрели к своим койкам вразвалочку. Кузнецов рявкнул:

— Отбой, 45 сек!

Помогло не очень: бойцы ускорились только слегка. Дождавшись, когда все улягутся, ротный объявил новую команду:

— Рота, подъем! Боевая тревога!

…Весь личный состав бригады уже стоял перед палатками. Только автороты не было. В отдалении, на валу, обрамляющем бригаду со стороны Кабула, виднелись силуэты прогревавших двигатели «Уралов» и шестьдесят шестых ГАЗонов.

Кузнецов отдавал последние распоряжения:

— …И чтоб из ущелья и птичка у меня не вылетела. Сухпай и боекомплект на четыре дня! Белоград, выйти из строя! Старший колонны — Белоград! Берешь пулемет, по прибытию на место — на усиление пулеметного взвода. Получить оружие, построение через пять минут! Разойдись!

Глава девятнадцатая

Аппарат ему так и не отремонтировали. Снова он надрывался в трубку:

— Слушай, Семеныч: я найду автобусы, я найду. Но! Как только шпану эту отправлю, я у тебя половину АТП в партизаны заберу. А ты у них командиром пойдешь… Хрена, командиром! Я тебя вечным дневальным там сделаю…

На другом конце провода, видимо, опять оправдывались. Майор был в бешенстве:

— А на хрен ты там нужен, если немочный?! Призыв нам саботировать? Боеспособность Советской армии подрывать? Еще два часа тебе. Два часа — два Икаруса! Еще и партбилет положишь. Я только с пленума вернусь!

Военком швырнул трубку на аппарат. Снова схватил.

— Грищенко! Ко мне!

"Когда ж этот призыв закончится? Дочку уже в лицо не узнаю…", — в тяжких раздумьях о бренности людских желаний он подошел к окну. Во дворе, в резких лучах прожектора нестройные ряды пьяных призывников, выслушивали тираду сержанта. "Вам то чего не спится? Еще на пленум этот ехать…" — вспомнилось ему некстати.

— С пленума вернусь… с пленума… вернусь… Ах, ты… Терапевт, говоришь…

Военком бросился к столу и принялся лихорадочно раскапывать бумажные залежи.

Грищенко резонно решил, что на сегодня у военкома нагремели достаточно — вошел без стука:

— Товарищ майор?..

— Где мой справочник? — бросил дежурному майор.

— Принести наш?

— В твоем таких номеров нету? Ч…черт! Ага, вот он. Свободен! Связь мне настрой!.. Стой!.. Послушай, лейтенант, ты этих моих посетителей, которые днем ко мне прорвались, ты еще дамочку за члена медкомиссии принял, помнишь?

— Н…ну, помню.

— А ты ничего подозрительного в них не заметил?

Грищенко слегка замялся:

— Да нет, ничего особо. Правда, дерганые они какие-то. Будто с цепи отвязались… Но Вы же сами меня остановили, товарищ майор. А то, я бы…

— Ну да… ну да… как отвязались… с цепи…

— Разрешите идти?

— Иди, иди… Проследи там, чтобы они не упились там, в усмерть. Терапевт, говоришь… А мне показалось, что секретарь. А справочка-то в сейфе, в канцелярии. Не рассчитала ты немного, слегка не рассчитала, терапевт, твою дивизию…

Он повел пальцем по затертой от бесчисленного применения странице справочника.

— Так… Член бюро… обкома КПСС… Израилевич.

Аппарат звякал своим колоколом при каждом повороте диска. Но как же медленно?!

— Алло! Добрый вечер! Вы уж извините за столь поздний звонок… Ну, Вы уж простите, военный комиссар Вас беспокоит. Да… да… Вы уж не сердитесь, нам служба покоя не дает. Мне Роман Израилевич нужен… Что?.. Нету?.. А где он в столь поздний час, не скажете? Он у Вас еще хоть куда, козарлюга. Нам, малолетним, сто очков вперед даст… На пленуме, в области?.. Еще вчера?.. Еще вчера. Ну, спасибо… Спасибо… Еще раз извините, армия, понимаете, на страже Вашего покоя, та…скать. Доброй ночи Вам. Доброй…

Майор осторожно уложил трубку в гнезда аппарата.

— Еще вчера… А ты говоришь, терапевт. Секретарь и терапевт, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Он снова схватился за трубку:

— Грищенко, начальника канцелярии ко мне. И дознавателя… Вызывай, я сказал! Ночь у него… Ладно, дознавателю я сам позвоню. Начальника канцелярии с ключами, ко мне! Немедленно!

Лебедева он нашел на удивление быстро. Но как же долго он ехал? Пока особист поднимался в кабинет, военком успел в свете прожекторов «полюбоваться» его «Москвиченком». Солдаты обступили еще давеча новенькую машину и оживленно, видимо не без удовольствия, обсуждали вмятину в заднем крыле.

— Куда эт ты вперся? — не отрываясь от зрелища, вместо приветствия выдал майор.

— Денек сегодня… Представляешь, только я цветы купил, на Ленина, сопляк какой-то… на своем дрючке дохлом, на красный. Я даже испугаться не успел.

Военком неодобрительно покачал головой:

— Бухой наверное?..

— Скорее всего. Так смылся ж, щенок. Я даже номера срисовать не успел.

— Смылся?.. От тебя!? — майор не смог сдержать иронии. — О, молодежь! О, поколение растет. Офицера спецслужбы обставил!

Лебедев отреагировал без эмоций:

— Ты посочувствовать меня из-под одеяла выволок? Выразить соболезнования, да?

— Ага, мне ж тут без тебя — скука зеленая.

— А тещу не пробовал среди ночи поднять?

— Ага, в канун Восьмого марта, да? Ты Гоголя начитался? Против ночи такой шабаш устраивать.

— А…а. По утрам варенички, значит, мамины потребляем. А к ночи она сила нечистая? Большой ты оригинал, Михалыч… Михалыч, а ты икону, — Лебедев кивнул на портрет министра обороны, — Дмитрий Федорыча не пробовал под подушку класть?

— Ой, ой, ой. Посмотрим, как ты запоешь, когда женишься.

— Ладно, давай думать: делать что будем.

— А чё его думать, опровержение слать надо. Я без тебя на «Рубин» не выйду.

— А если все это правда?

— А подпись липовая?

— А ты уверен?

— Дык, главврач второй день, — военком запнулся. — Третий уже, на пленуме.

— Ну, так это дознавателя дело. Чего ты меня-то поднял?

— Ты хочешь меня на пенсию отправить, да? Не, ну я могу дознавателю сообщить… Конечно! Дознавателю! Кому ж еще? Если у меня друзей не осталось. Хоть звездочки мои пожалей. Что если этот боец утром уже из части смоется?..

Лебедев глянул на военкома с ироничной ухмылочкой.

— Лыбится он. Чё ты лыбишься? Щас я покажу тебе…

Военком принялся рыться в бумагах.

— Щас… Та, где ж эта бумажка? Короче, приказ пришел: усилить контроль за отпускниками и комиссованными.

— Да, знаю я этот приказ, не ищи, — остановил Лебедев военкома.

— А, знаешь?.. Там еще про обоснования… отпусков помнишь?

Лебедев кивнул головой. Майор снова подошел к окну. Во дворе, в свете прожектора призывники принимали от своего неуверенно балансирующего на заборе товарища бутылки сомнительного содержания. Военком уже устал устраивать разносы подчиненным. Да и не кстати было сейчас:

— Как думаешь, в связи с чем это?.. Афган?..

Лебедев тоже ответил вопросом:

— А тебе положено думать?..

— Мне кажется, это как раз тот случай…

— А этот Белоград у тебя призывался?

— Да хрен его знает. Сейчас еще только архив осталось поднять.

— И куда ж ты смотрел?

Майор вскипел внезапно для себя:

— А ты сядь тут рядышком и попробуй вместе со мной эту пиратскую банду отправить… — и добавил после паузы. — Коньячку дернешь?

— Ладно… давай… по тарелке не размазываем. Номер части?..

Глава двадцатая

Тахир проснулся от шума скрипнувшей двери во дворе. ТТ всегда, даже ночью, находился при нем. Он взвел затвор пистолета и приготовился встретить любую опасность. Но в гостиную вошел помощник.

— Дантес в Асадабаде, гумандан-саиб.

— Ты считаешь, эта причина достаточна, чтобы будить меня, венценосный?

Фархад дополнил:

— Шахил передает: вертолетный полк поднят по тревоге. Около батальона шурави грузятся в вертолеты.

— Вертолеты!??

— Вертолеты, саиб.

— И Дантес в Асадабаде… Где твои люди?

— Уже готовы к выступлению.

На размышления не оставалось времени. Тахир приказал:

— Немедленно на позиции! Связь, ко мне!

— Связист уже здесь.

Осведомленность Фархада порой ошеломляла. Тахира давно терзали подозрения в отношении помощника:

— Ты откуда знал, что мне рация понадобится?

Фархад покорно склонил голову.

— А зачем мне понадобится рация, ты тоже знаешь?

— Людей из Пакистана видели кочевники, — пояснил Фархад.

— Не ты ли их послал?

Фархад снова опустил глаза в глиняный пол:

— Я только восхищаюсь твоим замыслом, гумандан-саиб…

— Я ты знаешь замысел?..

— Ты хочешь заставить их отступать по ущелью. С людьми из Пакистана мы выполним твой план — ни один шурави отсюда не уйдет.

— Да…а, Фархад, непростой ты человек.

— Я только служу тебе, гумандан-саиб.

"Мудрая змея под одеялом лучше тупого осла в загоне", — который раз отметил про себя Тахир. Вслух же он отдал распоряжение:

— Выводи людей, половину своих направишь к выходу из ущелья по левому хребту. Пусть только высадятся. Назад ни одна неверная собака отсюда не выйдет. Пусть подойдут Мирзахан и Вахед. И связь ко мне…

Тахир намеренно устроил такой демонстративный сбор повстанцев со всей округи. Шурави не могли не заметить этой подготовки. Чуть ли не в каждой деревне у царандоя были свои люди. Большинство из них давно уже были известны. Но, до поры до времени, Тахир приказал их не трогать, резонно рассуждая: в доме должна быть только одна крыса, и хороший хозяин должен знать, в каком углу она роет. А руки чесались у многих.

В том, что разведка донесет Дантесу, что на соединение в Хару идут моджахеды со всей провинции, Тахир не сомневался. Это и должно было привлечь полковника. Справиться с ними всеми сразу сил у Дантеса предостаточно. Вот только подход отрядов из Пакистана должен был остаться для шурави незамеченным. Даже в самих этих отрядах ни один правоверный не знал, зачем его подняли среди ночи и куда приведет их суточный марш при полной боевой выкладке. Только направление движения могло подсказать самым опытным моджахедам — шли в сторону Асадабада…

…Город казался брошенным. Даже луны в небе не было. Асадабад освещали только звезды. Только шурави в своем болоте копошились.

Рядом с техническим парком, вздымая в небо тучи пыли, выстраивалась колонна транспортной техники. Командир взвода специального назначения старший лейтенант Янишин знал: транспортной только пока что. Там, внизу, в боевых машинах, при погашенных фарах и не заведенных двигателях, сейчас замерли на своих местах в ожидании команды механики. А в десантах, в обнимку с оружием и вещмешками, наверняка, дремлет — пехота…

…Дантоев вместе с Озеровым и комбатом второго батальона наблюдали в бинокль за вершиной горы, что за рекой. Ждать обрыдло уже всем. Даже комбриг уже начал терять терпение. Он даже уже пожалел, что полетел в Асадабад, чтобы увидеть, как с горы подают моджахедам сигналы:

— А если мы с этой точки не увидим?..

— За постом наблюдают с двух сторон. В долине еще один взвод, — попытался успокоить Дантоева особист.

— А если он не просигнализирует, — высказал сомнения комбат.

— А что это меняет? — комбриг бросил взгляд на Озерова.

— Пехота уже на аэродроме. Синельников ждет команды, — доложил особист.

Звездочки на погонах в этом мраке было не разглядеть. Из темноты, как черт из табакерки, вынырнул неопределенного звания «Дежурный»:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться к капитану Озерову?

Дантоев отвлекся от наблюдения, измерил взглядом офицера и кивнул головой. Дежурный извлек из рукава какую-то бумажку:

— Товарищ капитан, дежурный по бригаде передает, что по в/ч связи принял для Вас сообщение из Союза… "Начальнику особого отдела: Телеграмма на имя военнослужащего Белоград от 7-го марта о болезни его матери не действительна до окончания расследования обстоятельств ее появления". Подпись — Начальник особого отдела гарнизона номер… Лебедев.

— С каких погремушек по «Рубину» такой мусор передают?.. — возмутился Озеров, но бумагу у дежурного принял. — Что за чушь?

— Бред какой-то… — подбросил Дантоев.

— Я-то здесь, каким боком? — недоумевал Озеров.

Дежурный отрапортовал:

— Не могу знать, товарищ капитан, может, в связи с расследованием. Разрешите идти?

— Расследованием?.. Иди… Белоград… Белоград… Уж не тот ли самый Бело…

Но тут… Комбат заметил первым:

— Есть сигнал!

На вершине горы несколько раз загорелся и потух фонарь.

Дантоев облегченно выдохнул:

— Все! — и добавил Озерову. — Можешь брать его. Комбат — выпускай своих гладиаторов!

Дизеля взревели тысячами лошадиных сил. Фары боевой техники вспыхнули почти одновременно.

Дантоев отдал следующий приказ:

— Синельникову — отмашку. Приступить ко второй фазе! Пехоту в Хару…

Янишин отдал команду на первую боевую готовность сразу же, как увидел, что в техпарке батальона ожила боевая техника. Световой сигнал снизу подтвердил приказ: вперед!

— Шалаев — пошел, Хренников — пошел!

От скалы отделились несколько фигур-теней. Бесшумно мелькая на фоне фиолетового неба, они исчезли за горизонтом вершины…

…Дверь распахнулась настежь. Трое в черных масках, чисто кяфиры из преисподней, ворвались в блиндаж с автоматами наизготовку. Афганец, у полевой печки-буржуйки, так и опустился на пол с открытым от удивления ртом. Командира растолкали ногами. Не успел он еще очнуться ото сна, короткий ствол невиданного доселе АКСМ* *(автомат Калашникова складной модернизированный) уперся в лоб еще спящему командиру поста.

Черноголовый кяфир выдал короткое:

— Дриш!** **(фарси: Стой!)

…Одновременно, на огневую позицию поста из темноты выпрыгнули еще три спецназовца. Прожектор охраняли только двое. Оказать сопротивление попытался только один из них. Сопротивление довольно жалкое: уже через три секунды он с разбитым носом извивался на спине. Его левая рука оказалась прижатой к острому камню цевьем его же АКМа, а в носу у него уже ковырялся ствол АКСМа. Глядя на это представление, второй часовой только поднял руки и упал под ноги Шалаеву. Через полминуты на пост продефилировал, якобы гуляючи, Янишин:

— Привет, чуваки… Встать..

Глава двадцать первая

Пустыня встретила палящим солнцем и клубами пыли из-под гусянки. Каждый вдох раскаленного воздуха обжигал легкие словно огнем, а броня нагрелась так, что сидеть на ней можно было, только подложив под «корму» подушку. А день еще только начинался.

"За полтора года можно было бы, и привыкнуть", — подумал Дан. Ему самому нравилось, когда его так называли. Правда, «Данко» тоже было неплохо. Он вспомнил, как отец рассказывал, что это имя, ласкательное от «Богдан», еще Гоголь на Полтавщине откопал. Благодаря ему, оно и сохранилось до настоящих дней. Но «Данко», как-то не соответствовало репутации дедушки, прошедшего и огонь, и воду, и эти вдоль и поперек чёртовы горы.

За время службы не было недели, чтобы рота не выходила куда-нибудь на операцию. Если дедушку из 66-й бригады забросить в любую, самую глухую дыру Нангархара? и «забыть» там, через недельку он вернется в часть. Вернется и приведет с собой с десяток заблудившихся "малишей"?* *(активисты из числа местного населения).

Эти артисты сопровождали колонну на каждой операции. Цеплялись за борта машины, просили взять с собой, как малые дети. И неймется же им… Замполит рассказывал, что у каждого из них с душманами свои счёты. У кого дом сожгли, у кого семью порешили. Вот и рвутся с шурави за компанию повоевать. Правда, идейные тоже попадаются. Эти выделялись особым отпечатком принципиальности и революционной сознательности. В бою эти ребята лезли на рожон, как заговоренные. А как они с пленными обращались!.. Резали «духов», чисто индейцы дикие.

Сразу за мостом один такой на борт и напросился. Вообще-то, их афганские машины подбирали. Такие попутчики особенно не приветствовались и на советскую броню обычно не принимались. Кто знает, что у него в башке? А если «дух»? Швырнет гранату в люк у ближайшей скалы, и поминай, как звали? А у тебя боекомплект под броней. Но этот типчик сразил наповал.

Колонна остановилась, как только выехали из Джелалабада. Впереди «нашлась» мина. Теперь, пока с ней разберутся саперы, предстояло ждать.

Обычно минуты безделья Богдан занимал блокнотом Аиста. Недописанное взводным "Родины сыны" не давало покоя уже год. Но в дороге: он давно уже усвоил, в пути, под рев дизелей, в клубах пыли, да под этим солнцем ничего толком не пишется.

Богдан достал из внутреннего кармана зачитанное до дыр, мокрое от пота письмо от мамы и погрузился в грезы. Где-то глубоко в груди приятно защемило. Родители уже около месяца не писали. "Совсем забыли старики, — с горькой обидой подумал сержант. — Будто и не родной сын в Афгане служит. А брательник вообще припух. Раз в полгода если сподобится на пару строк, то надо сразу бежать свечку под образа ставить". Вспомнилась бабушка.

Набожная старушка все норовила Данчика к вере приобщить. "Ты Богом меченый. Вот помянешь меня еще. Покайся. Тебе такой дар Господом дан. Ты и сам не догадываешься, как себя губишь. Видишь, как он тебя наказывает", — приговаривала бабуля, когда внук, «высланный» к ней в село на каникулы, прибегал в хату весь в слезах и с разбитыми коленками. А мама потом тихо, чтобы не слышал отец, ругала бабушку за ее проповеди: "Мама! Ты хочешь, чтобы мальчика в школе засмеяли? Не дай Бог, учителя узнают. Его же заклюют". "Да какой еще дар? — вспоминал Богдан, — Подумаешь, дар — заживает все, как на собаке? Так у нас в роду до седьмого колена хоть голову оторви — на следующий день другая вырастет. Даже здесь у пацанов любая царапина гниет по три месяца, а у меня «пулевое» за неделю зажило. Что ж они не пишут так долго?.." Справедливости ради, Богдан мысленно поругал почтарей. Письма приходили в часть с неоправданными задержками.

Как из-под земли возле БМП-эшки вырос афганец и на чистом русском заорал:

— Возьми с собой, зёма!

Богдан оторопел от такой наглости:

— Какой ты мне зёма?

— Я из Харькова! Бля буду! — перекричал малишенок рев дизеля и забросил на плечо доисторический автомат. Здоровенная «дура» чувствительно ударила тщедушного парнишку диском по ребрам, отчего тот, путаясь в ремнях армейского вещмешка, едва не упал в дорожную пыль. "Где ж он патроны к нему достает?" — мелькнуло у Белограда.

Несмотря на дикую жару, у Белограда при словах о Харькове, где он проходил практику от техникума, мороз по спине прошел. Слишком уж часто вспоминался ненавистный когда-то Харьков. Вечная толчея в бывшей столице с миллионным населением внушала Богдану в те времена устойчивое чувство раздражения. Но теперь он вспоминал Харьков с болезненной ностальгией. Особенно по «обкурке». Дернешь косячок — и улетел на родину. Самому себе стыдясь признаться, дедушка Богдан мечтал о рогатых троллейбусах и о поливаемых теплым майским дождем девятиэтажках. И еще — о пряниках и пирожных.

При упоминании о Харькове сразу же куда-то улетучились давно уже ставшие привычкой осторожность и подозрительность:

— Так маты гнуть не всякий бабай умеет. Ану залазь, с Харькова!

На машине, кроме Богдана и Мамедова, все равно никого не было. Пехоту забросили в Хару на вертолетах еще ночью. Идея сама по себе была неплохая. Предполагалось силами двух батальонов занять главенствующие высоты и, при поддержке вертолетов, не выпускать духов из ущелья в горы. Следом должны были подтянуться броня и третий батальон. На них возлагалась задача расстрелять ущелье из всех стволов и «вычистить» его основательно. Третья рота должна была до подхода батальона из Асадабада заткнуть выход из ущелья, как пробкой. До места было не так уж и далеко. "Если без приключений, колонна за полдня дойдет. Но это вряд ли. По пути, наверняка, пару кишлаков прочешем, — подумал сержант, — А пока ребятам в Харе не сладко".

Во избежание неприятных неожиданностей Богдан отобрал у афганца оружие, обыскал его на предмет наличия взрывчатых сюрпризов и усадил перед стволом пулемета на ребристый щит, закрывающий двигатель. Место не самое удобное, но оттуда, при всем желании, забросить гранату в люк в полприема не получится.

«Земеля» оказался интересным попутчиком.

Когда-то в составе целой группы паренек учился в школе милиции в Харькове. Таким макаром СССР помогал "младшему брату" в утверждении завоеваний апрельской революции. С собой «зема» предусмотрительно захватил целую пачку фотографий, где были запечатлены особо исторические моменты его обучения в Союзе: со товарищи на полигоне, на плаце, в классе, увешанном плакатами, у доски с указкой и прочее. Но особенно Богдана задели снимки на фоне Сумской, где в свое время он с друзьями «отфестивалил» все забегаловки. Не пропустили ни одной. С фотографии, как из другого мира, на него смотрела группа азиатов в различных комбинациях, в мешковатой парадной форме афганского царандоя* *(милиция): на фоне девятиэтажных домов, многолюдных улиц, запруженных «Жигулями», трамваями и прочей техникой из «цивилизации». А снимок с допотопным троллейбусом просто поверг сержанта в состояние восторга.

— А это кто? Чё-то рожа больно знакомая? О, так вы ж как две капли…

— У меня с войной свои счеты…

— Оттого и едешь с нами?

Афганец только отвел глаза в сторону.

— Так это же не Харьков. Это ж площадь Зыгина в Полтаве. Я же там учился. И призвался оттуда. Ты что, и в Полтаве был? — едва не плача от счастья, спросил Богдан. — Бакшиш* *(на фарси: подари, или подарок. На обращение "бакшиш!" афганцы в силу обычаев не отказывают. Только в случае, если предмет уже является подарком.) фотку с Полтавой!

— Не могу — бакшиш.

Богдана посетила озорная идея:

— А давай меняться?!

Белоград не сомневался, что сейчас сразит афганца наповал. Хотя и торгаши они редкие, но против такого товара, он был уверен, никто из них не устоит. Еще он знал, что афганцы уважают как сам процесс торговли, так и партнера, если он соблюдает обряд. С видом знающего цену своему товару нувориша Богдан вынул из кармана малахитовые четки. Мокрые от пота камни засверкали черными гранями в лучах восходящего солнца.

Четками афганец явно заинтересовался. Он даже протянул руку за ними. Но Богдан действительно знал цену своему товару. Он и не собирался менять трофейное малахитовое ожерелье на кусок бумажки, пусть даже с троллейбусами из цивилизации. В данный момент, ему было просто забавно подразнить афганца. Тот так и не дотянулся до четок — с озорной улыбкой на лице Богдан одернул руку. Однако, веселухи не получилось. Внезапно осипшим голосом малишенок произнес:

— Не делает чести воину торговать товаром, добытым в сражениях. Ты ведь в бою его добыл?

— Ты откуда знаешь?

Вместо ответа афганец заключил глубокомысленно:

— Трофеи у воина можно только отвоевать.

Белоград взвесил четки в руке, еще раз бросил взгляд на фотку с троллейбусом и вернул ее афганцу:

— Жаль! Ну да ладно. И сам скоро там буду.

Зарычали движки, и колонна, поднимая тучи пыли, продолжила свой путь. Километров через пять на горизонте показалась афганская техника. Боевые машины в этой колонне чередовались с размалеванными, обвешенными побрякушками, как новогодние елки, грузовиками. Торгаши всегда старались подгадать свои поездки под движение колонн боевой техники. Так было больше шансов доехать до места назначения без приключений. Правда, бывало и наоборот. По каким каналам торгаши узнавали о планах военных задолго до самого события — одному Аллаху известно. Но только идиоту было непонятно, что через афганские войска идет утечка стратегической информации. Из-за этого и били эти караваны. А вместе с ними и шурави доставалось.

— Разведбат, — опознал наметанным глазом Белоград.

С недавних пор все операции проводились только с участием местных. Чаще всего это был именно разведбат. Многих из этих воинов ребята успели уже в лицо запомнить. Богдану вспомнилось, как однажды в горах он познакомился с их комбатом. Если шурави старались брать в горы побольше боеприпасов, то афганцы отдавали предпочтение жратве и одеялам. Знали, что «шурави» все равно за них отвоюют. Однажды во время операции, зимней ночью, когда дневная жара сменяется пронизывающей морозной сыростью, Белоград, продрогший до мозга костей, заполз к афганцам под одеяло на ночлег. В кромешной темноте Богдан не стал присматриваться, кого из сонных "братьев по оружию" он растолкал с помощью приклада и какой-то там матери. Только утром оказалось, что это были командир афганского разведбата и его замполит. Конфуз закончился тем, что впоследствии эти двое при встрече с Белоградом, будь то в бригаде или на операции, неслись к нему здороваться за руку, словно они с малых лет одну отару пасли.

Колонна остановилась.

— Ну-ка, маршируй к своим. Мне за тебя влепят по самые "мама не горюй", — бросил Богдан афганцу.

При воспоминании о маме к горлу подкатил горький комок.

Малишенок с пониманием молча спрыгнул на дорогу и протянул руку за своим оружием. Опять едва не сковырнулся.

— Где он патроны к нему берет? От приколист. Да, командир?.. — заскрипело в наушниках искаженным голосом Мамедова.

Малишенок подтянул мешок на плечо и по колено в пыли бодро зашагал между машинами в сторону пестрой афганской колонны. Еще разок он оглянулся, крикнул: "Увидимся, зёма!" — махнул рукой и исчез за ближайшим «Уралом».

Рустам заглушил движок и выбрался из своего люка на броню.

Такого механика-водителя, как Рустам Мамедов, — еще поискать. Машину он знал, как свои пять пальцев. Вел всегда нежненько, без рывков. Даже трогался мягко, будто на легковушке. Каким-то звериным чутьем ему удавалось вести машину "след в след", ни на сантиметр не отклоняясь от колеи. Однажды узбек на спор уложил на дорогу свои часы и провел гусянку в миллиметре от них. Часы основательно присыпало пылью. Но этот Змей развернулся и проехал по тому же следу еще раз. Часы потом откопали — целехонькие.

А зимой, когда под Суруби прижали, только его опыт и спас. Места там жуткие. Горы, как столбы, стоят. Граната, брошенная там с вершины, до земли не долетала — в воздухе взрывалась. Тогда душманы подожгли три ведущих машины и такой огонь открыли… А у БМП-1 ствол на вершину не подымешь. Только на сорок пять градусов, не больше. Оставалось только из автоматов отстреливаться. А поди ты в него попади, под огнем, да еще против солнца. Да еще и неизвестно, где он сидит. Ох, сволочи, маскируются… Горный орел не заметит. Если бы Рустам не столкнул тогда горящие машины в пропасть, всем труба. А так броня отъехала на полкилометра и расстреляла гору под первый номер.

Кто бы мог подумать, что этот щупленький пацаненок на гражданке был учителем, и дома его ждут двое детей. Про второго сына Мамедов узнал полгода назад. По всем законам ему давно уже пора дома сопли своим орлам подтирать, а он тут благородного ковбоя из себя разыгрывает. Однажды даже в горы с пехотой напросился. Хочется ему, видите ли, все на своей шкуре испытать.

— Может, перекусим, командир? Они раньше, чем через полчаса не договорятся, — предложил Рустам.

Богдан, прослезившийся под впечатлением от увиденных родных пейзажей, не ответил ни слова. Только кивнул головой и постарался отогнать грустные мысли и убрать глаза подальше.

— Ты-то чего домой не едешь? Чего проще? Чё, твои не могут телеграмму прислать? Кто бы держал тебя? — давясь перловкой пополам с нерасплавленным жиром, спросил Богдан.

— Да какой смысл? Пока замполит бумаги оформит, пока начпо запросы составит, пока в округе разродятся — я уже по дембелю дома буду и третьего застругаю.

— Да уж. Ваши бабы на это дело порасторопнее любого генерала из округа будут.

Бойцы дружно стучали ложками по жестянкам. Еще пережевывая перловку, Рустам спросил:

— Говорят, в штаб приказ пришел. Теперь ближе, чем на сто метров, подходить к дувалам запрещается.

— Да. Замполит еще на прошлой операции доводил. А в дом входить разрешается только после афганского солдата. Чем эти генералы там думают?.. Если из дувала стреляют, ты туда афганца под пулеметом не загонишь. Вояки из них редкие. А когда в тебя «мочат» из всех стволов, попробуй, вспомни про их приказы. Вот и выходит: или стой под пулями, как мешок с костями, или свои же под трибунал отдадут. А если душман живьем попадается, его полагается, прикинь, афганцам передать.

— Это из-за мародерства и расстрелов мирных. Наши тут тоже помогли. Помнишь, весной три идиота с ПХД* *(полевой парк хозяйственного довольствия, а проще — кухня) в Самархеле девчонку изнасиловали и дом сожгли? Говорят, обкуренные были.

Богдан кивнул, проглотил очередную порцию каши и добавил:

— Духи уже успели этот приказ по-своему оценить. Сначала мочат из-за дувалов, а как только мы входим в кишлак — прячут оружие и сразу превращаются в «мирных». Только без толку это все…

— В смысле?

— Уж кто-кто, а мы в состоянии отличить духа от колхозника.

— А как ты его отличишь?

— А как родного. Признаков целая куча. На плече синяк от отдачи может остаться. Они же не «тренируются», как мы. Патроны берегут. Вот с непривычки и остается отметина. Отпечаток на пальцах от курка, карманы промасленные… Признаков навалом. Некоторые даже веки тушью подводят, чтобы глаз не моргал, когда целишься. Вот как попадется такой красавец с одним накрашенным глазом — считай наш клиент. Сразу к стенке.

Впереди зарычали дизеля. Рустам запустил пустой банкой в следующий позади «УРАЛ», который вел его земляк, и ласточкой приземлился на свое привычное место.

— Рустам! Когда подъедем к горам, не оденешь шлемак — получишь прикладом по башке. Опять без связи меня оставишь, — крикнул вдогонку Богдан.

У механика была неистребимая привычка ездить без шлема:

— Расслабься, командир!

После еды потянуло на сон. Чтобы соблюсти режим секретности, выезжали рано утром, когда летуны доложили, что уже высадили пехоту. А до того, первую половину ночи, ревизировали технику и боекомплект. Ротный приказал Богдану взять пулемет. Половина роты в госпиталях валялась. В пулеметном взводе, вообще, четыре человека осталось. Вот старлей и решил усилить его Белоградом. Но, как бы там ни было, свой автомат Белоград взял с собой. А пулемет пока что мирно покачивал своим вороненым стволом в правом десанте.

Воздух совсем окаменел. Вечерний "афганец"* *(многочасовый ураган, каждый вечер поднимающий в долине тучи пыли и песка), терзающий «шурави» каждый вечер, сейчас представлялся избавлением от пытки. Тучи пыли, поднятые в неподвижный воздух колесами и траками боевой техники, порой закрывали солнце. Водители, в попытке вдохнуть хоть немного чистого воздуха, старались отпустить подальше впереди идущие машины. Колонна растянулась на несколько километров.

Скоро дорога привела в горы.

Богдан не уставал удивляться величественной вечной красоте местной природы: "Прав был Высоцкий — лучше гор могут быть только горы. Но как же мы их все ненавидим!" Горы ассоциировались с дикой жаждой, не проходящей, обжигающей при каждом шаге болью в ногах и невыносимо-неизменной тяжестью вещмешка за плечами, набитого пайком и боеприпасами. Но все же — красота была необыкновенная, подавляющая своим величием и незыблемостью. "Сюда бы на экскурсию ездить", — в который раз отметил про себя Богдан.

Справа дорога вплотную подошла к Кунару* *(река), а слева, по мере продвижения колонны в горный массив, скалы начали попадаться все круче и выше. Дышать стало немного легче. На каменистой дороге пылища особенно не задерживается. Колонна слегка подтянулась. Крутые горные повороты вынудили водителей снизить скорость. Само собой уменьшился интервал движения. Сзади поджимали. Рустам наконец-то вспомнил про шлемофон.

— Богдан, спички дай, — заскрипело в наушниках.

— Если бы не спички, так бы и не надел? — Богдан достал из нагрудного кармана коробок и потянулся к механику.

Пришлось отстегнуться от питания шлемофона и, забросив автомат за плечо, выбраться из башни с ногами. Рустам протянул руку, взял спички, на долю секунды оглянулся и отвлекся от дороги.

Все произошло так быстро, что Богдан не успел даже испугаться.

В следующее мгновение, где-то совсем близко за поворотом рвануло. Вращаясь, как юла, оттуда вылетел здоровенный танковый каток. Описав нисходящую траекторию, он с глухим звоном ударился об огромный камень в реке и расколол его пополам. Не успел каток остановиться — застучали одиночные выстрелы. Впереди идущий БТР стал, как вкопанный. Рустам едва не всадил ему в борт всей массой своей машины. Но все же среагировать успел.

У БМПшки тормоза не визжат, но если применяются внезапно, на скорости — она останавливается так, что аж корма на полметра подпрыгивает. Так оно и вышло. При торможении Рустам слегка подвернул штурвал влево. Если бы Богдан не держался правой рукой за люк — вылетел бы под гусянку, как пуля. Но все же толчок был настолько силен, что Белоград не удержался. Перелетев через ствол, цепляясь за ребристый щит ногтями, он все же сорвался с правого борта на дорогу. В полуметре от гусениц был невысокий обрыв, по которому инерция понесла сержанта к реке.

Пока катился вниз — больно впился в ребра затвор. Острые камни разорвали кожу на руках и ногах. Несколько раз ударился головой. Если бы не шлемофон — разбил бы. Но он почти не слышал боли. "Машина без оператора. Сожгут, как два пальца… Назад! Назад! Назад! Какой мудак!.." — ругал себя Богдан. Чтобы заглушить охвативший его ужас, Белоград заорал:

— Назад! Назад! Назад! На…аза…ад!

Где-то наверху застучали по броне пули. По его броне. Машинально Белоград поднял голову. Рустам, похоже, еще не понял, что сбросил с борта наводчика. Он захлопнул люк «по-походному» и, чтобы не подставлять машину неподвижной мишенью под прицел гранатомета, как бешеный, бросал ее то вперед, то назад. А места для маневра было совсем мало.

Тряхнув головой, Богдан вскочил на ноги, снова поднял глаза на машину и похолодел от ужаса и растерянности. На правом борту, под пулеметом болталась на проволоке граната. Все суставы словно парализовало. Как в кино, приблизился фокус, и сержант скорее понял, чем увидел — один конец проволоки был зафиксирован на борту, а второй переброшен через ствол пулемета и привязан за кольцо гранаты. Стоило повернуть башню и раздастся взрыв. В месте крепления пулемета оставался небольшой прикрытый только брезентом проем в башню. Если осколок попадет в выстрел, и сдетонирует боекомплект… Думать дальше было страшно. "Когда же он успел? — перед глазами выросла ухмыляющаяся рожа малишенка. — Еще увидимся зема!.."

Колонна начала отстреливаться. Загремели пушки, застучали пулеметы. Где-то впереди заработала "Шилка"* *(самоходная зенитная установка). Сухо застучали пулеметы. Тем временем душманы поняли, что одиноко стоящая фигура над рекой — едва ли не единственная удобная мишень. Остальные или укрылись под броней, или заняли позиции за своими машинами. Шквал мерзко жужжащих пуль уложил Белограда в камни. "На них непохоже. Стрелки у них отличные. По идее, должны были уже уложить, — подумал Богдан, — Но что же делать?" Еще одна попытка подняться закончилась с тем же результатом. Единственное, что ему удалось — перебросить тело под ближайший, достаточно надежный валун. Но до машины оставалось метров двадцать.

В следующую секунду он увидел, как Рустам на ходу открыл люк, который тут же засыпали брызги искр, высекаемых пулями. Похоже, со своего места он, не высовывая головы, увидел открытый люк на башне. Наверное, до него дошло, что командира нет на машине и стрелять некому. Тут же люк захлопнулся «по-боевому». "Так захлопнуться может только молодой. Зачем он это сделал?", — подумал Богдан.

Обычно, во время боя, люк или вообще не закрывали, или оставляли «по-походному» с маленькой щелкой, не фиксируя зажимы. Когда в броню попадает «коммулятивный», он прожигает в ней дырку и, нагнетая давление, загоняет внутрь весь свой заряд. Тогда детонирует боекомплект, и машина взрывается изнутри. Но, если люки не затягивать, давление просто вырвет их вместе с фиксаторами и, если выдержит боекомплект, — есть все шансы выжить. Да и простая мина, когда разрывается под местом водителя, вышибает его вместе с креслом и люком наружу, как катапультой. Конечно, сорвать башкой бронированный люк и лететь с ним метров…надцать — удовольствия мало. Но все же лучше, чем размазать мозги по потолку.

Выстрелов из гранатометов пока что не было. "Значит засада несерьезная, — подумал Белоград, — простая охрана мины. И все должно быстро закончиться". Шестым чувством Богдан понял: раз закрыл «по-боевому», значит — собирается оставить свое место и под броней пробраться в башню, чтобы открыть огонь из пушки самому. БМП замерла. "Так и есть, — подумал Богдан, — У меня не больше минуты. Добежать уже не успею. Да и не дадут". Граната замерла как раз под пулеметом. Богдан отчетливо видел кольцо с разжатыми усиками и тоненькую нитку проволоки, на которой повисла смертоносная железяка. Сейчас на этой нитке висела жизнь Рустама.

"Как она раньше не взорвалась? — подумал Богдан. — Остается только одно…" Приклад привычно улегся на плече, в прорези показалась граната вместе с растяжкой. Богдан снял с предохранителя на «одиночные» и перевел прицел на проволоку. Вот когда пригодился бы 7,62. "Какой идиот 5,45* *(калибры патронов в мм) в Афган без испытаний кинул?" — почему-то мелькнула мысль.

Рядом опять мерзко прожужжала пуля, заставив пригнуть голову и вжаться в камни еще сильнее. Где-то внизу в позвоночнике пробежал горячий поток. Богдан почувствовал, как там зашевелились какие-то нервы. Потом, после драки, это ощущение еще долго щекочет тебя изнутри. Он прекрасно понимал: если ты слышишь пулю, то это означает, что она уже прошла мимо и бояться ее уже поздно. Но какой герой выдержит этот звук?

Цевье мягко легло на ладонь, и Богдан снова прицелился: "Ну, давай, родной. Ты ж у меня лучший в батальоне, — прошептал он своему автомату, — Выручай! Ты и не такие цели брал. А тут совсем близко". Но лучший в батальоне АК-74 послал пулю даже выше башни. Богдан даже не смог заметить, куда попал. "И поправку не сделаешь. Наверное, когда падал — прицел сбился", — в отчаянии пронеслось в голове.

Обычно, чтобы поразить любую, самую сложную цель, на любом расстоянии, из любого, даже чужого оружия, ему требовалось сделать не более двух выстрелов. Первый, чтобы определить отклонение и сделать поправку, а второй уже "в яблочко". Но сейчас пуля ушла настолько высоко, что прицеливание просто утратило всякий смысл.

Богдан тихо завыл от отчаяния. Искать поправку было уже некогда. Переключив предохранитель на «автомат», Богдан нажал на спусковой крючок. Чтобы быстро определить отклонение, он принялся короткими очередями обстреливать собственную башню, прицеливаясь в различные точки машины.

На короткое мгновение из люка показалась затянутая в шлемофон голова Рустама. Обалдевшими глазами он посмотрел на командира, обстреливающего свою же машину, и спрятался в башню. Люк захлопнулся. "Он уже в башне. Может, поймет?" — обожгла короткая мысль. Последние в магазине патроны Богдан выпустил одной очередью.

Но Рустам решил, что Богдан свихнулся во время падения с кручи: "С хохлом потом разберемся. А сейчас, уроды, получайте!"

Рустам дрожащими руками вытащил из укладки выстрел, задержался на полсекунды, чтобы унять лихорадку и привести в порядок нервы, сделал короткий глубокий выдох и отправил снаряд в ствол. "Куда ж он досылатель засунул? — Рустам пошарил взглядом в башне и ничего не нашел. "Да хрен с ней, с деревяшкой. Как-нибудь не порежемся", — и, дослав выстрел ладонью, Мамедов захлопнул затвор. Прильнув к мягкой резинке прицела, он рванул рычаги. Башня, послушно заурчав, поползла влево…

…Срывая на своем пути приборы, взрывная волна ворвалась в башню. Поток раскаленных осколков нашел голову Рустама, проломил лобные кости и вырвал на затылке полчерепа вместе с обрывками шлемофона.

Боекомплект выдержал. Мощность взрыва явно не дотягивала до детонации выстрелов. А осколки по взрывателям снарядов не попали. Четырнадцатитонную машину лишь слегка качнуло. Серверный двигатель, подчиняясь уже мертвым рукам Рустама, потащил башню по кругу. Безжизненное тело, заливая машину фонтаном крови из разорванной сонной артерии, свалилось в проем между боевым и десантным отделением и заклинило поворот. Ствол замер. В предсмертной судороге руки еще раз дернулись, ладони выпустили штурвал и двигатель замолчал…

Богдан, до сих пор с надеждой на лучшее, немигающими, круглыми от ужаса глазами следивший за развитием событий, уронил голову на камень и забился в бессильной конвульсии. Откуда-то из груди вырвался отчаянный короткий вопль. Но парализованное ужасом горло оборвало его, превратив в нечеловеческий звериный хрип. В глазах стояли вспышка и сноп разлетающихся над башней осколков. Взрывная волна, оттолкнувшись от брони и унося вместе с частями искореженного прибора ночного видения обрывки брезента и антенны, ушла верх. Несмотря на близость взрыва, Богдана не задело. Только много позже он пожалел об этом.

Вскоре все замерло. Вполне удовлетворенные результатами засады, душманы рваной колонной потянулись в горы. Ответный огонь брони мог бы привести к необязательным потерям. Да и аэродром был совсем близко — километрах в сорока. Чтобы поднять вертушки и расстрелять засаду понадобилось бы от силы полчаса…

Задыхаясь от беззвучных рыданий, сержант неподвижно лежал на камнях.

— Вставай, мудак! — как сквозь туман, донеслось до Белограда.

— Встать, сержант! — заорал капитан во второй раз и ударил бойца ногой по ботинку.

Богдан даже фамилии не знал старшего колонны. Да и какое это имело для него значение? Скорее по привычке он подчинился и, сотрясаясь от всхлипываний, пряча глаза в камни, поднялся на негнущиеся, непослушные ноги. Сами собой по-предательски затряслись колени. Богдан снова едва не свалился.

— Утри сопли, чмошник… — зашипел капитан. — Сдать оружие и марш наверх!

— К машине! — словно вспомнив про устав, поправился капитан.

Богдан протянул автомат. Где-то в глубине души, как у всякого воина, когда руки лишаются привычной тяжести оружия, мелькнуло чувство беззащитности и ничтожности. Ничто кроме приказа и смерти не заставит опытного солдата в боевой обстановке даже на секунду выпустить автомат из рук.

Над командирским люком, тупо уставившись в башню, стояли трое.

"Рамадов. Сейчас начнется, — в голове у Богдана начали появляться первые связные мысли, — Они с Рустамом, кажется, с одной улицы". На соседних машинах замерло всякое движение. Белограду казалось, что сейчас весь мир смотрит на его позор.

Рамадов повернулся спиной к люку, опустился на башню и медленным безвольным движением стащил на глаза панаму. Его плечи затряслись. Панама выпала из руки водителя, и его взгляд замер на Белограде, только что, с видом побитой собаки, поднявшемся к машине. Правая рука Рамадова инстинктивно потянулась к предохранителю.

Белоград все понял: "Наверное, так и должно закончиться".

Рамадов, глядя Богдану в глаза, начал медленно подниматься на ноги. Автомат взметнулся к поясу. Поднимающийся из обрыва следом капитан заметил это движение и в отчаянном рывке бросился на спину сержанту. Длинная, на полрожка, очередь разрезала установившуюся, было, тишину прямо над головой капитана. "Во, денек! — пронеслась у того мысль при падении под гусеницы, — Стрелял бы короткими — не видать нам мамы".

Рамадов сквозь слезы уже не видел, куда стрелял. С последним патроном затвор замер. На плечах повисли земляки и уложили парня на броню. С огромным трудом они вырвали из рук Рамадова автомат и выбросили его в обрыв. На помощь прибежали солдаты с соседних машин. Несмотря на скромную конституцию Рамадова, с ним было непросто справиться.

— Дайте мне его. Это он. Дайте мне… Он стрелял в Рустама. Я видел! Это он… — хрипел Рамадов, пытаясь вырваться из цепких рук.

Бойцы стащили его с машины и уволокли за БТР.

— Закройте его в десант. Только гранаты оттуда уберите, — крикнул вдогонку капитан и, отряхнув с одежды пыль, забрался на машину.

— Сержант! Ко мне! — отдал он пересохшей глоткой команду, глядя в люк.

При виде безжизненного тела механика Богдан едва не потерял сознание. Осколки исполосовали Рустаму шею. Из ран еще вытекали остатки крови. Голова безвольно упала на грудь, открыв на обозрение содержимое черепа. Окуляр прицела разорвал Рустаму глазницу и торчал теперь с внутренней стороны, поблескивая никелированной поверхностью среди остатков мозга и крови. Второй глаз, выдавленный наружу, уставился в потолок. В воздухе стоял кисловатый запах пороховых газов и крови. Кровь была везде. С разбитого триплекса свисали волосы с кусками кожи, а на полу лежал изорванный шлемофон с белеющими в нем осколками черепной кости…

Из оцепенения вывел капитан.

— Говорить можешь?

Богдан машинально кивнул.

— Рассказывай, сынок.

Но рассказ закончился слезами, так и не успев начаться.

— Ладно. Потом разберемся, — заключил капитан.

О том, чтобы этот мальчишка повел машину дальше, не могло быть и речи. А броня должна была выполнять боевую задачу. Капитан отдал распоряжение своему механику сесть за штурвал поврежденной БМП и увел Белограда на свою машину. Убирать в башне никто не стал. Тело Рустама перетащили в десантное отделение, и колонна, оставляя за собой устойчивый запах солярочной гари, отправилась дальше.

Из-за неприметной невысокой скалы, каких не счесть в горах Гиндукуша, совсем рядом с дорогой, вышел щупленький афганец. Злорадно улыбнувшись, он забросил на плечо доисторический ППШ, плюнул вслед затихающему за поворотом реву дизелей и направился в горы…

Глава двадцать вторая

Рота отсыпалась. Только по два человека от каждого отделения следили за входом в ущелье и тылами. С момента высадки прошло уже довольно много времени. Ребята уже порядком устали от наблюдения. Хотя это и не сравнимо с тем, что предстоит испытать в горах, но напряжение последних суток и немилосердная жара неминуемо должны были сказаться на физическом состоянии бойцов. Тем более, что прошлой ночью рота почти не отдыхала.

Создавалось впечатление, что душманы и не собирались прорываться через оцепление. Хотя они могли бы просочиться в горы и по своим, известным только им тропам. И, скорее всего, если они решатся на это, то так и сделают. Все равно, сколько бы пехоты не высадили на вершины, в горах за всем не уследишь. Только идиот пойдет через равнину, прямо под стволы «шурави». А моджахеды далеко не идиоты. В то же время, в то, что они не знали о предстоящей операции, ротный не верил. С того момента, как штабные планы начали обсуждаться вместе с афганцами, ни одна операция не прошла без эксцессов. С тех пор на его памяти не было ни одного благополучного рейда. Или подразделения приходили на пустое место, или попадали под шквальный огонь еще на пути следования.

Размышления прервал радист:

— Товарищ старший лейтенант, броня из бригады идет. Просят, чтобы мы дымами обозначились.

Ротный отреагировал про себя:

— Ага… Щаз…с.

Дым из своего вещмешка достал связист. Всматриваясь через бинокль в склоны ущелья, Кузнецов все же заметил его возню:

— Я тебе команду давал!?

— Так, товарищ старший лейтенант, шарахнут же из всех стволов, если не обозначимся.

— Ты еще координаты наши в эфир выдай. Пусть сами нарисуются… сначала… С какой фермы вас набирают?.. Доярки…

Колонну, сопровождаемую стеной пыли, лязгающую гусеницами и ревущую дизелями, должно было быть и видно, и слышно за несколько километров. Пока что ротный никаких признаков приближения брони не наблюдал, и с постов аналогичных донесений не поступало. Обозначиться сейчас дымами решился бы разве что самоубийца. Такие действия допускались, только если броня находилась в пределах видимости. А пока что Кузнецов демаскировать роту не собирался, приказал:

— Всем боевая готовность! Усилить наблюдение за ущельем! Фланговым постам приготовить оранжевый дым! При появлении колонны немедленно доложить!

Звуковые волны в горах распространяются самым непостижимым образом. Поэтому колонна могла быть и за ближайшей горой, отражающей все звуки. Но на армейскую радиоволну могли выйти и моджахеды. А русский они тоже знают неплохо. Недаром же Советский Союз их полвека в своих вузах учил. На одном из недавних совещаний начпо говорил, что чуть ли не половина тех выпускников-афганцев теперь против шурави воюют. Если это они вышли на связь, демаскированную роту забросают минами в два счёта. Но и от своих, если не успеешь обозначиться, пощады не жди. Таких случаев, сколько угодно. Броня может прийти потрепанная, а бойцы обозленные. С головных машин особенно бдительно следят за окрестностями. Пока бойцы в поисках дымов будут рыться в своих мешках, броня успеет развернуться и шарахнуть по роте из всех стволов.

Рева двигателей, как такового, он не услышал. Горное эхо разлагает все звуковые волны на составляющие и разбрасывает их по окрестным скалам самым непостижимым образом. Первым до слуха ротного докатился только лязг саперного трала и гусениц ведущего танка. Одновременно то же самое доложили с первого поста. Почти сразу же из-за горы появился и сам танк. Следом за ним двигался командирский БРДМ* *(боевая разведывательная десантная машина)

— Ну, слава Богу, дождались. Первый и шестой пост — оранжевый дым! — незамедлительно скомандовал Кузнецов. Теперь духи, даже если и засекут расположение роты, проявить себя не решатся.

Где-то за тем поворотом, откуда показалась колонна, Кунар круто заворачивал вправо, образуя прямо перед устьем ущелья широкую долину. Здесь, на этой естественной площадке, и предполагалось разместить броню. Не доезжая до ущелья, БРДМ резко принял вправо в направлении роты. За ним потянулась длиннющая змея колонны. Афганские грузовики, не останавливаясь, двинули дальше на Асадабад.

Из БРДМа выпрыгнул капитан и протянул руку отдававшему честь Кузнецову:

— С прибытием нас. Как обстановка?

— Пока ни звука. Как добрались?

Капитан на секунду задумался, оценивая, как Кузнецов примет сообщение о гибели подчиненного.

— Могли бы и лучше…

Кузнецов уловил, что начальник колонны чего-то не договаривает. В голосе ротного почувствовались тревожные нотки:

— Потери?

— Да… Потери…. И у тебя…

Известие ошеломило. Каждый раз, когда он, волею обстоятельств, оставлял своих солдат без присмотра, у него зарождались и уже не покидали устойчивые плохие предчувствия. И каждый раз известие о потерях ранило в самую душу. К этому не привыкнешь…

Внезапно изменившимся голосом Кузнецов спросил:

— Кто?

Капитан не успел ответить. Кузнецов почувствовал движение за спиной. Из башни БРДМа выбрался Белоград. Безоружный он сел на башню и, пряча в песок полные слез глаза, принялся мять в руках панаму.

Ротный все понял:

— Рустам?

Белоград кивнул и уткнулся лицом в панаму. Его плечи затряслись крупной дрожью.

Чуть поодаль, возле левого десанта потрепанной командирской БМП, уже собрались бойцы. Минутой раньше, из люка механика-водителя выбрался незнакомый солдат, который и привлек всеобщее внимание. На немые вопросы, читающиеся на лицах подошедших бойцов третьей роты, он только кивнул в сторону кормы и отвернулся.

— Всем на посты! — рявкнул, приближаясь, ротный.

Солдаты, чуть помедлив, начали неохотно разбредаться. Подошел замполит.

Изувеченное тело лежало головой к выходу. Кузнецов даже не узнал Рустама. Он уже видел трупы своих солдат — уже не тошнило. Но Рустам это особый случай. Он давно и как-то незаметно вписался в небольшой коллектив отделения управления роты, став полноправным членом дружной боевой ячейки — экипажа командирской машины, как надежный механик, как отец двоих детей, готовящийся к скорому дембелю и оттого всегда находившийся в прекрасном расположении духа. Сейчас просто не верилось, что его больше не будет. Еще утром Кузнецов отдавал Рустаму распоряжение: погрузить в машину сигареты на всю роту. И сейчас перед ним лежало безжизненное тело с изуродованной головой.

"Что теперь родным сообщать? — при этой мысли в душе все опустилось. — У него же недавно второй сын родился. И зачем он только остался?… Кого теперь с ним к матери отправлять? Белинский с такой же миссией только из Калуги вернулся. Просил больше не посылать. Какой же умник придумал, что тело на родину должен сопровождать непосредственный командир погибшего?.. Чтобы дать возможность родным в глаза посмотреть? Или самому страшно?"

Невеселые мысли прервал капитан:

— Возьми, это автомат твоего Белограда.

— Что с Белоградом?

— Это и есть самое странное. Бойцы говорят, что видели, как он в твоего механика стрелял. Но я разобраться не успел. Некогда было. Узбеки чуть на месте его не убили. Может, они враждовали?

— Белоград с Рустамом? Не может быть. Они дружили.

— Рустам его как-то из-под обстрела раненого вытащил. Тебя еще не было, командир, — отозвался Белинский.

— Как это? Рустаму же не положено на операции ходить. Он же механик… Был, — немного помедлив, добавил Кузнецов.

— Это тот бой, в котором Стовба погиб. Тогда объемную бомбу летуны испытывали. А роту тоже желтуха покосила. Ты же видишь, что здесь творится с этими болячками. У нас и сейчас половина в госпиталях. А тогда от всего личного состава, вообще, двадцать семь человек осталось. В том числе двенадцать механиков. Пришлось половину из них тоже в горы взять. Еще и разделили нас в оцеплении. Вот тогда Белограда и зацепило. Пуля в грудь ему попала. Попала в пулемет и рикошетом в грудь. Там и застряла. Ему повезло еще, что плашмя. А так бы разворотило бы… Аист с четырьмя пацанами их прикрывать остался. Так и не вышли? Мы их только на следующий день нашли. Вернее, то, что от них осталось нашли. А Старостенок с Рустамом пять километров Белограда на горбу тащили. А духи тогда крепко наседали. Потом Рустам мне еще ложку свою простреленную показал. Она в кармане вещмешка лежала. Пуля ее разворотила, как розочку. А Старому каску прострелило. Ну, когда они Богдана тащили. Выходит, Рустама ложка спасла, а он Белограда. А теперь вот…

Ротный позвал Белограда:

— Рассказывай!

Богдан сбивчиво рассказал все, что произошло на дороге.

Только когда он закончил, Кузнецов сокрушенно проговорил:

— Ох Данко, Данко… Куда же ты смотрел?

У Богдана снова брызнули слезы:

— Он фотки показал. А там… Там Харьков, Полтава, троллейбусы…

— Троллейбусы, говоришь?.. Иди… к машине…

Белинский, глядя вслед Белограду, ударился в размышления:

— Ты не знаешь, какому подонку пришло в голову, что трупы матерям непосредственный командир доставлять должен?.. Когда я Сашку… Стовбу в Днепродзержинск сопровождал, его только родные встречали. А хоронили… Видел бы ты эти колонны… А глаза мамины… когда она просила цинк открыть, чтобы посмотреть на него… А что там было показывать?… Я не поеду больше. Хоть под трибунал отдавай меня, командир…

Кузнецов думал о другом:

— Ты лучше скажи, что с этим пацаном делать?

— Не знаю, Саня… Положено особистам его передать. А дальше… ты знаешь, что дальше будет — трибунал.

— Посадят.

— А если не докажет, что не он гранату бросил… по законам военного времени, хоть бы не вышка.

— Он сейчас хоть бы сам не застрелился, не то чтобы доказывать что-то. А сколько ему?

Белинский ненадолго задумался:

— Ты про возраст? Двадцать… недавно…

— Е…ма…е… На хрена мы его из клуба выдернули?..

— Помнишь, Ветлин говорил: что поэтов трогать нельзя? — напомнил замполит.

— У меня до сих пор его слова в ушах стоят.

— Вот и я помню. Это Сенека сказал: мы платим за каждый шаг по этой земле.

Суеверия только раздражали Кузнецова:

— Давай, еще ты мне накаркай тут… Помню… Только одно мне неясно: Белоград за что платит?

— А Стовба?.. Мистика какая-то… Тебе теперь отсрочка очередного звания светит.

— А у кого здесь?.. Тебе звездочка вовремя пришла?.. Что с пацаном делать?

— А что ты сделаешь? Ты ж не спрячешь его. Отдавать надо.

— Кому отдавать? Особисты в Асадабаде — липу духам суют.

— Второй батальон должен скоро появиться. Им ущелье прочесывать… вместе с афганцами. Думаю, особисты тоже подтянутся.

— Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант! — вмешался связист.

— Колись, — ответил ротный, не поворачивая головы.

— Комбат на связи.

Ускоренным шагом Кузнецов направился к рации.

— Третий — первому! На приеме!

Через полминуты в наушниках раздался осипший от жажды голос комбата:

— Третий, вместе с «Васильками» — занять высоту 23–48! Сектор обстрела — южный склон 21–28 и проход между скалами. Занять высоту 21–28! Сектор обстрела прежний и ущелье с севера. Как принял?

«Васильками» кодировался минбат со своими трубами. Боеприпасы к ним распределялись по подразделению, которое сопровождает минометный расчёт. «Васильки» это хорошо. Это неплохо — "Васильки"", — промычал про себя Кузнецов и повторил задание в микрофон.

Комбат добавил:

— Поторопись, Саша! Через эту дырку они уйти могут. Часть их уже прорвалась. Мои только хвост колонны засекли.

Кузнецов отложил микрофон и, скорее по привычке, ответил самому себе:

— Есть…

Ротный достал планшет. Как оказалось, вершина, на которую предстояло идти, была расположена на левом хребте ущелья, в нескольких километрах от настоящего расположения роты. Что помешало высадить там пост — одному Аллаху известно, но приказ отдается не для обсуждения. Тем более, что третьей роте с самого начала операции отводилась роль резервной, в распоряжении оперативного штаба. Но пока комбриг не прибыл, командовал комбат.

— Роту на построение! — распорядился Кузнецов.

Через пять минут бойцы неровным строем стояли перед ротным.

"Ну и бродяги, — отметил про себя Кузнецов, глядя на собравшуюся ватагу, — цыганская свадьба". Только здесь, в Афганистане, он столкнулся с таким бардаком в обмундировании бойцов. Неизменно перед каждым выходом на «боевые» проводился строевой смотр, на котором штабное начальство отмечало для себя наличие у личного состава всех, какие положено по уставу, атрибутов. А на саму операцию бойцы уже наряжались, как на цыганскую свадьбу — кто во что горазд. Солдаты самостоятельно, используя традиции землячества, добывали амуницию: маскхалаты, кроссовки, плав-жилеты, трехлитровые афганские фляги и прочую дребедень. В результате на операцию выходило боевое подразделение, напоминающее своим внешним видом скорее разбойничью шайку, чем строевую роту.

Никто на это безобразие особого внимания не обращал. Даже поощрялось. Несмотря на бытующее стойкое убеждение, что советский солдат может выдержать любые испытания, заставлять личный состав носить во время операции уставную х/б, представлялось равносильным иезуитскому истязанию. Тем более, что в горах каждый штык на счету, а каждый миллиграмм лишнего веса приносил бойцу массу страданий. Перед операцией, чтобы облегчить ношу, солдаты даже письма на броне оставляли.

В строю не хватало Белограда. Ротный поискал его глазами, но, не обнаружив на ближайших машинах, набрал уже в легкие воздух распорядиться, чтобы за ним сгоняли на командирскую машину. Как бы там ни было, а пока что Белоград числился в составе роты. Но ротного оборвал нарастающий свист. "Ни чего себе! — промелькнула мысль. — Мина!"

— Рота, воздух! — заорал Кузнецов во все горло и метнулся к ближайшей машине.

Команду можно было и не отдавать. Наученные печальным опытом бойцы и сами, не дожидаясь, когда мина обрушится на головы и разорвется тысячей раскаленных осколков, разбежались во все стороны. Следом за первой летело, как минимум, еще две.

Падая под брюхо командирского БРДМа, краем глаза Кузнецов заметил, как в люк механика-водителя двенадцатой машины вдвоем влетели Шамиль и Старостенок. В мгновение ока эти два гиганта умудрились, не выпуская из рук оружие, втиснуться под броню и захлопнуть за собой люк.

"Ого…! Какие мандраж чудеса делает. Там и одному-то тесновато", — отметил про себя ротный.

Еще через полсекунды, первая мина с оглушительным хлопком разорвалась метрах в тридцати. Из-за корпуса стоящей рядом БМПшки Кузнецов увидел только тучу взметнувшейся в воздух пыли. Через мгновение по броне застучали осколки. Ротный успел перебросить тело к дальнему от взрыва колесу. Снова рвануло. На этот раз значительно ближе. Настолько, что раскаленная волна пыли и песка захлестнула БРДМ, иссекая ротному кожу на лице и впиваясь в глаза. Третья мина разорвалась где-то у реки.

Отплевываясь и протирая глаза, Кузнецов поднял голову и от того, что увидел возле соседней машины, похолодел. В тридцати метрах стояла его БМП. Левый десант был открыт, а рядом с ним… Выплевывая зубы, пытался подняться с колен Белоград. К машине его тащил за волосы Халилов. В правой руке узбек сжимал рукоятку штык-ножа.

— Твою мать! — выругался ротный.

Одним рывком Кузнецов выкатился из-под БРДМ и под пронзительным свистом падающих мин бросился к бойцам:

— Халилов, стой! Стоя…ять!

Халилов уже поднял голову Белограда так, чтобы тот видел изуродованный труп Рустама. Похоже, Богдан и не собирался сопротивляться: руки безвольно повисли вдоль тела. Слезы вперемежку с кровью заливали его лицо. Юсуф уперся коленом в спину сержанта и оттянул ему голову назад. Открытая для удара шея мелькнула белой полоской незагорелой складки кожи. Штык-нож уже взметнулся вверх.

Ротный явно не успевал. В отчаянном, безнадежном броске он закрыл глаза, чтобы не видеть, как парню перережут горло. Под ноги подвернулся булыжник. Кузнецов, утратив равновесие, рухнул на песок в метре от двери десанта. Уже утратив всякую надежду, он попытался вскочить и дотянуться до Халилова. Мощные удары под лопатку и, почти одновременно, в затылок повергли ротного наземь. Очередной взрыв накрыл его волной раскаленного воздуха и осколков.

Мина разорвалась на борту машины. Убить Рустама она уже не могла. А в правом отделении десанта с жалобным скрипом рухнула на пол гитара. Струнами на пулемет…

Глава двадцать третья

Конечно, лучше было бы дождаться приезда Богдана. Но сегодня Сан Саныч не смог отказать посетителям. Больной нужны были положительные эмоции. К тому же, попробуй не пусти. В больнице не скроешь от больных, что сегодня такой праздник — международный женский День. И хотя она была еще слаба, но невнимание со стороны близких, на фоне всеобщего праздничного настроения, только усугубило бы ее состояние. Розы красоты невиданной Валентина приняла, как и подобает — с легкой тенью презрения. Он уже привык — от нее всего, что угодно можно ожидать, она все равно сотворит все по-своему. И все же — своим звонить она ушла с улыбкой. Но ему настроение начали портить еще с утра.

Начмед ворвался в кабинет как печенег дикий. Следом за ним вошел, по всему видать, типчик с психикой уравновешенной совершенно и внешности неприметной абсолютно. Поздороваешься с таким на улице и через пол часа не вспомнишь, с кем встречался.

Федоренко навалился на стол своим чревом и выдал сакраментальное:

— Как!?

— Что, как? — на мгновение растерялся Сан Саныч.

— Ты представляешь, куда ты нас засандалил? И меня и главного, и… Как эта бумажка отсюда вышла? Как?

На стол из пухлой руки начмеда вывалился ядовито-фиолетового цвета бланк с едва различимым треугольным штампом в уголке.

— Васильич, может, Вы на нее посмотрите… сначала?

— Чего смотреть-то? Твоя подпись?.. Твоя?

Сан Саныч ждал этого «разгона». Но это было лучше, чем схватка с разъяренной Валентиной:

— Ну, моя, и что?

— А это главврач, да? Это, по-твоему, его подпись?

У Сан Саныча ни один нерв не дрогнул:

— Я не эксперт-лаборатория! Да, откуда мне знать?! Вы на больную посмотрите.

В разговор включился Лебедев:

— А что больная?

Вместо Сан Саныча вписался Федоренко:

— Да, встанет и побежит.

Сан Саныч не знал, как реагировать на вопросы незнакомца. Но, судя по всему, он имел вес, если сам начмед с больничного сорвался и впереди всех сюда прискакал.

— Да? А если не встанет? Вы с кого тогда спросите? — попытался возразить Сан Саныч.

Лебедев обратился к начмеду:

— А Вы как считаете?

Федоренко "взял стойку":

— Где ее история болезни?

Сан Саныч с пренебрежением на грани отвращения бросил папку на стол перед начмедом и добавил:

— У нее, на фоне стресса, инсульт с гемиапарезом.

— Что у нее парализовано? — спросил Федоренко.

— Правая сторона. Она, после комы, еще людей не узнает. Племянника за своего сына признала. А сын в армии. Если до нее дойдет, что сын еще не вернулся, я ни за что не ручаюсь.

Лебедев ухватился за ниточку: "Значит, ты знал про этого парня, — он отошел к окну. — Выходит, и что бумажка будет липовая, знал". Он подошел к окну, чем заставил врача повернуться за ним следом и оттуда произнес:

— Скажите, пожалуйста: когда Вы в последний раз общались с Вашим главврачом?

Вопросы этого "товарища в штатском" начали уже «доставать». Сан Саныч не видел повода «прогибаться» перед ним.

— Вы меня извините, конечно, но мне кажется, Вам не мешало бы представиться, прежде чем меня допрашивать, — он постарался акцентировать на «допрашивать». — Если, конечно, Вам важно мое мнение как специалиста. Или я уже арестант?

Начмед сглотнул.

А Лебедев не ожидал такой храбрости: "А ты, парень, пайку в лагерях еще и не нюхал…" Все же, он достал свое удостоверение. И даже успел раскрыть его. Но тут же он забыл обо всем, зачем приехал в эту больницу. Взгляд его упал на пятно свежей шпатлевки на левом крыле доходяги-"жигуленка", который парковался у парапета "Приемного покоя".

Из автомобиля вышли двое. Лебедев рванул из того же кармана другое удостоверение, водительское: "Бережной Александр".

Ни Сан Саныч, ни начмед не поняли, что произошло с "товарищем в штатском". Не сказав ни слова, сломя голову, тот бросился к выходу из кабинета.

Сашка попросил обойти парадный вход. Окна роддома выходили прямо на "Приемный покой". Алексей ничего не понял но, пожав плечами, направился в обход, к «черному» ходу. Тот всегда был открыт.

Лебедев несся по лестничному маршу, забыв о всяких приличиях. В два прыжка он был уже на первом этаже. Здесь он постарался умерить пыл. Но все же, по коридору, ведущему к "Приемному покою", он направился ускоренным шагом.

Алексей, поднимался по лестнице "черного хода" первым. Он даже сообразить не успел: "Чё это за мужик пронесся прямо перед носом как угорелый? Чуть ветром не сдуло…" Неврология была на втором этаже.

Уже у машины он перевел дух и набросился на старика, сидящего за рулем автомобиля:

— Где он?

— Кто, где? — опешил Наумыч.

Лебедев

— Хозяин этой машины.

— Так я хозяин.

Лебедев продемонстрировал права Бережного.

— А это тогда кто?

Наумыч «почернел». "Похоже, узнал, старикашка", — решил Лебедев.

— Сашка… это…

— Я вижу, что Сашка. Куда он делся?

— В неврологию побежал, у него…

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Лебедев исчез в дверях "Приемного покоя". Не прошло и секунды, дверь снова распахнулась:

— В какую палату он пошел?

— Четвертую… — выдавил из себя Наумыч

Лебедев исчез.

— В интенсивку… — добавил старик и схватился за голову.

…Они постарались натянуть на лица праздничные маски. Только у Алексея не совсем получилось. Валентина приказала ему спрятать рожу за цветами и толкнула дверь интенсивки…

…Перепрыгивая сразу через две ступеньки, Лебедев достиг фойе второго этажа и ворвался в неврологию…

…Валентина, кусая губы, сидела на соседней кровати. У окна разместился Алексей. Оттуда ему было видно: совсем близко — от "Приемного покоя" и полсотни шагов не было, рожали детей. Папашки, какие помоложе, едва в сугробах не валялись. То ли от счастья, то ли от доз чрезмерных. Стоило только девченкам продемонстрировать в окне нового Человека(!). А публика повзрослее, повизгивая от умиления, реагировала не менее выразительно.

Лидия снова его не узнала. Она снова держала за руку своего сына:

— А Ира твоя давно уже к нам не заходит. Уже с полгода как… Ты еще не видел ее? А где папа, сынок? Он рассказал тебе, как они меня с Сашкой обманывали? Представляешь, и тетю Валю тоже. Никто не знал. Не надо было, сынок. Видишь, как оно получилось. А я еще на работе всем рассказываю: Армения… Армения…

…Лебедев едва не вырвал дверь вместе с петлями:

— Бережной!?

Рука Александра дрогнула. Он повернулся на голос. Лебедев довольно улыбнулся:

— Чё онемел? Ведь это ты Александр Бережной? Или как? Права твои?

Первой опомнилась Валентина. Она бросилась к Лебедеву и толкнула его в грудь настолько сильно, что тот едва устоял на ногах:

— Кто Вас пустил сюда?!

— Спокойно, барышня, спокойно, — только и нашел, что сказать особист.

Едва справляясь с волнением, он попытался достать из внутреннего кармана удостоверение.

Валентина все пыталась вытолкать его в коридор:

— Кто Вам позволил?!

Слабеющий голос Лидии услышали все:

— Саша? Как… Бережной?

Лебедев еще не понял, что произошло:

— Меньше надо пить за рулем.

Валентина снова толкнула его в грудь:

— Да, пошел ты на хер отсюда…

Теперь она его увидела.

— Сашка?.. Мальчик мой… Вы опять меня обманываете?.. Вы опять меня обманываете… Где он!?

Валентина бросилась к сестре.

— Валя… И ты тоже… Что же вы все… делаете со мной?.. Как же вы?..

Ее голос начал прерываться частыми всхлипываниями. Она попыталась подняться, через секунду захрипела и, не в силах справиться с судорогами, упала на подушку.

Сан Саныч был уже на пороге интенсивки:

— Вон отсюда! Все! Пошли вон отсюда!..

…Тишину в холле неврологии нарушала только пожилая санитарка, грохочущая своими причандалами и снующая без конца из палаты в палату. Изредка из-за двери доносились короткие команды Сан Саныча:

— Адреналин!.. Кислород!.. — через минуту. — Дефибриллятор!

Валентина чернела на глазах. Из палаты, громко стуча каблуками, выбежала сестра. Обратно Наталья пронеслась мимо них, пряча глаза.

— Дефибриллятор, быстро!.. — и внезапно. — Да снимешь ты когда-нибудь свои копыта, или ты на дискотеке?!

По полу застучали сброшенные наспех туфли.

— Разряд!.. Руки!.. Разряд!.. Разряд!..

Валентина закусила кулаки. Больше в холле не услышали ни звука. Только пожилая санитарка еще раз громыхнула своим ведром возле ординаторской.

Дверь интесивки отворилась с тягучим скрипом. Не сказав ни слова, Сан Саныч снял свои запотевшие очки и, отвернувшись в сторону, ушел по коридору. Следом, прижимая к груди туфли с высокими по последнему писку моды каблуками, вышла Наталья. Стараясь не глядеть Валентине в глаза, она произнесла рассеянно:

— Тебе лучше не заходить туда… Извините… — и удалилась следом за врачами.

Заливаясь слезами, Валентина упала на пол…

Глава двадцать четвертая

Старостенок все видел не хуже ротного. Уже под броней он разминулся с Шамилем и пополз в левый десант. Отсюда, через триплекс, Старый и увидел, что происходило на командирской машине. Дан сидел на башне, как истукан. Разорвавшаяся невдалеке мина так и не вывела его из оцепенения. Уставившись коровьими глазами в ребристый щит машины, он перебирал дрожащими пальцами панаму.

"Во придурок!" — просипел Старостенок.

Не теряя времени, он рванул рычаг и толкнул плечом неповоротливую дверь десанта. В ту же секунду снаружи, совсем рядом, рвануло. Взрывной волной дверь, больно ударив в плечо, захлопнулась. Но хныкать было некогда. Он снова прильнул к триплексу. Снаружи события развивались совсем уж стремительно. На командирскую машину запрыгнул Халилов. Резким ударом ноги в висок он снес Богдана с брони, как муху и спрыгнул следом. Старостенок снова толкнул тяжеленную, полную солярки дверь и, забыв ее захлопнуть, побежал сквозь тучу пыли в сторону командирской машины.

Огибая БМП, чтобы не терять скорости, он схватился за кронштейн фары. Инерция едва не вырвала руку из сустава. Но то, что он увидел за машиной, заставило его заработать ногами еще быстрее. Впереди, в метре от Старостенка несся, спотыкаясь о камни, ротный. А за ним… Юсуф уже занес свой штык-нож над горлом Белограда.

Ротный окончательно потерял равновесие и рухнул в песок. Старостенок прыгнул ему на спину. Горный ботинок с победитовыми напайками на подошве впился командиру прямо под лопатку. Старый зацепил коленом голову ротного и в отчаянном броске дотянулся до руки узбека. Уже в полете, отработанным ударом, он вывернул штык-нож из пальцев Юсуфа. Нож полетел в песок.

"Слава Богу! Ну, бабай, разорву…" — успел подумать Старостенок при падении. В ту же секунду ужасный треск разорвал нарастающий над головой вой…

Когда эта дрянь воет, полное впечатление, что она летит именно в твою голову. И настроена она таким образом, что после вылета из ствола взрыватель срабатывает при прикосновении к цели. Подсознательно у человека возникает непреодолимое желание спрятаться от нее куда угодно, лишь бы не слышать этого душераздирающего зловещего воя. Успокаиваешься только, когда заберешься под какую-нибудь машину. Обычно моджахеды пользовали противопехотные. Броню или кузов машины они не пробивают.

Ощущение реальности начало возвращаться к Старостенку благодаря свисту очередной мины. Сквозь шум в голове он услышал, что кто-то тащит его за ноги. Правда, как-то неловко и неравномерно. Оглянулся: Дан вцепился в правую, ротный тянул за левую. Подтянул правую. Белоград выпустил ботинок и по инерции, поднимая тучу пыли, свалился на песок. До них дошло, что очнулся. Вместе заползли под БМП. Под машиной, свернувшись в дугу, уже лежал Юсуф.

— Все целы? — заорал ротный, громче, чем того требовалось.

Похоже, ему тоже крепко по ушам досталось. Никто не ответил.

Кузнецов тронул за плечо Халилова:

— Ты как?

Юсуф закивал головой, не отрывая от ушей ладони. Ему попало больше всех. Взрыв застал его стоящим в полный рост.

— Дубина… Я б тебе еще добавил, — заключил ротный.

Броня, тем временем, развернула стволы в сторону ущелья и открыла ответный огонь. Этот шквал мог бы землю в ад превратить. Богдан однажды наблюдал в Асадабаде, как сопка неделю горела после обстрела из всех стволов. Если б еще знать — куда стрелять. А так… Чистые «понты». Но иногда и это помогало. А скорее, у душманов мины заканчивались. Ты же не затащишь их в горы полтонны.

Сквозь грохот орудий прорвался отдаленный размеренный свист винтов. Приближались летуны. Душманы, похоже, тоже их заметили. Вертушки засекут огневую точку в пять минут. Обстрел прекратился.

Ротный выбрался из-под машины и заорал так, что и за рекой бы услышали:

— Рота, становись!

Пока солдаты собиралась, Кузнецов окончательно утвердился: "Белограда нужно брать с собой. Убьют парня. Как, пить дать: убьют, и особистов не дождется". И сейчас сержант, безоружный, слегка сторонясь шеренги на правом фланге, уставился пустыми глазами куда-то в песок под ногами замполита. "А что Халилов?" — мелькнуло у Кузнецова. Халилов стоял во второй шеренге. Стоял… Внезапно, его зашатало; он навалился на спину Бараева. Хотя солдата и поддержали, ротный решил его оставить:

— Халилов… — остаешься оператором 304-й машины. Пулеметный взвод следует за отделением управления. Белоград! — рота замерла в ожидании команды Кузнецова. — Идешь головным пулеметного! Боекомплект, сухпай — на неделю!..

При поверхностном осмотре выяснилось, что люди не пострадали, если не считать слегка оглушенных участников потасовки. Но такие повреждения, когда недоставало половины личного состава, во внимание не принимались.

— Пять минут на сборы! Белоград! Берешь пулемет!

Кузнецов, наконец, заметил минометчиков. Только сейчас рядом с ними опустился на песок связист со своей рацией — один. Этот был от артбатареи.

— А летунов кто наводить будет?

— Говорят, тоже желтуха, справимся, — уверил Белинский.

— Всем по две мины! Разойдись!

Сборы не отняли много времени. Вещмешки упаковали еще в бригаде. Оставалось захватить с собой только мины. Эти "железяки драные" крепились, обычно, лямками по бокам вещмешка. Старостенок проверил крепление каски. Он никогда ее не одевал. Но если она начнет болтаться и громыхать о мины — пытка "утренней прогулкой в горы" превратится в настоящее истязание. Занятый такими же минами Цымбал бросил с иронией:

— Она тебе надо, Старый?

— Хто спросыть, а в нас есть…

— Ты б еще бээмпэшку с собой захватил.

— Тю, турок, то ж не броня на довбэшку, — и добавил ласково. — То ж талисман.

Старостенок забросил мешок на плечи и направился в сторону ущелья. У Цымбала талисман был полегче. Он не расставался с открыткой с краснорожим и зубастым, как новогодний кролик Дедом Морозом на санях. Но колебался он не долго: бросился к десанту, нацепил на голову такую же только без дырки со стороны лба каску и побежал следом за Старым.

Над аналогичной задачей ломал голову и Белоград. Он никак не мог решиться оставить тетрадь с надписью «Аист». Богдан устроил «поудобнее» гитару на сидушку, выволок из правого десанта пулемет и замер в нерешительности. Из левого ему предстояло достать вещмешок. А там был Рустам. Заметил ротный.

— Ваня… — и глядя замполиту в глаза, Кузнецов кивнул в сторону Белограда.

Белинский отодвинул сержанта в сторону и протянул руку за вещмешком:

— Твой? — и бросил мешок на песок.

Богдан смог только кивнуть головой и опустить глаза в песок.

— Догоняй…

Кроме Халилова ротный оставил на броне шестерых механиков и шесть операторов. Рваной колонной, преодолевая шаг за шагом истерзанную траками каменистую пустыню, обливаясь потом под лучами немилосердного чужого солнца, согнувшись под тяжестью вещмешков, рота направилась к подножию ближайшей горы. Следом потянулся расчёт минбата.

Сразу за связистом потащил свой пулемет Белоград. С его вещмешка еще тянулись и капали в песок тяжелые сгустки… крови Рустама…

Глава двадцать пятая

Даже ближайший помощник командира, сам Фархад, не мог понять, что делает в отряде Мирзахан. Похоже, что и сам Тахир не знал этого достоверно. Мирзахан не входил ни в одно из подразделений. Он выполнял все обряды, но только отдельно от моджахедов, он трудился наравне со всеми, но только в селении, беспрекословно выполнял все поручения, но только Тахира. Кроме того, чувствовалось, насколько гумандан-саиб дорожит им и доверяет ему. Фархад неоднократно замечал, что во время боевых операций Тахир отправлял Мирзахана с особыми, известными только ему заданиями. Более того, Фархад неоднократно замечал: при любой опасности этот таджик пропадал из поля зрения даже без распоряжения Тахира. Только однажды, когда Фархад осмелился доложить Тахиру об очередном исчезновении Мирзахана, гумандан-саиб проявил свое особое расположение к нему. Тогда, вместо того, чтобы дать распоряжение присмотреться к хитрому таджику, Тахир приказал помощнику заняться учетом боеприпасов. Фархад сделал предположение, что, скорее всего, Мирзахан выполняет обязанности казначея. Но почему настолько тайно, он не догадывался. В тоже время, создавалось впечатление, что Тахир сам зависим от Мирзахана. Слишком уж гумандан-саиб дорожил таджиком. И сейчас он не заметил, как выдал свое особое расположение к Мирзахану.

Уже третий раз за короткий переход в горы он вызывал на связь «девятого» и спрашивал коротко:

— Что?

Услышав такой же короткий ответ, Тахир, казалось, мрачнел, но ничего не говорил, а лишь приказывал продолжать движение. Только в четвертый раз лицо его прояснилось. А Тахир услышал:

— Девятый-седьмому: Дантес прошел контрольную точку…

…"Двадцатьчетверка" взлетела сразу же, как комбриг с особистом спрыгнули с борта.

— Товарищ полковник…

Дантоев оборвал начштаба:

— Докладывай обстановку!

— Все готово… — мгновенно переключился Синельников.

— Авиация?

— Боевая готовность.

— Начальник артиллерии?..

— Здесь.

— Ну… тогда…

Двигатели боевых машин, изрыгая в воздух тучи солярочной гари, взревели как один большой закованный в металл зверь. Еще через пять минут, бронеколонна из урочища соединилась с колонной боевой техники из Асадабада и двинулась вглубь ущелья…

…Теперь Фархад узнал: кто это — «Девятый». Сейчас же Тахир и обозначил «девятого»:

— Все, Мирзахан, уходи к себе.

Фархад понял, что у Мирзахана есть свое логово. Но на размышления не оставил времени Тахир. Он протянул рацию помощнику и сделал заключение:

— Все, Дантес вошел в ущелье, — и тут же спросил. — Где он высадил своих солдат?

— Всего шесть вершин. Они думают, что заняли главные высоты.

— А что у тебя?

— Моджахеды уже на местах, гумандан-саиб…

Изучая планшет, Тахир, казалось, не услышал. Вместо ожидаемого распоряжения, он лишь оторвался от карты и проговорил задумчиво:

— Вас никто сюда не звал…

Фархад повторил:

— Все наши люди уже на местах.

— Странник не докладывал?

— Странник?

Тахир протянул руку за рацией…

…Оставалось только ждать, когда колонна достигнет базы в глубине ущелья. В который раз Дантоев отметил про себя, что это и есть самое тяжкое: ждать: "Сколько времени человек проводит в ожидании? Какую часть жизни? А ведь все чего-нибудь ждут. И всех нас кто-нибудь ждет…"

— Разрешите, товарищ полковник, — прервал размышления комбрига Озеров.

Дантоев видел: только что особист принимал доклад начальника колонны. И его мимика не выражала ничего хорошего: "С чего бы это?" Комбриг поощрительно кивнул.

— В третьей роте ЧП.

"Еще ни одна операция не проходила без ЧП… Началось…" — приготовился слушать Дантоев.

— Сержант механика расстрелял.

— Что за?.. Какой еще сержант?

— Сержант Белоград. Тот самый. Вы его должны помнить. Он еще пел тогда в клубе. Ну, когда Прима приезжала…

Дантоев бросил Синельникову:

— Где третья рота?..

…Кузнецов только вывел роту на хребет.

Богдан не привык к такой тяжести. Как только ни старался Белоград повернуть стопу, чтобы снизить нагрузку на связки, крутой склон горы с каждым шагом вызывал в подъеме голеностопа невыносимую боль. Возникало ощущение, будто в икры впивается тысяча раскаленных иголок. И к этой боли нельзя было привыкнуть.

Иногда, чтобы хоть немного облегчить эту пытку, Богдан менял направление с подъема к вершине на горизонтальное, поперек склону. Но долго так тоже не протянешь. Нагрузка при этом распределялась неравномерно. Одну ногу приходилось подгибать, перекладывая на нее всю тяжесть поклажи, а другую подтягивать. И тогда ненавистная гора, будто сопротивляясь покорению вражеской армией, все равно скоро брала свое. Через минуту такой ходьбы боль перемещалась с подъема голени на боковые связки. И тогда, казалось, с каждым шагом жилы лопаются от напряжения. "Хорошо еще, что не голые скалы. Хотя… Кто знает, где лучше ишачить?" — подумал Белоград.

Чтобы как-то отвлечься от боли, Богдан принялся мысленно подсчитывать общий вес груза за плечами. Пулемет при полном снаряжении весил одиннадцать с половиной килограммов. Почти в три раза больше автомата. Обычно Богдан брал с собой шестьсот патронов. Но то для автомата. И весят 5,45 чуть ли не в два раза меньше чем 7,62. Из автомата обычно стреляли одиночными. Все равно в цель идут только первые две пули из очереди, а остальные отдача отправляет выше. Пулемет же, при его скорострельности, требовал гораздо больше боеприпасов. Для пулемета этой нормы могло и не хватить. И так уже было.

В прошлом году Богдана уже переводили в пулеметчики. Белоград взял тогда два цинка патронов — восемьсот восемьдесят штук. Из них же набрал и ленту в двести патронов. А затем, через два дня, попали в такую переделку, что пришлось расстрелять все, до единого. На последней ленте пришлось уже экономить. И все равно не хватило. Благо отступили вовремя. Богдан снова пережил охватившее его тогда чувство страха. Пугало не то, что остался тогда без боеприпасов. Все равно бы его не оставили. Страшнее всего было признаться ротному, что отстрелял все и коробка пустая. Пулеметчик всегда оставался при отходе последним. Белограда покоробило от воспоминаний. Богдан так и шел тогда с пустым стволом последним, прислушиваясь к каждому шороху за спиной и боясь признаться командиру, что отстрелялся. Но обошлось — больше не стреляли.

Когда пришли на броню, Белоград первым делом бросился в десант и затолкал в вещмешок два цинка, даже не распечатывая. Только после этого мандраж прошел, нервишки угомонились; Богдан вскрыл еще один ящик патронов и начал уже спокойно набирать ленту. Броня тогда тронулась в путь, и Богдан, перебравшись наверх, продолжил набивать крабы патронами. Но усталость отобрала последние силы. Так и уснул там, намотав ремень пулемета на руку, чтобы не потерять на одном из ухабов, и умудрившись «упаковать» измученное тело между многочисленными крючками, тросами и завесами, которыми в изобилии оснащен кузов БМП. Напряжение последних суток отключило тогда напрочь. За весь шестичасовой путь до следующей остановки он так ни разу и не проснулся.

Очнулся, когда броня уже дотащилась до Тура-Буры* *(ущелье на границе с Пакистаном). Здесь ротный не дал и минуты на сборы. Богдан так и не успел выпотрошить цинки. Так с ними и пошел на прочёсывание. Проклял все на свете. Пачки с патронами можно было хоть уложить поудобнее. А эти чертовы цинки, общим весом в двадцать пять килограммов, все бока поотбивали. Что особо противно: все оказалось напрасно — за весь день ни одного выстрела не сделал. Похоже, душманов тогда предупредили. Зато на следующий день…

Горький колючий комок подступил к горлу. Воспаленные глаза отозвались сухой резью. На следующий день погиб взводный, а Богдана самого подстрелили. Если бы не Рустам — может, и добили бы. "Если бы не Рустам… Может, и не надо было. Уж лучше бы тогда меня…" — забилась в голове греховная мысль. Богдан попытался переключить внимание.

Назад на принято оглядываться. Но кто удержится от соблазна? Как всегда — оглянешься спустя пару часов, и не верится, что ты прошел все это своими ногами, да еще с таким грузом.

— Шевели маслаками, сука! — прошипел в спину Шамиль. Он тащил станину гранатомета позади Белограда.

Останавливаться нельзя. Даже, чтобы дух перевести, нельзя. Выбьешься из ритма движения колонны — остановок потребуется больше. Тогда: нарушишь строй, отстанешь от отделения, начнешь догонять, снова отставать — силы оставят за сутки. Но Богдан оглянулся, не замедляя шаг. Похоже, Шамиль искал повод. Чувствовал, что сейчас сержант не в состоянии ответить. Поэтому ротный и поставил его в колонне сразу за отделением управления. Но останавливаться, действительно, было нельзя. Белоград бросил взгляд на Бараева и замер как каменный.

— Ты чё, жопа с ушами? — опешил Шамиль и тоже остановился.

Бойцы уже начали обходить их стороной. У Шамиля начали закипать нервы. Но Белоград смотрел ему за спину:

— Товарищ старший лейтенант! — постарался погромче выкрикнуть Богдан.

Ниже, пробиваясь через тучи пыли и песка вглубь ущелья, по узкой как горная тропа дороге продвигалась колонна бронетехники. А над дорогой…

Кузнецов оторвался от окуляров бинокля.

— Подходы есть? — спросил Белинский.

Ротный протянул оптику замполиту:

— На! Может, ты найдешь…

После минуты наблюдения Белинский отметил:

— А дорога с этих позиций, как на ладони. И вертушки тут особо не разгонятся…

— На карте эта фигня называется Тахтэ-Архат, — заметил ротный и тут же спросил. — Заметил кого-нибудь?

— Ни души… ни духов… ни… И подходов не видать. Может, со стороны ущелья. Проведать бы…

— Ты хочешь прогуляться туда?.. — ротный иронизировал.

— У нас другая задача.

О задаче напомнил комбат. Можаев будто почувствовал с расстояния в несколько километров — вызвал на связь. Кузнецов припал к микрофону:

— Третий на приеме.

— Что у тебя?.. — рация порядком искажала голос комбата.

— Тихо, как в раю… А у вас?

— А у нас — в квартире газ, — пробормотал Можаев в сторону и добавил в микрофон. — Как далеко до точки назначения?

Кузнецов еще не сложил планшет, но, вместо того, чтобы передать координаты, решил схохмить:

— Два лаптя по карте…

Можаев поддержал настроение ротного — бросил снисходительное:

— Не балуйся, сынок…

Кузнецов все же доложил координаты и сообщил о заранее подготовленных позициях противника, на которые они наткнулись.

— Не задерживайся, у тебя другое задание.

Можаев отметил про себя: "У Кузнецова вечно что-то происходит. Магнитом он приключения к себе притягивает, что ли? Чисто — драгун царского полка потешного. Вот таким вот Денис Давыдов был. Где не появится — ЧП. А у нас — в квартире газ… Хоть бы пукнул какой душара…" Горы молчали. Броня уже была в ущелье, а Тахир себя не проявлял. "Может, и нет здесь никаких складов?" — засомневался Можаев.

Кузнецов не мог просто пройти мимо позиций над дорогой в ущелье, оборудованных явно противником. Тем более, что дорога из этого каменного мешка была видна как на ладони.

— Бараев!

— Я…аа… — отозвался боец совсем близко.

— Что означает Тахтэ-Архат на фарси?

— Тахтэ-Архат?.. — переспросил Шамиль и добавил после недолгого размышления, — Трон Архата какого-то…

— Да?.. Трон, говоришь?… Ну, тогда заряжай свою игрушку… — скомандовал Кузнецов. — Вдарим по трону феодализма пролетарским автоматическим гранатометом — АГС-17.

— Е…есть…

Рядом с Бараевым с глазами полными надежды лежал придавленный двумя лентами гранат Маслевич. Шамиль с угрозой в глазах кивнул ему, чтобы сгинул. Ленту в казенную часть гранатомета он вставил свою. АГС-17 страшное оружие. Бараеву хватило полминуты чтобы расстрелять огневые точки в каменном мешке. Когда внизу рассеялся дым, замполит сделал заключение:

— Ни души, все равно…

Ротный не стал рассусоливать:

— Рота подъем! Продолжать движение!

Мирзахан воздал хвалу Всевышнему. Он ушел из Тахтэ-Архат полчаса тому…

Глава двадцать шестая

Опасность впереди он почувствовал задолго до появления моджахедов. Но понять, что именно ждало его на тропе в ущелье Халчаян, Равиль так и не смог. Он устроился на камне поудобнее и попытался отключить сознание. Только так можно было узнать, что вызвало его опасения. Но тщетно, мысли о событиях последних дней снова и снова возвращали его к действительности: "Если бы не отказал автомат… сейчас мы шли бы вдвоем… А может, и Орхан один… Орхан нес мой шелк на выкуп Шамиры… Все равно она бы только рассмеялась… Одному Дионису известно, под каким бешенным верблюдом родилась эта девчонка… Нужно было перерезать глотку этому кяфиру прямо на машине… Тогда у Шалахшаха не было бы и меня… Племени нужны мужчины, а не головы кровников… А он не так уж и бдителен, этот Воин: чувство опасности у него так и не перебороло ностальгии по родным местам… Опасность ждет впереди… Ждет меня… Этот шакал торгует четками Орхана… Даже в Харькове они помогали ему согреться во время молитвы… Что там впереди?.." Но вернуть состояние покоя все не удавалось. Стоило ему попытаться остановить поток мыслей, видение сцены гибели брата все настойчивее и увереннее овладевало его сознанием.

Им оставалось только обойти тот злосчастный пост. Дальше была долина и тропа, которой они так часто возвращались в селение. Встречаться с людьми Тахира не входило в их планы. Калаши никогда не вмешивались в дела соседей. Никогда, со времен Искандера. Но эти невежды из отряда Тахира могли и не знать, с кем имеют дело.

Только племя калаши так и не склонило голову перед новым правителем. Да и не пытался Тахир. Слишком свежи предания. Всего год назад, только за попытку отобрать у пастухов пару овец и унизить гордое племя Шалахшах превратил отряд в полторы сотни штыков в стадо баранов, чем еще раз навеял благоговейный ужас перед "племенем магов".

Их отношения всегда ограничивались только мелкой торговлей. Но тому негодяю захотелось унизить гордое племя, чего не позволял себе никто со времен легендарного полковника Лоуренса. С незапамятных времен, из поколения в поколение, калаши хранят предание о том, как этот англичанин кнутом и пряником пытался объединить горцев под знаменем наместника Британии. К маленькому непокорному племени попытались применить кнут. Правивший тогда Шалахшах тоже был вынужден показать клыки. Гордое племя даже место поселения не сменило, даже на время в горы уходить не стали. Многочисленное и цветастое войско наместника, охваченное паническим ужасом, разбежалось после первой же попытки атаковать непокорных и едва не порешило собственных же полководцев. Наместник тогда навсегда зарекся беспокоить этот улей и под страхом смерти запретил своим визирям даже упоминать о том позорном демарше. Но люди приукрасили эту историю и разнесли ее в каждый дом. И до того племя калаши побаивались. Но эти события снова, на многие поколения, вселили уважение и мистический страх перед "племенем магов", как прозвали с незапамятных времен калашей.

И все же встречаться с наемниками Тахира на узкой тропинке ему не хотелось. Эти невежды могли и не знать, с кем имеют дело. С приходом шурави все сменилось под вечной луной.

Он так и не сумел понять, что ждет его впереди: "Может, сойти с тропы. Может, лучше пропустить чужаков. Но возвращаться придется слишком далеко…" Внезапно он понял другое: "Даже если это люди Тахира. Сейчас мы можем оказаться полезными друг другу. У него есть люди и оружие. А я знаю, как пройти через оцепление до самого логова Дантеса. И неизвестно: кто кому нужнее. Сейчас Тахир может помочь снова найти Воина. Тогда его люди не представляют опасности. Но я почувствовал опасность(?)…" Равиль решил идти дальше.

Уже через несколько шагов он понял, о чем предупреждала его интуиция. Впереди его ждал не менее грозный и не менее безжалостный противник. Рядом с этой опасностью люди Тахира казались мелкими шкодниками. Всего месяц назад здесь был довольно безопасный участок пути. Здесь можно было даже мула провести. Но сейчас…

Он ждал чего угодно, но только не этого. Равиля едва не сбросило в пропасть. Он только занес правую ногу для очередного шага — поток мельчайшего как горох гравия ринулся сверху. В мгновение ока опорная нога оказалась засыпанной по колено. А правая — правая так и зависла в воздухе. У Равиля на голове зашевелились волосы. Поставить правую ногу было некуда, а поток только усиливался. Равиль знал, что в таких ситуациях нельзя двигаться. Но нет в таком мощном потоке. К его ужасу, левую ногу уже понесло к обрыву. Уже падая на бок, он поднял голову, чтобы отыскать: за что бы зацепиться. Животный страх захлестнул сознание. Сверху, сквозь зловещий шорох осыпи, донеслись частые звуки глухих увесистых ударов. Оттуда мелкий гравий уже нес камни покрупнее, а за ними с нарастающей скоростью уже катились булыжники размером с верблюжью голову…

…Алихан шел впереди. Хотя заблудиться здесь было и невозможно, с тропы некуда было свернуть, но доверять Тэрлану он еще опасался. Мальчишка был слишком молод, чтобы идти ведущим. "Одному Всевышнему известно, о чем думал Низари, когда решился в авангард отправить Тэрлана? Еще и месяца не прошло, как он прибыл в лагерь из Кандагара. Сколько их таких?.. — размышления прервал грохот камней за ближайшей скалой. — Что это?" Оба замерли. Валун в десятке-двух шагах впереди казался надежным укрытием. Не сговариваясь, оба ускорили шаг…

…До обрыва оставался метр-полтора. Равиль уже прощался с жизнью. Он уже видел себя лежащим с переломанными костями и разбитым черепом на дне ущелья. И все же Дионис не оставил его. Оставался метр-полтора, он заметил: на самом краю тропы поток гравия взметался над пропастью вверх. "Там уступ!.." — обожгло как в лихорадке. Оставался метр — одним ударом он вбил каблук в поток гравия и постарался выпрямить ногу. Через секунду ботинок уперся в препятствие.

Опора поначалу показалась надежной. Он даже успел поднять голову наверх. Но времени, чтобы перевести дыхание не было. Грохот сверху усиливался. Сверху на него неслись булыжники с верблюжью голову. Уступ под ногой сдвинулся: "Это такой же камень!.." Мелкий гравий ринулся под валун, который Равиль сорвал с места. Еще секунда и его тоже понесло бы в пропасть. Равиль в отчаянии оглянулся назад. Впереди на тропе была скала. До нее он не дошел несколько шагов.

Еще раз он бы такого маневра не повторил. Изогнувшись винтом, он умудрился оттолкнуться от уже уходящего из-под его ног валуна и выпрыгнуть над потоком. Еще в воздухе шестым чувством он понял, что теперь ему можно только на мгновение, только кончиками ботинок прикоснуться к потоку, чтобы сделать еще один толчок. Грохот булыжников с верблюжью голову донесся до его слуха уже, когда он укрылся под скалой. Суставы затрясло лихорадочной дрожью.

Продолжить свой путь он решился, только воздав хвалу Дионису. Но, не успел он и нескольких шагов сделать:

— Дриш! — прозвучало за спиной.

Ствол винтовки ударил в ребра, будто противник собирался проткнуть им сердце. Равиль замер: "Неужели я прошел еще не все испытания, что послали мне звезды".

Алихан и не догадывался, насколько опасен этот одинокий путник. Скорее всего, как ему казалось, он должен был оказаться пастухом какого-нибудь горного племени. Алихан всего лишь исполнял то, что должно в авангарде отряда, оттого и был так беспечен:

— Чидорасти* *(традиционное приветствие), бача…

У Равиля отлегло на сердце. Отобрать у него кроме неисправного ППШ было нечего. А в голосе незнакомца не чувствовалось враждебности, скорее желание поразвлечься. Он ответил:

— Джануджорасти…

Но терять время он тоже не собирался. Кто знает, куда отведет его этот "добрый человек"… О том, что у него есть спутник Равиль и не догадывался. Чтобы отвлечь противника он протянул автомат влево и выронил его на камни. Ствол под ребром дрогнул. Для Равиля это послужило сигналом к действию: в мгновение ока он развернулся в другую сторону, чтобы пропустить ствол за спиной, схватил винтовку за цевье и повел вперед и вниз. Тэрлан и глазом не успел моргнуть. А Алихан поддался как на тренировке. Еще через полсекунды он окончательно утратил равновесие. Равиль, подталкивая в плечо, повел его по кругу. Дальнейшее никак не входило в планы Равиля. Он собирался только обезоружить бородача. А места на тропе оставалось слишком мало. Моджахед выпустил оружие, инерция понесла его к пропасти. Он еще раз кувыркнулся, в последней, отчаянной попытке схватился за ремень винтовки у антабки и повис над пропастью. Равиль еле успел зацепиться за приклад. Губить бородача не было необходимости, да и нельзя было. Его спутник уже не повторит ошибки товарища: он не подпустит к себе настолько близко.

А Тэрлан только сейчас вспомнил, что у него тоже есть оружие. Дрожа от страха, он промямлил первое, что пришло в голову:

— Стой… — затем выкрикнул. — Стой стрелять буду!

Равиль прорычал, едва справляясь с напряжением:

— Помоги… он костей не соберет.

Тэрлан растерялся еще больше.

— Тэрлан… ради Аллаха… — чуть не плача выдавил из себя Алихан.

Только после этого Тэрлан, бросился помогать Равилю. Чтобы вытащить Алихана, оставалось сделать последнее усилие. Бородач уже и ногу занес на тропу. Равиль вскочил, схватил свой ППШ и направил ствол в сторону моджахедов…

…Низари шел в нескольких шагах следом за немым Мошоллой. Черный цилиндр несли следом. После того как Тахир рассказал ему о предназначении этого «подарка» Низари приказал, чтобы его несли всегда в пределах видимости. Внезапно, Немой бросился под камень.

Но Равиль был начеку. От его внимания не ускользнуло приближение колонны моджахедов. Он дождался, когда ведущий заметит его, демонстративно, глядя в сторону валуна, за которым тот залег, снял с плеча винтовки Алихана и Тэрлана и вместе с ППШ отложил их в сторону…

Объяснения не отняли много времени.

— Почему я должен верить тебе? — спросил Низари после того, как выслушал, разоружившего его авангард путника.

Равиль ответил без единой нотки колебания:

— Ты мудрый человек, и ты видел: я сам пришел. А мог и обойти.

Глядя на путника, Низари, после некоторого раздумья, приказал:

— Пойдешь с Мошоллой… Пока что…

Зуммер рации отвлек его. Тахир вызывал «Странника».

— Странник, на приеме…

Саиб просил обозначиться на карте. Низари передал в эфир координаты своего отряда и отключился.

— Присмотришь за ним, — добавил он для Мошоллы…

Глава двадцать седьмая

Богдан постарался снова переключиться на подсчёт груза за спиной: "Пулемет с патронами — 32–35 килограмм, жратвы на неделю — 10 кг, ракеты, гранаты, дымы — килограмм 5, две мины повесили по шесть кг, воды… Воды — всего две фляги. Если за неделю не попадется хотя бы лужа — хана", — подумал он. И никто не поделится.

Богдан вспомнил, как он, воспитанный на фильмах про "Молодую гвардию" и про Павку Корчагина, был поражен, когда на первой же операции раздал свою воду и потом с ним никто не поделился. Если бы замполит не напоил — сдох бы от жажды. Богдан тогда не пил уже сутки. Горло свело сухой судорогой так, что он с распухшим языком и прерывающимся дыханием уже не мог и слова произнести. А мешок, казалось, весил тонну. У замполита четырехлитровая плоская фляга была. Он-то и растолковал, что в горах боец превращается в дерьмо, если не подумает о себе самостоятельно. И если этого дерьма будет полная рота — то кто эту роту напоит и во что она превратится из боевого подразделения?

Только тогда Белоград и понял, почему в бригаде бойцы, все поголовно, правдами и неправдами лихорадочно «рожали» фляги. Воровали друг у друга, доставали через земляков, выменивали у афганцев на ложки, простыни, мыло. Только откуда у «молодого» в первые дни службы связи? На всю роту тогда было пять славян. Да и те — такие же «духи», как и он сам.

Богдан тогда выпросил на ПХД трехлитровую банку из-под какой-то дряни, да так и таскал ее на операции. Сколько эта банка доставила ему мучений?.. Она болталась в вещмешке, как чемодан без ручки. Ее, наполненную водой, при каждом шаге швыряло из стороны в сторону как гирю. Она вечно путалась в боеприпасах и сухпайке. Ее перед каждой операцией приходилось перематывать тряпьем, чтобы она не разбилась о гранату или ракету и не залила водой патроны. За тот месяц, что Богдан таскал эту банку, она превратилась в ненавистный предмет, вызывающий в его адрес потоки безжалостных издевательств и унизительных шуточек. Каждый раз, когда Богдан, путаясь в лямках вещмешка и тряпье, доставал ее, чтобы сделать глоток теплой, разящей затхлым болотом воды, полроты ржало над ним, как табун жеребцов.

А потом в ночном карауле он украл из какой-то машины возле офицерской столовой «пузатую» афганскую флягу. Позже, по совету «черпаков», Богдан выковырял из патрона пулю, заглушил гильзу с порохом под «холостой» и, прикрепив флягу к стволу, шарахнул из автомата внутрь. Флягу раздуло пороховыми газами до необъятных размеров, и Богдан тут же, следующим патроном, с неописуемым удовольствием расстрелял чёртову банку вдребезги.

Белоград поднял взгляд на вершину. Оставалось метров тридцать. Там уже будет полегче. Последние метры — самые трудные. Сколько ни пытался Богдан себя заставить не считать расстояние до вершины, так ни разу и не сдержался. А ротный с десятком солдат уже перевалил на хребет и, не останавливаясь, продолжил путь.

Белоград почти уже совсем выбился из сил, когда высоко над головой зловеще прошуршала пуля. Сломя голову бойцы, уже одолевшие высоту, рванули назад. Самого выстрела никто не услышал. Рота, как по команде, рухнула наземь. Далеко позади по склону покатилась труба миномета. Следом за ней понесся минометчик. Выронил с перепугу. Теперь бедолаге придется спускаться вниз и тащить ее назад.

С небольшим запозданием, после серии отборных матов от Шамиля, на песок шлепнулся Маслевич. При падении сухо звякнула его винтовка. Ствол качнулся и уставился в Белограда. По спине пробежала мелкая дрожь. Богдан поднял глаза на снайпера и через пару секунд предложил:

— Ты бы ствол… убрал бы в сторону.

Маслевич молча подтянул винтовку за ремень. Его уже учили, что ствол, даже незаряженный, нельзя направлять на человека.

Наука парню доставалась нелегко.

Белоград со Старостенком в свое время, как могли, пытались помочь «душенку». Несколько раз они не давали узбекам забить земляка толпой и обеспечивали ему драку "сам на сам". С самого начала Мася заявил, что на гражданке был классным боксером. Но, когда доходило до дела, накладывал в штаны и вполне справедливо получал по роже. Старый с Богданом видели в нем потенциального помощника. В палатках расположения конфликты между бойцами разных национальностей вспыхивали частенько. Тогда волей-неволей приходилось отбиваться. И вдвоем, если рядом не оказывалось Цымбала, во время этих стычек им крепко доставалось. Иногда помогал Рустам. Он неплохо знал каратэ и, несмотря на свою не выдающуюся фактуру, спуску не давал никому. Да и плевал Рустам на все законы землячества. Особенно в отношении Богдана. Белоград вспомнил неизвестно чью мудрость: "Мы в ответе за тех, кому спасли жизнь". Рустам всегда становился на сторону Богдана и Старого. Но помогало слабовато.

Как старики ни старались поддержать безвольного парня, Масю все равно клевали все, кому не лень. Да и как его не трогать. Всей своей внешностью он напрашивался на команду: "упор лежа принять!" С удивительным постоянством он появлялся пред светлые дембельские очи грязным, нечёсаным и в мешковатой мабуте* (обмундирование).

Особенно ему доставалось от таких же, как и он, «духов», имевших счастье родиться узбеками или туркменами и опирающихся на поддержку многочисленных земляков. И сейчас кто-то из восточных братьев «повесил» на него ленту гранатомета килограммов на пятнадцать.

Задыхаясь от жары, пацан лежал на спине, придавленный набитой гранатами тяжеленной лентой. Его искаженное страданиями лицо изображало целую гамму мучений. Белоград понял, что боец теряет силы на глазах, а этот привал стал для него неожиданным спасением. Перекошенным от боли в груди ртом он пытался втянуть побольше спасительного кислорода в легкие и облегчить пытку. Но раскаленный воздух только еще сильнее высушивал бронхи.

— Ты варежку прикрой — легче станет, — посоветовал парню Богдан.

Боец только повернул к сержанту изможденное лицо и попытался сглотнуть не существующую слюну.

— Ты, правда, старайся рот не открывать. Влаги много теряешь. В горах нужно носом дышать. Иначе тебе и цистерны не хватит, — подсказал Белоград.

Мася кивнул головой, сомкнул челюсти и, позвякивая гранатами, полез в мешок за водой.

— Кто ж тебя нагрузил так, Масленок? — спросил с упреком Белоград.

— Тебе, какая разница? — пробормотал тот себе под нос и, злобно блеснув глазами, отвернулся в сторону.

Белоград сделал вид, что не услышал. Пацан еще не знает, что у стариков все чувства восприятия, в том числе и слух, к концу службы до уровня собачьих развиваются. Белоград понимал, что не в его положении устраивать сейчас разборки с молодыми. Самого чуть не убили. Да и наплевать уже было. В сознании давно уже застыла тупая мысль: "Кто знает, что лучше: свои порешат, или трибунал с позором расстреляет? Даже если срок дадут — узбеки в тюрьме пришьют. Какая разница? Если уже солобоны начали чмырить. Уж лучше раньше…" Богдан сделал вид, что не услышал. Но Маслевича услышал Шамиль…

Белоград не знал: радоваться неожиданному привалу или прятать голову под камни. Несмотря на то, что бойцам предписывалось по пути следования наблюдать за окрестностями и выявлять возможные огневые точки противника, на памяти Богдана еще не было такого случая, чтобы кто-нибудь засек моджахедов раньше, чем они открывали огонь. О каком наблюдении может идти речь при таких нагрузках, когда проклятый пятидесятикилограммовый мешок сутками вдавливает тебя в землю? По идее, боец должен бодренько шагать в гору, не глядя под ноги, гордо задрав голову, попутно рассматривая пейзажи и выискивая среди скал противника, чтобы при обнаружении такового обрушиться на него всей огневой мощью. Но на практике… Ходить без помощи зрения Богдан за полтора года научился. Ноги уже самостоятельно выбирали надежную опору. Как будто за бесчисленное множество походов на ботинках глаза выросли. А вот узреть «духа» на расстоянии до километра так ни разу и не вышло. Да и попробуй его отыщи среди тысяч «разнящихся» как близнецы скал.

По опыту Богдан знал, что если стреляют, то по первому из тех, кто поднимается на вершину. Белограду до нее оставалось метров тридцать.

А впереди, как всегда, шел ротный. Будто сам на пулю напрашивался. А может, не хотел прослыть трусом в глазах собственных подчиненных. "Прикинь, как ему стремно каждый раз первым на перевал выходить и каждый раз пулю ждать?" — к самому себе мысленно обратился Богдан. Судя по всему, ротному опять повезло.

Похоже, выстрел был одиночный. Все затаили дыхание в ожидании развития событий. Никто наверху не заорал от боли и не завыл от отчаяния над убитым. Никто не звал санинструктора.

Богдан, лежа спиной на мешке, с облегчением сбросил опостылевшие лямки. Стараясь особенно не маячить, он переполз на спине ниже по склону и сложил ноги на вещмешок. Кровь отхлынула из разрывающихся от давления вен. Тупой пульсирующей болью отозвалась ссадина на виске — подарок Юсуфа. Но приятная истома, разливаясь по икрам и голеностопу, компенсировала. "Еще бы мабуту* *(в данном случае ботинки) снять, — подумал Богдан. — Но это уж совсем нахальство будет".

Справа, со стороны ущелья, его прикрывал увесистый валун. За ним гора обрывалась отвесной скалой. Опасаться оттуда неприятностей особенно было нечего. Да и не пулеметчика это дело — вести наблюдение за сектором обстрела. Этой железякой только «духов» распугивать. Тем более, что только самоубийца станет стрелять по колонне снизу, находясь, как на ладони, у противника. Огонь открыли с соседней высоты. Явно духи успели туда раньше. Теперь ротному предстояло выследить огневую точку и уничтожить противника.

Богдан прикрылся от солнца панамой и закрыл измученные напряжением последних суток глаза. Еще через мгновение усталость навалилась на все суставы, и сознание провалилось в пустоту:

"…Тишину нарушал только размеренный звон подкованных каблуков об асфальт. Тенистый неухоженный двор хрущевки зарос кустарником до неузнаваемости. Только детская площадка напротив еще могла послужить ориентиром. У самого подъезда звон подковок отозвался учащенным ритмом сердца. Кнопка звонка у двери с табличкой — «52» все та же — подплавленная коротким замыканием и пожелтевшая от времени. Рука не успела дотянуться до нее. Дверь отворилась сама…" За нею его всегда ждала мать… "Медленно и тяжело, будто полная солярки створка поползла в сторону… За нею единственным своим глазом, выдавленным наружу, уставился в потолок Рустам… В воздухе — кисловатый запах пороховых газов и крови. С разбитого триплекса — волосы с кусками кожи, а на полу — изорванный шлемофон с белеющими в нем осколками черепной кости…"

Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Боль ворвалась под ключицу раскаленным шомполом. Богдан вскочил. В глазах еще стояло ужасное видение…

Откуда-то с головы колонны донеслось:

— Белограда к командиру!

С неподдельным усилием Богдан поднял тело на непослушные ноги, подхватил пулемет и направился к вершине.

— Бегом, урод! — рявкнул на Белограда Шамиль.

— Пошел ты… на хер — не оборачиваясь к чеченцу, ответил сержант абсолютно индифферентно, чем вызвал у того прилив бессильной ярости.

— Ну, ты вернешься, хохол! Я тебе жопу порву! — прорычал он вслед удаляющемуся сержанту.

Но Белограду все это было уже безразлично. Лишь осознание того, что он еще кому-то здесь нужен, и ротный его зачем-то позвал, заставило Богдана внутренне собраться.

Наверху, не отрываясь от трубы, ротный искал на противоположной вершине огневую точку. За высотой, на которой роту застал обстрел, начинался хребет горного массива. Дальше гребень опускался метров на двести и плавно переходил в сопку пониже. За нею хребет снова делал поворот градусов до девяноста вправо и вырастал уже в гору, под стать, а то и выше той, на которой залегла рота. Скорее всего, оттуда и стреляли. Разделял их скалистый провал шириной до километра.

По идее, душман, или душманы тоже должны были вести наблюдение. Они ведь там окопались, чтобы не пустить роту дальше. Значит — тоже должны наблюдать. И тут уже — у кого глаз острее да рука вернее. Правда, они знали, откуда должны появиться шурави, а ротному предстояло их еще найти среди тысячи «разнящихся» как близнецы камней. И они имели еще одно бесспорное преимущество. Они были у себя дома. Им была до задницы эта жара.

Малиши говорили, что шурави принесли с собой мороз, что такого холода в Афганистане старики на своем веку не помнят. Правда, старики у них не старше сорока лет. Тем не менее, шурави жарились в Афганистане, как в аду на сковородке. И эта пытка продолжалась не полчаса, а, как минимум, полтора-два года: каждую секунду, с каждым вдохом обжигающего легкие раскаленного воздуха. Полтора-два года, если «духи» раньше дырку не просверлят. Моджахеды выросли в этих горах. Они знали здесь каждый камушек. Каждую тропинку. А в гору они шли с неутомимостью паровоза и с упрямством верблюда.

В батальоне все помнили, как в прошлом году, в затерянном среди скал дувале нашли истекающего кровью, но еще живого душмана. Как он ни просился и ни клялся, что он простой пастух, ему все равно не поверили. Он клялся, что даже не афганец, чем только рассмешил шурави. Никто даже мысли не допускал, что в районе боевых действий может оказаться заблудившийся крестьянин, да еще и с пулевым ранением. У него была навылет прострелена грудь. После обязательной процедуры избиения на него нагрузили ствол миномета и погнали в гору. Пока он шел, его подгоняли прикладами все кому не лень. А наверху ребята сняли с него трубу и пинками погнали назад, в хвост растянувшейся до самого подножия колонны. Там его снова нагрузили железом под самую завязку и тем же образом отправили наверх. Трижды он скатывался с горы и под неисчислимыми ударами, в мокром от крови халате, поднимался на вершину. Только зря он страдал. Все равно не выжил.

Когда моджахеды погнали батальон обратно, этого афганца, чтобы не возиться, бросили в одну из многочисленных в тех местах глухих пещер и забросали гранатами. Богдан в этот день гнал «духа» впереди себя и видел его глаза перед той пещерой. Все равно его к Аллаху отправили и даже помолиться не дали. Нужно было уходить. И он все понял. Без лишних церемоний, прямо на его глазах бойцы начали вворачивать в гранаты запалы. Патронов уже не хватало. А они в горах нужнее гранат. Патронами ты не подпустишь к себе ближе, чем на полкилометра. А гранаты только мешали, как лишний груз. И пленный все понял. Никто даже не задумался, что перед ними живой человек. Его предстояло пустить в расход, сбросить, как ненужный балласт, чтобы не возиться. Он даже не плакал. Только попросил дать помолиться. Но нужно было уносить ноги…

…Богдан подполз к ротному. Кузнецов, похоже, чтобы не маячить в том месте, где его засекли, сместился ниже по склону. Постепенно, метр за метром ротный просматривал противоположную гору в снайперскую трубу. Чтобы не подставить голову под выстрел и открыть для осмотра новый сектор, он передвигался вперед по сантиметру. В таких ситуациях, чтобы не рисковать солдатами, ротный предпочитал отыскивать противника среди скал самостоятельно. Только после этого он отдавал или команду снайперу, или координаты артиллеристам.

Богдан опустился на живот и попытался, почему-то шепотом, доложить:

— Сержант Белоград по Вашему приказ…

Ротный оборвал, махнув на Белограда рукой:

— Чё ты шепчешься, как котяра на гастролях? До него километр, не меньше.

Кузнецов повернулся к сержанту со шкодливой улыбочкой на лице.

Богдан знал, какой зловещий подтекст скрывался в этой улыбочке. Перед каждой переделкой, обещающей риск и кровь, нервишки растягивали лицо ротного в этой улыбочке.

— А снайпер где? Я чё не сказал, что ли?

Рассеянность Кузнецова тоже аналогичный признак.

Белоград смущенно пожал плечами. Отозвался замполит:

— Маслевича — к командиру!

Ротный поморщился — этого мальчишку подставлять под снайпера противника было никак нельзя. Через пару минут Маслевич подполз к ротному и тоже шепотом принялся докладывать. Богдан отметил про себя, что гранат на нем уже не было. Впрочем, вещмешка тоже.

— Отдай Белограду винтовку, — распорядился ротный.

Кузнецов ценил сержанта за непревзойденную меткость. Хотя тот и не обучался специально, но школу прошел солидную. В учебке из его взвода сделали для Московской комиссии показательное подразделение. Ребята и спали в окопах на стрельбище. Взвод так натаскали, что любой из его бойцов попадал из любого вида оружия, из любого положения в любую цель, на бегу, в падении, с пояса…

— Так, Богдан. Верхний сектор дели еще на десять, — приказал Кузнецов, передавая трубу.

Белоград знал, что нужно разделить противоположный склон на десять равных секторов и в первом сверху искать цель. Труба у ротного была уникальная. Наши полевые бинокли и рядом не валялись. На расстоянии километра любая мельчайшая деталь просматривалась, как в телевизоре. Где он ее раздобыл, никто не знал. Считалось, что трофейная.

— Четвертый в первом, на горизонте склона, — подсказал старлей.

Богдан молча кивнул, подполз на рубеж, где остался мокрый от пота след командира и, не поднимая головы, вжимаясь в песок всем телом, принялся исследовать сектор.

Через пару минут в окуляре показался выложенный из желтого камня бруствер. Он особенно откровенно выделялся на фоне местами покрытой мхом горы. Богдан сделал вывод: "Значит это не шальная пуля, значит — ждали". Ни один опытный стрелок так себя демаскировать не станет. Для укрытия вполне достаточно естественных нор. Они тоже выделялись на общем фоне выжженными на солнце камнями. А такие «доты» обычно сооружают для отвода глаз, в расчёте на шурави-тупорылого. А раз сооружают — значит, ждут именно здесь.

— Замануху нашел? — спросил ротный.

Кузнецов тоже понимал, что противостоят им хитрецы редкие.

Белоград снова кивнул.

— Значит, он где-то рядом. Ищи! Другой склон я уже просмотрел. Там ничего подобного нет.

…В таком случае, располагаться на другой стороне склона стрелку тоже не было резона. Иначе, зачем отвлекать внимание? Наблюдатель эту ложную позицию с противоположной стороны мог и не видеть. А на самой вершине только полный идиот уляжется. Белоград понял: "Значит — он где-то здесь". В принципе, их, может быть, и целый отряд за скалами лежит. Но за сектором обстрела обязательно должен был наблюдать хотя бы один из них. Хотя бы периодически, хотя бы поочерёдно, кто-то из них должен был высовывать голову. Вот эту голову и предстояло найти Богдану.

Белоград принялся осматривать вероятные огневые точки. "Сам чёрт ногу сломит!" — выругался Богдан про себя. Их было такое невероятное множество. Но, в принципе, многие отсекались по различным признакам. Белоград снова принялся соображать. "Стрелку необходимо видеть весь сектор обстрела. Иначе, на хрена он там нужен? У него должны быть удобные пути смены позиции и отступления. Иначе накроют после пары выстрелов. Стрелять он должен так, чтобы пламя из ствола видел только тот, в кого летит пуля. После каждого выстрела он должен быстро убрать ствол, чтобы не засекли. Хотя и не обязательно, но желательно… У него должно быть достаточно места, чтобы улечься и разложить боеприпасы. И его, тварюгу, должно быть не видно!" — уже совсем отчаянно взвыло сознание.

"С такими нервами на охоту не выходят", — Богдан оторвался от окуляра и попытался успокоиться.

— Что? — спросил Кузнецов.

Богдан отрицательно покачал головой, прикрыл усталые пересохшие глаза и уткнулся лицом в песок.

— Сахар и воду, быстро! — скомандовал ротный и, не оглядываясь, протянул руку назад.

Сладкое должно было снять напряжение в глазных нервах, а вода встряхнуть кровообращение. Через минуту кубик рафинада и флягу передал замполит.

— Грызи! — скомандовал Кузнецов.

Белоград послушно захрустел кубиком сахара, запил крупными глотками и снова прикрыл веки. От сладкого заныли разбитые челюсти. Возможно, именно эта боль и привела в чувства. В глазах прояснилось, на роговице появилась слеза.

Богдан переполз на прежнее место и снова поднял трубу. Камешек за камешком он рассматривал вершину напротив. Вода и сахар сделали свое дело. Мозги заработали более интенсивно.

Неподходящие позиции отсеивались сразу же, на интуитивном уровне. Наконец, минут через десять наблюдения, ему удалось выявить три вероятные огневые точки, подходящие по всем признакам. Теперь предстояло вычислить там следы пребывания стрелка. А вот этого-то и не наблюдалось. Что-что, а маскироваться они умели. Оставалось периодически просматривать все три. На каждой из них Белоград останавливался на пару минут и переходил к следующей. Интуиция подсказывала, что неприятностей нужно ждать на средней. Но, никогда до конца не доверяя этой капризной даме, Богдан осматривал все.

"Нигде и травинка не шелохнется… Стоп! Травинка, говоришь? — Богдан вернул трубу на вторую точку. — Интуиции нужно иногда и доверять".

Откуда мальчишке было знать, что подсознание, подчиняясь поставленной задаче, учитывает те факторы, которые человек своими несовершенными органами восприятия или не замечает, или даже не подозревает об их существовании.

— Есть, сука! — не сдержался Белоград и расплылся в щербатой улыбке.

Ротный подтянулся на рубеж:

— Где?

— Сектор один-три, товарищ старший лейтенант.

Кузнецов взялся за трубу. Пока сам не удостоверится — раскрывать своего снайпера он не станет.

— С чего ты взял?

— А Вы присмотритесь, товарищ старший лейтенант. Этот ублюдок сверху камень уложил, как бы на бруствер.

— С чего ты взял? Камень, как камень. Лежит себе, ничего не просит. С чего ты…

— На нем мох с южной стороны. А рядом, в метре от позиции, пятно желтое на земле, а вокруг тоже мох. Оттуда он его и поднял.

— Откуда здесь мох, Дан?

— Ну, не мох. Ну, выцвел камень на солнце. Да какая разница? Главное, что этот камень лежал этим пятном вниз, может, лет триста. А теперь — вот…

— Ни хрена себе, душара! Ну ты и "Чингачгук-Зоркий сокол"… Давай, Белоград! На тебя вся страна смотрит. А я пока артиллерию озадачу. Радиста ко мне!

По идее, предстояло снять стрелка и обработать высоту гаубицами, или вертолетами. И только затем можно было предпринять попытку дальнейшего продвижения. Белоград уже подтягивал СВД-шку.

— Она хоть пристреляна? — спросил он у Маслевича, пристегивая к винтовке трубу прицела.

— Я сам пристрелял, — заверил Кузнецов, не отрываясь от окуляра.

— А душара непоседливый. Не сидится ему. Ствол выставил, дурачок, — добавил ротный после паузы.

Высидеть несколько часов без движения — дорогого стоит. Любой, самый опытный снайпер — тоже человек, тоже не деревянный.

— Ни фига-ся… Таких ископаемых динозавров я только в музее видел. Где ж он патроны к нему берет?

Последняя фраза ротного обожгла Богдана, как огнем. В прицел СВД таких подробностей Белоград бы не увидел. Он вырвал трубу из рук командира. У того просто челюсть отвисла от такой бесцеремонности.

От увиденного у Богдана кровь в венах закипела. Из-за камня на позиции противника, выглядывая самым краешком, торчал массивный ствол, зашитый в тяжелый отполированный до белого радиатор. "Точно — ППШ", — обожгла короткая мысль…

Глава двадцать восьмая

Отряд разделился еще у подножия этой горы. Большую часть своих людей Низари отправил в сторону базы. Их задача была проста: занять вершину и держать шурави, пока он во главе ударной группы не достигнет Тахтэ-Архат. Разглядывая соседнюю гору в бинокль, Низари отметил, что его ударная группа продвигается медленнее. Сказывался груз.

Выстрел прозвучал как гром среди ясного неба. Моджахеды бросились к вершине без команды. Уже через минуту большинство моджахедов отряда «зарылись» в камень на вершине и ее склонах. Что бы там ни было впереди, но лучше занять позиции заблаговременно.

Равиль отметил про себя уровень подготовки правоверных. Позиции они выбирали безупречно. Правда, это было и несложно. Склоны этой вершины сплошь были усеяны многочисленными пещерами, будто фантастических размеров червяк гору попортил. К тому же, похоже было, что здесь уже держали оборону. Равиль нашел сразу несколько заранее подготовленных огневых точек. В одну из таких, в ближайшую, он и втиснулся.

Рядом рухнул на камни черный цилиндр. У Низари все похолодело внутри. Цилиндр едва не покатился. Благо его успели зафиксировать. Но правоверные явно уже намаялись с ним возиться.

— Кто стрелял?!

Низари принялся осматриваться в поисках Мошоллы. Помощник уже вел к нему парня из авангарда. Тот явно испытывал гордость за свой поступок. Низари решил подыграть молодому моджахеду:

— Это ты первым заметил шурави?

Довольный собой Тэрлан ответил:

— Я, хурматли.

Низари изрядно удивился:

— Ты узбек, хурматли?..

Тэрлан растянул улыбку еще шире. Тон командира не предвещал ничего плохого. Но внезапно Низари угрожающе свел брови:

— Язык длиной в один сун вредит телу длиной пять сяку.

Он многозначительно посмотрел на Мошоллу. Немой понимал своего командира без слов. Резкой подсечкой он сбил с ног Тэрлана, отобрал у него винтовку и подтащил за шиворот ближе к Низари. Тяжелый кованый ботинок опустился Тэрлану на щеку. Низари постарался покрепче прижать голову мальчишки к камням:

— Тебе команду давали, собака?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к Мошолле, чтобы немой видел, что ему говорят:

— Скажи Мошолла: как этот щенок снова оказался в авангарде?

Мошолла не отреагировал. Брезгливо, будто стряхивая с ноги скорпиона, Низари толкнул голову Тэрлана в сторону:

— Дай ему ДШК. Пусть верблюдом потренируется.

Мошолла рывком поднял Тэрлана на ноги и толкнул прочь от командира. В руках Низари появилась рация. О демаскировке группы, хочешь — не хочешь, а докладывать было нужно.

— Седьмой — Страннику…

Когда Тахир услышал, что произошло, он взревел в рацию:

— Сколько их?.. Ты даже не знаешь, сколько их и решился проявить себя?

Низари не стал оправдываться:

— Скорее всего, они шли сюда.

— Пропусти их!

— Но отсюда моих людей на соседней вершине видно…

Тахир едва справлялся с гневом:

— Оставь часть своих людей и по южному подножию обходи источник. У них другого пути нет, только через источник. Пусть идут, пусть только тропу освободят. Иначе, они тебя на контрольную точку не пустят. Как принял, Странник?..

— Принял…

— И скажи своим людям: вершину пусть не отдают, но пока ты не выйдешь на тропу — ни одного выстрела.

— А Вахед?

— Отправь к источнику человека. Самого легкого в походе…

Низари начинал уже раздражать: "Чем они там за перевалом думали, когда отправляли ко мне этого далай-ламу? Как ему вообще целый отряд доверили?"

Но приходилось терпеть. Они никогда не ладили. Даже после трагедии в Тура Буре не ладили. Маски взаимного уважения, которые они натягивали на лица при встрече, были насквозь изъедены червоточинами неприязни. Оттого и разделили их после курса подготовки. Тахир отправился в Нангархар, а Низари остался возиться с новичками. И вот теперь их снова свели вместе. Утешало только то, что по окончанию операции Низари со своим войском уберется обратно.

Глава двадцать девятая

Смесь жажды мести за Рустама, ненависти за позор и унижение, за растерзанное будущее, за рогатые троллейбусы и поливаемые майским дождем девятиэтажки, которых ему больше никогда не видеть, за маму и родных, которые никогда его не дождутся, бурлили в нем, переворачивая все естество. Сами собой навернулись слезы. Руки затряслись, как у алкоголика. У Богдана не осталось сомнений — за тем бруствером был его личный враг. Перед глазами стояла ненавистная ухмыляющаяся рожа, а в ушах звенела фраза: "Увидимся, зема!" Губы окрасила тоненькая струйка крови. Подпрыгнувшее давление погнало ее через разбитые десны.

Ротный, ошарашенный столь разительной переменой в состоянии сержанта, спросил с опасением:

— Ты чё, сержант?

— Это он, товарищ старший лейтенант!

— То есть?

Белоград отвернулся, чтобы спрятать глаза. Тут же ротный вспомнил рассказ сержанта о происшествии на дороге и понял все без слов.

— Не может быть. Иди ты… Откуда ты…?

— У него ППШ был.

— Иди ты…

Ротный переварил известие и тут же спохватился:

— Погодь, погодь… Не спеши, не спеши.

Белоград поднял голову и с идиотской улыбочкой уставился на командира. Ротный только сейчас понял, что Белограду сейчас любые распоряжения "до Фени". Фактически он уже вживался в роль то ли покойника, то ли зэка. И в горы вместе с ротой пошел, как тупое животное, следуя привычке подчиняться. Но сейчас этот внезапно повзрослевший мальчик скорее смахивал на раненого зверя, которому неосторожный охотник дал единственный шанс вцепиться ему в глотку. Кузнецов понял, что за этот шанс Белоград точно так же перегрызет горло любому, кто встанет на его пути.

— Ты успокойся, — старлей понизил голос, чтобы доверительных ноток не услышали остальные подчиненные.

Сейчас Кузнецов хотел помочь парню, но как, еще и сам не знал. Единственное, что он явственно понимал, так это то, что судьба дает шанс Белограду и этот шанс нужно использовать. Интуиция подсказывала ротному, что спешить сейчас нельзя.

— Ты вот что… Я понимаю, Богдан, что у тебя в душе творится…

Белоград внутренне собрался. Ротный никогда не обращался к нему так непривычно по-свойски — по имени.

Кузнецов заметил, что сумел отвлечь Белограда и продолжил:

— Давай поразмыслим. Смотри-ка… Он — единственный, кто может рассказать все трибуналу. Соображаешь? Его нельзя убивать. Он живой нам нужен. А расскажет он, ты ж понимаешь, все, что нужно нам. Я так особистов озадачу… Богдан, подумай… Это твой шанс… Его нельзя мочить…

Идея развивалась в сознании старлея по мере того, как он ее излагал. Он и сам так разволновался, что забыл о необходимости соблюдения дистанции с подчиненным. Тем более, что подчиненным сержант оставался только до конца этой операции. А там: парня уведут особисты, возьмут показания у комсостава, характеристики на военного преступника — бывшего сержанта и бывшего кавалера "Красной звезды" Богдана Белограда, и поминай, как звали.

Богдан, изобразив процесс осмысления, через секунду произнес:

— А Рустам?

Вмешался Белинский:

— Знаешь, Дан, есть поговорка такая иранская: все мы приходим в одно и то же место.

Кузнецов продолжил:

— Такого как Рустам больше не будет, конечно. И за него ты еще ответишь. Ничего в этой жизни не проходит бесследно.

— Один мудрый человек сказал: мы платим за каждый шаг по этой планете, — утвердительно качая головой, поддержал Белинский.

— Рустама жаль, конечно. Только его не вернешь уже. Рустам уже на небесах, а тебе еще жить нужно, — добавил Кузнецов.

— А мы за что платим?!.. И где мне жить!? Меня на свободе чуть свои не убили! — едва не закричал на командира Белоград.

Ротный вскипел:

— Баран, бл…! В тюрьме тоже люди сидят. И если мы его живым возьмем — статья совсем другая. Преступная халатность — не убийство. И сидеть будешь в Украине. Там тебя никто не тронет. И то, если будешь… Я все сделаю. Китаев за меня до главкома дойдет. Или ты хочешь, чтобы его смерть так и осталась на тебе? Или так оно и есть???…

Белоград прекрасно понимал, что ротный все же верит ему и последней фразой "берет его на пушку".

— Что я должен сделать? — после короткой паузы, уже спокойнее произнес Белоград.

К тому времени план у Кузнецова уже вполне созрел.

— Я понимаю… Мои приказы тебе… Но кроме тебя, его никто так не снимет. Так что… Все в твоих руках. Ты должен снять его так, чтобы он не мог больше ни отстреливаться, ни уйти. Но должен остаться жить. Прострели ему, что хочешь. Но так, чтобы через два часа мы его живым взяли.

— А если он не один? Они ж тоже трупы не оставляют. А раненых — тем более.

— Если не один — мочи всех, кто попробует к нему подползти. А мы тем временем высоту возьмем. Ты здесь останешься. Мочи всех, кто башку высунет.

Богдан понял все по-своему: сейчас командир собирался ради него подставить под пули всю роту. Про себя он подумал: "А если их там десятка два? Пацанов на полпути порешат. И как потом жить?.."

Кузнецов будто прочитал его мысли:

— За ребят не переживай. Никто их под стволы ради тебя не поведет. Я все равно высоту гаубицами обработаю. А там уж — как тебе повезет. Если его не разорвет в куски — считай, ты счастливчик.

При последних словах командира Белоград печально улыбнулся.

Ротный на эту ухмылку отозвался:

— Если его судьба привела на эту сопку, под твой прицел — это уже твоя удача. Хотя… Кто знает, кому больше повезло: нам или Рустаму?

Пока ротный рассуждал, Белоград занимался винтовкой. Оттянул затвор — из казенки уже торчала гильза патрона. "Молодец, Масленок. Держит винта заряженным". Отстегнул магазин и едва не выругался. Красный налет ржавчины на пружине был еще не самым страшным сюрпризом. Коробка была набита патронами с чёрной головкой и красной полосой, вперемежку с зелеными. Волна возмущения захлестнула Богдана: "Разрывной — трассер, разрывной — трассер. Твою мать!"

— Масленок! Ты откуда эти патроны взял?

— Из ружпарка. Откуда ж еще?

Ротный с укоризной посмотрел на Маслевича.

— Ты — снайпер сраный! Ты ж демаскируешь себя первым же трассером. Или ты на салют пришел?

— Это не самое противное, товарищ старший лейтенант, — отозвался Белоград.

Ротный повернулся к сержанту и уставился на него с немым вопросом.

— Это из того ящика, сорок третьего года выпуска. Это те патроны, что мы как бракованные отстреливали. Они рвутся по юбке гильзы и застревают в патроннике.

— Может, из другого? Откуда ты знаешь?

— Знаю. Они лакированные. Этот лак и нарушает распределение тепла по гильзе. Вот они и рвутся в патроннике по кромке юбки.

— Ну, Масленок. Ты достал уже. Вернемся в бригаду, ты у меня все стрельбище отполируешь.

— Откуда ему знать, товарищ старший лейтенант? Ему ж не сказал никто, — заступился за парня Белоград и добавил Маслевичу, — Тащи мой мешок.

Мася исчез со скоростью мухи. Когда он вернулся, Богдан уже разрядил магазин и протер его от ржавчины.

Как выяснилось, в мешке его тоже ожидал «подарочек». Богдан, пока развязывал ремни, чуть пальцы себе не оторвал. Кто-то изрядно постарался. Кроме того, мешок заметно потяжелел и увеличился в объеме. Пыхтение сержанта не мог не заметить ротный. Когда Богдан все же справился с узлами, оттуда выпал тяжелый хвост гранатометной ленты. В дополнение к ленте, под ней оказался солидных размеров булыжник. Камень был явно уложен с расчётом на то, что когда рота пойдет дальше, сержанту будет некогда разбираться с лентой и потрошить мешок. Кто-то решил, что килограмм двадцать дополнительно Белограду не помешает. Богдан прекрасно понял, кто. Масленок на такое бы не отважился.

Ротный знал, что ленту с гранатами в мешках не носят. Обычно, ею обматываются и таскают на плечах.

Кузнецов побагровел и уставился на Маслевича:

— Кто?

Молодой молчал, как истукан. В субординации он разбирался великолепно: ротный для него — козявка, по сравнению с Шамилем.

— Белинский! Ты сейчас за пулеметный отвечаешь? Чьи гранаты?

— Я разберусь.

— Уж разберись, кто у нас саботажем занимается? Шкуры…

Волна стыда захлестнула Белограда. Краснея, как школьник, проклиная себя последними словами, он докопался, наконец, до патронов и принялся набивать ими магазин. Передернув затвор, он выбросил из казенки разрывной патрон и дослал туда простой. Винтовка была готова. Белоград отполз слегка назад — сейчас ему предстояло подняться на локти, что могло демаскировать его. А подставляться под пулю в его планы не входило. Богдан стащил с головы панаму и оглянулся на ротного. Старлей все понял без слов — Белоград так и пошел в горы, в чём был — в х/б.

— Маскхалат! — бросил команду ротный, не оглядываясь назад.

Белинский стащил с Маслевича зеленую тряпку и передал ротному. Богдан подумал про себя: "Я, когда был молодым, про такой и не мечтал. У кого, как не у каптерщика, такая роскошь может быть?" Белоград растянул в маскхалате нитки, продел в дыры пламегаситель и прицел, натянул на голову капюшон и прильнул к окуляру. Привычным движением он совместил фокус обеих линз трубы, поймал изображение склона и плавно повел прицел к найденной им огневой точке. Теперь ему оставалось только ждать, когда там, на противоположной стороне, у противника дрогнут нервы, и он сунется посмотреть — как там шурави.

"А там шурави как раз пытается дрожь в коленках унять. Странное дело: когда мы на операции, в горах и птицы умолкают, — размышлял Белоград. — Легко сказать: прострели, что хочешь. Он хоть бы ухо выставил. Но ротный прав — это шанс. И пути отхода у этого шакала не продуманы. До горизонта метров десять. Правда, определить расстояние в горах глупо и пытаться… Все равно: уйти ему будет непросто. Может, и повезет. Должно повезти. Еще бы руки так не тряслись…"

Рота рассредоточилась по склону с достаточным интервалом. На случай, если «духи» начнут метаться по горе, как только начнется артобстрел, им предстояло «подчистить» за гаубицами стрелковым оружием.

Кузнецов, тем временем, продолжал исследовать гору. Вряд ли там засел только один стрелок. Остальные могли таиться за камнями и ждать, когда шурави отважатся на дальнейшее продвижение. Тем более, что никто не засек, сколько на самом деле было выпущено пуль по роте. В идеале было бы проутюжить эту гору вдоль и поперек. Но где гарантия, что это поможет, и что духи засели именно у вершины. Гора скалистая и довольно объемистая. Чтобы такую площадь накрыть, нужно батарею «Градов» вызывать. А броня, тем временем, уже давно прошла вглубь ущелья. Как нарочно, еще и комбат начал трясти. Связист приволок рацию:

— Третий, как далеко от точки назначения? — проскрипело в наушниках.

— Я ее вижу уже.

— Как скоро?

Кухнецову не нравилось, когда его подгоняли. Он постарался сбросить раздражение:

— Как скоро, как скоро. Да хрен его знает: как? Каком кверху…

Только после этого ротный выдал в эфир:

— Снайпер там…

Можаев чуть не подпрыгнул: "Так, все-таки, Тахир здесь. Здесь, и уже оказывает сопротивление…" Он уже начал было сомневаться, что утром его людям не померещилось, когда они доложили, что видели душманов. Третьей роте, тем более, следовало занять предписанные позиции как можно быстрее. "А Кузнецов возится там", — ругнулся про себя Можаев на подчиненого.

— Так чего ты ждешь? Подключай пушкарей, авиацию подключай!..

— Уже подключаю, — ответил Кузнецов.

— Давай, побыстрее. Пока, они там целый караван-сарай не собрали.

— Уже даю…

Комбат дал отбой связи. "Надо же, а тут как в раю. Точно, Кузнецов в лампасах будет. Помянешь меня, Можаев, в лампасах и в папахе… Лет через десять… — сделал заключение комбат и переключился на обстановку в окрестностях. — Чё ж у нас тихо-то так?.."

— Что у тебя, Белоград? — спросил Кузнецов, хотя прекрасно знал, что, если противник хоть мизинец выставит, Богдан ему его оторвет.

Белоград уже совсем отчаялся ждать. В глазах снова появилась противная сухая резь. Веки сами собой закрывались.

— Тихо, товарищ старший лейтенант.

— Он меня уже задрал.

"Да, что ж он там, каменный что ли? Может, он для блезиру там ствол оставил, а сам на другую точку перекантовался?" — засомневался Богдан. Сержант оставил ствол на камне, который использовал как подставку, и повернулся к ротному.

— Давайте я его разрывным пужану. А там… Пусть только дернется.

— А если гильза застрянет?

— Они через одну бракованные, авось и не застрянет.

— Все у нас на авось…

Ротный отчего-то поколебался, но…:

— Мочи! Но помни, он — твоя свобода.

— Масленок! У тебя еще магазин есть?

— Так точно, товарищ сержант!

— Давай-ка, набей его разрывными.

— Есть!

Белоград поменял патрон в патроннике на разрывной. Вытащил шомпол и протянул его Маслевичу:

— На! Если поверну ствол к тебе — у тебя полсекунды, чтобы вытолкнуть оттуда гильзу. Понял?

Маслевич кивнул.

— Ну, с Богом! — проговорил Белоград.

— Ну, давай… С Богом… — заключил ротный, поднял свою трубу и добавил еле слышно, — И когда ты только верующим стал?

Белоград ничего не ответил. Без особого труда он нашел тот самый приметный камень, успокоил дыхание, и на выдохе мягко нажал на спусковой крючок. Винтовка привычно толкнула прикладом в плечо. В наступившей тишине одиночный выстрел прозвучал, как гром среди ясного неба. Гильза вылетела без проблем. Белоград постарался мгновенно среагировать и вернуть прицел к цели до того, как пуля разнесет камень. Успел. В эту трубу уже не видно было ствола ППШ, но булыжник просматривался отчётливо. Раскаленные осколки известняка разлетелись белыми брызгами. Булыжник распался на несколько кусков. Адская ударная сила разрывной пули расшвыряла их во все стороны. Как и ожидалось, большая часть осколков раскаленным потоком ворвалась за камни, туда, где должен был скрываться стрелок. "Если он там — сейчас полезет менять позицию, — подумал Богдан, — Такое выдержать…" Лихорадочно, опасаясь прозевать, Белоград бросал прицел на возможные места появления стрелка и просчитывал его действия: "По идее, он должен сначала вжаться в землю от испуга. Потом до него должно дойти, что позиция раскрыта. А дальше должны наступить паника и желание смыться оттуда подальше. Туда же и снаряд может прилететь. И дергать оттуда он должен резко, чтобы снайпер не успел поймать в прицел. А снайпер тут хоть бы сам не усрался!.." Богдан пытался угомонить дыхание и разбушевавшееся сердце.

— Ждем, Дан… Ждем, — уговаривал сержанта ротный.

Прошло не менее половины минуты, прежде чем Белоград заметил движение на позиции противника. Сердце снова запрыгало, как у птенчика. Неожиданно для себя Богдан вспомнил своего волнистого попугайчика. Каждый раз, когда он брал его в руки, сердечко из того чуть ли не выпрыгивало наружу. Он снова заставил себя успокоиться и наладить дыхание.

Похоже, места на позиции противника было немного. Чтобы приготовиться к рывку, моджахед встал на корточки и, пытаясь упереться в камень, неосторожно выставил руку. В руке уже отчётливо просматривался ППШ. Похоже, пару секунд он уговаривал себя сделать спасительный рывок. Белограду, чтобы послать следующую пулю, этого времени было вполне достаточно.

— Мочи его, Дан! — заорал Кузнецов…

Глава тридцатая

Последние двести метров до КПП они не могли проехать уже минут двадцать. Толпы пьяных вдребезги и слегка хмельных провожающих запрудили узенькую улочку, ведущую к тяжелым воротам с коваными звездами на створках. На капот уже трижды наваливались малолетки, а в багажник еще полквартала назад вцепился какой-то рыжий придурок. Лебедев едва справлялся с раздражением: "И с какой радости это население так надирается?"

И все же, до КПП они так и не доехали. Как джин из бутылки из-за поворота вывалился Икарус с табличкой «Дети» под лобовым стеклом. Водителю автобуса, видимо, тоже нервы изрядно потрепали: он остановил своего монстра в полуметре от бампера «Москвича». «Икарус» недвусмысленно чихнул компрессором и застыл на дороге как скала. С той лишь разницей, что скалы не орут пьяными глотками на всю округу как шальные и изо всех щелей у них не машут ладошками как ненормальные. Разминуться с ним, казалось, было невозможно.

— А, мать твою… — выругался Лебедев и тут же спохватился: вспомнил, кого везет.

Алексей ничего не видел кроме таблички «Дети» под лобовым стеклом «Икаруса». Психологический шок — тоже защитное свойство организма. До сих пор он не плакал. Но сейчас глаза начала заволакивать непрошенная влага. Он хлопнул дверью и начал пробираться к военкомату самостоятельно.

— Куда ты?.. — только и успел процедить Лебедев. Ему ничего не оставалось, кроме как искать способ разминуться с автобусом.

Провожать всю эту ораву военком уже не стал — никаких эмоций не хватало. Связь ему так и не наладили. За последние дни майору настолько растрепали нервы, что он решил сам поковыряться в аппарате — успокаивает. Получалось не очень. Прямо на соленоид с сигареты сорвался столбик пепла. От неожиданности рука дрогнула — болтик из-под отвертки полетел в известном ему одному направлении.

— Куда ты?.. — крякнул ему вслед майор.

В его столе можно было откопать все, что угодно. Уж подобный болтик — точно. Он дернул за ручку ящик — отвертка покатилась под стол. Дотянуться до нее он так и не смог: пуговица рукава зацепилась за провод — аппарат, грохоча всеми своими потрохами, полетел на пол. Собрать все это теперь можно было только промышленным компрессором.

— Та, што цэ такое!? — зарычал майор.

Дверь отворилась без стука. Военком вспыхнул как сухая солома:

— О! Явление Христа народу! И кто к нам пришел?! Сам товарищ Белоград пришел… Или ты уже господин у нас?

Алексей застыл у порога, не сказав ни слова. Майор не удержался от искушения подойти поближе и заглянуть Белограду-старшему в глаза:

— Сам пришел… Без конвоя?.. Или конвой ща подтянется? А? А я уже сутки конвой жду? Просто, извелся уже. Аж похудел в ожидании!

Майор выглянул в коридор:

— Конво…ой!? Где конвой?

В дверном проеме появился крайне «взъерошенный» Лебедев. А военком продолжал паясничать:

— О! Про вовка промовка. Ты че, телепат, что ли?

Лебедев переступил через телефонный аппарат и уселся на единственный в кабинете стул для посетителей.

— А у меня тут гости. Знаешь, кто этот типчик?

— Знаю. Успокойся. — Лебедев не знал с чего начать.

— Успокойся? Ты говоришь, успокойся? Он мне дело состряпал, а я успокойся? А чья подпись на телеграмме стоит… твоя, или военкома? С кого погоны слетят? И это, если еще докажу, что я не причем. А этот… папаша… стоит… губки кусает. Ты думаешь, он признается, что я тут не причем? Только хрена тебе, пап…паша, мы уже в часть сообщили.

Только при этих словах Алексей начал подавать признаки осмысления. Только сейчас он начал воспринимать происходящее. В его глазах нарастал ужас:

— Что?.. Что ты сказал?

Военком не понимал, что делает:

— Хрена у тебя чего вышло. Твой выблядок до жидовской пасхи торчать там будет, пап…паша. А когда еще и бойцы узнают, как он из армии слинять пытается…

Алексей уже готов был в горло майору вцепиться:

— Что ты сказал, падло!?

Военком вскипел:

— Что…о? Ты еще тут…

— Да заткнешься ты, в конце концов?! — не выдержал Лебедев.

У Алексея подкосились ноги. Он прислонился спиной к стенке, но все равно начал сползать на пол. Лебедев бросился к нему. Ломая дрожащими руками спички, Военком попытался прикурить:

— Чё ты еще цацкаешься с ним?

— Заткнись!.. — рявкнул на майора Лебедев, помогая Алексею сесть на стул.

Особист налил Белограду воды и швырнул на стол новую справку:

— На вот! Я все проверил. Все там правильно.

Первым делом майор обратил внимание на подпись:

— Так это… Это начмед подписал?

— Начмед! — подтвердил Лебедев.

Военком совсем растерялся:

— Да, начмед. А чё ж ты вчера… вчера нельзя было этого сделать?.. Ну, тогда все нормально.

Взорвался Алексей:

— Нормально, говоришь?! Сука ты… Нормально у тебя теперь!?

— Ты содержание прочитай, — посоветовал майору Лебедев.

Военком снова принялся читать:

— Дана: для предьявления в военкомат… Белоград… умерла… Восьмого, ноль третьего… Умерла?.. Как это… умерла?.. А мы тут…

Майор не нашел телефона на столе. Не издав ни звука, он бросился к двери:

— Грищенко!.. Грищенко, мать твою!.. Начальника канцелярии, ко мне!..

Глава тридцать первая

…Похоже, пару секунд душман уговаривал себя сделать спасительный рывок. Белограду, чтобы послать следующую пулю, этого времени было вполне достаточно.

— Мочи его, Дан! — заорал Кузнецов…

— Получай, ссучара! — прошептал Белоград, нажимая на курок.

Через полсекунды он снова вернул прицел к точке прицеливания. Как в немом кино, он увидел на месте руки фонтан крови. От плеча оторвалась кисть и вместе с автоматом полетела вниз по крутому склону. Перекатываясь по камням, ствол изрыгнул короткую очередь и затерялся в какой-то расщелине. Видимо, во время попадания пули сухожилия рефлекторно сократились, и палец нажал на спусковой крючок.

У Богдана неожиданно промелькнуло удивление: "Зачем ему понадобилось при рывке палец на курке держать?"

— Есть! — констатировал старлей и дальше, совсем уж неприлично для командира роты, радостно закричал. — Ты ему руку срубил вместе с автоматом.

— Гильза, товарищ сержант! — заорал одновременно с ним Маслевич.

Белоград в азарте не заметил, что затвор замер, заклинив патрон в казенке. Он не мог оторваться от развернувшейся в фокусе прицела картины. Но ствол все равно нужно было заряжать. А душман, если еще раз и дернулся бы, то не скоро. Ему еще нужно было прийти в себя от шока и боли.

Богдан развернул винтовку к Маслевичу:

— Быстро!

— Теперь ему и отстреливаться не чем! — продолжал веселиться ротный.

Маслевич затолкал шомпол в ствол и резким ударом ладони попытался выбить гильзу. Безуспешно… Ничего, кроме боли в руке, он не добился. Дрожащими руками Маслевич схватил ближайший камень и засадил им по шомполу. Освобождая патронник для очередного патрона, гильза вылетела с тонким медным звоном.

Перенося винтовку обратно, Богдан дослал затвором следующий патрон. Его лицо сияло зловещей улыбкой: "Пока все идет, как положено".

В ту же секунду противоположная сторона взорвалась шквалом огня. Вопли раненого, очередь из ППШ лишь на короткое время ошеломили противника. Несомненно, кто-то еще наблюдал за шурави. И манипуляции Белограда с винтовкой тоже не осталось незамеченными. Поток пуль зашелестел над вершиной. Увесистые шлепки захлестали по склону. Ротный мгновенно пришел в себя:

— Белинский, координаты пушкарям! Белоград меняй позицию!

Но Богдан вместе с Маслевичем и без команды уже поползли вниз. Чтобы занять не менее удобную позицию, им пришлось спуститься по склону метров на десять.

Первые снаряды прошуршали над ротой. Маслевич инстинктивно прижал голову к камням и обхватил ее руками. Через полсекунды противоположная вершина отозвалась серией разрывов.

Богдан поддержал его добродушной улыбкой:

— Не боись, Мишаня! Это не по нам. Это им подарки летят. Теперь мы им сраки рвать будем.

Если остальные не высовывали головы и ждали, пока душманов загрузит артиллерия, то Белограду выпускать из вида Равиля, если это был он, никак нельзя. Богдан помнил: моджахед не должен был уйти, ни при каких обстоятельствах. Сержант опять выкарабкался на рубеж и принялся искать цель. "Опять повезло. Не заметили. Духи стреляют по прежней позиции", — отметил Богдан про себя серию метких выстрелов душманов в «молоко».

Тем временем Белинский уточнил координаты, и снаряды посыпались целыми сериями. Вершина, занимаемая противником, превратилась в пекло. Огонь оттуда поутратил интенсивность. Похоже, броня отозвалась всеми имеющимися в наличии стволами. Рота не успела отойти и пяти километров. Богдан различил даже вой стодвадцатимиллиметровых мин. Никто из духов по горе не заметался. Но рота все равно открыла беспорядочный огонь в сторону противоположной высоты.

"Только его не заденьте. Только бы он живой был. Хоть бы не зацепили…" — твердил Богдан, как заклинание.

Несмотря на шквал огня в сторону душманов, парочка пуль метрах в трех от Белограда о камни все же шлепнулась. Но ему прятаться было никак нельзя. "Значит, где-то сидят еще, суки", — отметил про себя Богдан, не отрываясь от окуляра.

Противник оставался на месте. Со своей новой позиции Белоград отчётливо, до колена, видел его ногу, неподвижно торчавшую из-за валуна. В другое время сержант, не задумываясь, всадил бы ему еще одну пулю. Но только не сейчас. Теперь его нужно было беречь. Была бы у Белограда возможность, он бы по воздуху перенесся к моджахеду, чтобы перевязать его и остановить кровь.

Тем временем к артобстрелу подключилась авиация. Белограду показалось, что эти два вертолета материализовались прямо из воздуха. До сих пор они «работали» где-то в конце ущелья. Если душманы скрылись от снарядов за вершиной, то теперь им деваться было просто некуда. Протяжный вой ракет заставил сержанта отвлечься от окуляра. Летчики за один заход на цель успевали выпустить, как минимум, по шесть-семь НУРСов* (неуправляемый реактивный снаряд) и сделать несколько выстрелов из пушки. Но стена огня и дыма встала на невидимой стороне совсем другой вершины. Вертолеты сделали один заход и скрылись.

"Может, скалы не дают на вираж выйти. А зря…", — провожая вертолеты взглядом, подумал Богдан и вернулся к наблюдению. И как раз вовремя. Из-за гребня к истекающему кровью моджахеду метнулся еще один душман. Белоград не успел отреагировать. Впрочем, спешить было и незачем. Душман не смог бы спрятаться в укрытии. Для двоих там определенно не хватало места. Богдан наблюдал за ними в прицел и ждал удобного момента, когда противник прекратит резкие движения и подставится под пулю. Душман явно пытался осторожно, не причиняя боли, поднять товарища, чтобы вытащить его из-под обстрела. Наконец, он подхватил раненого под талию и, пачкаясь кровью, потащил его к гребню. Тот, согнувшись от боли, едва передвигал ногами.

"Теперь он сковал себя. Ай, молодец! Дергаться уже не будешь. Зря ты так…" — прошептал Богдан, нажимая на спусковой крючок.

Голова душмана, заливая раненого кровью и мозгами, раскололась, как арбуз. Изуродованное тело швырнуло вперед, грудью на камни. Вместе с ним упал и раненый. Сейчас, лежа на открытом месте, он представлялся особенно удобной мишенью. Богдану стоило огромных усилий не добивать его. Чтобы побороть искушение, он даже палец со спускового крючка убрал. Но тут же спохватился. Моджахед поднялся на локти, явно пытаясь доползти до гребня.

"Лежать, тварь!" — Богдан уложил пулю в песок, прямо перед головой пытающегося скрыться «духа».

Тот полз из последних сил, как будто и не замечал обстрела. Богдан добавил еще одну. Раненый или ничего не чувствовал, или, обезумев от боли и ужаса, из последних сил полз напролом за спасительный горизонт склона. Белоград совсем запаниковал.

"Так ты собрался сделать ноги. Ну, получай!.." — последнюю пулю Богдан всадил в ягодицу.

Целился он в бедро, но волнение сорвало ритм дыхания. Ствол слегка дернулся, и пуля ушла чуть выше и вправо.

"Похоже, таз разворотил, — решил сержант, — Во всяком случае, больше не дергается. Ну, полежи, отдохни. Так даже лучше. Я ж обещал сраку порвать. Лишь бы ты кровью не истек…"

Душман уткнулся лицом в песок и застыл без движения. Больше никто к нему подойти не пытался. Замолчала броня. Замерло все и на вершине напротив.

— Кажись, готово. Маслевич! Остаешься здесь с Белоградым. Прикроете, пока мы высоту брать будем. По сигналу зеленой ракеты поднимаетесь следом. Думаю, часа два нам хватит. Время пошло, — заключил Кузнецов.

Командир отдал нужные распоряжения, и рота, сгибаясь под непомерной тяжестью, продолжила движение под прикрытием скалистого гребня — по левому склону.

Белограду предстояло сменить позицию так, чтобы можно было следить за тылами и не терять из виду Равиля. Оба направления просматривались только с вершины. Не самая удачная точка, но выбирать было особенно не из чего. Белоград отдал винтовку Маслевичу и принялся оборудовать огневые точки для пулеметчика и снайпера по трем направлениям. Масленку предстояло, вооружившись пулеметом, наблюдать за тылом и, если понадобится, поддерживать роту. Чтобы эти позиции можно было быстро менять, их следовало оборудовать рядом. Нужно было перетащить десятка три камней. Не теряя времени, Богдан приступил к работе.

— Товарищ сержант! Разрешите, я?

Доверить эту работу молодому сержант никак не мог.

— Ты за духом следи. Не дай божок, он слиняет, я тебя… — на очередном булыжнике Богдан запнулся. Метрах в семидесяти ниже того места, где их застал обстрел, из песка торчал серебристо-серый стабилизатор авиабомбы. Рота была еще в пределах видимости…

Глава тридцать вторая

"Твою дивизию…" — выругался про себя Кузнецов, когда рота одолела первую сопку. На это ушло не более получаса. Но за нею, вместо плавного перехода в следующую по скалистой гряде вершину, оказался обрыв, достигающий уровня подножия хребта. С высоты, на которой остался Белоград, этого спуска видно не было.

Подтянулся Белинский:

— Что?

— Этого провала и на карте нет, — пояснил ротный.

Оба осмотрелись. По левую руку, с юга, возвышалась не менее крутая гора, чем та, за которую начался бой. Издалека она напоминала ротному спящего медведя. До нее было всего ничего — метров пятьсот, и оттуда можно было бы контролировать подъем не менее успешно. И с нее просматривался весь путь, который они запланировали.

— На медведя похожа, — оценил ротный.

— А, по-моему, на шакала, — вставил замполит.

— Да пусть, хоть, на шайтана. Только оттуда они нам крепко на подъеме вставят.

— А отсюда — так просто в спину.

— Может, и здесь пост оставим?

Замполит возразил:

— А смысл? Высота с трех вершин как на ладони просматривается.

Задача сильно усложнялась. Теперь предстояло максимально быстро скатиться в этот провал и, не теряя времени, начинать новый изнурительный подъем, градусов под шестьдесят и чуть ли не с нулевой отметки. При этом если Белоград и мог прикрыть роту, то только до этого спуска. Дальше для него была мертвая зона. Получалось, чтобы расстрелять всех, как куропаток, пока рота будет взбираться на высоту, противнику достаточно было занять позицию в этой зоне. И броня не поможет. Довольно крутой склон станет естественным прикрытием от артобстрела. Разве что вертолеты прикроют. Но возлагать надежды на летунов тоже было нельзя. Они совсем недавно уже продемонстрировали — сложный рельеф не позволяет им выйти на цель и вести прицельную стрельбу на боевом курсе. А зависать в сотне метров от противника — равносильно самоубийству. Оставалось надеяться, что рота успеет пройти этот путь раньше, чем моджахеды. И то, если это не западня, и противник не занял позиции заблаговременно на подступах к склонам этого каменного мешка.

Кузнецов оглянулся на позицию Белограда. Рядом рухнул на камни Цымбал. Потянулся за флягой… Разлеживаться было некогда. Выбора не оставалось. Ротный не дал времени на отдых:

— И с позиции Белограда тоже… Мы должны пройти раньше, чем они сюда поднимутся. Вперед, и быстро.

Цымбал боролся с желанием хлебнуть еще хотя бы глоточек. Но времени ротный не оставил — догонять запаришься. Он завернул крышку фляги, воткнул ее в карман вещмешка и, на ходу втискиваясь в лямки вещмешка, побежал, насколько это возможно с пятидесятикилограммовым грузом за плечами, следом за командиром. Новогодний талисман Цымбала, краснорожий и зубастый как кролик Дед Мороз, остался «жариться» на камнях…

…Провал нужно было пройти, пока моджахеды не очнулись после обстрела и не опередили роту. Сюда, похоже, солнце заглядывало не так часто. Невысокий кустарник придавал рельефу более щадящие условия. А на самом дне провала роту порадовал неожиданный сюрприз в виде родника с обжигающе холодной водой. Они еще не видели, что возле источника уже ждали…

…Вахед с Мирзаханом уже второй час ждали отряд Низари. Тропа в Тахтэ-Архат была не такой уже и сложной. Но спуститься в каменный мешок без проводника группе Низари не удастся. Провести этих людей на подготовленные позиции сейчас могли только Мирзахан и Вахед.

Почти год они не виделись. Тогда, в Тура Буре Вахеду досталось больше всех. Он своей спиной закрыл тогда проход. У Вахеда заныли старые шрамы от ожогов. Год с небольшим слишком малый срок, чтобы такие раны перестали беспокоить. А ему досталось тогда больше всех. Никто не верил, что с такими ожогами можно выжить. Но Низари с Тахиром оставили его у калашей. Как им удалось вернуть его к жизни, он и до сих пор понять не мог.

Треск веток и шум камней срывающихся из-под ног неосторожных путников отвлек его от воспоминаний: "Хвала Аллаху, они пришли". Вахед поднялся, чтобы встретить старого друга и соратника. Он не придал значения: к источнику приближались со стороны тропы…

…Ротный, как обычно, шел впереди. Но чалму у источника первым заметил Старый. От неожиданности он упал спиной на склон и быстро, как только мог, направил ствол в сторону противника.

Вахеду хватило времени только чтобы сориентироваться. Но скрыться из поля зрения шурави он уже не смог бы…

…Ударная группа уже достигла подножия. Но отправить кого нибудь к источнику, Низари так и не успел. Отдаленный грохот автоматных очередей заставил весь отряд вжаться в камни. Дольше всех искал укрытие Тэрлан. Низари в который раз пожалел: "Зачем я взял с собой этого мальчишку?" Тэрлан выронил станину ДШК и заметался в поисках подходящего валуна. Бросился к ближайшему, за которым в обнимку с черным цилиндром уже лежали моджахеды. "Мошолла рядом с грузом", — отметил про себя Низари. Но успокаиваться было рано. У Низари задергалась в местах ожогов кожа на ладонях — Тэрлан готовил к стрельбе свою винтовку(!).

— Мошолла!

Низари в который раз отметил про себя: немой явно слышал. Мошолла поднял глаза на командира. Низари кивнул головой в сторону Тэрлана.

Методы воспитания у Мошоллы не отличались особой оригинальностью. Без размаха он отпустил узбеку такую оплеуху, что тот чуть в камень не впечатался.

— Не стрелять! — прокомментировал Низари.

Давясь слезами, Тэрлан вытер разбитые губы рукавом…

…Белоград укладывал в бруствер последние булыжники:

— Мася!..

Маслевич ответил мгновенно:

— Я!

— Ты ничего не слышал?

— Не-а, а что?

— Кажись, стреляют?

Маслевич ненадолго прислушался:

— …Та, не, товарищ сержант. Я услышал бы.

Звуки в горах распределяются самым непостижимым образом. Осматривая сектор обстрела, Белоград пробормотал еле слышно:

— Черт его знает. В этих горах чего только не померещится.

…Старостенок с перепугу переключил предохранитель на очередь…

…Вахед не успел испугаться: пуля прошила грудь как иголка. Еще не чувствуя боли, он упал под кусты. Мирзахана не задело…

…Рота подключилась к Старостенку почти сразу же.

Шквал огня обрушился на источник. Времени на размышления не оставалось, но Мирзахан сообразил: уходить нужно в южную сторону. В ущелье их достали бы. В ущелье если бронеколонна не расстреляет, то найдет при прочесывании пехота. Он помог Вахеду подняться на колени. Тот еще мог бежать. Между валунами еще можно было прорваться по склону и уйти на юг. Нужно было только сместиться незамеченными подальше от источника. И следовало поторопиться. Плотность огня, как будто, немного снизилась. Мирзахан решил, что шурави рассредоточиваются по склону. "Сейчас!" — скомандовал он себе. Похоже, что Вахед тоже решился. На его лице ни одна морщинка не дрогнула:

— Да поможет нам Аллах…

Под прикрытием валунов и жиденького кустарника оба моджахеда ринулись прочь от Хаары, в сторону ущелья Халчаян…

Странное дело — противник не отстреливался. Со стороны источника не прозвучало ни одного выстрела. И рота постепенно прекратила стрельбу. "Может, там и нет никого? — засомневался, было, ротный. — У страха глаза велики…"

— Старостенок, мать твою!

Спину убегающего душмана заметили уже почти на горизонте. Заметил замполит:

— Мочи его! — и тут же открыл огонь…

…Они почти уже ушли. Но душераздирающий кашель свалил Вахеда на полушаге. Мирзахан уложил его под первый попавшийся камень. Они уже не пытались прятаться. Это был последний валун в поле зрения шурави. Дальше был путь в ущелье Халчаян. Но уйти мог только один.

Мирзахан приложил ладонь к ране на плече товарища и заглянул в ему глаза. Вахед утвердительно опустил веки.

— Пусть Всевышний бережет тебя… — прошептал Мирзахан.

Провести группу Низари теперь мог только один…

…Рота рассредоточилась, не прекращая огня. Команду обойти позицию противника Кузнецов отдал Старостенку. Старый избавился от вещмешка и кошачьими шагами отправился к валуну на горизонте…

…Вахеду удалось сменить позицию. Снова шурави не заметили. По-прежнему они обстреливали камень, за которым уже никого не было. Вахеду даже позволили выстрелить из нового укрытия. Всего одна его пуля вынудила их всех зарыться в камни. Но целей, при этом, открылось сразу несколько. Он мог бы держать их здесь, пока хватит сил, только бы еще раз сменить позицию. В голове мелькнула отчаянная надежда: "Что если, убив старшего, удастся посеять у них панику". Он поймал в разрезе прицела фигуру офицера. Тот явно был офицером: и выглядел старше, и ноша у него была поменьше. Он прижал приклад покрепче и уложил палец на спусковой крючок. Он мог бы держать их здесь, пока хватит сил. Но проклятый кашель едва не вырвал винтовку из рук. Вахед справился со спазмом и снова приложил приклад к простреленному плечу. Офицер не сменил укрытия. Вахед снова поймал его фигуру в прорезь прицела. Оставалось только сдлелать выдох и…

…Ладонь, будто раскаленным прессом прижало.

— Хай Гитлер, падлюко… — услышал сквозь невыносимую боль Вахед. Старостенок еще немного потоптался по руке душмана, покачал его по камням ногами и заставил подняться…

…Бойцы, наверное, только ботинки не вымыли. Родник обрамлялся кучей камней, образовывающих некую импровизированную купель. Солдаты просто переступали через камни, окунались в спасительную влагу с головой. Водой накачались, кому, сколько влезло. И фляги наполнили.

Кузнецов напялил на голову истекающую водой панаму, на секунду прикрыл глаза. Только-только он приготовился поймать кайф — к ногам упало тело. Вонючее, грязнючее и испачканное в крови.

— Какой гусь… Какой гусище… Вах! Ка…акой…

Белинский подыграл:

— Ага, целый индюк… Просто индюшара целый.

Ротный продолжал паясничать:

— Чидорасти, бача!.. Чей холоп будешь, бача?.. Бараев!

Старостенок утратил интерес к душману, как только увидел родник. На ватных ногах он подошел к источнику, опустился перед ним на колени и погрузив в голову по самые уши принялся «жрать» воду.

Бараев был рядом.

— Ну-ка, спроси у товарища: куда он в такую жару путешевствуют?

Бараев перевел на фарси:

— Шурави командир спрашивает, куда ты шел, собака?

Вахед еще не пришел в себя от страха. Перед ним стояли кяфиры — живые демоны из преисподней, живые — из крови и плоти, живые и жаждущие его крови. Он забыл о боли от страха. Но всем показалось, что «душара» злобно сверкнул глазами. Бараев размахнулся на пленного своей широкой как у молотобойца ладонью.

— Да я тебя…

Кузнецов вмешался:

— Отставить!.. Одного уже поспрошали, «Штирлицы» хреновы!

Белинский только сейчас заметил до сих пор пожирающего воду Старостенка. Оттащить за шиворот его не удалось.

— Во! Присосался!

Старый «отпал» от родника только после того, как замполит толкнул его ногой под ребра.

— Ты че, озверел? Забыл, как почки клинит? На гору еще с километр пилить.

Кузнецов поднял голову в сторону предполагаемой вершины. Времени на отдых не было:

— Рота, подъем!.. Бараев! — ротный указал на пленного. — Твоя скотинка. Только не заиграйся — шкуру спущу…

Шамиль впечатал в спину афганцу станину гранатомета и толкнул пленника стволом автомата в направлении вершины…

…Мирзахана заметили шагов за двести. Сломя голову он бежал между камнями, прямо на их позиции. Уже у самого укрытия, за которым прятался Низари, он потерял равновесие, и сполз вместе с осыпью прямо к его ногам. Чтобы оглядеться ему хватило и полсекунды:

— Ты Странник?

— Волею Аллаха… — ответил Низари.

— Вахед остался у источника. Иначе, я не дошел бы.

Стрельба со стороны источника закончилась четверть часа назад. Низари почернел на глазах:

— Они не уйдут так просто.

Низари указал Мошолле головой на вершину справа:

— ДШК и десять правоверных. Они должны успеть раньше, чем шурави пройдут половину пути…

Тэрлан уже еле тащился. Низари снова окликнул помощника:

— Мошолла!

Немой снова выдал себя. Опять Низари убедился — Мошолла слышал.

— Дай ему патроны! Иначе они и до вечернего намаза не поднимутся на вершину.

Станину подхватил Алихан.

А ударная группа понесла черный цилиндр дальше: вдоль подножия — к устью ущелья…

Глава тридцать третья

Колокола громкоговорителей накрывали последним хитом Примы всю бригаду: "…Я приглашаю Вас на праздник,/Где будет все для нас двоих…" Хорошо еще, что на сцене динамики не подключались. Здесь еще можно было говорить. А за пределами…

Солнце в этот день палило немилосердно. А надо было, еще до вечернего концерта, собрать новую декорацию. Правда, половину бригады, все равно, еще ночью на операцию погнали. Но для Ветлина это ничего не меняло.

Им оставалось присобачить к раме еще три щита. Помогать было некому. Они давно уже управлялись вдвоем. Лучшего стрелка первого батальона у него забрали — остался только Скиба. Вдвоем, пока не пригнали молодых, и управлялись.

С аппаратурой Скиба обращался как бог. Но строитель же из него… Уже на втором отверстии сверло хрустнуло, дрель завизжала, а на недоуменной роже солдата отразилась целая гамма эмоций: чисто лепешку коровью глотнул.

— От, бабай… Ну, чурка дровяной, и все…

— Виноват, товарищ прапорщик.

— Виноват, виноват!.. Это ж последнее. Ну, где я тебе?.. И откуда у вас только руки растут? Тебе ж ничего доверить нельзя.

— Виноват, товарищ прапорщик.

— Виноват, виноват… Ящик мой сюда! Рексом метнулся!

Скиба бросился к ящику с инструментами.

— И хвостиком интенсивнее, интенсивнее! — подкинул Ветлин вслед.

Через полминуты он уже копался в своих сокровищах:

— Где-то у меня буравчик тут был. Знаешь такой инструмент? Из каменного века…

Бурав нашелся. Но… У Ветлина лицо вытянулось: буравчик был деформирован безнадежно — согнут под девяносто градусов.

— Скиба, уточка моя, когда ты все успеваешь?

— О, товарищ прапорщик, причем милиция, шо куры дохнут?

— А кто ж еще? Ты еще не выучил, кто в армии причем?

— Виноват, товарищ…

— Виноват, виноват… Иди с глаз моих!.. Чтоб через полчаса у меня тут… стань передо мной, как бык перед травой, с новым сверлом — троечкой.

— Е…есть… — проворчал Скиба и уже развернулся, было, чтобы исчезнуть на полдня.

— Сто…ой. Гвозди сюда давай.

Гвозди, правда, не все, но оставались еще ровными. Ветлин зажал один из них пассатижами, приложил к кувалде и расплескал его острие молотком.

— На, уточка моя. Сверли! Сто буравчиков тебе в сраку.

— Есть, сто буравчиков…

— Не, ну ты глянь на него…

Но вернуться к работе они так и не успели. Поднимая тучу раскаленной пыли, к клубу прикатил УАЗик с дежурным офицером.

— Мыхалыч, почта!

Дембельнутого вида водила поволок Ветлину почтовый мешок.

— Шевели фигурой! — подстегнул дембеля лейтенант.

Сержант и бровью не повел. Только бросил на «летеху» пренебрежительный взгляд из-под мятой, по последнему писку дембельской моды, словно верблюдом жеваной панамы, и все также, не торопясь, установил мешок у зрительской скамейки и протянул завклубом ручку и бумагу на подпись.

— Я балдею от ваших порядочков. В Союзе уже бы три шкуры спустили, — проворчал лейтенант.

УАЗик исчез в туче раскаленной пыли. Прапорщик бросил Скибе:

— Займись… Разложи по подразделениям… Только не сломай ничего.

И в этот день солнце палило немилосердно. Но для Ветлина это ничего не меняло. Он уселся на краю сцены и закурил:

— Ну, и пекло…

— Алексей Михалыч!

Ветлин лениво отозвался:

— Ну?

— Тут… телеграмма…

— Ну?.. И что?..

— Дану… телеграмма. Еще одна. Даже две, товарищ прапорщик.

Скиба протянул Ветлину две телеграммы. С явной опаской прапорщик взял в руки ядовито-фиолетового цвета бумажку. "Обычно такие бумаги ничего хорошего в себе не несут", — мелькнуло у него тревожное предчувствие. Ветлин разорвал тонкую полоску, которой была опечатана телеграмма, развернул ее и пробежал глазами нехитрый текст: "МАМА В ТЯЖЕЛОМ СОСТОЯНИИ ПОТОРОПИСЬ СЫНОК". Ниже оператор подтверждал подпись военкома.

— Ох, елки зеленые! Этого еще не хватало! — вырвалось у прапорщика.

Дрожащими пальцами он развернул вторую. Набранные оператором телетайпа большими буквами слова, сложились в лишенную знаков препинания, жуткую фразу: "МУЖАЙСЯ СЫНОК МАМА УМЕРЛА".

— Ох ты, уточка моя… — и бросил Скибе. — Подай мабуту…

Колокола громкоговорителей накрывали последним хитом Примы всю бригаду: "…Я приглашаю Вас на праздник,/Где будет все для нас двоих…" А солнце палило немилосердно.

В дверь с табличкой "Начальник политотдела" Ветлин ворвался без стука. Начпо оказался на месте. Обливаясь потом, он прихлебывал чай из верблюжки:

— Вы что себе позволяете, товарищ прапорщик! — возмутился подполковник, ворвавшемуся без разрешения Ветлину.

— Виноват, товарищ полковник! Но…

— Распоясались, трубадуры… — с напускной строгостью оборвал начпо.

Подполковник сделал два шага к своему столу, поправил пуговицу на х/бэшке и опустился в жалобно скрипнувший под грузным телом стул.

— Ладно уж. Как там концерт наш? — смягчился Китаев.

Подполковник все же считался с тем, что подчиненные за глаза называли его «папой», и старался поддерживать репутацию всеобщего покровителя и попечителя.

— Все нормально! Разрешите доложить! — попытался направить разговор в деловое русло Ветлин.

Китаев понял, что прапорщик ушел от разговора о концерте неспроста.

— Что случилось?

Ветлин молча положил на стол перед начпо телеграмму. Прочитав ее, держа на вытянутой руке (Китаев маялся зрением), он выронил телеграмму на стол и тихо выругался.

— Он в Харе?

— Так точно!

— И что ты от меня хочешь?

— Отпустите парня, товарищ полковник!

Тяжело выпустив воздух из легких, Китаев переложил несколько бумажек на столе, помедлив пару секунд, поднял грузное тело, достал ключи от сейфа и открыл его.

— На вот, ознакомься! — Китаев извлек из папки и протянул прапорщику запятнанную потными пальцами бумажку.

Ветлин взял ее в руки, и, вытерев ладонь о хэбешку, углубился в чтение. На типографском бланке штаба округа печатной машинкой, с пробелами вместо буквы «о», «красовался» приказ начальника политотдела ТуркВО:

"В связи с осложнившейся эпидемиологической обстановкой и участившимися случаями неоправданных задержек личного состава при возвращении из отпусков и медицинских учреждений после выздоровления, приказываю:

— Начальникам политотделов подразделений 40-й армии:

приостановить предоставление военнослужащим отпусков на любых основаниях.

— Медицинской службе:

а) произвести сбор статистических данных по видам заболеваний, по подразделениям, по местам их дислокации;

б) рассмотреть вопрос целесообразности и оправданности пребывания военнослужащих в медицинских учреждениях округа;

в) разработать и провести комплекс профилактических мероприятий с целью предупреждения заболеваний личного состава.

— Начальникам пересыльных пунктов:

разработать и провести комплекс мероприятий по усилению контроля за режимом регистрации, содержания военнослужащих, их отправки к месту дислокации частей и устранению участившихся случаев неоправданных задержек военнослужащих при следовании из отпусков и после излечения в медицинских учреждениях…

— Военным комиссарам гарнизонов:

усилить контроль за военнослужащими, прибывшими в отпуск…"

Дальше Ветлин читать не стал, поднял голову и уставился с немым вопросом на Китаева.

— Что ты уставился? Ты видишь, что это выше моей компетенции? Марш отсюда! — безмолвная тупость прапора начала раздражать Китаева.

— Есть! — Ветлин отдал честь, подчёркнуто уставным движением развернулся и вышел из кабинета.

Прапорщик поплелся к себе в БРЗ* *(быстроразборное здание). Ветлин еще не успел привыкнуть к этому импровизированному общежитию. Этот фанерный ангар для командного состава среднего звена построили совсем недавно, почти перед самым Новым годом.

«Срочники» оставались жить в палатках, метрах в трехстах от БРЗ. С тех пор только дежурный офицер находился ночью рядом с бойцами, в каптерке. Да и то не всегда. Может, и стоило поддерживать дистанцию с солдатами, но Ветлин не одобрял таких методов. Возможно, в Союзе это и было оправдано. Но только не здесь.

Духота в общаге стояла неимоверная. Ветлин намочил полотенце, чтобы обтереться. Как-то же нужно было спасаться от этого зноя. Но вместо того, уселся на кровать и тупо уставился в свежевыкрашенную белой краской стену. С махрового полотенца с надписью "Полтавские галушки" ему хитро подмигивал гоголевский козак Голота. Брат подарил. С прошлогодней Сорочинской ярмарки берег. "Вот тебе и привет с Украины", — невесело подумал прапорщик.

Дверь распахнулась настежь. Увлечённый своими нелегкими думами Ветлин даже слегка испугался.

В проеме стоял начпо:

— Извините, что без доклада. А ты думал только тебе разрешается?

Прапорщик, пытаясь спрятать выражение удивления, принял строевую стойку.

— Садись, Михалыч! Побалакаем. Так, кажется, на Украине говорят?

— Не так. — Ветлин чувствовал себя оскорбленным настолько, что считал себя в праве поставить на место любого, даже начпо. — Можно Машку через ляжку, можно на сеновале, можно на телеге, а балакають в(!) Украине а не «на»…

Китаев не ожидал найти прапора в таком настроении. Но все же, не время было реагировать на такие выпады:

— Ты думаешь, у меня совсем сердца нет? — задал вопрос Китаев и тут же дополнил. — Знаешь, сколько ребят в пулеметном взводе у Кузнецова осталось?

Ветлин понял, что ответа от него не ждут. Начпо продолжил:

— Четверо. А в роте — пятьдесят два, вместо девяноста четырех штатных. Полтора взвода вместе с механиками. Так скажи мне, пожалуйста, кто будет боевую задачу выполнять?… А знаешь, где остальные?… Четверо раненых, а остальные с желтухой, тифом и холерой в Союзе валяются. Некоторые уже по полгода отсутствуют. И ты думаешь, они лечатся? Как же, счазс! Стоит солдату в Союз попасть, в госпиталь — через неделю туда приезжают родители и для своих детишек на пару месяцев реабилитацию выкупают. А уже дома любыми путями находят связи в военкоматах, и начинается: покупают военкомов, врачей, делают справки, комиссуют по инвалидности, сами, якобы, умирают на полгода. Я понимаю. Кому сюда хочется? Но это же — армия… Это же — присяга… Хорошо, что ты у нас такой правильный. А знаешь, сколько прапоров вот так в Союзе пропадает? А сколько наших сейчас в Ташкентском КПЗ трибунала ждет, знаешь? Там же все просто: сдал на пересылке документы и…и — в город. По три месяца бойцы по Ташкенту болтаются. Их там патрули уже вместе с ментами вылавливают. Вот и выходит — одни воюют, а другие…

После многозначительной паузы Китаев продолжил:

— Я знаю: перед операцией Кузнецов этого парня в пулеметный перевел. Пулеметчиком. А что ему делать прикажешь? Может штатное расписание увеличить и молодых набрать? Так он еще не главнокомандующий. Или закрыть роту на карантин?

Где-то он уже это слышал. Ветлин вспыхнул:

— Товарищ полковник! Та мне же в глаза ему смотреть. Разрешите — я за него пулемет понесу!

— Ишь ты…ы — шустрячишко какой? Он понесет. Ты хоть раз в горы ходил? Тебе сколько уже — развалина? Ты хоть барабан свой, хоть на крышу своего клуба вынесешь?.. Пулемет он понесет… А как прикажешь его оттуда вынимать? Пешком домой отправить, или вертолетом с горы снимать? Есть приказ: "двадцать четверки" использовать только по назначению, как боевые машины. Забыл, как прошлым летом вертушку завалили? Так тогда летуны всего лишь воду на обыкновенный пост ребятам сбрасывали. Душманами и близко не пахло. А тут — боевая операция. Даже не смей к летунам подходить. Если духи не собьют при зависании, то свои в тюрьму точно посадят. Сразу — трибунал. Даже не думай. Я их знаю — гренадеры. Они-то согласятся. А вот особистов и я потом не уговорю.

Китаев замолчал, копаясь в сигаретной пачке. Ветлин решился вставить:

— Так что ж теперь делать? Даже если его вытащить — этот приказ…

Начпо прикурил «Родопи», сделал глубокую затяжку и с наслаждением выпустил густую струю дыма. Ветлин впервые увидел, как Китаев курит. Обычно, командиры такого ранга свои плохие привычки старались подчиненным не демонстрировать.

После короткой паузы начпо продолжил с явным раздражением:

— Сухари сушить! Кроме стрелять, да железо таскать еще и соображать научиться не мешало бы.

Ветлин почувствовал, что какой-то выход все же существует, и Китаев чего-то не договаривает. Начпо пришлось растолковывать:

— Ой-ёй-ёй-ёё. Разжевать и в рот положить. Ты приказ внимательно читал? Он кому адресован? Правильно — начальникам политотделов. А есть еще свет-батюшка царь Дантес. Только обращаться к нему не ты должен, а сам пацан.

— Но, как же его оттуда снять?

— Без комбрига никак. А он сейчас в Харе. А посему — собирайся! Через полчаса я туда вылетаю. Мало ли. Может, на месте чего и придумаем, — заключил Китаев и неожиданно легко поднял со стула свое тучное тело.

Ветлин вскочил. Где-то в глубине души забрезжила надежда. Радоваться особенных поводов не было. Но все же гнетущая перспектива бездействия отодвигалась.

Китаев погасил окурок в банке из-под скумбрии в томате, стоящей на подоконнике, и, направляясь к двери, проговорил, не глядя в сторону прапорщика:

— Поторопись, машина возле штаба будет.

— Спасибо, Юрий Михалыч! — совсем не по-уставному выпалил Ветлин в спину Китаеву.

Начпо не терпел фамильярности. Последние слова заставили Китаева остановиться и повернуться к прапору. Молча и многозначительно он уставился на Ветлина.

— Виноват, товарищ полковник! Есть — через полчаса машина у штаба!

Китаев сделал шаг вплотную к прапорщику и с нескрываемым раздражением прошипел ему в лицо:

— Ты со своей лестью дешевой завязывай. Я — подполковник. Дадут третью звездочку — будьте любезны. А пока что, давай, не пресмыкайся. Не люблю я этого.

Дверь за подполковником аккуратно прикрылась…

Глава тридцать четвертая

На такие подарки они уже и раньше нарывались. Летчики натыкали этих сюрпризов по всему Афганистану. Старшина рассказывал, что такая бомба могла взорваться от любого прикосновения: от сорвавшегося кручи камушка, от случайного осколка, от птичьего крика, в конце концов. А могла, так и сгнить здесь лет через триста, не причинив никому вреда. Сколько неразорвавшаяся бомба пролежала здесь, было неизвестно. Как была неизвестна и причина того, почему не сработал взрыватель. Был ли это заводской брак или чья-то удача, особого значения это уже не имело. Главное, что повезло роте. Прошли мимо без приключений. "А могли и не пройти", — подумал Белоград, укладывая камень на бруствер так, чтобы издалека его сооружение казалось естественным хаотическим нагромождением.

Белоград управился за полчаса. Установил пулемет, проверил ленту и сменил Маслевича. Раненый афганец оставался на месте и, казалось, своего положения не изменил. Теперь Белограду оставалось только ждать развития событий и молить Бога, чтобы душман не истек кровью. Под ним просматривалось чёрное от крови пятно, а рядом по-прежнему лежал обезглавленный труп.

Ожидание — самое трудное в работе снайпера. Глаза постепенно устают от наблюдения. Положение головы при этом не всегда удобно. Приходится думать и о безопасности, прижимаясь поплотнее к земле. При этом, шея немеет от многочасовой неподвижности, а кровь начинает пульсировать в висках, отдавая ощутимой непрекращающейся болью в ушах. Через некоторое время противник начинает мерещиться за каждым камнем. Возникает ощущение, что ты теряешь контроль над сектором обстрела, и под давлением чувства ответственности за товарищей тебя охватывает нешуточная паника.

Маслевич тоже подустал:

— Может, курнем, товарищ сержант?

— Забивай! — ответил Белоград.

Отдых действительно был уже просто необходим. Хотя наркотик усугубил бы и так уже нестерпимую жажду. Но, если в меру, он помог бы снять внутреннее напряжение и мобилизовать зрение.

— А я не умею, — по-детски растерянно признался Маслевич.

Он-то рассчитывал просто выкурить по сигаретке. А закурить без разрешения не решался. Белоград с недоумением оглянулся на бойца.

— Так ты покурить хочешь или курнуть?

— Покурить, товарищ сержант!

— Ну, кури. Только без дыма.

Маслевич решил, что дедушка издевается, и с глупым видом уставился на сержанта. Белоград уточнил:

— Дым глотай. Во время затяжки сделай глоток и задержку. Тогда дым останется в легких.

Маслевич затянулся, как советовал сержант. К его удивлению, так все и получилось. Через минуту он сменил Белограда. Маслевич переполз на место сержанта, забрался под маскхалат и прильнул к окуляру.

Богдан все же опасался доверять свою жертву молодому:

— Если заметишь движение возле раненого, не стреляй. Позовешь меня. И за ротой следи.

В то, что афганец еще может прийти в себя и уползти самостоятельно, Белоград не верил. Он достал из пистона палочку чарса и, не отрывая взгляда от сектора обстрела в тылу, принялся ногтями крошить зелье в ладонь. Привычными движениями Белоград оторвал от пачки «Донских» клочок картона, свободной ладонью скатал его об колено в трубочку фильтра и вставил в выпотрошенную сигарету. Через минуту косяк был готов.

Богдан «взорвал» его и затянулся режущим бронхи дымом. Сладковатый запах повис в воздухе. Задержав дыхание, Белоград свободной ладонью разогнал дым и выпустил воздух из легких. Сделав еще несколько прерывистых затяжек, Богдан прикрыл глаза и прислушался к ощущениям. Через десяток секунд мышцы омыло томительной волной расслабления, а горло перехватила тугая удавка жажды. В голове приятно зашумело. Глуповатая улыбка растянулась на разбитой физиономии. Необыкновенная легкость разлилась по всему телу. Богдан поплыл…

— Мася! А кем ты на гражданке был? — спросил Белоград, не открывая глаз, через минуту.

Маслевич ответил, не отрываясь от окуляра:

— В училище учился на сварщика. А Вы, товарищ сержант?

— А я в технаре, на механика мясокомбината.

— Ух, ты! В Полтаве что ли? Меня старики тоже туда фаловали. Но конкурс там, говорят…

— Конкурс, в натуре, там зашибательский. У нас восемь человек на место было. Ну, иди чарсу дерни.

— Не, товарищ сержант. Меня не берет. Я уже пробовал. Только горло дерет и жрать хочется.

Богдан "поймал струю":

— А ты шаришь, — с легким смешком. — Пожрать не помешает.

— Берите мой сухпай, товарищ сержант!

— Ну ты и хитрован, — Богдан мелко захихикал: наркотик начал обволакивать сознание.

Обычно в горах, чтобы облегчить мешок, все старались скормить товарищам свой паек в первые же дни. Только потом, суток через трое-четверо, когда кишки уже голодной судорогой сводило, жевали пожухлую траву, как овцы. Белоград с легким сожалением затушил недокуренный косяк, подумал: "Цымбал горло перегрыз бы", — и вытащил свою тушенку.

— Какой идиот придумал кормить нас солеными консервами? Ты не знаешь, Мася? Я бы его…

Белоград принялся открывать банку.

— Чё молчишь? Не твоя идея случайно? — спросил Богдан, откровенно посмеиваясь над незадачливым салаженком.

— Не…а, — донеслось из-под маскхалата.

— Ух, ты! А баночка-то из Харькова. Я там на практике был. Может, эту баночку и склепал?

— Так вот кто нас в горах солеными консервами кормит, — в тон сержанту отозвался Маслевич.

— Гы-гы. А мы тут гадаем, кому пасть порвать? — Богдан совсем «поплыл». Заливаясь дурацким смехом он выплюнул тушенку под ноги. Белоград сделал пару глотков из фляги. Разбитые зубы отозвались тупой ноющей болью. Подействовало слегка отрезвляюще.

— А как там Харьков? Правда, говорят, что там телки самые классные?

Белоград ненадолго задумался:

— Наверное. Чем больше город, тем больше телок. Только у меня там не было никого. Я всего два месяца там отработал. А потом призвали. У меня дома была. Любила меня, как кошка. И в армию провожала. Ждать обещала…

— И как? Ждет?

Белоград помрачнел

— Наверное, уже нет. Я — скотина. Послал я ее. Она в госпиталь ко мне приезжала. Я в посадку тогда затащил ее, поставил под акацию и в последний раз… как животное… Она, бедненькая, аж заплакала. Плачет и просит: "Не надо, Данчик, ну не надо…" А я же пьяный. Полчаса ее промучил, чуть не сломал себе все… Я тогда весь белый свет ненавидел. Вот и прогнал ее. Мол, зверем конченым стал, и не жди меня, девочка. Больше она и не писала. А мама ее, как родную, приняла. Писала, что когда меня забрали, они, чуть ли не каждый вечер, вместе собирались. Потом мама еще жаловалась, что Ирка заходить перестала. Наверное, она побоялась матери рассказывать. А я и объяснять не стал. Сделал вид, что не заметил. Мама все равно, наверное, поняла… Только зря я так с ней. Потом я понял… И пожалел. Без нее… Я даже стихи ей потом написал. Но так и не отправил. Хочешь послушать?

Не дожидаясь ответа, Богдан продолжил, медленно и как-то обречённо, с тяжеленными паузами, словно каждое слово из сердца вырывал:

Что ж ты над тленом

Бездыханным плачешь?

Теперь

Тебе так хочется

Его любить.

Только сейчас

Меня ты понимаешь —

Любовь,

Когда ее не разделяешь,

Умеет даже погубить…

Вновь ива

За моим окном

Горячую слезу

Роняет наземь.

В бокале

Ядом тает лед,

Любимые твои цветы

Завяли,

И некогда

Родные стены,

Страшнее казематов стали…

Тебя все нет…

Наверное,

Не прав мудрец —

Не лечит время

Всех печалей.

Проходят дни

Под пыткой ожиданий,

Все ярче память,

А тебя все нет…

Отравленное сердце замирает,

С последним вздохом

Меркнет солнца свет.

И пусть.

Быть может

За последнею чертой

Душа,

Истерзанная болью,

Сумеет обрести

Незыблемый покой…

Что ж ты над тленом

Бездыханным плачешь?

Теперь

Тебе так хочется

Его любить.

Только сейчас,

Меня ты понимаешь, —

Любовь,

Когда ее не разделяешь,

Умеет даже погубить.

Ошарашенный Маслевич застыл, ожидая продолжения и опасаясь прервать сержанта.

Белоград немного помолчал и продолжил совсем уж невесело:

— Может, оно и к лучшему. Я-то все равно не любил ее… Наверное. Может, сначала только… А потом… А больше, ты знаешь, никого и не было. Если честно, она меня и целоваться научила. И я у нее первый был.

— Да ну? — отозвался, наконец, Маслевич.

— Чё не веришь? Три дня мы с ней распечатать ее пытались. Пока ее старики на работе были, мы у нее дома и так, и этак… А оно никак. Чуть не сломал себе все. Я все занятия тогда пропустил. Чуть из технаря не выгнали. Если бы мать справку не сделала — точно бы выгнали… И чего она разревелась тогда в госпитале? Сколько мы с ней кувыркались, никогда не болело. А тут, как нарочно… В последний раз и…

Богдан опять умолк. Осмотрел свой сектор обстрела и снова откинулся на камень. Создавалось впечатление, что моджахеды ушли. А, может, во время артобстрела просто рассыпались с вершины в разные стороны и сейчас подтягиваются назад. Но могли и затаиться, дожидаясь, когда противник начнет подниматься на гору и подставится в самом удобном месте, где-нибудь посреди подъема. Чтобы и спускаться было далеко и до вершины не достать. Со своей позиции сержант видел: рота как раз поднималась к такому месту.

Воспоминания о доме настроили на печальную волну. За полтора года курения чарса он уже усвоил, что в таком случае лучше переключиться на что-нибудь другое. Иначе, если наркотик потянет в бездну грез, совсем тоска. Воспаленное травкой сознание настолько обостряло ощущения, что Богдан начинал чувствовать физическое присутствие предметов своих мечтаний. Еще вчера он предпочел бы по обкурке «слетать» домой. Но только не сейчас.

— А тебя ждут, Масленок?

После короткой паузы Маслевич ответил:

— Моя — на восьмом месяце.

— Да ты чё? — Белоград чуть не подпрыгнул, — Когда ж ты успел? Тебе сколько?

— Восемнадцать. Успел уже. Мама отмазать хотела. У нее подруга в военкомате работает. Так батя настоял. Синяк гребаный. Не родной он у меня. Мешал я ему…

— А родной где?

— Я его и не знаю. Он маму еще в роддоме бросил. А этот уже пять лет кулаками нас воспитывает. Нажрется, и начинается. Я и на бокс из-за него пошел. Еще припомню… Только вернусь. Тогда и посчитаемся…

Богдан отметил про себя, что для этого нужно еще и решимости прибавить. Но, резонно рассудив, что через полгода здесь из «душенка» все равно мужика сделают, решил на эту тему не рассуждать.

Вслух он произнес:

— Так как же ты сюда определился, если концы в военкомате?

— А… Я там с капитаном не поладил. Знаете, товарищ сержант, как там после проводов? Когда с пацанами бухали, он со своим патрулем в казарму завалил. А я первым на глаза попался. Я всю жизнь так попадаюсь. Вечно самый крайний. Вот и он из меня крайнего и сделал. Сначала на взятку намекал. А потом, когда понял, что у мамы нету ничего, придержал меня. Три отсрочки дал. Мы уже думали — вообще до весны отпустит. А он дождался покупателей из Термеза и тю-тю… Пишите письма мелким почерком. А перед этим команда на Харьков в учебку связи ушла. Так что я тоже почти харьковский.

Белоград поймал себя на мысли, что уже ненавидел Харьков. Теперь, ближайшие несколько лет, он был недосягаем. Если совсем недавно он все свои мечты посвящал своим былым и будущим в скорости похождениям, то теперь эти мысли вызывали только неизъяснимую горечь. В глазах замелькали картины из прошлого, вперемежку с недавно увиденными фото из жизни мирного Харькова.

Еще вчера Белоград мечтал о предстоящем в скорости возвращении. Дембель был совсем близко, и оттого каждый день тянулся так, что казался неделей. Иногда ему уже казалось, что того мира грез в действительности не существует вообще. Только память и разум твердили, что где-то там, на севере, тоже живут люди: ходят в кино и на дискотеки, едят сметану и пьют молоко, садятся на белые унитазы и ложатся спать на белые простыни без вшей, рождаются и умирают своей смертью, любят, страдают и ждут. Ждут после занятий, провожают любимых домой, не спят по ночам, ждут новой встречи… "Только чего ждать теперь мне?" — затрепетало в голове.

Тысячи раз воображение рисовало ему сцену возвращения. Тысячи раз он мечтал о том, как появится во дворе, в парадке и с орденом на груди, как будет целовать его и плакать мама, как будет отворачиваться, пряча слезы, отец, как примчится бабушка и напечёт внуку его любимые блинчики…

Теперь все это даже не в прошлом… И даже не в будущем… Теперь этого просто не будет. Не будет никогда. И ему нельзя об этом даже мечтать. Жить, если позволят, и даже не мечтать. Иначе эта боль, что встала в груди горящим колом, поселится в сердце навсегда и однажды его задушит.

Если бы Маслевич знал, что сейчас творится в душе у сержанта, он бы никогда не задал своего вопроса:

— Товарищ сержант, а как все это случилось? Ну, с Рустамом… Вы же дружили…

Белоград отвернул полные слез глаза на гору, где неподвижно лежало тело врага. Волна гнева захлестнула его сознание. Ненависть погасила последние остатки рассудка. Руки затряслись в поисках оружия. Он встал в полный рост и нечеловеческим голосом прохрипел:

— Тут еще один харьковский есть. Ну-ка иди на свой пост!

Маслевич, испуганный переменой в настроении сержанта, тоже забыл об осторожности. Он сбросил с головы маскхалат, поднялся над камнями на локтях, повернулся к Белограду и вопросительно замер. В ту же секунду с характерным смачным шлепком в его тело впилась пуля. За нею из выходного отверстия брызнули клочья кожи и окровавленных разорванных мышц. Убойная сила перевернула Маслевича на спину и швырнула вниз по склону. Прокатившись метров десять, он вывалился на открытое для обстрела место и, свернувшись в дугу, неподвижно уткнулся в землю. Белоград присел от неожиданности. Над его головой прошуршала следующая пуля. Отрывистые тяжелые щелчки захлестали по камням.

Забыв об опасности, Белоград бросился за парнем. Может быть, эта поспешность и спасла сейчас ему жизнь. Задержись он еще на секунду — душманы срезали бы его первым залпом. Но движущаяся мишень на таком расстоянии представляется особенно сложной целью.

До Маслевича он добежал в два прыжка. По пути успел почему-то подумать: "Теперь точно — всю жизнь сидеть". Не теряя ни секунды, он схватил парня в охапку и, перенося центр тяжести назад, повалился вместе с ним на спину. Откатились метра на полтора. Тут же в то место, где только что лежал Маслевич, поднимая фонтан песка, шлепнулась очередная пуля. Где-то внизу нестройным залпом отозвалась рота. Белоград перехватил тело Маслевича за пояс и тем же маневром перебросил его еще дальше в сторону недосягаемой для противника зоны. Раненый заорал во всю глотку.

"Это хорошо, — успел подумать Богдан, — Значит, живой".

Последние метры к спасительному гребню Белоград тащил захлебывающегося от воплей Маслевича резкими рывками. Моджахеды, видимо, поняв, что шурави уходят, открыли еще более интенсивный огонь. Но спешка плохой подручный. И без того не ахти какая кучность стрельбы только снизилась.

Когда противоположная гора скрылась за склоном, Белоград попытался разобраться с раной Маслевича. Тот протяжно замычал.

— Ничё, зема, ничё, ничё… Потерпи малёха. Главное — живой. А то все… ерунда все это, — бормотал ему Белоград.

Маслевич закусил нижнюю губу и заплакал от боли.

Пуля, не задев кость, прошила плечо навылет. Особенного вреда она нанести не могла, но выходное отверстие оказалось довольно внушительных размеров. Когда Богдан подтягивал Маслевича к себе на колени, из раны вывалился внушительного размера кусок слипшегося с кровью песка с травой. "Семь, шестьдесят два, — подумал Белоград, — Надо бы заткнуть чем-то".

Оружие осталось наверху. Чувство беззащитности и страха смешалось с ощущением запоздалого возбуждения, которое возникало каждый раз, когда Белоград оказывался под прицелом противника.

— Давай, Мишаня, наверх. Потянешь?

Маслевич, не открывая глаз, закивал головой. Белоград подтянул его за ремень и, придерживая с правой стороны, потащил бойца на позицию. Здесь он уложил Маслевича рядом с пулеметом и, бегло осмотрев склон горы, бросился к мешку за медпакетом. Огонь стал плотнее. Над головами солдат пролетело несколько пуль. Одной из них сбило камень на бруствере. Белоград интуитивно пригнулся и отметил про себя, что он с Маслевичем оказался в аналогичном положении, что и моджахеды со своим раненным. С той лишь разницей, что ему все же удалось вытащить парня из-под обстрела, а противнику — нет.

Трясущимися пальцами он разорвал упаковку и достал бинты и йод. Едва справляясь с волнением, Белоград попытался прикрыть кровоточащую рану куском кожи с обрывками мышц, свисающими с плеча Маслевича. При этом из страшной дырищи брызнул упругий фонтанчик крови. Маслевич дернулся. На нижней губе бойца появилась струйка крови. Прикусил зубами.

"Если разорвана вена — может руку потерять. Хорошо хоть не видит этой дырки", — подумал Белоград. Двумя резкими движениями он выдернул свой ремень и затянул его повыше раны. Кровь остановилась. Богдан вылил весь флакон йода Маслевичу на плечо, распустил пару метров бинта и, скомкав его в ладони, затолкал в рану. Маслевич запрокинул голову и заплакал навзрыд.

— Тих, тих, тих, тих… Щас, щас, щас… — попытался успокоить раненого Белоград.

За перевалом стрельба усилилась. Путаясь в окровавленных бинтах, Белоград, стараясь не сильно прижимать рану, принялся спешно перематывать бойцу плечо. Маслевич отвернулся в сторону и тихо заскулил. Богдан достал шприц с морфином и замешкался. Раньше он никогда не видел, как эту дрянь колют. Как она подействует и когда, Богдан тоже не имел представления. Во время занятий по медподготовке Белоград сидел на губе; как в учебке, так и в Афгане. Но раздумывать особо было некогда. Рота, похоже, тоже попала в переплет. Подчиняясь какому-то внутреннему убеждению, решил, что лучше будет, если уколоть поближе к ране. Всадил иглу прямо через бинты, в то же самое плечо. Только сейчас Белоград заметил, что перепачкался кровью с головы до пят. Да и забинтовал неуклюже — прямо на ремень.

"Как же ему жгут попускать?" — подумал Белоград.

— Часы у тебя есть? — спросил Маслевича.

Тот кивнул головой.

— Через полчасика скажешь. Надо будет ремень попустить. Хоб*? *(на фарси: хобасти — хорошо)

Маслевич снова кивнул и заерзал в попытке устроиться поудобнее. Сержант впопыхах усадил его прямо на острый камень. Теперь он давил Маслевичу в бедро.

"Ну, раз кочерыжится — все будет в ажуре", — отметил про себя Богдан.

— Ну, держись. Щас полегчает. А я тут, пока что, с этими суками перечирикаю.

Он вытащил из-под солдата булыжник и швырнул его за бруствер. Машинально Белоград проследил за полетом камня и чуть не выпрыгнул следом. Булыжник пролетел метров десять, ударился о валун и укатился куда-то вниз. Но то, что сержант увидел дальше, заставило его похолодеть, несмотря на жару. В сотне метрах ниже по склону на гору взбирались душманы…

Глава тридцать пятая

Кишлак, казалось, вымер.

Глядя на кучку глиняных «крепостей» впереди по курсу, Янишин размышлял: "Мирных жителей здесь давно уже не должно быть. По определению не должно… Как здесь жить, если тут военная база со складами. Хлопотно, с базой-то рядом… По определению не должно быть… Да и инфрастуктуры не видать…" За все время продвижения по ущелью он не увидел ни одного огорода. И не услышал ни одного выстрела. Создавалось впечатление, что ущелье вымерло. Даже птиц не было ни видно, ни слышно. "А это как раз признак — признак того, что душманы здесь обитают. Верный признак… — сушил голову взводный. — Только в душманском селении по улочкам не бегают куры, не лают собаки, не хрюкают свиньи…" Янишин развлекал себя своими же каламбурами: "Ты перегрелся, капитан… Какие тут свиньи?.. В Аллаховой вотчине — свиньи… Ха! Вот после этой операции тебе и дадут капитана… Ага, а завтра полковника… Если верблюда Озерову приведешь. Такого как утром… с горы Верблюд… А там… негоже маршалов подсиживать, но Дмит-Фёдычу придется потесниться. Если не Андропову… Против янишинских верблюдов не попрешь с кондачка… Чё ж здесь тихо-то так? Хоть бы хрюкнуло чего…"

Чтобы развернуть броню полукольцом по периметру кишлака хватило пять минут. Свой взвод Янишин повел следом за пехотой…

— Шурави уже на базе, гумандан-саиб, — доложил Фархад.

Тахир, казалось, думал о чем-то своем. Но все же отреагировал:

— Где Странник?

…Низари переадресовал вопрос Мирзахану.

— Тропа начинается на этой вершине.

Низари передал сведения в эфир и прикинул оставшееся до вершины расстояние. До нее оставалось около сотни метров. Годы брали свое. Он был уже не так резв, как в молодости. Низари воздал хвалу Всевышнему. Благо Аллах сделал его командиром. А простые правоверные, даже, несмотря на то, что припасы оставили в ущелье, едва справлялись с грузом. Черный баллон весил килограмм семьдесят. Мошолла уже каждые два часа сменял людей у цилиндра. "Как же они намучились с ним? Хотя бы они раму к нему приделали, чтобы он не катился с горы как бревно", — посетовал на оружейников Низари и снова оглянулся на вершину. Годы брали свое… Зрение тоже уже было не то, что в молодости. Он не заметил среди искусно выложенных камней ствола пулемета Калашникова…

…То, что в кишлаке их не ждали, было ясно еще на броне. "Не ждали, поскольку некому", — сделал заключение Янишин. Они не нашли ни одной живой души. Но люди здесь жили. Янишин толкнул ногой фарфоровый чайник. Из закопченного носика на циновку вылилась тоненька струйка зеленоватой жидкости. "А пьют зеленый, правоверные… И ушли недавно… Даже одеяла и подушки еще тепленькие… Ага, тут же все на лету стынет. На дворе ж мороз несусветный — шестьдесят пять плюс в тени… И это не по Фаренгейту. Тут все на лету стынет… просто поссать не успеваешь, на лету — в сосульку…"

Стволом автомата Янишин выковырял среди хлама промасленную тряпку, поднес ее под нос и втянул воздух: "Оружейное… Кажись, картошку жарили…" Но порадоваться удачной шутке он не успел — «заржали» и «заревели» на улице. Янишин бросился прочь из гостиной Тахира.

Этим придуркам только дай живность какую нибудь.

— Горноишачники тут духа поймали, товарищ старший лейтенант, — пояснил Шалаев.

В лапы пехоте попался матерый, мордастый и толстозадый, самый настоящий душманский ишак. Теперь он развлекал своими боками приклады бойцов второго батальона.

Янишин рявкнул:

— Отставить! Идиоты…

Тут же на свет Божий явился из соседнего дувала Хренников с добычей. Без лишних слов, из этого щипцами не вытащишь, он швырнул к ногам взводного выпотрошенный цинк. Судя по маркировкам на зеленых, как трава, боках ящика, когда-то в нем были патроны калибра 7,62.

— Арсенал… — резюмировал Янишин. — Связь ко мне!

Через минуту он уже вызывал командира:

— Матроскин — Шарику.

Взводный и здесь дурачился. Озерова всегда коробила способность Янишина выдумывать кодовые «погремухи». Впрочем, особист всегда в них, и без взводного, путался. Особенно, когда психовал:

— Как нету?.. Ты не перегрелся, Янишин?.. Тьфу, ты — Шарик!?

Дантоев оглядел офицеров штаба, будто проверял — все ли на месте. Взгляд задержался только на командире афганского разведбата. Не спуская глаз с коллеги из братской армии, комбриг скомандовал Синельникову:

— Труби отбой…

…Можаев отдал микрофон радисту:

— Поворачиваем оглобли… Поигрались, и будя…

Уже через минуту бойцы снимались с занимаемых позиций. Еще через время цветастое войско отправилось рваной колонной к соседней вершине. "Банда пиратская", — оценил про себя комбат форму одежды своих подчиненных. Но пуститься в размышления по поводу обеспечения обмундированием бойцов горной пехоты он не успел…

— Шурави уходят… Пора, гумандан-саиб.

Тахир ждал этого момента:

— …Огонь!..

…- Связь!!! — заорал комбат на радиста.

"Ох и маскируются, собаки!" — только и успел подумать Можаев. Определить, откуда стреляли, нечего было и мечтать. Шквал огня обрушился на первую роту, как только она покинула занимаемую вершину. Бойцы, придавленные к горе неподъемными вещмешками, заметались по склону как стая толстых королевских пингвинов. Благо подходящих валунов местный Аллах натыкал здесь вдоволь. Солдаты попадали, кому куда удалось. Но огонь не прекращался. Первый раненный завопил где-то на левом фланге… Можаеву показалось, что огонь только усиливался.

— Связь!!! — заорал комбат на радиста…

Глава тридцать шестая

Впереди была очередная промежуточная высота, каких было десятки на пути к цели. Тащишься наверх, как каторжанин, видишь перед собой блистающую в лучах солнца вершину, и кажется, вот она, совсем близко. Еще метров сто, и ты наверху. Там ты сбросишь опостылевший, раздирающий в кровь плечи вещмешок, задыхаясь, свалишься на песок и протянешь онемевшие, дрожащие от напряжения ноги. А пока что: жажда раскаленной колючей проволокой разрывает тебя изнутри на части с каждым шагом, а проклятый мешок вдавливает тебя в камни. А вершина, охваченная золотистой солнечной каймой, насмехается над тобой, ничтожным, всеми ненавистным здесь червем, над тобой и твоими жалкими усилиями своей незримой, непостижимой в своем величии и великолепии, освященной восточными звездами и полумесяцем жаркой ухмылкой. Эти последние до желанной высоты двести шагов превращаются в путь на Голгофу. Возникает ощущение, что твоя цель с каждым шагом только удаляется. И лишь последние метры, когда склон становится более пологим, ты преодолеваешь несколько быстрее и с заметным облегчением. Но стоит добраться до вершины, разогнуться под тяжестью неподъемного вещмешка, как за небольшой площадкой тебе открывается следующий, еще более крутой подъем. И тебя, обессиленного изнурительным подъемом, охватывает волна нового разочарования и нового раздражения. Задерживаться, чтобы осознать и принять очередное поражение, просто нельзя — нет времени. И ты, отупевший от пылающего жаром чужого солнца, раздирающей горло жажды и пытки подъема, рывком подбрасываешь мешок за спиной и снова, шаг за шагом, поднимаешь еще более отяжелевшие ноги. Снова ты дерешься наверх, проклиная тот день, когда родился, и тот день, когда призвался, проклиная свою судьбу и умоляя ее, чтобы эта высота оказалась последней, а ты достиг ее раньше противника и не оказался в разрезе прицела где-нибудь посреди пути.

Бойцы, наверное, только ботинки в источнике не вымыли. Водой накачались, кому, сколько влезло, и фляги наполнили.

Но через сотню метров темпы существенно снизились. Почки, высушенные многочасовой жаждой, приняв воду, намертво клинили поясницу. Тысячи раз каждый говорил себе, что нельзя в горах так напиваться. Но кто удержится? И все же останавливаться нельзя. Как бы не болело, а нужно идти в гору…

Ротный оглядывался на вершину за спиной поминутно. Старостенок, рухнул на камни в трех шагах. Даже под насквозь промокшей х/бэшкой было видно как у него коленки дрожат. Он еще раз попытался подняться на непослушные ноги, даже сделал шаг… второй, но снова свалился на камни.

Кузнецов заорал:

— Напился?! Скотина… Встать!

Но Старостенок только уставился глазами загнанной лошади в солнце. Он задыхался будто рыба на песке. Кузнецов снова оглянулся на вершину за спиной:

— Встать, боец!

Цымбал подтянул Старостенка за ремни вещмешка.

— Давай, Старый… Тут уже недалеко осталось.

Старостенок, казалось, уже ничего не соображал. Его уже догнал Шамиль. Следом как робот переставлял ноги Вахед. У него уже и мысли задеревенели. Бараев стащил вещмешок со спины Старостенка и остановился чтобы дождаться афганца. Шамилю пришлось отказаться от идеи повесить пленному на шею в дополнение к станине еще и мешок Старого. Чеченец забросил его за плечо. Теперь на нем было килограмм восемьдесят… А Вахед молил Всевышнего о случайной пуле. Ему нельзя было уходить в чистилище без пули…

…Брошенная на камни станина жалобно звякнула. Они не заметили: правая стойка ДШК накрыла краснорожего и зубастого как кролика деда в шубе. В спешке они не заметили. Нужно было еще отыскать на соседнем склоне шурави, выбрать позицию, установить сам пулемет и зарядить ленту.

Кузнецов оглянулся на вершину за спиной:

— Вперед!

Но Старостенок сумел сделать заплетающимися ногами только несколько шагов. Снова он рухнул. Кузнецов всадил ему по каблукам:

— Встать! Встать, скотина!

Выстрел ошеломил ротного. Позади остался полуторакилометровый подъем. Отсюда уже не было видно долину и ущелье. А до промежуточной высоты оставалось метров пятьдесят. Выстрел громыхнул где-то за нею. И стреляли явно не по роте. Явно: на вершине, несмотря на артподготовку, все же остались душманы. Так просто они свою позицию не сдадут. Кузнецов понял, что сейчас они, очевидно, заметили Белограда с Маслевичем и открыли стрельбу по ним.

"Ну, Белограда так просто не возьмешь. А раз стреляют, значит, еще не завалили, — подумал ротный, — Свою основную задачу он все же выполнил. Роту предупредил. Не дал застать врасплох. А теперь еще и огнем поддержит. Что бы было, если бы мы сейчас поднялись на вершину прямо им под стволы?.."

Но обстановка требовала: Белограда и Маслевича нужно поддержать. Вдвоем они с таким шквалом огня не справятся. Необходимо было незамедлительно занять эту промежуточную высоту.

— Рота! На рубеж пятидесяти метров — бегом марш! — скомандовал Кузнецов.

Откуда у человека только силы берутся. Это нельзя было назвать бегом, но жажда боя и близость противника придала солдатам энергии, достаточной для ускоренного шага. Бойцы, несмотря на усталость, сгибаясь под тяжестью поклажи до самой земли, словно мартышки помогая себе руками, рванули наверх. Даже Старостенок не отставал.

Через три минуты солдаты уже рассредоточивались по периметру рубежа, подчиняясь необъяснимому, выработанному в бесчисленных походах чутью и безошибочно выбирая удобные огневые позиции. Немного ниже разместился минометный расчёт. Сейчас ребята спешно монтировали свою трубу. Как и ожидалось, до высоты оставалось метров пятьсот. С тыла у роты, метрах в шестистах, был склон горы. Если бы душманы заняли ее сразу после ухода оттуда шурави, сейчас бы моджахедам ничего не стоило расстрелять всех до единого в спину.

Бойцы открыли стрельбу без дополнительной команды. В ответ с горы обрушился шквал огня. "Ого! — подумал Кузнецов, — Их там целый отряд что ли?".

Теперь все зависело от меткости и выдержки солдат. Теперь следовало подавить огневые точки противника. Стоило кому-нибудь из бойцов спрятать голову за камень и прекратить огонь — душманы уже не позволили бы ему высунуться во второй раз и таким образом постепенно намертво зажали бы в камнях всю роту. Нужно было вынудить их самих спрятаться. Но тут у роты было аргументов побольше — броня с ее огневой мощью и Белоград на соседней вершине. Они должны были заставить противника либо вжаться в камни, либо искать достаточно удобные позиции, чтобы можно было безопасно вести огонь в двух направлениях. А это, несмотря на все многообразие возможностей в горных условиях, все же представлялось весьма непростой задачей. Тем более — в горячке боя.

Подключился миномет. Бойцы в полминуты завалили расчёт опостылевшими минами. До слуха ротного донесся первый хлопок. Через несколько секунд раздался раздирающий душу вой падающей мины. Затем снаряды посыпались с конвейерной точностью интервалов. Следом за минометчиками включился в бой Шамиль. Кузнецов услышал, как за соседним валуном заухал автоматический гранатомет.

После первого залпа Кузнецов нашел глазами Белинского. Замполит прилип к микрофону рации и, не дожидаясь команды, передавал координаты на броню. Через минуту оттуда полетят снаряды, и на вершине снова будет мало места.

"Но это уже было, — подумал Кузнецов, — помогло мало. Тем более, что у них остается не менее эффективный тактический ход. Они могут разместить стрелков на Медведе и на вершине, что осталась за спиной".

Следуя логике, так они и должны были поступить. Ощущение опасности за спиной не покидало Кузнецова с того момента, когда он повел роту в провал. И сейчас он осознавал с особенной ясностью, что эта возможность может стать самой реальной опасностью для роты, и именно за тылами нужно следить с особой бдительностью.

И все же, как ротный не опасался атаки в спину, все произошло неожиданно. Первая пуля разбила камень прямо у него над головой. Осколки булыжника брызнули в сторону высоты. Выходит, сверху она никак не могла прилететь. Только с тыла. Кузнецов мгновенно сориентировался, перебросил тело на спину и, еще не видя противника, открыл беспорядочный огонь в сторону оставленной ими вершины. Тем временем, первые снаряды брони начали рваться на высоте. Очередная пуля отозвалась металлическим звоном. На этот раз попали в трубу миномета. Бойцы рухнули в песок. У Кузнецова зашевелились волосы на голове. Пуля ударилась в трубу слева и снизу.

Проследив за возможной траекторией полета, он понял: "Эта явно прилетела с Медведя. Значит, обложили… Все-таки с трех сторон…"

Ротный быстро осмотрелся. В сотне метров в сторону ущелья была вполне подходящая для укрытия каменная гряда. Теперь было не до вершины. Пока не было потерь, нужно было уводить роту из-под обстрела. Ближе всего к спасительному гребню валунов был второй взвод. Не раздумывая, Кузнецов заорал осипшей глоткой:

— Первый и третий взвод, на рубеж тридцати метров вправо! Второй взвод прикрывает! Цель с тыла. Бегом марш!

Сейчас второй взвод составлял половину роты — аж двадцать штыков.

"Лишь бы бойцы не мешкали. По бегущему еще попробуй, попади, — подумал старлей, — Лишь бы не мешкали. Не мешкали и не паниковали".

В такой ситуации особо опасной представляется статичность. Короткими прыжками, каждый раз меняя направление, солдаты начали смещаться в сторону ущелья — вправо, и, чтобы хоть немного ускориться, вниз. Второй взвод составлял сейчас чуть ли не половину роты. Развернувшись на спину, бойцы старались, резко меняя позиции, отстреливаться частыми одиночными выстрелами.

Моджахеды ответили ливнем пуль. Ясно, что в этом хаосе их огневые точки так быстро засечь не могли — шурави стреляли наугад. Оставалось только удивляться, как еще никого не зацепило.

Мимо Кузнецова, прижимая к груди рацию, пронесся замполит:

— Щас, Саня! Я им сраки поджарю! Мать ваш…ууу…!

Ротный обомлел: Белинский пробежал прямо у него под стволом, вписавшись в короткий интервал между выстрелами.

"Щас… Для брони духи тоже в мертвой зоне. Тут надо "делать ноги", — подумал Кузнецов.

…Ему нельзя было уходить в чистилище без пули. Вахед молил Всевышнего о случайной пуле. Толчок в плечо отозвался резкой болью в онемевшем плече.

— Схватил, сука, и бежишь уже!

Бараев снова толкнул пленного ногой. Вахед упал рядом с АГС. Вцепиться солдату в горло он уже не смог бы.

— Товарищ старший лейтенант, он не хочет!

Вахед собрал остатки сил. У него не оставалось других возможностей, чтобы отвлечь противника. Он поймал его взгляд. Под руку подвернулся подходяще увесистый камень…

— Мочи его! — отозвался ротный.

Шамиль окаменел. Глаза моджахеда излучали ненависть… Испепеляющую… По спине пробежала струйка горячего пота. Он и думать забыл об автомате в руках. Шамиль сделал шаг назад. Нога не нашла надежной опоры, он пошатнулся, упал на спину. Моджахед занес камень над головой. Бараев уже не успевал развернуть автомат…

— Шами…иль!

Старостенок орал пока в магазине не кончились патроны. Изрешеченное тело моджахеда забилось под камень. В глазах его застыла испепеляющая ненависть, смешанная с испугом…

Первый и третий взвод уже залегли на рубеже и принялись прикрывать второй. Здесь огонь противника был уже не так интенсивен. Бойцы ушли из зоны обстрела с Медведя. Но с тыла плотность огня не уменьшалась. До валунов оставалось еще метров пятьдесят. "Может, хоть там будет полегче, — подумал Кузнецов, — если только это не ловушка и там не ждет новая засада"…

…Алихан щелкнул последними зажимами: "Все! Пулемет готов. Где же?.."

…Свой рывок начали бойцы второго взвода. Последним поднялся Кузнецов. Пара пуль пролетела прямо между ног, когда он бежал на рубеж первого взвода. Здесь он снова рухнул под более-менее подходящий камень и скомандовал новое перемещение…

"…Где же Тэрлан с лентой?" — сокрушался Алихан…

…Через пару минут вся рота была уже за валунами…

…Алихан захлопнул крышку пулемета. В укрытии рядом с ДШК широко открытым ртом ловил воздух Тэрлан. Алихан потянул не себя затвор…

…Кузнецов дождался, когда бойцы откроют огонь по противнику, и сделал свой последний рывок. Может, и не следовало ждать. Пуля настигла его уже над спасительной каменистой грядой. Последнее, что он услышал, было то, как Белинский вызывал броню. Мощный удар в спину швырнул Кузнецова вперед. Подчиняясь силе инерции, он пролетел несколько метров и рухнул на острые камни.

Рота застыла в шоке…

Глава тридцать седьмая

Сколько их всего, определить было невозможно. Они могли подниматься на вершину с трех сторон. Но сейчас в пределах видимости их было человек около двадцати.

— Мася, у нас гости… — внезапно осипшим голосом сообщил Богдан.

Моджахеды особенно не прятались. Продвигались уверенно и довольно быстро. Или решили, что на высоте никого нет, или, почувствовав близость вершины, к которой они подошли так просто, ускорили шаг. Однако, их головы, покрытые выцветшими на солнце чалмами и тюбетейками, показывались между камнями лишь на короткие мгновения. Белоград отметил про себя: "А эти в обмундировании". На моджахедах были защитного цвета кители, напоминающие чем-то форму афганского царандоя. Но эта одежда была явно полегче армейской. Видимо, наученные горьким опытом, они давно уже выработали в себе особое чутье — выбирать маршрут подъема таким образом, чтобы естественные препятствия все время прикрывали их от огня с высоты. Но все же возможности для поражения оставались.

Пролетевшая над высотой очередная пуля напомнила о моджахедах на другой горе. Похоже, они стреляли с противоположной вершины просто в сторону огневой точки, стараясь отвлечь внимание Белограда, пока их товарищи подбираются. Была ли у них рация, Богдан не знал. Но действия противника показались ему подозрительно согласованными.

Сержант подтянул пулемет, убрал не нужные сейчас сошки и переместил планку прицела на ближний бой. Левая ладонь привычно легла в прорезь плотно прижатого к плечу приклада. Богдан принялся выбирать самую сложную цель.

Тот, что шел первым, представлялся самой удобной мишенью. У него почти не оставалось возможностей скрыться от огня и занять удобную позицию. На его пути почти не было особенно крупных камней. Белоград не стал в него целиться — оставил "на потом".

Выбрал двоих, наиболее удаленных. Эти пробирались особенно осторожно и находились на участке, сплошь утыканном выгоревшими на солнце камнями. Они-то и могли оказаться самыми опасными. Тем более, что, судя по усилиям, с которыми они вдвоем тащили свой груз, у них был не иначе как крупнокалиберный пулемет, если, вообще, не миномет.

"Ого! Если они эту дуру успеют поставить — нам всем хана", — пробормотал Белоград про себя.

Мгновенно, со всей ясностью, он понял план противника: "Они же собрались выкурить нас, а затем из этого ДШК, или что у них там, расстрелять роту, как курят. И раненого своего оставили в покое только потому, что поняли: пока я здесь, им вершину не удержать. Да причём здесь уже раненый и вершина. Они решили всю роту положить. Выходит, пока ротный ведет ребят на высоту, духи решили обойти их по подножию и ударить в спину".

Что творилось на горе напротив, Белоград уже не контролировал. Рядом хныкал истекающий кровью Маслевич, а в ста метрах по склону к ним подбирались враги. Богдан поймал в прорезь прицела бородатого афганца…

Годы брали свое… Низари все чаще останавливался, чтобы перевести дух. Если бы не груз, с которым намаялась уже вся группа, моджахеды давно бы оставили позади своего командира. Уже каждый час, чтобы сохранить достаточный темп продвижения, Мошолла менял людей у цилиндра. И, все равно, моджахеды с грузом отставали. Низари опустился под достаточно надежный камень и оглянулся: "Какой же мощности заряд скрывает в себе этот баллон, если Тахир всех шурави взорвать им намерен?" Низари вспомнил инструкции Тахира: "Его нужно только сбросить со скалы и выстрелить вслед трассирующей пулей… Неужели у него даже детонатора не предусмотрено? Или заряд взрывается от сотрясения, если его сбросить с достаточной высоты?" Низари вспомнил Тура Буру. Тогда взрыва не прозвучало. Шурави просто сбросили свою бомбу и все. Взрыва не было около минуты. Зато потом взорвалось все селение. "Может, Мирзахан знает, как его привести в боевую готовность, или Вахед… — разум захлестнуло горькое, — знал?.. Может, он жив еще?.. Что ж они даже раму для удобства транспортировки?.." — сухая короткая очередь сверху ворвалась в ход его мыслей.

Белоград нажал спусковой крючок, когда моджахед задержался в попытке помочь товарищу и подтолкнуть груз выше. Короткая очередь впилась душману в грудь и отшвырнула его далеко вниз вместе с грузом. Не теряя ни секунды, Белоград перевел прицел на его товарища. Тот еще не успел очнуться. Пулемет, изрыгая смертоносный поток, еще раз дернулся. Как минимум две пули ударили душману в спину. Уже безжизненное тело, разбрызгивая фонтанами кровь, покатилось следом…

…Горячая волна ужаса прокатилась по всему телу. Что если заряд может взорваться от простой искры? Сейчас он скатился вниз, но насколько далеко Низари не видел. Он зажмурил глаза и приготовился услышать взрыв: "Что если там обрыв?"

…Остальные залегли. В том числе и тот, который шел первым. Это и отобрало у него несколько роковых мгновений. Поняв, что остается на открытой местности, он попытался подняться, чтобы одним броском добраться до спасительного уступа. Но Белоград о нем не забыл. Следующая очередь разрезала худосочного душмана пополам, разбросав туловище и ноги в разные стороны. Он не успел даже вскрикнуть.

Фонтан крови хлынул прямо в лицо Низари. Прямо перед ним упала верхняя часть туловища правоверного. Охваченный ужасом Низари едва не выпрыгнул из укрытия. Но разум взял верх, он сполз ниже, за уступ и принялся вытирать лицо. Низари даже имени не знал растерзанного парня. Он только недавно сменился у цилиндра. Мошолла поставил этого парня впереди колонны. Будто сама судьба готовила его к смерти. Низари постарался вжаться в песок под скалой…

— Та…ак. Трое спеклись уже, — пробормотал Белоград.

Остальные улеглись под камнями.

"Теперь им нужно прийти в себя и сориентироваться. Нужно быть совсем уж деревянным, чтобы после такого не опешить. Пару минут, как минимум. Как там рота?" — сержант бросился к винтовке.

По пути Богдан зацепился ногой за каску. Мелькнула мысль: "Откуда она здесь?" В роте только Старостенок брал с собой на операции каску.

Где-то в глубине души затеплилось: "Наверное, когда я с винтарем лежал, Старый, уходя с позиции, для меня ее и оставил".

То, что он увидел в прицел, бросило его в жар. Бойцы, перепрыгивая через камни и уступы, согнувшись, видимо под обстрелом, во весь опор неслись к каменной гряде на северном склоне. Фонтанчики песка и брызги искр от ударов раскаленного металла о камни подтвердили его догадку: рота попала в «капкан». Богдан перевел прицел выше, туда, где истекал кровью его враг. Моджахед был на месте. Даже положения искалеченной и вытянутой неестественно вперед руки не изменил. Высота, до которой роте оставалось метров пятьсот, горела охваченная черным дымом и разрывами снарядов.

"Сейчас пацаны начнут рассредоточиваться по склону. Другого выхода у них нет. Если их погнали с ближнего склона, то им нужно занять оборону в этих камнях и ждать артиллерии и вертушек. И с этой стороны они прикроют и меня. А я их… — рассуждал Богдан, выискивая противника среди горящих камней. Кто-то же оттуда стрелял?"

Белоград заметил первые признаки движения на противоположной вершине, когда роте до каменистой гряды оставалось метров тридцать. Два человека в том же обмундировании поднялись из-за своих укрытий и направили стволы вниз. Их позиции были намного ниже разрывов снарядов. Конечно, для них оставалась опасность, что накроет осколками, но, по-видимому, сыграла свою роль и неизменно в такой схватке возникающая при виде бегущего противника бравада, начисто сметающая инстинкт самосохранения. Богдан, не раздумывая, отправил пулю в ближайшего. Что с ним было, сержант наблюдать уже не стал. Краем глаза, когда он переводил прицел на следующего, Богдан заметил, что первый, оставляя за спиной кровавый след, сползал вниз по каменной стене, в которую его впечатала пуля.

Второй выстрел оказался менее удачным. Пуля попала в камень прямо перед лицом противника, срикошетила и впилась тому в локоть. Когда Богдан вернул прицел на душмана, успел только заметить, как на нем подпрыгнула куртка и он, выронив ствол и схватившись здоровой рукой за плечо, уткнулся в песок. Белоград собрался, было добить стрелка, но очередная пуля разбила камень прямо перед стволом СВДэшки и заставила его отползти назад. Где-то внизу спины зашевелился по предательски какой-то нерв. Рука сама потянулась назад, к каске…

…Мошолла дал знак: цилиндр уже нашли. Тут же помощник указал двоим правоверным поднять заряд к нему, за достаточно надежный валун. Сверху не стреляли. Низари услышал только два выстрела из винтовки. Да и то — приглушенных. Казалось, стреляли с противоположного рубежа вершины в другую сторону. "Или их двое, или он один держит два направления… — пронеслось в голове Низари. Нужно было принимать решение немедленно, пока кяфир наверху дает время. Низари приказал жестом рассредоточиться по фронту…

…Боль ушла при первой очереди Белограда. Маслевич даже вымученно заулыбался. Может морфин подействовал, а может и сама экстремальная ситуация пробудила скрытые резервы организма. Богдан заметил перемены в напарнике и приказал тому взять винтовку.

— Сзади у нас обрыв. Сюда не сунутся. Остается два направления. Прикрывай роту, а я с этими разберусь, — прохрипел Богдан, надевая бойцу каску на голову, — Только осторожно. Нас раскрыли.

Каска, оказалось, была все та же — с дыркой со стороны лба.

— А где у нас сзади? — промычал про себя претензию Маслевич.

Как и ожидал Белоград, моджахеды на склоне уже пришли в себя. Теперь им предстояло подавить огнем пулеметную точку и затем поочерёдно передвигаться к вершине на расстояние броска гранаты. Правда, можно было еще и отступить. Но Белоград понимал: не затем они сюда пришли. И отходить под стволом пулемета Калашникова — далеко не самое разумное решение.

У него возможностей оставалось тоже немного. Уйти по склону он уже не успел бы: душманы расстреляли бы в спину, как только заняли бы его позицию. Оставалось только заставить противника вжаться в камни и ждать, когда прилетят вертушки и сожгут моджахедов, если заметят их среди нагромождения камней. Навести их некому. Рация была в роте. И ротный не ясновидящий. Вряд ли он догадывался, что здесь сейчас творится. Чтобы обозначить летунам цель, оставалась только одна возможность: сигнальные дымы и ракеты.

Маслевич, тем временем, пытался устроиться на своей позиции. Раненая рука отзывалась обжигающей болью при каждом движении, но ситуация требовала забыть о ней. Пришлось отказаться от поддержки цевья ладонью и уложить ствол на камни…

…Низари отдал команду начать продвижение правому флангу. Левый должен был прикрывать. Стрелок наверху не отреагировал никак, даже позволил моджахедам выставить для стрельбы стволы. "Явно он один…" — решил Низари. Где его огневая точка засечь не успели. Стреляли наугад. С первым нестройным залпом двинулся вперед правый фланг…

…Внизу душманы совсем осмелели — открыли нестройную пальбу. Белоград, лежа на боку, выставил наружу только ствол пулемета и нажал на курок. Длинная очередь должна была заставить противников спрятать головы. Богдан едва удержал пулемет на весу. Отдача чуть не вырвала его из рук. Но нехитрый прием подействовал безотказно. Внизу затихли.

Белоград резким рывком подбросил тело над бруствером и, еще не видя целей, перешел на короткие очереди, направляя потоки огня, куда ни попадя, лишь бы запугать противника и не дать ему высунуться. Через минуту он, не прекращая стрельбы, начал более осознанно осматривать сектор обстрела и выискивать среди камней возможные огневые точки. Все же у него было весомое преимущество. Он был наверху. И ему не нужно было отрывать тело от камней и подниматься в атаку под шквалом огня, изрыгаемого из ствола наводящего ужас своей мощью пулемета Калашникова модернизированного…

…Из-под ноги сорвался и покатился вниз камень, довольно увесистый. Дальше был обрыв. Низари оглянулся, чтобы проводить его взглядом… Булыжник подпрыгнул над обрывом и… разлетелся во все стороны. Тут же сверху донесся звук короткой очереди из пулемета. "Этот кяфир о семи глаз"…

…Белоград прекратил стрельбу. Теперь он загнал противника под камни. Оставалось только ждать его действий. Он весь превратился в само ожидание. «Подогреваемый» наркотиком, обострившим все чувства восприятия, Богдан с необыкновенной ясностью чувствовал каждое движение, за каждым камешком. Если бы ящерица в секторе обстрела пошевелила сейчас хвостом, он бы ее заметил, и он бы ее расстрелял. Если бы в этом чужом для него мире ветер подвиг к движению хотя бы травинку, он бы и ее расстрелял. Стоило сейчас чему-нибудь живому проявить себя — он бы превратил его в тлен. Каждым своим нервом, каждой своей клеточкой он ждал движения в секторе обстрела. Ждал и не верил, что кто-нибудь посмеет проявить себя, что кто-нибудь посмеет пошевелиться. Теперь ни одна живая тварь не имела права на движение в его секторе обстрела…

Глава тридцать восьмая

Страшная догадка давно уже не давала покоя. Все происходящее очень смахивало на стандартную ловушку. Но даже самому себе комбриг боялся в этом признаться.

Первые тревожные сведения начали поступать из третьей роты. На фоне гробовой тишины по всему ущелью, короткая стычка Кузнецова не вызвала даже смятения. Что-то должно было произойти. Это подразделение Можаев еще до появления Дантоева отправил перекрывать возможные пути отхода противника из ущелья. Теперь третья рота, как резервная, перешла в подчинение штаба. Первые тревожные сведения начали поступать из этой роты. Но сейчас…

Все говорило: их там ждали. Когда о все более ожесточающемся сопротивлении начали поступать сообщения из других подразделений, тревога в душе полковника усилилась. В действиях моджахедов начала просматриваться система.

Создавалось впечатление, что Тахир заранее занял позиции, с которых, предположительно, можно было взять шурави в клещи. Судя по докладам, огонь по занятым его войсками вершинам вели с самых опасных направлений. Чтобы предположить, что солдат высадят на главенствующих высотах, много ума не нужно. Но для этого нужно знать, что войска доставят по воздуху. Похоже, дождавшись десанта, душманы быстро, в течение нескольких часов, откорректировали позиции и приступили к планомерной осаде всех подразделений.

Дантоев вспомнил, как ему докладывали особисты, что моджахеды поклялись на Коране не пустить шурави в Хару.

"Похоже на правду. Неужели для этого они собрали в ущелье целую армию, — терзался полковник, — Но откуда? И зачем тогда они позволили высадиться? Почему не расстреляли летунов в воздухе?"

Причин тому могло быть несколько. Одна из них — ночные условия высадки, когда из простых гранатометов попасть в вертолет довольно сложно, а выявить себя одним выстрелом — запросто. И, тем не менее, несколько вертолетов можно было поджечь.

Комбриг продолжал ломать голову: "Благо ракет типа земля-воздух у них еще нет. Правда, Озеров докладывал, что американцы закончили разработку какого-то «Стингера». Что за название такое — «стингер»? Звучит зловеще. Ясно, что испытывать здесь будут… А, может, они не успели выйти на позиции? А может…"

Еще более ужасная догадка осенила полковника: "Что, если они ждали, когда высадятся все? Что, если им нужны все? Сколько же их тогда на этих сопках? Неужели достаточно, чтобы осмелиться на попытку уничтожить три батальона пехоты и броню?.."

На душе все больше сгущались тучи.

Практически все подразделения просили огня. Броня уже едва успевала реагировать. Грохот стволов не прекращался ни на минуту. Даже начштаба уже и докладывать не успевал. Так и "сидел на рации" вместе с начартом…

Из только что приземлившейся «шестерки» грузно вывалился начпо. Вслед за ним в полной экипировке выпрыгнул Ветлин. Комбриг изрядно удивился: с чего это завклубом здесь?

— Товарищ полковник, разрешите доложить?

Дантоев небрежно отдал честь, протянул руку Китаеву и затем прапорщику. Занятый своими невеселыми думами, комбриг спросил для порядка:

— Как там концерт наш, прапорщик?

Ветлин уже и думать забыл о празднике.

— Справимся, товарищ полковник… Разрешите доложить?

Дантоев не захотел отвлекаться на неуместный сейчас доклад прапорщика о подготовке к торжеству:

— Отставить! Позови начальника штаба. Он в ПШМ.

— Есть!

Пока Ветлин выполнял приказ, Китаев, понимая, что прапорщик так и не сможет обратиться со своей бедой, попытался повлиять на события:

— В третьей роте проблема, командир. Он хотел доложить тебе.

— Ты про убийство? Так я в курсе. И не ему докладывать об этом командиру бригады.

— Какое убийство? — опешил Китаев.

— Так ты еще не знаешь?.. Пока ты в Кабуле был, у Кузнецова боец механика расстрелял. Озеров уже разбирается.

Пока Китаев переваривал новость, комбриг решил обратиться к более насущной теме:

— Не до этого сейчас, Юра. Нас опять, кажется, обложили…

Ветлин появился на пункте связи как раз, когда огневой поддержки просил Белинский. Пока он передавал координаты, прапорщик доложил начальнику штаба о распоряжении комбрига. На машине остался офицер связи. Тоже из старожилов.

— Ты то здесь, каким ветром, Михалыч?

— Это не ветер, это ураган… — и прибавил, когда Синельников удалился. — Что с третьей ротой?

В эфире наступила пауза.

— Туго им, — ответил старлей, вынимая из пачки сигарету. — А зачем тебе третья?

Вместо ответа Ветлин протянул связисту ядовито-фиолетового цвета бумажку.

— Наш позывной — «Южный», — старлей протянул Ветлину микрофон параллельной линии.

— Третий — Южному, — послал в эфир прапорщик.

Белинский еще не снял наушники. Голос Ветлина он узнал сразу же. Без стандартного обмена позывными замполит передал:

— Ты, каким ветром, Михалыч?

— Ураганом… Как у вас?

— Прорвемся!

— Ваня, как Белоград?

После непонятной паузы Белинский ответил:

— А что?

— Проследи за ним, у него проблемы.

— Я знаю.

"Откуда? — подумал про себя Ветлин, — Неужели телеграммы были до операции, и парня просто не отпустили? Или из-за этого долбаного приказа даже не показали ему?"

— Берегите его. Он должен вернуться. Прием…

Но эфир молчал. Ветлин не знал, что сейчас замполит, прижимая рацию к груди, уже несется под пулями к спасительной скалистой гряде…

Дантоев с Китаевым направились под натянутую между двумя машинами масксеть. Там вокруг карты уже топтали песок офицеры оперативного штаба командования операцией.

Подошел Синельников:

— Товарищ полковник…

Дантоев оборвал его:

— Давай по существу!

— По существу — жмут на всех позициях. Все подразделения огня просят.

Дантоев оборвал его, уже не скрывая от подчиненных своих настроений:

— Так в чём дело, артиллерия?!!

Раздражение комбрига начало передаваться подчиненным. Начальник артиллерии, заметно нервничая, приступил к сбивчивому докладу:

— Мы занимаем шесть господствующих высот. Но в данных условиях это не определяюще. Рельеф очень сложный. Горы молодые и довольно высокие. Баллистика не позволяет вести огонь достаточно эффективно. Кроме того, выясняется, что скалы изобилуют пещерами. Очевидно, газообразующими. А может, и рукотворными. В таких условиях контролировать склоны с вершин, которые мы занимаем, не всегда возможно. Они ж тут от сотворения мира воюют. Пока мы расстреливаем склон, душманы прячутся в норы. Только прекращаем — они выползают и начинают обстрел.

— Авиация?

— Местность сложная, — подал голос начальник штаба авиации. — Большие перепады высот. Расстояние между скалами не позволяет выйти на боевой курс. В таких условиях летчики, чтобы поразить цель, будут вынуждены «нырять» в пропасть и там зависать. Что само по себе, сами понимаете, опасно. Можем потерять много машин. А толку будет, как кот наплакал. И потом, если душманы хоть одну машину свалят, они ж на «ура» попрут… А вести огонь с «бреющего» с достаточной точностью не выйдет. Да и эти норы…

— Почему мы, не зная рельефа, лезем в горы? Начальник разведки?

Дантоев и сам понимал, что разведка при разработке плана операции руководствовалась данными картографии. А карты составлялись на основании спутниковых данных, которые таких подробностей не отражают.

Начальник разведки не стал жаловаться на спутники:

— Опыта ведения боевых действий в этом ущелье у нас нет. Мы здесь только второй раз, товарищ полковник. Первый был зимой прошлого года. И тогда мы таких площадей не занимали. Силами роты разведки сунулись, потеряли троих и прекратили попытку продвижения. Позже здесь два раза «работал» афганский разведбат.

Дантоев перевел взгляд на своего визави из афганской армии. Расспрашивать того не имело смысла. К нему был только один вопрос: "Каким образом моджахеды узнали о плане операции?" А то, что они подготовились, уже просматривалось достаточно отчётливо.

Комбриг вспомнил, как сразу же после принятия командования бригадой, просматривая тяжелую, зашитую в темно-красный бархат книгу истории бригады, он наткнулся на описание страшной трагедии.

Как только часть дошла до Джелалабада и получила приказ о постоянной здесь дислокации, командиру бригады поступило приглашение от командования афганского полка на дружеский ужин. Ужин закончился, так и не успев начаться. "Братья навек" расстреляли весь штаб бригады вместе с комбригом. Прошло совсем немного времени и эту часть, перешедшую в полном составе вместе со всем советским вооружением на сторону моджахедов, бригада зажала в одной из долин Сурхруда* (уезд) и разгромила наголову.

В это не хотелось верить, но смутные подозрения, все более перерастающие в твердую уверенность, не покидали Дантоева уже давно. Из афганского штаба явно шла утечка стратегической информации. До сих пор все относили на счёт традиционно крепких родственных связей в социуме афганцев. Но Дантоев, будучи уроженцем когда-то мусульманской Чечни, прекрасно понимал, что валить все неудачи на традиции нельзя. Тем более, о тех же подозрениях докладывали командиры практически всех частей сороковой армии. Оставалось только догадываться, почему наверху не замечали этих рапортов. Практически все афганские командиры прошли обучение в Союзе. И все же, как им ни втолковывали там азы секретности — утечка шла.

Тогда, после расстрела штаба, бригада все равно не утратила своей боеспособности. На место погибших прислали новых, а предателей все равно нашли и уничтожили. Сейчас операция с расстрелом штаба представлялась разумной разве что с точки зрения громкого политического резонанса, который она получила. В настоящее время гораздо целесообразней, пользуясь доверием высшего советского руководства, держать руку на пульсе событий и координировать действия отрядов моджахедов в соответствии со стратегическими планами штабов сороковой армии.

Вот такой вариант, в понимании Дантоева, имел все права на существование. Скорее всего, среди афганских штабистов на всех уровнях у мятежников были свои люди. Идейные, купленные или запуганные — не имело принципиального значения. Главное, что шла утечка, и, как результат, советские войска несли все более ощутимые потери. Не формальные статистические цифры, как в рапортах после учений в Союзе. После каждой операции Дантоеву приходилось оправлять в Союз не рапорты с цифрами, но искалеченные тела восемнадцатилетних мальчишек. И каждый раз эта процедура доставляла ему все более ощутимые страдания.

Все чаще Дантоев относил их смерть на свой счёт, чувствовал все более крепнущее убеждение, что именно по его вине этих детей уже не смогут обнять матери. Эти переломанные кости, оторванные, отрезанные, разбитые головы нельзя было даже показывать родным. Именно поэтому в Кабуле их запаивали в цинковые ящики. Чтобы родители и родственники не видели в какие лохмотья превратили их сыновей. Не видели и не боялись отдавать своих детей в победоносную советскую армию. Чтобы не видели и не бунтовали.

Полковник представил, что бы его отец сотворил с военкомом, если бы получил такую посылку. Дантоева не покидало гнетущее предчувствие, что после этой операции на Кабул снова отправится скорбный груз.

Другого объяснения утечки информации, кроме предательства и неискренности в рядах дружественной армии, полковник не видел. В советской такая возможность исключалась в принципе. Каждого из военнослужащих дома ждала семья. Каждый чувствовал себя здесь чужим и всей душой каждый рвался в родные места.

Переход же на сторону моджахедов мог означать только одно — презрение на Родине, а то и смерть. Если не душманы на ремни порежут, то КГБ достанет. Эти найдут и в Америке. И никакие деньги от их топоров и ядов не защитят. Дантоев был убежден, что в регулярной советской армии «кротов» не может быть в принципе. Командиры, за исключением младшего состава, который здесь не представлял стратегического интереса, проходили многолетнюю проверку. И не только особым отделом — самим образом армейской жизни, самой социалистической системой. Потому, завербовать настоящего «крота» в регулярной советской армии — дело слишком уж опасное и неблагодарное.

Даже к нему, вроде бы представителю мусульманского мира, никто и не пытался «подъехать». Правда, советская власть давным-давно нивелировала какие-либо различия в вероисповедании. В советской армии была одна вера — вера в Присягу и в Воинский долг. А все остальное представлялось ненужным балластом, не заслуживающим внимания советского офицера. Знали это и на той стороне. Поэтому разведслужбы противника и не пытались его вербовать. Гораздо проще и дешевле тянуть информацию из афганских военных.

Дальнейшие события окончательно утвердили его в необходимости вывода войск из ущелья.

Появление начальника особого отдела никогда не предвещало ничего хорошего. Глядя на неутомимую легкость его движений, возникало ощущение, что он приехал в Афганистан на очередной забег. Капитан Озеров был мастером спорта по офицерскому десятиборью. Всегда подтянутый и безукоризненно одетый, он производил впечатление бравого гренадера в лучших традициях еще царской армии. Одному Богу было известно, почему Озеров оказался в этой дыре. Поговаривали, что он крупно повздорил с отцом и сам сюда напросился. А папенька у парня был будь здоров — генерал КГБ. Впрочем, капитан, несмотря на зловещую сущность своей должности и неограниченные полномочия, старался в меру своих возможностей не проявлять особого служебного рвения и сохранять, одновременно, репутацию лояльного служаки. Дантоев не знал ни одного случая, чтобы из-за действий начальника особого отдела кто-нибудь незаслуженно пострадал. И, тем не менее, появление особиста еще ни разу не предвещало хороших новостей:

— Товарищ полковник, есть сведения.

Дантоев вышел из-под масксети и весь обратился во внимание.

— Мне только что доложили: в Клеархе взяли семью Файзуллы. Это тот солдат, что в Асадабаде подавал с горы сигналы фонариком, когда колонны формировались. Так вот: он сигнализировал своей семье. И его слова подтверждаются.

— Вот как?

— Да, товарищ полковник! Так уж вышло: он действительно родом из этого кишлака. Каждый раз, когда заступал на пост, он приветствовал таким образом свою родню. А они простые скотоводы. Последний месяц они в горах были. Овец перегоняли. Вот их и не могли взять. И Файзулла не знал. Они только вчера вернулись, и наши люди их взяли. Никакой связи с душманами у них нет.

— Ты уверен?

— Уж поверьте: наши люди, если нужно, вытрясут все, вплоть до родословной соседского ишака. Да и зачем им тогда возвращаться, если бы они в курсе были? Это бедные пастухи. Они бы и рады были соврать чего-нибудь про душманов. Так нечего.

— По всему выходит, нас за уши сюда притащили?

— Выходит, товарищ полковник.

— А этот «географ», которого третья рота на дороге взяла, выходит — камикадзе?

— Если бы его хотя бы живым нам отдали… На этот фонарик и купились. Оказывается, духи просто засекли его раньше нас и использовали, чтобы дезу нам сунуть. А «учитель» скорее наживка, чем камикадзе. Кроме этой истории с фонарем с горы и устаревших сведений о дислокации нескольких банд географ больше и не знал ничего. Пока проверяли — время ушло. А разведка, тем временем, докладывала о передислокации отрядов со всей провинции в Хару. На этом они и сыграли…

Дантоев вернулся к штабу. План не требовал обсуждения. Он и не претерпевал особенных изменений. Единственная разница — следовало отводить батальоны максимально быстро — по ущелью. По хребту, как планировалось раньше, душманы уже не позволят. Да и снять подразделения с гор без поддержки брони все равно не получится. Те не успеют и половины спуска пройти, как душманы займут высоты и расстреляют их в спину. План операции почти не изменялся. Комбригу оставалось только гадать — чей план?

Все шло по сценарию противника. И, скорее всего, никаких складов в ущелье и не было. Но о складах, как об основной цели всей операции, комбриг уже и не думал. Как и об очередном взыскании от командарма за невыполнение боевой задачи. Сейчас важнее было вывести войска с минимальными потерями. Оставалось в очередной раз отдать должное военной смекалке и истинно восточной хитрости противника.

Синельников своими выкладками только подтвердил подозрения:

— Противник явно не ставит своей задачей уничтожение наших подразделений. Душманы просто их заблокировали и не дают уйти. Тем более, что отход по хребтам осложняется рельефом. Создается впечатление, что они ждут чего-то…

Комбриг едва не вспыхнул:

— Чего? Ты представляешь, сколько людей нужно собрать, чтобы заблокировать два батальона? А как же твой тезис о внезапности, теоретик? Чего они ждут!? И еще вопрос, к начальнику штаба авиаполка, скажите мне: во время десантирования хоть один выстрел по бортам со стороны противника был?

— Никак нет…

— А почему!? Почему Тахир позволил высадиться пехоте, если они нас ждали!?

Кобриг снова обратился к Синельникову:

— Ты еще хочешь дождаться и узнать, чего они ждут, теоретик?! Каждого из этих пацанов дома девчонки ждут… Каждого… Выводи батальоны.

— По перевалам уже не получится.

— Величко! Карту с координатами артподдержки!

Нужно быть сумасшедшим, чтобы разместить стрелков под стволами брони. Из отметок на карте вытекало, что противник занимал внешние позиции по периметру ущелья. Комбриг адресовал вопрос всем присутствующим:

— То есть вниз, к броне пехота еще может пройти?

— Если противник не сядет на плечи.

— Пехоту вниз! Из всех стволов держать духов в их норах. Чтобы, пока пехота не спустится к броне и не выйдет…, чтобы ни одна собака свой пятак оттуда не высунула…

— Где броня? — спросил Дантоев начштаба.

— Еще у предполагаемых складов.

— Приступить ко второй фазе операции! Батальонам держаться, пока броня не пройдет все ущелье, и обеспечить максимально быстрое продвижение машин до самого конца ущелья! Держать противника в зоне недосягаемости! Не позволить им обстреливать броню с гор! Отход через перевал отменить! Мотострелковым подразделениям под прикрытием брони, по мере ее возвращения к устью, поочерёдно спускаться к машинам и отходить по ущелью! Личному составу населенные пункты не прочёсывать и туда не входить! Возможные огневые точки противника в кишлаках подавлять силами артиллерии, материальной частью брони и авиации! Если нет вопросов — выполнять!

Вопросов не возникло. Команды были исчерпывающими. Офицеры отправились отдавать распоряжения. Рядом остались только Озеров и начпо.

Дантоева охватило ощущение, словно на нем выспались. Чтобы не демонстрировать капитану своего состояния, комбриг спросил:

— Что за название такое — Клеарх? На афганское не похоже.

— Греческое. Со времен похода Македонского осталось. Здесь много таких. Он здесь свои войска оставлял, когда на Индию шел. Чтобы контролировали местную знать и держали пути возвращения для его армии. Вот они до наших времен и дожили. И ждут его по-прежнему, как Иисуса Христа пришествие.

— Где-то здесь он и первое свое поражение получил, — поддержал разговор Китаев.

Дантоев не к месту вспомнил:

— Здесь всех били. И Македонского, и англичан, и Чингизу досталось. А теперь вот и мы приперлись…

Комбриг поймал себя на мысли, что последнее выглядело, как — мы следующие.

— Язык прикуси, полководец, — посоветовал начпо.

А Озеров развивал тему:

— О потомках этих воинов легенды ходят. Говорят, за эти тысячи лет они так и не ассимилировались. Как им это удается, не понятно. Или генетика у них такая мощная, или берегут себя от браков с местными. Но, как бы там ни было, они так и живут племенами, обособленно от афганцев. А структура их племен сродни структуре македонской армии. Даже богам поклоняются олимпийским.

— Не может быть. Их бы здесь давно бы уже или вырезали, или прогнали бы.

— Или сами вымерли бы, — поддержал Китаева комбриг.

— Это и есть самое странное. За все это время их никто не смог ни покорить, ни уничтожить. И генетику племени им удалось сохранить. Более того — их боятся и стараются не связываться. У них стреляют все: от десятилетних девочек до белых стариков. Они своих детей начинают военному искусству учить с момента, когда ребенок может винтовку поднять.

— Но это ведь тоже не объяснение. Если они настолько воинственны, тем более, должны были стать мишенью номер один для местных князьков.

— Ходят легенды, что они из поколения в поколение охраняют здесь какое-то супероружие, которому Македонский обязан своими победами. Историки считали, что это был порох. Только легенды получили здесь свое неожиданное подтверждение. И это не порох. Наши люди донесли, что в прошлом году один из командиров крупной банды моджахедов имел неосторожность заявить им свои претензии на их скот. Говорят, на следующий день всю банду нашли мертвой. Без единого выстрела, и у каждого был счастливый оскал на лице.

Наступила пауза. Чуть погодя, Дантоев спросил:

— Откуда ты все это знаешь?

— Я историю еще со школы люблю. Ну а Македонский… Сами понимаете, товарищ полковник. Как такой личностью не увлечься?

Дантоев заметил Ветлина, неловко топтавшего песок у соседней БМП.

— Прапорщик, ко мне!

Дантоев вспомнил, что у прапорщика был какой-то вопрос:

— Что у тебя?

Слегка замешкавшись, Ветлин достал из нагрудного кармана пропитанную потом телеграмму и протянул ее комбригу:

— Вот, товарищ полковник.

Дантоев развернул бумажку и пробежал глазами текст.

— Ну и что я должен с этим делать?

— Начальник политотдела говорит, что отпуска запрещены. Я хотел просить Вас за парня.

Китаев одобрительно кивнул Ветлину и отвел глаза в сторону. Озеров тоже успел прочитать немудреный текст. Чтобы не давить на комбрига, он сделал вид, что это его не касается, и тоже отвернулся. Комбриг на мгновение разозлился: "Нашел время просить. В присутствии Озерова".

— Где он сейчас?

— В горах.

— Ну и как мне это сделать, если он там? И время ты выбрал…

Прапорщик потупился и неловко заметил:

— А когда, товарищ полковник? Вас ведь и в бригаде не всегда застанешь.

Дантоев уже знал, что все равно отпустит парня. Но для этого его нужно хотя бы вернуть с гор и уже потом ломать голову, как обойти приказ.

— Ты думаешь, на меня приказы не распространяются?

О том, что происходит в горах, Ветлин и не догадывался. Ему казалось, что все идет по плану, и его вопрос сейчас самый важный. А следующий аргумент, по его мнению, должен был окончательно расположить комбрига к нужному решению:

— Товарищ полковник! Сейчас, вместо того, чтобы мать хоронить, он здесь «братскому» народу помогает, плоды своих трудов отрабатывает… Ведь это он тогда «географа» живьем взял.

Реакция комбрига никак не походила на утверждение справедливости:

— Что…о? Как его фамилия?

Не дожидаясь ответа, полковник поднес к глазам телеграмму и прочитал фамилию адресата.

— Белоград???

При этих словах встрепенулся Озеров. Комбриг переглянулся с капитаном. Они поняли друг друга без слов. Слишком уж много событий увязывалось на этого парня: убитый «географ-наживка», расстрел механика, а теперь еще и эта телеграмма, которую еще ночью опровергал особист гарнизона N. Содержание ее совсем не обязательно должно было соответствовать действительности. Единственным аргументом в пользу Белограда была его молодость. В таком возрасте «кротов» не бывает…

Озеров мгновенно сориентировался и, не сказав ни слова, побежал в сторону машины связи…

Дантоев отправил прапорщика с глаз долой:

— К машине!

Ветлин, недоумевающий от случившейся с комбригом перемены, уже, было, развернулся, чтобы удалиться. Но следующей командой полковник остановил его:

— Стой!

Прапорщик повернулся и принял строевую стойку. Дантоев приблизился к нему вплотную и спросил:

— Скажи-ка мне, прапорщик, этому твоему Белограду сколько до дембеля осталось?

— В ближайший приказ, товарищ полковник.

— И как он служит?

— Нормально, товарищ полковник, — эти вопросы совсем сбили Ветлина с толку.

— А в связях с афганцами ты его не замечал?

— Никак нет.

— Да ну? А с наркотой как?

Ветлин немного замялся. Но, сообразив, что сейчас врать бессмысленно, предпочёл сказать правду:

— Вы же знаете, товарищ полковник — дембеля без чарса не бывает.

— А где он его берет, как думаешь?

Ветлин промолчал. В его голове вихрем пронесся целый поток мерзких мыслишек, смешанных с отвращением и презрением: "Неужели тебе, бабай грязный, нужен повод, чтобы парня на похороны матери не пустить и тем самым не нарушить этот долбаный приказ?"

— А ты говоришь: никак нет. К машине! — последовал приказ.

Дантоеву ответа на его вопрос и не требовалось. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: чтобы взять наркотики, нужно чего-нибудь украсть и продать тем же афганцам. Эти "товарно-плановы?е" отношения зампотылу совсем уже замордовали. Тот давно уже отчаялся и махнул рукой на постоянную недостачу в подразделениях мыла, ложек, простыней и прочей дребедени.

Дантоев снова погрузился в размышления: "Насколько далеко зашли эти отношения у Белограда — одному Аллаху известно. А ведь он к дембелю готовится. И парадка нужна, и подарки любимой. А жадность уже не порок, если человек однажды продался. А продался по мелочи, подсадят на крючок так, что… Но парню всего двадцать лет… На хрена он им сдался? А Файзулла? Тоже ведь — рядовой… Правда, с поста наблюдения…"

Дантоев начал анализировать происшествия в бригаде за последние полгода. Взрыв гранаты в клубе во время демонстрации фильма унес жизни шестерых. Тогда все отнесли на счёт неосторожного обращения с оружием.

Подрыв водовозки на мине прямо на территории части так и не расследовали. Вопросы так и остались открытыми. Как мина оказалась на территории части, так и не выяснили. В такую степень нахальства душманов просто не верилось. Но факт оставался фактом. Мину кто-то поставил. Но третья рота в то время была на охране дороги.

Взрыв ПТУРСов* *(противотанковый реактивный управляемый снаряд) на БРДМ прямо в парке едва не уничтожил артсклады. Тогда один из снарядов полетел прямо на склад. Там как раз разгружалась машина с выстрелами. Только чудом ПТУРС не попал в боезапас и не подорвал всю бригаду. Вот тогда, комбриг точно запомнил, при расследовании выяснилось, что в карауле была третья рота. Хотя признаков диверсии тогда и не нашли, Кузнецов все равно получил взыскание и лишился отпуска.

Комбриг устал сушить мозги: "Пусть Озеров разбирается. Главное вернуть этого артиста в часть, а там посмотрим".

Озеров, пока добежал до машины связи, постарался угомонить эмоции. Взяв микрофон в руки, он уже подчёркнуто спокойно начал вызывать Кузнецова:

— Третий — Южному.

В рации затрещали отрывистые хлопки выстрелов. Почти сразу ответил Белинский.

— Третий на приеме.

— Доложите обстановку!

— Нас зажали в квадрате семнадцать. Я только что передал координаты противника.

Озеров машинально поднял глаза на артиллериста. Тот кивнул в подтверждение.

— Командира подразделения на связь! — скомандовал Озеров.

Рация снова захрипела. Сквозь внезапно наступившую и весьма подозрительную тишину Озеров услышал чей-то крик. Кто-то из бойцов, совсем рядом с микрофоном, прокричал голосом полным отчаяния:

— Товарищ старший лейтенант! Ротного…!

— Чтооо!.. — донесся вопль Белинского.

Озеров понял: "Очевидно, Белинский забыл отключить микрофон. Неужели Кузнецова…" Связь пропала…

Глава тридцать девятая

Белинский от неожиданности забыл отпустить тангенту микрофона.

Как Кузнецов летел через гряду, он не видел — передавал на броню координаты. Но то, что прокричал Старостенок, поразило его, как гром среди ясного неба. Потерять Кузнецова, казалось, было просто невозможно. Ротный давно уже стал для своих солдат больше, чем командир. Он настолько заполнял жизнь каждого в роте, что, казалось, служба без него остановится, а земля перевернется. Офицеры между собой третью роту даже называть стали «кузней». Ни один из подчиненных Кузнецова не мыслил без него службу. Он считался пуленепробиваемым, заговоренным и просто бессмертным.

Белинский медленно, опасаясь увидеть изувеченное тело друга, повернулся в сторону, где Кузнецов грохнулся на камни. Открывшаяся его глазам картина повергла его в тихий ужас:

— Вы чё, озверели?

Распластавшееся на камнях тело весьма своеобразно начало подавать признаки жизни:

— Щас я, бля, расскажу кому-то: убили.

Кузнецов, еще не веря в свою удачу, но уже кроя матом Старостенка, начал подтягивать под себя разбитые о камни колени.

Бойцы, забыв о необходимости отстреливаться, обернулись на крик Старостенка и теперь со счастливыми рожами наблюдали за ротным.

Кузнецов стащил с себя плавжилет и принялся искать входное отверстие. Никто уже не вспомнит, кому принадлежала мысль выпотрошить плавжилет и натолкать его секции автоматными магазинами. Кого из интендантов посетила на удивление абсурдная идея поставлять в горы и пустыни Афганистана плавжилеты, тоже никто не задумывался. Но голь на выдумку хитра. Такой способ таскать боеприпасы оказался весьма удобным. Масса равномерно распределялась на плечи, что значительно облегчало пехоте ее титанический труд. Один из магазинов и сработал сейчас, как бронежилет. Ротный вытащил его из плавжилета и попытался сейчас же выпотрошить. Если бы пуля попала чуть левее — все было бы кончено.

Кузнецов взвесил в руке разбитый магазин, с легкой улыбочкой покачал головой и повернулся в сторону замполита:

— Видал, кака петрушка?

Белинский ответил таким же кивком и сглотнул несуществующую слюну:

— Да уж, Саня, повезло.

Кузнецов огляделся по сторонам. Интенсивность обстрела не ослабевала, а бойцы, как завороженные, смотрели на его манипуляции.

— Чё уставились? Сектор обстрела держать! Или дембеля уже все!? — заорал ротный.

Кто бы мог поверить, что у этих измученных жаждой и зноем людей, зажатых в горах прицельным огнем врага в тысячах километров от родины, еще могут появиться слезы радости на глазах? Пересохшие потрескавшиеся губы четырех десятков солдат растянулись и застыли в жалком подобии улыбки, больше похожей на вымученный оскал.

Скалистая гряда, за которой оказалась рота, находилась на северном склоне горы и образовывала небольшую площадку, надежно укрытую от обстрела с вершины камнями. Пока артиллерия обрабатывала высоту, рота получила короткую передышку.

Радист, опасаясь вставить слово, чтобы не нарваться на окрик командиров, осторожно тронул замполита за руку и кивнул на рацию. Белинский только сейчас заметил, что с брони шел непрерывный вызов.

— Командир, тебя…

Кузнецов затолкал магазин обратно в жилет и переполз к замполиту.

— Третий на приеме…

— Что с командиром?

— Командир на приеме…

Озеров с облегчением выдохнул. Из офицеров в третьей роте, кроме Кузнецова, оставался только замполит.

Озеров понимал, что командиры подразделений знают тактику, и не стал останавливаться на всех подробностях изменения плана операции. Передал только основное:

— Когда броня будет возвращаться — отходить вместе с ней по ущелью!

Кузнецов понял: этот приказ означал, что вершину им уже не занять. Что означает также, что Белограду своего «зёму» не достать.

— Принял…

— Белоград цел?

Кузнецов замялся. Такой интерес со стороны особиста к особе сержанта ничего хорошего не предвещал. Еще больше настораживало, что Озеров выдал фамилию в эфир открытым текстом. Кузнецов понял, что это могло быть вызвано не только недавним происшествием на дороге, но и какими-то сверхважными сведениями, которые особисты получили только что. И эти сведения никак не могли быть в пользу Белограда.

— Да, вроде, цел еще.

— Что значит, вроде? Он где?

— На высоте восемнадцать-двадцать, в прикрытии.

Озеров нашел на развернутой тут же карте означенную вершину. Судя по всему, Белограда отделяло от роты около восьмисот метров. Озеров понял, что, если его подозрения обоснованны, Белоград может вместо прикрытия заблокировать роту и потом, когда с ней будет покончено, уйти в горы. Причём Кузнецов даже ничего не поймет. Если он даже и сумеет определить, что огонь по роте ведут с той высоты, где он оставил Белограда, то решит, что его прикрытие порешили душманы.

— Ты видишь его?

— Пока еще не знаю.

Штабной офицер связи подсказал:

— Их только что на новую позицию загнали.

Озеров снова прильнул к микрофону:

— Проследи за его действиями. Не исключено, что сделаешь для себя открытие.

Кузнецов помрачнел еще больше: "Да что они там совсем очумели?" Не веря своим ушам, ротный переспросил:

— Какое еще открытие?

— Еще не знаю.

Кузнецов уже едва сдерживался:

— Да вы что там, белены объелись? Куда он денется? Или ты думаешь, я его там брошу?

Раздражительность старлея начинала уже драконить. Озеров для себя сделал вывод: "Скоро уже солдаты на голову сядут. Пора закручивать гайки…"

— Выполнять приказ! Сделай все, чтобы он вернулся к нам. Как принял?

Кузнецов окончательно взбесился:

— Ты сначала комбатом моим стань, приказчик! Протираешь там штаны… Побегал бы с нами: сопка наша, сопка ваша… Конец связи!..

Белинский поперхнулся от услышанного.

А Озеров только не почернел от ярости. Сидящий рядом связист, едва справляясь со смущением, осторожно положил наушники на стол и, пряча от особиста глаза, принялся «экстренно» наводить порядок в своих проводах.

Кузнецов прекрасно понимал, что обсуждать приказы особиста, а тем более собачиться с ним, бессмысленно и, мягко говоря, боевому офицеру не к лицу. Хотя Озеров и не являлся его непосредственным начальником, ясно, что его просьбы были равносильны приказам. Но последнее "вернулся к нам", вызвало в нем целую бурю эмоций. Он понял, что для себя особисты уже решили, что делать с сержантом. Он еще не мог связать вместе все события, но смутные подозрения уже начали его подтачивать.

Весь ход операции говорил о том, что душманы были готовы к приему шурави. «Географа» на дороге Белоград приволок. И шлепнул он. Неужели они решили из пацана козла отпущения сделать?" — подумал ротный. Все происходящее выглядело настолько нелепо, мелко и подленько, что он не смог сдержаться.

— Что, командир? — прокашлявшись, спросил Белинский.

Ротный поднял на замполита воспаленные глаза, вытер рукавом крупные капли пота со лба и устало произнес:

— Отходим по ущелью. Приказано: держать позицию, пока броня не пойдет назад.

Белинский понял, что командир не договаривает:

— А прикрытие наше?.. Зачем ему?

Кузнецов тяжело вздохнул.

— Они Белограда… Уже хотят…

— То есть?

— Приказал вернуть его в любом случае.

— А мы что, собрались его духам на съедение оставить? Или… Они что, решили, что Белоград на ту сторону собрался?

— Выходит, решили.

— Они чё, там вообще уже, что ли? Он же совсем пацан еще.

— А ты прикинь, замполит: что если Белоград уже понял, что до его «земы» мы никак уже не доберемся?.. Может уйти?

— Может и уйти…

— Не знаю, Ваня. Откуда им его знать? Я уже и сам не знаю, кто из нас пацан. Только и мы с тобой не намного старше. Не знаю, Ваня. Может, и решили.

На позиции противника со зловещим шелестом пролетела новая серия снарядов. Белинский проводил взглядом их невидимую траэкторию и вспомнил о прапорщике.

— Ты знаешь, командир, Ветлин на броню явился. Перед тем, как нас погнали, он на связь выходил.

— Ветлин?.. А он, каким ветром?..

— Попутным…

— Что еще? — Кузнецов приготовился к новым неприятностям.

— Он тоже просил Белограда поберечь.

— А ему-то он зачем?

— Не знаю. Подробностей он не рассказал. Но что-то, наверное, знает. И что-то важное. Иначе дождался бы нас в бригаде.

В том, что реабилитировать Белограда по возвращении будет сложно ротный не сомневался. "Но возможно — это уж точно", — подкрепил собственную уверенность Кузнецов. В тоже время действия Ветлина уже наталкивали на размышления. Ему-то Кузнецов доверял безоговорочно.

— Да что у них там происходит?…

— Не знаю. Но, мне кажется, в любом случае Белограда пора возвращать, пока ему дорожку не перекрыли.

— Да. Надо…

Кузнецов развернул планшет:

— По нашим следам они уже не пройдут.

— Если духи еще и с Медведя подтянутся…

— Это с того, что ты шакалом окрестил?

— Та пусть хоть Медведем будет, хоть Ишаком. Только, если они оттуда подтянутся и займут склон, с которого весь маршрут Белограда будет видно — ребятам труба.

— Надо отзывать, Ваня, пока мы еще прикрыть их можем. Этих как-нибудь придушим. Но если остальные подтянутся… А они, если не дураки, уже наверняка со своих позиций снялись и идут по наши души. Иначе, зачем они там окопались. А они далеко не дураки.

— Вот и я думаю. Они далеко не дураки. Больно уж на ловушку все похоже. Ждали нас, Саня. Как пить дать, ждали. Неспроста они здесь. Да еще в таком количестве.

— Давай только про «пить» не будем. Ты ж замполит у меня, или как? Не разлагай мне тут мою боеспособность своими бренными желаниями, — проворчал задумчиво Кузнецов.

Белинский облизал потрескавшиеся губы и продолжил:

— Ты знаешь, командир. Из того, что я в эфире слышу, можно сделать вывод, что всем нашим сейчас тяжко. Да и вертушки пашут, как никогда. Похоже, на всех позициях наших мочат.

— Может, поэтому и отход затрубили по ущелью?

— Может…

— Тогда, если мы сейчас Белограда с прикрытия снимем, духи с той высоты броню крепко пощипают.

— Это вряд ли. Больно уж высоко. Со стороны ущелья там пропасть. Так что спуститься пониже они не сумеют. А вот пройти по нашим следам до самого расположения брони смогут беспрепятственно.

Внезапно ротного осенило:

— Ё-ма-ё, Ваня, они ж в каменный мешок идут! Как его? Тахтэ-Архат, помнишь? Мы ж там позиции расстреляли. Оттуда и до самого устья они смогут потрепать броню изрядно.

— А где гарантия, что они уже сейчас там не ждут? — поддержал догадку Белинский.

— Может, и ждут. Только откуда у них столько штыков, чтобы все перекрыть?

— А леший их разберет? Пакистан рядом. Может, оттуда.

— Если оттуда, тем более выходит: они нас ждали.

— Вполне.

— Скорее всего, их первоначальная задача — выдавить нас в ущелье. А там, как получится. Может, займут высоты и по хребту будут сопровождать броню до самой долины.

— Если бы только сопровождали…

— Вот именно…

— И что делать будем?

— Белограда снимать надо. Пока духи с твоего Шакала не подтянулись.

— Только с его позиции роту видно как на ладони. Если духи займут — нам тоска. Нас и отсюда погонят. А тут — чуть ниже спуститься и броню в ущелье можно будет достать.

— Давай прикинем. Духам, чтобы спуститься с Шакала, подняться на хребет и перекрыть нам дыхалку, нужно часа полтора.

— Не, Саня, не думаю. Когда мы поднимались, я обратил внимание: им спуск предстоит, вообще, чуть ли не в преисподнюю. Медведь — это уже соседний с нашим хребет. Минимум, часа три лезть будут.

— Богдану до нас полчаса ходу. За час-полтора броня уже должна вернуться. Остается только дождаться, когда они с нами поравняются. А они уже нас и поддержат. Тогда даем Белограду команду сниматься с места. Когда он будет с нами, и сами начнем спуск.

— А если броня не успеет?

— Похоже, они уже близко. Вертушки совсем рядом крутятся.

— Не факт… Может, таких, как мы, прикрывают.

— Снимем его в любом случае. Мы здесь еще артиллерию и вертушки навести можем. А он там без рации с двумя стволами и все.

Белинский снова повторился:

— Да. Только, пока Богдан там, он духам на нашей вершине не даст ни вздохнуть, ни улыбнуться. А как только он снимется, они очухаются и попрут на нас. Вот и выходит: мы Белограду отход прикрываем, а он — нам.

— Если все пойдет нормально — броня прикроет, а мы ему навстречу пойдем. Лишь бы он по нашим следам не двинул, прямо в лапы к духам. Ну, думаю, там придумаем, как ему дорогу показать.

— А что с этим уродом делать будем? — Белинский кивнул в сторону вершины, где истекал кровью раненый душман.

— А что ты сделаешь, когда оттуда такой огонь?

Кузнецов достал свою трубу и прильнул к окуляру. Понаблюдав за раненым с полминуты, ротный заметил, что тот еще дышит. Кузнецов разглядел, что ранений у моджахеда прибавилось. К оторванной руке добавилась простреленная нога. Правая штанина была насквозь пропитана кровью.

— Ну и кровищи в нем… — пробормотал Кузнецов, не отрываясь от оптики. — Похоже, Белоград добавил ему.

Возле раненого лежал обезглавленный труп. Кузнецов понял, что Белоград уже отпугивал душманов от раненного. Потому-то с левой стороны вершины никто и не стрелял. Душманы не могли выйти на удобные позиции, пока на соседней высоте сидел снайпер. Сверху стреляли, и довольно плотно, но только с недосягаемого для Белограда склона.

— Ты координаты пушкарям передал?

— Только что.

— И правый фланг?

— Ну, а как же?

— Что ж они чешутся?..

Не успел Кузнецов закончить фразу, как на склоне с коротким интервалом разорвались два снаряда.

— И все?

— А ты хотел, чтобы они только нас обслуживали?

— Неплохо бы…

Короткий, полный боли возглас, раздавшийся на правом фланге, оборвал Кузнецова на полуслове. Со своего места он не мог видеть, кого настигла пуля. В следующее мгновение на роту обрушился шквал огня.

Как оказалось, душманы дали передышку лишь на короткое время. На время, которое им понадобилось, чтобы спуститься ниже по склону и ударить с фланга. Ротный понял, что, когда рота начала перемещение к каменистой гряде, душманы решили предупредить маневр противника, спустившись ниже. Выходит, артиллерия жгла вершину, на которой уже не было моджахедов.

Судя по интенсивности стрельбы, их было не меньше двух десятков, и подобрались они совсем близко — не менее чем на сто метров. На такое расстояние координировать пушкарей было уже бесполезно. Одна ошибка, и артиллерия накроет свою же пехоту. Оставалась только одна возможность: сдерживать противника стрелковым оружием самостоятельно. Но если бы Кузнецов командовал железными роботами, не знающими боли и страха…

С десяток огорошенных бойцов, пригибаясь под пулями, пронеслись мимо ротного на левый фланг. Кузнецов сумел сориентироваться только, когда следом за бегущими потащили под руки раненого. Ротный заметил, что тот еще жив. Гримаса боли исказила лицо парня.

Кузнецов успел еще отметить про себя: "Опять в плечо!"

Большинство ранений, которые ему приходилось видеть, было в верхнюю часть тела или в голову. Вслед за бегущими, начали подниматься и остальные. Еще немного и побежала бы вся рота. На правом фланге остался только Кузнецов и замполит. Белинский, единственный из всей роты, сместился ближе по фронту на более удобную позицию. Сейчас он лежал под небольшим валуном и длинными очередями из автомата пытался подавить огневые точки душманов. Но все же, он был только один. Ливень пуль заставил его спрятать голову под камень. Но на какое-то время ему удалось сдержать противника.

Что было силы, ротный заорал:

— Стоять, шакалы!

Этот окрик остановил бегущих. Бойцы с запозданием, кто — куда, рухнули на камни.

— Держать позицию!

И тут же добавил:

— Внизу вас всех, как баранов порешат, уроды!

Паника поулеглась. Солдаты начали расползаться по фронту. Положение осложнялось непрекращающимся обстрелом со склона соседней горы. Выбирать позиции с учётом флангового огня становилось особенно сложно.

Кузнецов понял, что времени уже не оставалось. Душманы и без подкрепления с Медведя в состоянии справиться с его подразделением.

— Назад! Занять рубеж! Или замполит один держать их должен!?

Бойцы начали подтягиваться к Белинскому. Какое никакое сопротивление организовать удалось. По крайней мере, роту не сбросили вниз. Но зажали еще плотнее.

Кузнецов оценил результаты последней атаки душманов. Раненых оказалось еще двое. Поводов для радости было мало, но Кузнецов облегчённо вздохнул: "Благо — трупов нет". Называть раненых и погибших рекомендованными сверху кодовыми «трехсотыми» и «двухсотыми» у него, даже мысленно, не хватало ни совести, ни смелости.

Моджахедов удалось уложить за камни, но было ясно, что особым достижением это считать нельзя. Надолго ли? Несмотря на то, что позицию удалось удержать и роту не погнали в ущелье, было ясно, что стоило только сняться к отходу, как… Да и с соседней горы духи не давали расслабиться ни на минуту.

Кузнецов отметил про себя, что плотность огня оттуда не увеличивалась. Значит, подкрепление с Медведя еще не подошло. В пылу перестрелки ему показалось, что оттуда стреляли из крупнокалиберного пулемета. Но разрушений, свойственных этой адской машине, не наблюдалось. Если бы душманы со своих позиций применили ДШК по роте, здесь бы уже даже не трупы, куски мяса остывали бы.

Ротный вспомнил о Белограде и Маслевиче. Если роту сейчас погонят, им можно прощаться с жизнью.

Кузнецов огляделся вокруг. Поблизости оказался Старостенок.

— Давай зеленую ракету.

У Старого глаза "на лоб полезли". Зеленой, по обыкновению, сигнализировали отбой огневой поддержки и прочие подобные действия. Обычно, в случаях необходимости в экстренной помощи, применялась красная.

— Может, красную, товарищ старший лейтенант? — робко спросил Старостенок.

— Я сказал: зеленую! Ты оглох что ли? — все больше свирепея, заорал ротный.

— Есть!

Старый, ничего не понимая, лежа на боку, развязал мешок, вытащил ракету и протянул ее командиру. Запускать ее он побоялся. Кузнецов приказал только дать ему ракету. А что у разъяренного ротного в голове, Старостенок побоялся даже подумать.

— Запускай! Чего ты ждешь еще!? — заорал Кузнецов, не прекращая отстреливаться.

— Зеленую? — осмелился спросить Старостенок.

— Зеленую, блин, зеленую! Это для твоего кента. Чтобы сюда шел. Или так его там и оставим?

Старостенок спешно направил ракету в небо и дернул за кольцо.

— Теперь красную, живо!

— Есть!

Пока Старый искал в мешке красную ракету, зеленая уже погасла.

— Да что ж ты ковыряешься? Быстрее! — подстегнул его ротный.

Помог Шамиль. Он совсем рядом пытался установить свой гранатомет. Ракеты у него оказались под рукой, на самом верху в мешке.

— Старый, держи! — окликнул он товарища и бросил тому ракету.

Старостенок схватил ее на лету и, не мешкая, запустил в небо.

С негромким хлопком и последующим пронзительным шипением ракета унеслась к солнцу. Старостенок вместе с ротным проводил ее взглядом. Увиденное повергло в шок. В воздухе висело две сигнальные ракеты. И обе они были красными…

Глава сороковая

Они уже пытались подавить огневые точки моджахедов. Но ни авиация, ни артиллерия ситуации не улучшила. И броня ничего не могла поделать. Противник, будто заговоренный, открывал стрельбу, как только шурави прекращали огневую поддержку. Стоило вертолетам уйти на очередной вираж, моджахеды как грибы после дождя вырастали. Только со стороны ущелья не было ни одного выстрела. Склоны контролировала броня. А уходить по гребню перевала представлялось равносильным самоубийству. Наконец, он получил команду: уводить людей вместе с броней по ущелью. Можаев уходил последним, вслед за связистом…

…Теперь проявить себя означало для них верную смерть. Наверху им противостоял достаточно опытный стрелок. Низари еще не мог оценить всех последствий внезапного на них нападения, но определенные выводы уже можно было сделать. Сама манера ведения стрельбы и скорость наведения на цели говорили о многом. Расстрелять троих "в три секунды", тремя точными короткими очередями из пулемета, причём в удаленных точках, в голове и в хвосте колонны(!?), дилетанту такое не под силу.

Мошолла опередил его команду — достал из вещмешка заряд черного дыма и поднял глаза на командира. Низари дал отказ кивком головы. Рация надрывалась голосом Тахира:

— Ты еще час назад говорил, что видишь тропу!

— На этой вершине сам дьявол сидит. Он камни насквозь видит…

…Белоград догадывался: сейчас душманы уже наверняка понимали, что противостоит им только один пулеметчик. А одному уследить за всеми целями довольно непросто. Если прозеваешь что-нибудь, за тобой уже не подчистят твои товарищи. Единственная твоя ошибка может стать роковой.

Усилием воли он подогрел в себе, возникшее было, легкое возбуждение. В данной ситуации оно только обостряло все чувства восприятия. Теперь он контролировал в секторе обстрела каждый камешек одновременно. Даже не периферическим зрением — инстинктивным, звериным чутьем, обостренным влиянием наркотика, он воспринимал реальность объемно. Он слышал, как под ним дышит гора. Он чувствовал каждое движение в секторе обстрела. Но, несмотря на это, что задумали скрывающиеся за камнями душманы, он не знал.

Белоград услышал несколько отрывистых выкриков, которыми обменялись моджахеды, и приготовился пресечь новую попытку передвижения. Но в секторе ничего не происходило. И это уже начинало его беспокоить. Маслевич за его спиной не прекращал стрельбы ни на минуту: "А у меня, как на кладбище… Что он там, решил всю гору перепахать из СВД-шки?"

— Масленок, ты куда мочишь? У тебя чё, духи цепью пошли?

— Дык, для профилактики, товарищ сержант!

— Для профилактики — постарайся не выявлять себя.

Маслевич остепенился.

— Как рука?

— Онемела.

Ожидание становилось все более тягостным. С горы, которую контролировал Маслевич, тоже не стреляли. "Не могли ж они обосраться из-за одного ствола Масленка?! Чего-то готовят…" — подумал Богдан…

…Принимать решение нужно было немедленно. Низари снова кивнул отрицательно Мошолле и потянулся за рацией.

Тэрлан еще не успел отдышаться.

— Они прямо перед нами! Мы можем их вообще отсюда не выпустить! — закричал в рацию Алихан.

Низари ответил ледяным тоном:

— Ты еще не понял, что такое приказ? Я сказал: применить ДШК по высоте над нами. Доложишь о готовности…

В сердцах Алихан хлопнул ладонью по крышке пулемета:

— Поднимайся, Тэрлан, меняем позицию…

Судя по тому, сколько вертолетов крутилось в глубине ущелья, Тахир приказал всем открыть огонь. "Не хватало еще, чтобы они сюда прилетели. Видимо у шурави наверху нет рации", — решил Низари. — Иначе, вертолеты давно бы уже здесь были". Но это ничего не меняло. Вертолеты могли показаться в любую минуту и расстрелять всю ударную группу вместе с грузом. Низари и сам прекрасно понимал, что его ждет в таком случае. Вместе с тем, он все время помнил об основной задаче его отряда.

Единственное утешало — ответ держать Тахиру, а докладывать будет он, Низари. Именно Тахир должен был предвидеть, что неверные могут перекрыть подходы к основным позициям. И денег ему выделили — на целый сабантуй хватит. Поэтому, если Тахир еще не совсем из ума выжил, то он не станет подставлять старого друга, а попытается с ним договориться. Тем более, что спрос будет не таким уж и строгим. Не станут же они убирать Тахира из-за одной неудачи. В подготовку отрядов вкладываются такие средства… Нужно быть полным глупцом, чтобы разбрасываться ими. Главное — подать все как следует, и тогда неудача превратится в крупную победу. А пыли они вдвоем напустят… "Хорошо еще, что эти павлины заморские не захотели ехать в этот котел, — подумал Низари. — Чувствуют, где жареным пахнет. Кроме того, оставался план проникновения в часть Дантеса, предложенный этим путником — Равилем. Откуда взялся этот незнакомец? Стоит ли так уж доверять ему? Да и где он?" Низари давно потерял его из поля зрения. И сейчас, со своей позиции, он его не видел…

— Как там бабай наш?

— Лежит, пока что.

— И у меня лежат — зверьки.

Богдан вспомнил старую восточную поговорку: "Если гора не идет к Магомеду…"

— Мася!

— У?

— Давай гранаты!

— Щас!

Маслевич достал из мешка четыре эфки и принялся вкручивать в них запалы. Через минуту Богдан, не отрываясь от наблюдения, спросил:

— Готов?

— Так точно!

— Давай, ко мне!

Маслевич подполз.

— Они метрах в ста ниже нас.

Маслевич понял замысел сержанта. Гранаты, если и не достанут духов осколками, то, по крайней мере, заставят их шевелиться, если не бежать. А бежать под прицелом Белограда — верная гибель.

— Добросишь?

— Запросто.

— А рука?

— Та, хрен на нее!

— Ну… пуля дура, а граната, вообще, — идиотка. Давай! Сразу три в разные точки!

Маслевич зубами оторвал кольцо и, что есть силы, запустил гранату в сторону южного склона. Пока «эфка» летела, он схватил следующую и после тех же манипуляций забросил и ее. Третья граната полетела уже после первого взрыва…

…Низари не успел поднести к губам рацию, чтобы ответить Алихану. Граната разорвалась на левом фланге — как раз над зарядом. Низари снова испытал шок. Краем глаза он заметил — Мошолла накрыл цилиндр своим телом на самом краю обрыва. На сердце отлегло. Но тут же новый разрыв, теперь чуть выше его позиции, заставил вжаться в камни. Низари еще не успел отряхнуть песок и осколки камней, что осыпали его голову. С третьим разрывом гранаты взвыл от боли кто-то на правом фланге…

…Какой бы ни была выдержка и сила воли, а когда в ста метрах от тебя взрывается Ф-1, ты инстинктивно нагибаешься, чтобы спрятать голову. Радиус разлета осколков у «эфки» довольно внушительный. Белоград спрятался за бруствер. Так его, если бы и настигли осколки, то только на излете, когда убойная сила сменяется силой тяжести. Несколько «огрызков» раскаленного металла и в самом деле упали на их позицию.

После третьего взрыва Богдан снова рывком поднялся к пулемету. Эффект превзошел все ожидания. Убило ли кого-то за камнями, он не видел, но парочка свеженьких целей для него появилась.

Метрах в восьмидесяти ниже по склону, на правом фланге, запрокинув голову, из стороны в сторону по камням катался бородатый афганец. С каждым его движением из него вываливались внутренности. Его по локоть окровавленные руки запутались в грязно-серого цвета кишках. С отчаянными воплями, вместе с налипшими песком, травой и лохмотьями, он пытался судорожными движениями затолкать их обратно в живот. Каждый раз, при виде подобного зрелища, Богдан про себя удивлялся: "И как в человека столько вмещается?"

…Низари не успел остановить безрассудного…

…На помощь к раненому бросился один из душманов. Богдан мгновенно навел на него прицел и нажал на спусковой крючок. Он и трех шагов не успел сделать. Короткая очередь разворотила грудь и снесла полголовы.

— Ай-яй-яй-яй-яй… Что ж ты неосторожно-то так? — прокомментировал Богдан вполголоса.

У Маслевича, впервые так близко наблюдавшего подобную картину, подкатил тугой тошнотный комок. Прижав ладонь к горлу, он, пытаясь подавить рвотный рефлекс, опустил голову под бруствер.

— Еще гранаты есть?

Маслевич поднял указательный палец. Мол, одна. Обычно на недельную операцию брали по шесть гранат. Богдан не стал отчитывать молодого. Сам взял тоже только четыре.

— Ладно, пусть пока… Пригодятся ещё.

Белоград только сейчас заметил судороги Маслевича.

— Чё? Не видел еще такого?

Маслевич отрицательно покачал головой.

— Лучше сразу вырви. Только в сторону отползи. Не порти мне тут экологию. Мы, кажется, надолго здесь.

Пока Маслевич приходил в себя, вопли раненого поутихли. Теперь он не выл постоянно, а лишь иногда коротко и приглушенно вскрикивал.

— Товарищ сержант, может, добьете?

Богдан неожиданно для себя рассвирепел:

— Чё? Не нравится декорация? А ты думаешь, они с нами не то же самое сделают? Не сомневайся, даже похлеще. Только помедленнее. Суток трое будешь вот так корчиться. Пусть, тварь, еще поваляется. Как приманка. А ты — на пост! Медбрат, блин.

Но больше на помощь раненому никто не бросился. Белоград не стал добивать душмана. Первыми не выдержали нервы у его товарищей…

…Низари кивнул Мошолле. Тот все понимал без слов. Он вознес глаза к небу, прошелестел губами, видимо, короткую молитву и поднял ствол…

…Одиночный выстрел, разнес раненому голову, как гнилой орех. При виде вытекающих из черепа мозгов, Богдан поморщился. Где-то в глубине души возникло подленькое желание позвать полюбоваться зрелищем Маслевича.

Но дальнейшие события заставили забыть об этом. Ясно было, что душманам нужно что-то предпринимать. Лежать под солнышком в ожидании, когда прилетят вертушки — не самый лучший план. Богдан понимал, как у моджахедов сейчас нервишки играют.

"Что они могут сейчас сделать? — задавался он вопросом. — Наверняка, какой-нибудь отвлекающий маневр"…

…У Низари наконец-то появилось время, чтобы отдать команду пулеметчику. Алихан взвел затвор и приготовился в ожидании условного сигнала на склоне соседней горы…

…Когда на правом фланге из-за камней вылетела коробка дымовой шашки, Белоград даже не проводил ее взглядом. Он уже был готов к такому развитию событий. Пытаться отвлечь его внимание таким примитивным способом, было безнадежно. Отвлекают справа, значит — стрелять будут слева. Богдан мгновенно перевел ствол в другую сторону. Не дожидаясь каких-либо действий противника, он выпустил несколько коротких очередей по возможным позициям на левом фланге и тут же вернул прицел на правый.

То, что он там увидел, заставило его застыть без движения. На правом фланге из-за камня поблескивал черными боками сегмент какого-то баллона. "Что это? Еще одна бомба? А где первая? — мысли забилась как в лихорадке. — А если взорвать?" Белоград даже не догадывался, какой урон мог нанести противнику, если бы ему удалось взорвать эту адскую машину. Он уже навел прицел на баллон и приготовился выпустить очередь. "Может, гранатой? — задержался на секунду Богдан. — Гранатой долго и попади, попробуй. Лучше разрывным из СВД-эшки".

— Мася!

— Я!

— Ствол ко мне!

— Есть!

«Разрывной» в патронник он вставил в полсекунды. Разрез оптического прицела расчертил сегмент черного цилиндра на четыре равные части. "Поправки на ветер не нужно, — палец привычно устроился в ложбинке спускового крючка. — Огонь!"

— Чего ты ждешь!? Огонь! — заорал Низари в рацию.

Осыпая позицию сотнями каменных осколков, серией оглушительных вспышек взорвался правый бруствер. Если бы Белоград выложил его хоть на метр ближе — голову снесло бы на первом же разрыве.

С металлическим звоном о камни ударился пулемет. Богдан бросился лицом на землю и вместе с винтовкой откатился на несколько метров вниз. Только здесь он почувствовал острый металлический привкус во рту.

"Осколок, или просто труханул?" — успел подумать Белоград и машинально провел рукой по щеке.

На ладони остался размазанный ярко-красный след. Густой ручеёк крови потянулся через шею за воротник. Осколка во рту не было. Очевидно, прорезав щеку насквозь, он ударился о челюсть и ушел по касательной. Только, когда Богдан понял это, пришла боль. Сцепив разбитые зубы, он прижал ладонь к щеке. Краем глаза Белоград увидел, что Маслевич тоже сместился ниже. Видимых повреждений у него не было.

Чтобы сорвать зло, Богдан набросился на салаженка:

— Ты куда смотрел!? Это ж твой сектор.

— Там не было никого! — закричал в ответ Маслевич.

Огонь не прекращался. Находиться в нескольких метрах от оглушающих, сеющих смерть разрывов дорогого стоило. Казалось, прерывающийся короткими интервалами поток огня сметет вершину напрочь, вместе с солдатами. Белоград удивился, что они оба еще не побежали сломя голову.

— Это ДШК. Это с высоты, через которую рота ушла. И что делать? — корчась от боли, все так же орал Белоград.

— Уходить надо, — робко пробормотал Маслевич.

— Уходить!? У тебя команда была: уходить? — снова набросился Белоград.

Вместо ответа Маслевич отвернулся в сторону.

Страх немного притупил боль — Богдан продолжил уже спокойнее:

— Мы и ста метров не пройдем — они нам жопы поотрывают. Как ты уйдешь?

Белоград понимал, что пока они прячутся от огня, душманы могут подбираться к ним по склону. Чувство тревоги захлестнуло все его естество: "Что делать с духами на склоне?.. Если их не остановить, они, гуляючи, выберутся на позицию и возьмут обоих тепленькими".

Времени на размышления оставалось все меньше. Возвращаться к пулемету казалось полным безумием — поток огня из ДШК не прекращался. Богдан прикинул, как бы дотянуться до вещмешка — там еще были гранаты. Но пулеметчика все равно нужно было снять.

Он толкнул в сторону Маслевича винтовку:

— Постарайся найти его со своего фланга.

— Есть! — и не сдвинулся с места.

Превозмогая боль и страх, Богдан подтащил к себе вещмешок. Дрожащими как в лихорадке руками он выпотрошил его содержимое прямо на песок, отыскал среди вороха запасных пулеметных лент гранаты и принялся вкручивать запалы.

Попутно спросил Маслевича:

— Тебе роту видно?

— Ну, да.

— Как они там?

В ту же секунду над горой вспыхнула и повисла зеленая ракета. Глядя на нее, оба замерли.

— Вот тебе и команда, — проговорил Белоград.

— И что теперь?..

Из оцепенения вывела очередная серия разрывов. Белоград схватил красную ракету и, не мешкая, запустил ее в небо. Через секунду там появилась вторая. Обе ракеты были красными…

Маслевич опустил голову и с глазами побитой собаки повернулся к сержанту. Белоград понял, что боец борется с острым желанием побежать с этой горы, куда глаза глядят. Он и сам едва справлялся с теми же чувствами. Богдан сказал ему, неожиданно для себя, совсем мягко:

— Выполняй, что я сказал. Давай, Мишаня. Пулеметчика все равно снять нужно. Иначе, не уйдем. Они просто не дадут нам уйти.

— Есть… — прохрипел будто на плаху обречённый Маслевич и, намотав ремень винтовки на кулак, пополз вдоль северного склона.

Сейчас он выбрался на открытую местность. Если бы душманы с горы, где была рота, заметили этот маневр, его расстреляли бы в полминуты. Но выбирать было не из чего. Других вариантов не представлялось. Оставалось надеяться, что Богдан и затем Маслевич достаточно прочно внушили противнику, что высовываться на эту сторону нельзя…

Волею Аллаха, план Низари сработал. Пулемет на вершине замолчал. Теперь его позицию рвал в куски ДШК. Низари скомандовал новое продвижение. А Мошолла укрепил цилиндр за камнем понадежнее…

…Белоград дернул кольцо и, не глядя, запустил гранату в сторону своего сектора обстрела. Следом полетела вторая. Гранаты должны были охладить не в меру горячие головы на склоне…

…Два взрыва слились с новой очередью из ДШК. Моджахеды снова залегли. "Но на десяток метров продвинулись", — отметил про себя Низари…

— Что у тебя, Мася?!

Можно было и не спрашивать: ДШК не умолкал и на минуту. Тем более, что Маслевич все равно в этом хаосе его не услышал бы. Да и рассчитывать, что Мася сможет найти огневую точку ДШК, было делом безнадежным. А уж о том, чтобы он снял пулеметчика и вовсе — нечего было мечтать. Белоград уже пожалел, что не взялся за это дело самостоятельно.

Снова начало давить граничащее с отчаянием чувство беззащитности. Руки настолько привыкли к оружию, что сейчас он физически ощутил горячую волну всепронизывающего ужаса, смешанного с чувством осознания реальной близости врагов, жаждущих его смерти.

Богдан уже приготовился для броска к пулемету, чтобы попытаться безумно-отчаянной атакой, внахалку, подавить проклятый ДШК на соседней сопке. Что-то же нужно было делать…

Но совершенно неожиданно вражий пулемет замолчал. Богдан своим ушам не поверил. Еще мелькнула мысль, что это просто какой-то хитрый маневр противника, или, что эта пауза нужна, может быть, только для перезарядки пулемета, и сейчас эта адская машина снова начнет поливать их огнем: "А может, у них патроны кончились? Не важно… Больше я вам голову поднять не дам… Белоград размазал по груди кровь, сжал в руках по гранате и рванул наверх: "Вперед! Быстрее! К пулемету! Вперед! Впереее…!".

Пока бежал, все сомнения развеял радостный вопль Маслевича:

— Есть! Я снял его! Я снял его! Ни хрена себе! Я снял его, товарищ сержант!

В этом аду Богдан не слышал выстрела из винтовки.

Чуть не плача от радости, он заорал на бегу:

— Назад! На позицию, Мася! На позицию!

Однако, ощущение реальности вернулось к Маслевичу не сразу. Перепрыгивая через камни и спотыкаясь о них, падая и снова поднимаясь, захлебываясь от смеха и радостно восклицая целые тирады, кроя на чём свет стоит «духов» и эти горы, он бежал на свое место. Пока он взбирался на позицию, Белоград даже начал испытывать легкое волнение за психику «салаги». Богдан почувствовал, что беспокойство за Масленка отступило, только когда услышал, что тот упал за его спиной на камни.

— Товарищ сержант, я завалил его! Товарищ сержант!

— Да слышу, слышу я… Даже вижу. Угомонись ты уже.

— Есть! — прозвучало в ответ бодро и даже весело.

…Тэрлан впервые видел мертвеца. Пуля вошла Алихану в лоб и разворотила половину затылка. Тэрлан отшвырнул винтовку и, спотыкаясь о камни, бросился вниз…

…Белоград добрался к пулемету раньше. Пока Маслевич взбирался на вершину, он успел уже дать быструю серию коротких очередей наугад, прямо в густой дым в своем секторе и перевести ствол на вершину, с которой стрелял ДШК. Найти такой агрегат среди камней не составило особого труда.

Со своего места Богдан отчётливо различал неуклюжую конструкцию пулемета, установленного на небольшой каменной плите: "Во, придурки. Он же подпрыгивал у них как… Но стреляли довольно точно. И как же я не заметил, когда его устанавливали?…"

Рядом с пулеметом Белоград рассмотрел распластавшееся навзничь тело стрелка. "А где остальные? Чтобы такую дуру сюда затащить — нужно трое, как минимум…" — подумал сержант и добавил вслух: — Ну обождем.

Он мог бы расстрелять и вывести из строя агрегат немедленно. Тем более, что ДШК машина довольно хрупкая и капризная. Но крупнокалиберный пулемет представлялся еще и неплохой приманкой. Не хуже раненого душмана. А может, даже и лучше. Это достаточно мощное оружие, и использовать его — нешуточный соблазн. А стрелок за его довольно высокой станиной становился кроме опасного противника еще и удобной мишенью. Богдан решил не торопить события. Нужно было только не прозевать и дождаться, когда кто-нибудь из душманов отважится занять место пулеметчика.

Маслевич за спиной снова начал стрельбу.

— Масленок!

— Я!

— А ты там больше никого не видел?

— Не-а. А что?

— А как думаешь, сколько надо духов, чтобы эту железяку сюда затащить?

— А еще и патроны к нему, — сумничал Мася.

— Вот, вот. Так что ты тоже посматривай туда. Почаще.

— Есть, товарищ сержант!

Белоград не ответил.

— Что там рота?

— Мочат их, товарищ сержант! С фланга зашли…

Богдан заскрежетал зубами.

Маслевич продолжил:

— Опять ракета, товарищ сержант!

Белоград на мгновение поднял голову. Над горой снова висели две ракеты. Зеленая — уже на излете, и красная — повыше. Ротный звал их к себе и одновременно вызывал на помощь броню и вертолеты.

— А нам же ж тут так понравилось… — проворчал Богдан про себя с сарказмом.

Уходить без огневой поддержки Белограду представлялось полным безумием: "Если бы вертушки… Да кто ж их наведет? И станут ли летуны стрелять: духи совсем близко? Тут НУРСами нас и накроет. Разве что пушками… И кто же их наведет…?"

Вариантов оставалось немного. Душманы под прикрытием дыма. Летчики могут их вообще не найти. Выходило, что навести их мог только один. Если доберется до роты и изложит командиру диспозицию.

Маслевич прекратил стрельбу.

— Что там, Мася?

— Залегли духи… Если попрут опять, могут роту вниз сбросить. Тогда и нам труба. Мы уже не пройдем. Что делать, товарищ сержант? Ротный отзывает. Уходить надо…

Богдан не знал, что ответить. Безумное желание смыться отсюда все больше овладевало сержантом. Но все же разум подсказывал единственно верное решение.

— Раз отзывает, значит надо… Только пойдет один.

Маслевич понял все по-своему. В его голове начали зарождаться смутные подозрения.

— Мася, ко мне!

Маслевич подполз к сержанту. Не отрываясь от наблюдения за ДШК, Белоград начал отдавать распоряжения.

— Запоминай позиции духов.

Маслевич вытянул шею и принялся из-за бруствера что-то высматривать в затянувшем полгоры дыму. Белоград продолжил:

— Они ниже нас к югу, метрах в ста. А где ДШК ты знаешь. Запомнил?

Маслевич отвлечённо кивнул. Его все больше одолевали тяжкие мысли. Последующая команда только утвердила эти сомнения.

— А теперь, живо вниз! Шмотки мои собери.

— Есть, — совсем уж неуверенно ответил Маслевич и пополз к мешку.

Не замечая, что делают руки, он машинально, как прийдется, затолкал в рюкзак все, что разбросал Белоград, и пополз обратно.

Богдан устал ждать:

— Ну что ты копаешься там?

Но кричать не было необходимости. Маслевич был уже за спиной сержанта, сидел на коленях и ломал голову над происходящим. Богдан оглянулся через плечо и от неожиданности чуть не выронил пулемет из рук.

— Ты чё застыл?

— Может, вместе пойдем, товарищ сержант? — чеканя каждое слово, потухшим голосом проговорил в спину Белограду Маслевич.

Тревожные нотки в его голосе насторожили Богдана. Он повернулся к Масе всем корпусом и обомлел.

Прямо в лицо ему смотрел вороненый ствол винтовки…

Глава сорок первая

В небе еще догорала красная ракета.

Оба все поняли без слов. Вторая красная ракета могла означать только одно: Белограда с Маслевичем тоже зажали.

— И что будем делать?

— А ты как думаешь?

— Может, вертушка?..

— Как мертвому припарка. Ты же видел: им для виража места мало.

— Это у нас мало. А на высоте Белограда…

Кузнецова покоробило. Имена вершинам присваивают только посмертно.

— Ты еще горный хребет его именем назови.

Белинский понял эту фразу, как согласие на вызов вертолетов. Кивком головы он указал радисту на его рацию, и тот принялся настраиваться на нужную частоту. Но связаться он уже не успел.

Вертолеты словно из воздуха материализовались. Явно они «работали» где-то рядом и вышли на «тревожные» красные ракеты. Две машины вылетели из-за соседней горы. В пылу перестрелки никто и не заметил, откуда они появились. Вертолеты пролетели над позицией роты без стрельбы и ушли в сторону соседней вершины. С небольшим запозданием кто-то на левом фланге сообразил бросить оранжевый дым. Вся рота, задрав головы и затаив дыхание, уставилась в небо.

Со зловещим урчанием, не снижая скорости, пара выходила из виража на боевой курс, на соседнюю вершину. Кузнецов почувствовал, как на голове зашевелились волосы: Белоград на вертушки не реагировал.

— Да что они там, обалдели?

— Может, он не видит? — отозвался Белинский.

Вертолеты выровняли курс. Еще секунда и откроют огонь.

— Да что они там?.. — ротный чуть не поднялся в полный рост.

— Может, у них дымов нету?

Кузнецов заорал во всю глотку:

— Иван, на рацию!

Белинский бросился к микрофону. Но выйти на связь и что-либо изменить он уже не успел. Густая струя пламени и дыма вырвалась из-под брюха ведущего вертолета. Вершина вспыхнула.

Сколько летчики выпустили снарядов по позиции Белограда, никто уже не видел. Когда первый НУРС разорвался прямо на самой верхней точке вершины, все зажмурили глаза. Лишь Белинский не отрывался от рации. Пока вертушки разворачивались на второй заход, он успел передать, что летчики расстреливают своих. Вертолеты пролетели над вершиной и, не сделав ни одного выстрела, «ушли» на восток.

Густой чёрный дым на вершине развеялся за полминуты. Кузнецов подумал: "Гореть там особенно нечему. Кроме…" Закончить фразу даже мысленно он не посмел. Думать дальше было просто страшно.

Скорбное молчание охватило роту. На горы опустилась жуткая, неестественная тишь. Даже моджахеды с соседней горы прекратили стрельбу. То ли переживали свою удачу, то ли выползали из нор. Пряча друг от друга глаза, ошеломленные увиденным бойцы отворачивались каждый к своему сектору обстрела. Только Старостенок бессмысленными, бесконтрольными движениями продолжал копаться в своем вещмешке.

Первым очнулся ротный:

— Ни чего себе, помогли…

— Куда же он смотрел? — сокрушенно прошептал Белинский.

— Может, у них дымов не было?

Рядом захлопали ракеты. Кузнецов раздраженно рявкнул:

— Старый! Ты чё, озверел?

Старостенок, как заведенный, запускал в небо одну за одной поочерёдно зеленые и красные ракеты.

— Думаешь, он слепой?

Старостенок тяжело вздохнул, облизал сухим языком губы и поднял голову в сторону только что расстрелянной вертолетами вершины. В его глазах, на пересохшей слизистой появилась влага.

Глядя на Старостенка, ротный решил, что тот спятил. Губы бойца растянулись в уродливой, вымученной улыбке. Через мгновение солдат смеялся безудержным идиотским смехом. Кузнецов не на шутку испугался за парня.

— Ты чё, Старый? Ты чё?…

— Этого еще не хватало, — Белинский тронул солдата за плечо.

— Та пошли вы все в жопу! — закричал сквозь смех Старостенок и выдернул рукав из ладони замполита.

Офицеры только недоуменно переглянулись. Старостенок ткнул пальцем в сторону обгоревшей вершины и, заикаясь от смеха, прокричал:

— Хрена вам всем! Он — живой!.. Ха, ха… Живой, Данко!..

Кузнецов обернулся в сторону высоты и все понял. Над позицией Белограда развевались клубы сигнального оранжевого дыма. Дрожащими от волнения руками он поднес к глазам трубу. Оптика послушно приблизила высоту. Но рассмотреть что-либо он не успел.

Рация снова потребовала связи на внутренней частоте роты. Белинский догадался, что вызывали с одной из БМПшек.

Белинский мгновенно сообразил, что по внутренней связи мог вызывать только прибывший прапорщик, воспользовавшись радиостанцией одной из машин.

— Саня, Ветлин! — прокричал замполит.

Кузнецов бросился к рации:

— На приеме!

— Здравия желаю, командир! Как вы там?

— Терпимо.

Кузнецову не терпелось задать главный вопрос:

— Что у вас там происходит? Зачем им всем сержант?

— Не знаю.

— А тебе он зачем?

— Береги его, командир? Я ему телеграмму везу.

Кузнецов еще не понял, что телеграммы солдатам приходят сюда только в одном случае:

— Какую еще телеграмму?

— Мать у него… Не дождалась…

У ротного выпал из руки микрофон.

— Что там, Саня? — спросил Белинский

Все это время он пытался по реакции командира понять суть его разговора с прапорщиком. Кузнецов поднял на замполита полные горечи глаза и передал только что услышанное:

— Мать у него… Не дождалась…

Белинский еще не понял:

— Умерла?… У Ветлина?

— Да нет, Ваня… У Белограда…

Белинский даже привстал:

— Как это?.. О, Господи!..

Хоть скорбное известие и не касалось его непосредственно, но на фоне всего, что произошло за этот день, поразило замполита до глубины души. С необыкновенной ясностью он представил, как ему придется искать слова, чтобы сообщить все это сержанту и каким ударом это известие станет для Белограда, и без того уже находящегося на грани самоубийства.

— Он рассказывал, что у нее сердце больное. Вот и не дождалась…

Кузнецов не нашел, что ответить. Он переживал те же чувства. Потухшим голосом ротный вымолвил:

— Старый — ракету… Зеленую…

Старостенок все слышал. Сейчас он сидел на коленях перед офицерами и страшными глазами навыкате следил за их лицами, будто пытаясь в их глазах найти опровержение услышанному. После команды ротного он часто закивал головой и потянулся к вещмешку. Тут же повернулся обратно и растерянно произнес:

— Кончились…

Белинский молча толкнул в сторону Старостенка свой вещмешок. С тяжелым сердцем ротный поднес к глазам свою трубу и принялся искать вершину, на которой оставил сержанта.

Белоград был на месте. Кузнецов еле узнал его. На непокрытой голове парня не было ни одного волоска. Вся правая сторона над ухом была покрыта потрескавшимися от пламени и кровоточащими лоскутами кожи. Лежа у пулемета он, пошатываясь, пытался навести ствол пулемета на вершину над ротой.

"Наверное, кого-то увидел над нами и пытается снять. Может, духи решили, что вертушка убрала снайпера и снова поперли?" — подумал ротный и перевел трубу наверх.

Первое, что он увидел — полуживого моджахеда, за которым они так и не дошли. Ротный снова отрегулировал фокус и тут же пожалел об этом. То, что он увидел, заставило его отшатнуться от окуляра. Оптика настолько приблизила картину, что у Кузнецова возникло ощущение, что все происходит на расстоянии вытянутой руки. Показалось, что прямо в лицо ему брызнул фонтан крови, обрывки истерзанной плоти и перемолотых костей.

Он с отвращением опустил трубу и оглянулся в сторону Белограда. По лицу ротного Белинский понял, что происходит нечто из ряда вон выходящего.

— Что Саня?

— Не знаю, Ваня. Он духа своего замочил.

— Как замочил?

— Из пулемета… Как же еще?

— Он понял, что за ним уже не придут…

— За кем, за духом?.. Или за Белоградом?!

Но ротный уже и думать забыл про замполита… Только сейчас, без помощи оптики он сумел увидеть гору во всем ее объеме. Метрах в ста от позиции сержанта разгорался только что брошенный оранжевый дым. Кузнецов навел туда трубу и нашел в нескольких шагах от дыма бегущую фигуру Маслевича. Солдат, сжимая в правой руке винтовку, перепрыгивая через валуны и камни, несся в сторону роты. Несколько раз он оступался и падал, но снова поднимался и, оглянувшись назад, бежал еще быстрее.

Кузнецов снова подрегулировал фокус.

— А это как понимать?! — вырвалось у ротного.

Маслевич, оглядываясь на сопку, с которой только что бежал, петлял между валунами. При этом он пытался уворачиваться от пуль, разбивающих камни под его ногами. Наконец, видимо, выбившись из сил, он упал под более-менее надежный валун и замер там, сжавшись в комок.

Кузнецов понял, что стреляли с позиции Белограда:

— Да что у них там происходит…

Кузнецов не успел навести трубу на огневую точку Белограда. Когда он только подумал об этом, шквал огня обрушился на позицию роты. Ротный не успел даже испугаться. Первая же пуля вырвала у него трубу из рук. Ее осколки разлетелись во все стороны. Длиннющая серия пулеметных очередей, сея смерть и разрушения, полилась на роту. Солдаты еще не успели ничего понять, как между ними с тяжелыми шлепками, пронизывающим свистом и жужжанием начали ложиться пули.

В том, что это был ПКМ, не было никаких сомнений. Такой скорострельности и кучности и сотня духов с их бурами не обеспечит. Ротный опешил. Куда спрятаться от обстрела он не видел. С позиции Белограда рота была как на ладони. И сейчас его пулемет расстреливал своих.

"Неужели он решил уйти… Неужели Озеров был прав?.." — пронеслось в голове у Кузнецова.

Первые отчаянные крики, полные боли и страдания, начали раздаваться с левого фланга. Горячая волна ужаса захлестнула Кузнецова. Явно роту пытались поднять с левого фланга и погнать под пули душманов, залегших на склоне справа.

Впервые ротный не знал, что делать. Бежать было некуда и спрятаться от пулемета было негде. На его глазах расстреливали его солдат, и он ничего не мог сделать. Уворачиваясь с запозданием от пули, уже разбившей булыжник у его головы, с криком покатился вниз Белинский:

— Он уходит, Саня!

"Это все…" — решил Кузнецов. Внутри словно оборвалось что-то. Его несгибаемая, железная воля будто растворилась и уступила место отчаянию. Он не стал подчиняться инстинкту самосохранения, внезапно потребовавшему бросить тело под ближайший валун. Если даже он выживет сейчас, все равно отсюда уже не уйдет. Моджахеды были везде. И видеть, как расстреливают его солдат, он не хотел.

С обречённостью загнанного зверя он поднял свой ствол в сторону позиции Белограда с твердым намерением или получить пулю самому, или расстрелять пулеметчика, кого бы он там не увидел. В прорези прицела уже появился немудреный полуразрушенный каменный бруствер.

Ротный еще успел удивиться: "Как это он еще мне башку не снес?" Через мгновение и он, корчась от боли, согнулся в дугу. Пуля вошла ему в бедро.

Рядом в бессильном отчаянии завыл Старостенок:

— Данко…о, падлюка…а!

С нечеловеческим рычанием Старый поднял ствол в сторону огневой точки Белограда. Он уже нашел пулемет, изрыгающий непрекращающийся, смертоносный поток огня. Он уже приготовился послать в цель первую пулю, но дальнейшее парализовало все его движения.

Руки, сжимающие оружие, безвольно упали вниз. До слуха донесся раскатистый чудовищный грохот. Следом на горы обрушилась оглушительная тишина…

Его веки устало сомкнулись. Потрескавшимися губами, с заметным облегчением, он еле слышно произнес:

— Ну, наконец-то… Слава Богу…

Глава сорок вторая

— И что дальше?

— А ты как думаешь?

— Думаю, у тебя крыша поехала.

— А у тебя не поехала, когда ты Рустама?..

Богдан сделал для себя открытие: тихоня-Маслевич умел делать поступки и имел характер. Причём, характер натуры весьма подленькой. Несмотря на молодость, мерзавец знал, чем зацепить.

— Ты сам видел или Шамиль тебе нашептал?

— Какая разница? Тебе все равно в роту дорога закрыта. Я слышал: мужики тебя зароют.

— Ага… А тебе жить да жить еще… А как жить, тебе уже насрать?

— Насрать! Меня ребенок дома ждет… А ты?… Кому ты… — Мася уже чуть не плакал от отчаянья. — Ты ведь не слышал, как Рустам рассказывал про сына?… Как он смехом заливается, когда его вверх на руках подбрасывают… Не слышал?.. А я слышал. И тоже так хочу…

Богдан уставился ему в глаза. Только сейчас он понял: "Мася вбил себе в голову, что я оставлю его в прикрытии и уйду сам". Богдан подавил в себе желание тут же заехать щенку по морде. Внешне Белоград не показывал виду, что с ним происходит. Но внутренне Богдан запаниковал. Он понял, что у него нет другого выхода, кроме как собрать волю в кулак и ждать. Только чего ждать? Очереди в спину из ДШК, или пули в лицо? Но справиться с эмоциями Белоград так и не сумел.

Сознание забилось в поисках выхода. Но выхода не находилось. Оставалось только ждать момента, когда Мася отвлечётся, если у него раньше не дрогнет рука, и он, неожиданно для себя, не нажмет на спусковой крючок. А того и так трясло от волнения. Убить человека, глядя ему в глаза, — задача не из легких. А Маслевич сегодня убил впервые. Богдан лихорадочно искал способ заставить Масю отвлечься хотя бы на секунду. Но тот даже моргнуть боялся. Боялся, чтобы не прозевать ни одного движения сержанта.

Он прекрасно понимал, кто ему противостоит. Он уже и сам испугался своего поступка. Но первый шаг уже был сделан: ствол он уже поднял. И теперь понял, что этот шаг необратим. Понял и пожалел. Стало страшно. Он-то хотел всего лишь, чтобы они ушли вдвоем, чтобы его не оставили в этом аду одного. Но теперь, если они и вернутся в роту вместе, о его поступке узнают все. Его «зароют» еще раньше, чем Белограда. И Богдан не сможет промолчать из благородства, которым кичатся все дембеля. Теперь, даже не из жажды мести, просто из соображений безопасности он будет обязан рассказать, как «молодой», чтобы выжить, чуть не завалил «деда»…

Белоград понял, какие мысли сейчас одолевают бойца:

— Не бойся — никто не узнает.

Мася не ответил.

Шестым чувством Богдан почувствовал, что за спиной, там, где остался ДШК, тоже что-то происходит. Если духи сейчас доберутся до пулемета, уже не поможет ни реакция, ни удача. Они просто расстреляют их обоих, как в тире. Но отвернуться от ствола, направленного ему в лицо, Богдан не смог. Ему и в голову не пришло, что это могло оказаться самым простым выходом из ситуации. Сейчас он боялся спровоцировать Маслевича на выстрел. Объяснять ему сейчас что-либо было бесполезно. Если безумец поднял на тебя оружие, то уже не опустит. Этот ствол обязательно выстрелит. Остается только или отобрать этот ствол, или выстрелить первым. Спрятаться за камнем, как от душманов, тут уже не получится…

Характерный, нарастающий свист винтов только добавил напряжения. "Не хватало еще, чтобы летуны поджарили", — подумал Белоград.

Маслевич все так же неотрывно смотрел Дану в глаза. Время, чтобы обозначить себя дымом, еще было. Еще надеясь, что все обойдется, Белоград как можно спокойнее произнес:

— Может, вертушка?

— Может, и она.

— Может, дым надо? — уже с тревогой в голосе.

В глазах Маслевича появилось недоумение. Драгоценные секунды истекали. Богдан понял, что Мася еще не понимает, что происходит. Но найти нужные слова не успел.

— Придурок, они на красные ракеты летят. Без наводки.

Глаза Маслевича забегали. Он разрывался между желанием что-либо понять, и страхом отвлечься от действий сержанта. Богдан, уже отчаявшись, что-либо изменить, заорал:

— Духи под дымовой завесой. Летуны нас расстреляют!

— Как это нас?

Богдан постарался как можно быстрее прокричать:

— Дым давай, придурок! Роту мочат. Что летуны решат, когда здесь нас заметят? Откуда им знать, что мы не духи?

Душераздирающий вой НУРСов отвлек Маслевича всего лишь на секунду. Но и ее оказалось достаточно. Белоград ударом ноги отвел ствол в сторону. Мася уже и не решился бы стрелять — спусковой крючок сам нажал на палец. Раздался выстрел. Богдан успел подумать, что, если бы не этот удар ногой, ему бы уже не жить. Перепуганный Мася все равно бы выстрелил. Пуля смачно чавкнула в песок. Следующим движением Богдан другой ногой толкнул Маслевича в простреленное плечо. Тот неуклюже взмахнул руками, упал навзничь и покатился вниз.

Сгруппироваться Богдан не успел. Снаряд впился в камни как раз за его спиной. Вспышка ослепила Белограда. Ударная волна, разрывая скалу в куски, понесла в затылок тучу раскаленного песка и гравия и с бешеной силой швырнула сержанта вместе с камнями вслед за Маслевичем. Руки и грудь обдало адским пламенем. Он еще успел понять, что загорелись волосы, и погрузился в безтелесную холодную бездну.

…Очнулся оттого, что Маслевич хлопал ладонями по его плечам и голове в попытке сбить пламя:

— Товарищ сержант! Товарищ сержант! Ну, нельзя сейчас… Товарищ сержант!

Белоград открыл глаза. Увидел перед собой перепачканную сажей испуганную рожу бойца и отключился снова.

Маслевич облегчённо вздохнул. Неуверенным движением, опасаясь принести боль, он размазал ладонью струйку крови, вытекающую из уха сержанта, и забормотал нечленораздельно:

— Ну и хорошо… Ну и ладненько…

Что делать дальше, он не знал. В положении, когда все зависит только от него самого, Маслевич оказался впервые. Охваченный отчаянием и растерянностью он бросился к пулемету. Даже не понимая, зачем, Мася сделал очередь, не глядя, в сектор обстрела и вернулся обратно. Тоже оглушенный НУРСами он не услышал, скорее, почувствовал: над головой пролетели вертушки.

Белоград замычал:

— Ды…ым.

Маслевич прочитал по губам и вспомнил, что говорил Белоград перед взрывом:

— Ага… Ага… Ага… Ща я его. Ща…

Трясущимися руками он отыскал в вещмешке заряд оранжевого сигнального дыма, дернул за кольцо и отшвырнул в сторону. Снова вернулся к пулемету. Выпустил очередь в сторону ДШК, затем вниз по склону, бросил ПКМ стволом в небо и вернулся к Белограду. Опасаясь прикоснуться к сержанту, он упал перед ним на колени и вперемежку с рыданиями громко закричал:

— Товарищ сержант! Нельзя сейчас… Ну, товарищ сержант…

Белоград не слышал. В ушах стоял непрекращающийся звон.

Скорее, чтобы сориентироваться, он открыл глаза, облизнул потрескавшиеся губы и, превозмогая боль, промолвил:

— А ты думал, я тебя здесь без присмотра оставлю? Ну, ты и шланговик, душара…

— Виноват, товарищ сержант! Виноват! Я не буду больше… Только не надо сейчас… Только не надо…

Маслевич схватил вывалившуюся из дымящегося вещмешка флягу. Ударом ладони отвинтил крышку и поднес к губам сержанта. Горячая мутная жидкость потекла по испачканной кровью щеке. Богдан открыл губы, сделал несколько крупных глотков, чуть не захлебнулся, болезненно закашлялся и открыл помутневшие глаза:

— Это ты неплохо придумал…

Богдан заметил, что Маслевич беззвучно шевелит губами:

— Ты громче говори. Штормит… Ну и вонище…

Казалось, запах горелого мяса застрял в носоглотке навсегда. К горлу подступил горький, выворачивающий наизнанку ком. Белоград скорчился в судороге. Смердящий кислятиной рвотный поток полился прямо на грудь. Попал и в легкие. Чуть не задушил. Маслевич понял и помог повернуться на бок. Подождал, когда у Белограда закончится рвота. Опять протянул флягу. Тот прижал руки к животу, уткнулся еще дымящейся головой в песок и неподвижно замер. Нечеловеческая усталость охватила все тело. Боли он не чувствовал. Только звон в голове и невероятную слабость.

Маслевич, в надежде, что все обойдется, сержант сейчас поднимется, и они, теперь уж точно вместе пойдут к роте, ловил каждое движение Белограда. Осторожно Мася тронул сержанта за плечо. Богдан нашел в себе силы только указать пальцем на пулемет. Маслевич все понял, бросился к оружию. На полпути вспомнил о винтовке, которую выронил при падении, вернулся вниз, схватил СВД и на четвереньках пополз обратно. Когда возвращался, заметил, что Белоград пытается что-то сказать. Приблизился вплотную.

Едва шевеля губами, Богдан прошептал:

— Разрывной ему… В затвор…

— Я понял, товарищ сержант. Понял…

Через минуту Маслевич влепил разрывную пулю в затворную раму ДШК. Пулемет подпрыгнул, перевернулся в воздухе и скрылся за вершиной.

— У меня получилось, товарищ сержант! У меня…

…Тахир уже не скрывал гнева:

— Я повторять тебе должен? Оставь минимум людей и перекрой выход их ущелья!

— Ты же сам говорил, что второй маршрут займет в два раза больше времени.

— Иди вторым маршрутом!

Фархад решился подать голос только через минуту:

— Шурави уходят, гумандан-саиб.

Тахир не ответил. До сих пор все шло по его плану. Если бы еще часа три, Тахир намертво захлопнул бы выход из ущелья. Но, слишком уж быстро Дантес разгадал его план. Слишком уж поспешно он принялся уводить свои войска. Теперь шурави уходили. И ближе всех к Кунару был отряд Низари. Судя по докладам, ему удалось зажать в горах пару взводов. Но что такое три десятка мальчишек, едва научившихся на курок нажимать. За те деньги, что Тахир получил на всю операцию, он должен был, чуть ли не генерала на аркане привести.

Правда, эта кучка неверных во многом и помешала его плану. Когда все уже было готово, они словно из-под земли выросли, заняли высоту и перекрыли путь к Кунару. Оттуда по-прямой километра три. А бронетехнике, по ущелью, все десять будет. Бой за высоту превратился в мясорубку и растянулся на целых полдня. "И все его снайперы не помогли. Вот за это великий полководец Низари ответит, — при этой мысли Тахир стиснул зубы. — Застрять у самого порога!.. Хорошо хоть догадался пустить большинство этих баранов в обход источника. И то неизвестно — успеют ли теперь…"

…Если бы не этот проклятый кяфир на вершине, его люди давно бы уже ждали шурави у выхода из ущелья. Но этот шакал, словно из железа был сделан. Как только не пытались они его оттуда выкурить, он все равно держался. И не просто держался, не давал голову поднять. Казалось, этот иблис скалы насквозь видел. Стоило кому либо пальцем пошевелить, камень под которым он прятался тут же осыпало ливнем пуль.

"Сколько людей положил — шакал! Но затем они сюда и шли… Тут уж… кому плаха, а кому караван-сарай", — Низари невольно проникся уважением к противнику, и тут же представил, с каким удовольствием он выпустил бы кишки этому неверному. Даже после расстрела своими же вертолетами он держался. Но огонь сверху все же ослабел и утратил точность. А Тахир и слушать не захотел. Идти вторым маршрутом означало провалить операцию. Оставалось только одно — взять высоту. Вопреки приказу, Низари решил отдать команду начать продвижение к вершине. Но после огневой подготовки из всех стволов…

— У меня получилось, товарищ сержант! У меня…

Шквал огня снизу оборвал его на полуслове. Но дым, который только что помог душманам скрыться от вертолетчиков, сослужил им сейчас плохую службу. Теперь они тоже не видели позиции шурави и стреляли наугад. Но плотность огня все же была довольно внушительной. Маслевич упал под бруствер и в ужасе обхватил голову руками прямо поверх каски. Пули со зловещим шелестом полетели над вершиной. Через минуту он снова попытался подняться над бруствером. Но очередной поток огня уложил его за камни.

Показалось, что душманы видели каждое его движение. Прошло не меньше минуты. Интервал между выстрелами увеличился. Плотность огня стала поменьше. К Маслевичу начала возвращаться способность соображать. С ужасом он понял, что сейчас душманы разделились. Часть из них, скорее всего, поднимается сейчас из-за камней, чтобы перебраться выше, а остальные ведут стрельбу, чтобы прикрыть маневр.

Нужно было встать и открыть огонь, чтобы перехватить инициативу. Иначе через пару таких пауз душманы доберутся на рубеж броска гранаты. А тогда — совсем мрак: можно прощаться с жизнью.

Очередная пуля разнесла камень, на который опирался ствол пулемета. Переборов страх, он нашел в себе силы подняться. У него просто не оставалось выбора. И все же ему повезло. Дым не позволял моджахедам вести огонь прицельно. Длинной очередью, патронов в пятьдесят, он заставил противника вжаться в камни.

"Патроны нужно экономить, — промелькнуло в голове, — Они же так не стреляют". Маслевич попытался сдержаться. Даже убрал палец со спускового крючка. Теперь у него появилась возможность обзора сектора обстрела. Внизу, сквозь густой туман чёрного дыма местами пробивался оранжевый. Маслевич присвистнул: "Так вот почему летуны их не тронули".

Откуда душманы взяли сигнальный дым, уже не имело значения. Главное, он помог им провести летчиков. Тут же, из-за дымовой завесы, метрах в пятидесяти, вылетела еще одна шашка. Еще ближе… Клубы чёрного дыма еще плотнее затянули сектор обстрела. Практически одновременно открыли огонь с соседней сопки. Маслевич снова упал под камни.

Взрыв НУРСа разворотил бруствер до основания. Теперь для стрелков справа позиция бойцов просматривалась совершенно беспрепятственно. Из чего там стреляли, Маслевич даже не пытался понять. Плотность огня была настолько высока, что ему показалось, что опять из крупнокалиберного пулемета. Снова охватила паника. В довершение ко всему, он услышал внизу еще один, новый хлопок дымовой шашки. Означать он мог только одно: неумолимо, шаг за шагом, метр за метром душманы подбираются к его позиции. Сколько им еще осталось?

Очередная пуля справа тяжеленным ударом в каску швырнула его на песок. В голове снова загудело. Охваченный ужасом Маслевич не стал подниматься, тихо завыл:

— Пожалуйста, не стреляйте! Ну, пожалуйста, не надо больше!

Дикое, неуправляемое желание бежать заставило забыть о боли и охватило все его естество. Бежать в надежде успеть скрыться из зоны видимости раньше, чем душманы займут высоту. Страх овладел его сознанием, начисто истребил способность соображать и парализовал все его члены. Затряслись все суставы. Он уже сгруппировался для рывка. И он побежал бы, если бы не услышал за спиной:

— Гранаты есть?

Маслевич только сейчас вспомнил о сержанте. Он совсем растерялся и вместо ответа заплакал навзрыд.

Превозмогая боль, Богдан подполз к пулемету. Он уже понял, что происходит.

— Гранату!..

Маслевич не пошевелился.

— Гранату, сволочь!

Богдан слабеющей рукой стащил пулемет с бруствера за ремень и направил его туда, где еще пять минут назад торчал ДШК.

Маслевич поднял голову. Гранаты лежали рядом с Белоградом. Задыхаясь в рыданиях, он поднял одну из них и протянул Белограду. Тот не заметил. Тогда Маслевич, широко размахнувшись, забросил ее в расползающийся по склону дым. Одновременно Богдан открыл огонь в другую сторону. Внизу ненадолго притихли. Справа, после серии коротких очередей, тоже предпочли убрать головы.

Белоград, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Ленту набей!

Маслевич понял. Вытянувшись в полный рост, он дотянулcя до спутавшейся пустой ленты, вывалившейся из мешка, и потащил ее на себя. Заливаясь слезами и подвывая, он начал разрывать зубами бумажные пачки и, срывая ногти на пальцах, запихивать патроны в сцепившиеся в бесформенную кучу железа крабы.

— Все? — спросил Белоград через время загробным голосом.

— Все…

— Ко мне…

Маслевич подполз, и Белоград продолжил:

— Иди… Пойдешь по правому склону. Держись, чтобы не видеть перевала. Оттуда они тебя не достанут… Я не дам…

— Нет.

— Я сказал: уходи.

— Нет!

— Иди! Я догоню, когда ты пушкарей наведешь.

— Нет… Вместе…

Белоград с искаженным страданиями обожженным лицом повернул пулемет на Маслевича:

— Уходи!

— Нет…

Богдан и так с трудом соображал. Каждое произнесенное слово причиняло ему огромные страдания. А тут еще этот… Терпение лопнуло. Чтобы не рассусоливать, он сместил ствол чуть левее и нажал на спусковой крючок.

Короткая, выразительная очередь у ног Маслевича оборвала все пререкания. Мася отпрыгнул ниже, схватил свой вещмешок и уже сделал было первый шаг.

— Стой!

Голос сержанта прозвучал неожиданно твердо. Маслевич обернулся. Белоград протянул тетрадь с надписью — «Аист»:

— Отдашь Старому. Старый в курсе, что с ней делать.

Маслевич не знал, что в ней — затолкал тетрадь в карман вещмешка и двинулся в сторону перевала. Через два шага он остановился и упал на колени. Богдан снова поднял в его сторону ствол. Непослушными пальцами Маслевич распустил узел на мешке, выхватил оттуда медпакет и бросил его сержанту; поднялся и, на ходу завязывая лямки, побежал по склону.

"И как я сам себя перевязывать буду? И когда…?" — с вымученной улыбкой подумал Богдан, глядя на след в песке, оставленный ботинком Маслевича. Времени на перевязку, в самом деле, не было. Да и перевязывать пришлось бы чуть ли не всего себя: на теле, практически, живого места не осталось.

Кряхтя и чертыхаясь, Белоград развернул истерзанное тело к затянутому дымом склону. Не целясь, скорее для порядка, чтобы напугать, сделал короткую очередь и едва не упал навзничь. В слабеющих руках приклад ответил неожиданно мощной, болезненной отдачей в плечо. Выстрелы он едва услышал. Толчки лишь отозвались пульсирующей в висках кровью. Богдан поморщился. Обожженная кожа на правой щеке и над ухом тут же ответила резкой болью.

Богдан тихонько захихикал: "От блин — опять справа".

Того, что рядом хлестали пули с соседней сопки, он не слышал и не видел. Скорее подчиняясь обещанию, данному Маслевичу, вспомнил о необходимости сдерживать противника с соседней вершины. Собравшись с силами, он рывком поднял пулемет вертикально, удерживая его на прикладе, развернул в сторону вероятного противника за правой сопкой и с лязгом уронил его перед собой на камни. Про себя отметил: "Старуха половчее будет".

Со стоном он опустился рядом на живот. Запоздалая истома растеклась по всему телу. Богдан испугался, что подниматься будет значительно тяжелее. Прижал приклад к плечу плотнее и попытался рассмотреть сопку. В глазах появились блуждающие темные пятна. Камни запрыгали и начали прятаться в этих пятнах.

"А как стрелять?" — Богдан к немалому собственному удивлению отметил безразличие, с которым он задал себе этот вопрос. Усилием воли он заставил себя сконцентрироваться. Попробовал закрыть левый глаз. Стало немного легче. Сделал несколько очередей вслепую. Знал, что даже так он сможет отбить у душманов желание проявить себя. ПКМ, если попадаешь под его очередь, — оружие, внушающее панический ужас.

Как возвращаться, Богдан старался не думать. Хотя такая мысль мелькнула. Надеялся отлежаться. А там, решил, что при первом залпе пушкарей, хоть на пузе, но поползет, потихоньку доберется. Сейчас самое главное было: не дать противнику срезать Маслевича.

Сознание, казалось, на ниточке повисло. Когда он почувствовал, что под ним снова раскачивается гора, не на шутку запаниковал. Чтобы не отключиться, начал петь. В голове завертелась «Аисты». И хотя голос срывался на спазматический хрип, пересохшее горло все же прорвало. Он запел, чтобы не отключиться:

Черное с белым — у Аиста крылья такие.

Черное — смерти, а Белое — жизни перо.

В этой гармонии красок — рисунок стихии.

Ты белый Аист всем черным стихиям назло…

Совершенно неожиданно в голове вместо продолжения вспыхнуло недописанное из блокнота Стовбы:

Сегодня вновь бессонница на сердце давит ранами

И нет лекарств для памяти, хранящей стон войны,

Сегодня звезды алые, как маки над курганами

Пылают цветом кровушки на зелени весны

Кто вышел с сорок пятого безногими, безрукими,

Но навсегда героями за Родину, за Мать…

С медалями и звездами, с пожизненными муками

Отечеству готовыми как прежде жизнь отдать.

Из памяти всплыли слова взводного: "Песни не делаются… Пока душа не запоет…"

— Что ж ты раньше молчала-то?.. — прошептал он, склонившись над пулеметом. Кожу осыпало мелкой ледяной дрожью. Он уже знал, так душа отвечала ему каждый раз, когда он к ней обращался. С благодарностью он улыбнулся ей. И она снова отозвалась новыми словами:

Ведь это Родины сыны,

Присяге воинской верны,

Что за Отечество свое

Стояли до конца.

Кто на последнем рубеже,

Кто на смертельном вираже,

Гимн своей Родины поёт

Под струями свинца.

Могилами усеяна

Земля наша казацкая

А на могилах надписи

На всех один триптих:

"Погиб при исполнении"

И лишь звезда солдатская

На обелиске памяти —

Награда для живых

Все это Родины сыны…

Он подождал еще минуту. Но безмолвие отозвалось лишь горькой болью в груди. Он еще попытался "порыться в памяти" и вызвать образ взводного, но вместо голоса Стовбы услышал чужой и ненавистный: "Увидимся, зема!"

Белоград прошептал: "Увидимся… Только ты раньше". Он собрал остатки сил, намотал ремень пулемета на руку и потащил израненное тело к западному рубежу. Усилием воли Белоград заставил замереть, казалось, выпрыгивающее из груди сердце. Глаза отказывались искать фокус. Сквозь прорезь прицела он нашел на соседней горе белеющее пятно и нажал на спусковой крючок. На секунду расстояние перестало для него существовать. С нечеловеческой ясностью он увидел, как раскаленный металл маленькими пылающими каплями ворвался в извивающуюся плоть.

Моджахеда подбросило над скалой. Богдан отправил следом еще одну очередь. Снова он увидел: одна из пуль впилась в шею, и голова моджахеда неестественно повисла на тоненьком клочке кожи, едва прикрывающем белеющие косточки. Третья очередь разорвала уже безжизненные останки на несколько частей и вбила в землю позвоночник.

Белоград растянулся в зловещей улыбке: "Вот теперь: не плачь, земеля, — только что найденные слова снова вернулись, — Все это Родины сыны…"

Но пересохшие связки будто заклинило. Рвотный комок снова перекрыл горло. Он попытался выдержать, не опуская головы. Побоялся, что больше не поднимет. Через секунду, словно пробку выбило. Из воспаленного горла, заливая обожженные руки и пулемет, фонтаном хлынула кровь. Пальцы сжались в бессильной судороге. В руках беззвучно запрыгал пулемет.

Подумал: "Хоть так… Может, хоть напугаю. И то польза".

Казалось, мозги сейчас брызнут из глаз. Замутило в кишечнике. Оторвать голову от песка сумел только через минуту. Перед ним стояла кровавая пелена. В надежде, что это всего лишь слиплись залитые кровью веки, он попытался протереть глаза. Безуспешно: только содрал рукавом с виска лоскут обгоревшей кожи. Боли он уже не почувствовал. Еще не веря, что утратил зрение, поднял голову к солнцу. Солнца в кроваво-красном небе не было. Только теперь, с необыкновенной ясностью, он окончательно понял, что уже не уйдет с этой горы. Дикий гортанный вой разнесся по ущелью…

Увесистый удар прикладом в затылок оборвал этот крик и, вместе с ним, погасил остатки сознания… Он уже не слышал чужой речи, уже не чувствовал боли, не слышал как его вбивали в камни… Вбивали прикладом ППШ.

Он первым ворвался на позицию. Он все ожидал здесь увидеть, но только не это. Чтобы рассмотреть лицо противника, который так долго не пускал их на вершину, он подтолкнул его ногой ниже по склону. Узнать его было бы невозможно. Но только не ему. У его ног лежал — Воин. Залитая кровью шея мелькнула белой полоской незагорелой складки кожи. Он не вспомнил бы, как в его руках появился нож. Волна ярости затопила разум. Но прежде, он поднес лезвие к груди Воина. Молниеносным движением он вспорол нагрудный карман кителя. Первым выпал военный билет солдата. Следом в ладонь вывалилось, блеснув своими черными гранями, мокрое от крови ожерелье.

— Трофеи у воина можно только отвоевать…

Равиль запрокинул Воину голову. Отполированное до блеска лезвие сверкнуло в лучах предзакатного солнца. Еще через мгновение Равиль взвыл от ярости и боли. Плечо будто огнем обожгло. Нечеловеческая сила опрокинула его на спину. Скала, показалось, всем своим весом впилась куда-то под лопатку. Еще усилие и ребра затрещали бы. Мошолла своим коленом едва сердце из него не выдавил. Равиль нашел в себе силы выдохнуть:

— Он моего брата убил. Я как шакал по его следам шел…

Мошолла указал в сторону склона, где среди камней лежали истерзанные тела правоверных и впервые за последние несколько лет проговорил:

— Они тоже ждут его. Он придет к ним, но другой смертью.

Низари сам будто онемел, когда услышал голос помощника. Способность говорить вернулась к нему только, когда он услышал зуммер рации.

— Странник на приеме!..

Он присел рядом с бездыханным телом ипринялся, пока Тахир ругался в эфире, рассматривать удостоверение солдата. Наконец-то ему представилась возможность вставить:

— Мы уже взяли высоту, волею Аллаха. Нам нужен еще час…

Уже не глядя в сторону помощника, он бросил ему распоряжение:

— Проследи, чтобы груз подняли сюда без происшествий.

Удостоверение кяфира он оставил у себя. Его тело источало слишком уж тяжелый смрад. Они оттащили его за ноги на несколько метров назад и бросили у южного бруствера. Только убедились, что больше при нем не было оружия. О том, что он, безоружный и едва живой, еще может представлять опасность, никто и не подумал. Бросили, как есть. Решили, что достаточно держать его в поле зрения. Да и некогда было. Внизу, на соседней горе, таких как он, было еще полсотни… А пока груз не доставили, у них было время…

…Этот пулемет он узнал бы из тысячи других. Длинные, неумелые очереди из его ствола, словно из другого мира пробивались сквозь шум в голове тяжелыми приглушенными ударами. Но где-то в глубине сознания он понимал, что стреляют совсем близко, прямо перед ним. Захлестнула обида на собственное бессилие. Он понимал, что подняться и задушить противника голыми руками уже не сможет. Не было сил даже на то, чтобы убрать голову с острого камня, в который он уперся раненной щекой.

Собравшись с остатками сил, он потянул руку к лицу. Палец зацепился за расщелину между камнями и провалился там во что-то круглое. Белоград на секунду замер. На ощупь он распознал металлическое кольцо запала. Богдан приложил чуть больше усилий и вытащил из-под камня гранату. "Наверное, взрывом присыпало", — мелькнуло в голове. Непослушными пальцами он разжал усики предохранителя, поднес гранату к зубам и выдернул кольцо. На мгновение он представил, что произойдет с ним после взрыва. Тут же перед внутренним взором картина сменилась. Он увидел окровавленный кожаный мешок, валяющийся в дорожной пыли и поедаемый мухами и скорпионами. Из выпотрошенной грудной клетки, из-под уже пожелтевшего сломанного ребра на него уставился пустыми обожженными глазницами его же собственный череп. Отчаяние и горечь пронзили каждую клеточку разбитого тела.

К собственному ужасу Богдан почувствовал, что пальцы сами разжимаются и больше не удерживают скобу. Он отбросил гранату прямо перед собой. Как разорвался запал, он не услышал. Из последних сил, уже не соображая зачем, он еще успел занести ногу на бруствер и подтянуть наверх теряющее жизнь тело…

…Грохот и лязганье пулемета в руках Мошоллы не смогли заглушить звук разрывающегося запала за спиной. Равиль обернулся первым. У Низари волосы на голове зашевелились. Может, она катилась бы и дальше. Но на ее пути стоял черный цилиндр…

…Короткая вспышка обожгла глаза. Ударная волна впечатала голову в камень и перебросила его через бруствер. В тоже мгновение раскаленные осколки, разрывая плоть, впились в тело. Инерция понесла его по склону. Последние импульсы нервной системы отозвались обжигающей болью. Сердце сделало еще несколько затихающих толчков крови в мозг и легкие. Но легкие уже отказались принять воздух. Бездыханное тело прокатилось еще несколько метров, задержалось у самого края скалистого обрыва, левое плечо рефлекторно перебросило в пропасть руку, а уже она потащила за собой и все остальное. Он пролетел еще с десяток метров и, ломая кости, рухнул на острые камни…

…Вершина вспыхнула. Даже дыма сперва не было. Только горы слегка тряхнуло, да кое-где, между выцветших до белого скал подняло тысячелетнюю пыль. Чудовищный грохот, казалось, небо пополам расколет. Следом на горы обрушилась оглушительная тишина…

…Остекленевшие глаза так и остановились на невидимой точке в небе. Сознание судорожно отозвалось коротким испугом судорогой дыхания и прогрузилось во мрак. С нарастающей скоростью его понесло в пропасть небытия. Он еще успел удивиться, что внезапно растаяла боль, что все происходящее с его телом стало неинтересно и бессмысленно, а окутавшая его пустота оказалась вовсе не страшной, а даже наоборот, неожиданно весьма приятной своей бестелесностью и прохладой. Состояние невесомости, наряду с нарастающей скоростью свободного полета, показались ему радостным избавлением, чему он несказанно обрадовался.

С невероятной скоростью перед ним замелькали уже забытые и совсем недавние события: выпотрошенное тело душмана на склоне, Рустам с разбитой головой, афганец с ППШ на плече, имени которого он даже не знал: "Я же говорил, зема: увидимся…"

Разум отозвался: "Сынок, постарайся, вернись!" Отчётливо, с невероятной ясностью, он увидел давно забытую сцену из детства. За пятнадцать минут до первого в его жизни школьного звонка отец ругал его за разбитые коленки и разорванные колготки.

А мама защищала: "Он же у нас мужчина. Что же ты сделал с собой, мальчик…? Я же так просила тебя: постарайся, вернись вовремя!"

"Я нечаянно, мама!"

Сознание прощалось с последними воспоминаниями: "Что ж ты над тленом бездыханным плачешь?.." Расстояния для него уже не существовало. В тоже мгновение он увидел:

Ее лицо исказилось нечеловеческой болью. Она никогда не плакала. Но сейчас… Сердце сжалось бы, если бы оно у него было. Но чувства еще жили в нем: "Как же забрать у тебя хоть капельку твоей боли?.." Как всегда: она была такая смешная, такая маленькая и хрупкая… И ей было больно.

Откуда-то сбоку донеслось:

— Давай, Журавушка. Ну давай, еще усилие… Вот умничка, вот молодчинка…

Он каждую черточку ее видел, каждую капельку влаги на ее щечках. Она вцепилась в чей-то халат и прикрыла глаза, чтобы справиться с болью. У нее побелели пальцы от напряжения…

Отчаянный крик нового Человека огласил палату. Только сейчас он понял: здесь рожали новых людей… Этот комочек плоти был живой… У него уже была душа и он голосил на всю округу своей беззубой дырочкой в голове.

Кто-то начал восхищаться:

— Ого, какого парня выстрелила. Вот это голосище!.. Смотри, Журавушка, — просто, звезда эстрады. Сделаем из него звезду, Журавушка?

Ирина нашла в себе силы улыбнуться своей фирменной, до ушей, улыбкой:

— Сделаем…

Только сейчас она увидела его и спросила:

— Скажите, доктор: а черные аисты тоже детей приносят?

ЭПИЛОГ

Дальше ждать было бесполезно.

Последний транзитный самолет улетел. Парня в нем тоже не оказалось. С тяжелым сердцем он направил машину домой. На кладбище ехать не хотелось. Десять дней он наблюдал страдания соседа. Привезти ему еще одно горькое известие и затем смотреть ему в глаза, было уже выше всяких сил. Но все же пришлось…

Он не успел закрыть машину. Из подъезда навстречу ему выходил военный. Он окинул взглядом ветхую «хрущевку», усыпанный цветами двор, заметил старика и приглушенным голосом спросил:

— Извините, Вы не подскажете, где живут Белограды?

Старик все понял. Нездешний загар, выцветшие на солнце брови, темно-зеленые звезды на полевых погонах объясняли все без слов.

— Вы оттуда?

Офицер потупился. Его голос задрожал неестественным тембром:

— Да… Оттуда…

Старик замолчал. В голове крутился страшный вопрос, который он не решался произнести вслух.

И все же он спросил:

— Вы приехали, чтобы сказать, что… Богданчик не приедет?

Прапорщик отвел в сторону слезящиеся глаза:

— Да?

Старик не выдержал, присел на сидение и прижал ладонь к сердцу. Ветлин бросился к нему.

Старик остановил его вопросом:

— Где он?

Ветлин на секунду замялся. Как было рассказать старику, что нашли только военный билет в кармане х/бэшки, которая осталась тлеть на обгоревших ребрах Богдана?

— В военкомате… Мы только что привезли…

— Как это случилось?

— Он погиб… Погиб, как герой…. спасая товарищей.

Старик понимающе закивал головой. Будто знал, что иначе и быть не могло. Будто знал, что этим и закончится.

На кладбище ехать не хотелось. Но было нужно — там ждали. Если бы он знал, что их там ждет…

— Вы умеете водить…

Уже склонилось над горизонтом солнце… Уже совсем замерзли люди… Зима только отпустила… Шла весна… Восемнадцатое марта…

Кто-то за спиной нерешительно проговорил вполголоса:

— Пора, Егорыч… Солнце на закате.

Он не нашел в себе сил, чтобы ответить. Кивнул головой. Вокруг засуетились друзья с последними приготовлениями. Навзрыд заплакали женщины. В последней надежде он поднял глаза в сторону дороги. По ней несся желтый, с белым пятном шпатлевки на переднем крыле, «жигуленок». Он узнал его: "Наумыч!" Старика он отправил встречать Богдана в аэропорте. Присмотревшись, он разглядел — за рулем автомобиля сидел человек в защитной форме.

Еще не веря своим глазам, он крикнул:

— Подождите!.. Это он!

Все, кто был рядом, устремили взоры туда, куда смотрел отец — в сторону дороги. Машина аккуратно объехала припаркованные ведомственные автобусы и остановилась у обочины. Из-за руля автомобиля нерешительно вышел военный.

Сердце едва не выпрыгнуло от нахлынувших на Отца смешанных чувств. Лица окружающих расплылись в его залитых слезами глазах. Но он уже давно их не различал и не замечал. Все его внимание было приковано к расплывающейся фигуре в военной полевой форме.

— Он успел! Успел, наш мальчик!

Ветлин еще не слышал его. Неуверенным шагом он направился к процессии. Узнать Белограда-старшего не составляло труда. Люди расступились, пропуская его к разверзшейся могиле.

Те, кто знал Богдана, отшатнулись с приглушенным полным ужаса вздохом: "О, Господи, это же не он…" Старик, шедший следом за Ветлиным, тут же проклял себя за то, что привез его на кладбище.

Ослепленный слезами отец протянул руки к прапорщику и, сбиваясь на рыдания, громко причитая, звал его:

— Иди к нам, мальчик мой. А они говорили, его не отпустят. Смотри, родная моя, приехал наш мальчик. Смотри, какой он красивый стал, как он возмужал… Больше мы никому его не отдадим. Не бойся, больше никто в него стрелять не будет… Ты дождалась…

А Яма звала…

Все описанные события — вымысел автора. Любые совпадения случайны.

Автор песен «Аист» и "Родины сыны" — Анатолий Шестопалов — народный бард Украины, лауреат девяти международных конкурсов авторской песни.

FB2 document info

Document ID: 948a5361-0234-4ac6-b23a-e3960dc04d03

Document version: 1.1

Document creation date: 22 January 2010

Created using: FB Editor v2.0 software

Document authors :

XtraVert Name

Source URLs :

http://artofwar.ru/m/moiseenko_i_a/text_0070.shtml

Document history:

1.0 — создание файла, структурирование, скрипты, обложка,правка

About

This book was generated by Lord KiRon's FB2EPUB converter version 1.0.28.0.

Эта книга создана при помощи конвертера FB2EPUB версии 1.0.28.0 написанного Lord KiRon