ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

ПАВЛА. ТРИЛОГИЯ

АННОТАЦИЯ

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

Избранница Павла

Пролог

Часть первая

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

Степной рассвет

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

Ветер надежды

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

ПАВЛА. ТРИЛОГИЯ

Название: Павла. Трилогия

Автор: Юленков Георгий

Жанр: Альтернативная история

Издательство: СамИздат

Год: 2014

Страниц: 1250

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Принципиальный и гордый человек с руками мастера, одинокая женщина с трагической судьбой из постсоветской эпохи, умирая попадает в тело предвоенного «Сталинского сокола». За окном 1939 год, ее мечта служить Родине и если потребуется отдать за нее свою жизнь, но даже подаренный шанс не так то просто реализовать. Она не рвется все переделать и стать советником вождя, она просто хочет помочь стране, и хочет защитить таких же как она простых людей.

И она делает свое дело как умеет, и как ей подсказывает совесть...

СОДЕРЖАНИЕ:

1. Избранница Павла

2. Павла. Степной рассвет

3. Павла. Ветер надежды 

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

Избранница Павла

Пролог

Павла готовилась к смерти. В граненый стакан были щедро засыпаны средство для травли насекомых, крысиный яд и несколько пакетиков димедрола.

На столе перед ней лежал уже давно недействующий партбилет, фотография воспитательницы тети Нины из ее детского дома, а также заложенный газетой томик Твардовского, второй том книги «История конструкций самолетов» Шаврова и тоненькая брошюрка партийного устава. Жить Павле было уже незачем.

Да и жизнь ли это была? До самого последнего дня Павла не жила, она боролась, причем последние лет десять боролась в гордом одиночестве.

В одиночку она ходила вечерами с красной повязкой ДНД на рукаве. Порой она возвращалась с синяком под глазом или с разбитым носом. Трижды ей удавалось задерживать хулиганов, и отводить их в милицию. Один раз она даже помогала тушить пожар. Очень редко ей жали руки «за активную гражданскую позицию» и даже обещали представить ее к награде. Но дни проходили за днями, и о ней никто так и не вспоминал.

И все так же, в одиночку, Павла писала жалобы и ходила ругаться с бюрократами. А в дни праздников, оставшихся стране на память от разваленного Союза, Павла доставала сшитый своими руками алый флаг и шла к метро. Недалеко от нее стояли пикеты КПРФ и других наследников партии. Павла не подходила к ним. Для нее это были предатели и приспособленцы. Нет, она не ругалась с ними. Один раз она даже спасала какую-то еще более старую активистку-коммунистку от хулиганья, но при всех попытках сближения, осуществляемых иными краснофлаговцами, стойко продолжала свой бойкот.

Павле было чем гордиться в жизни. За свои почти полвека она побывала и парторгом цеха, и чуть ранее комсоргом завода, а еще ранее председателем пионерской дружины родного детского дома. В стоящей на шкафу, большой коробке из-под телевизора она хранила сотни почетных грамот и вымпелов. Но Павла была не только активисткой, она имела специальности. За двадцать три года работы на Заводе «Красный молот», она прошла долгий трудовой путь. Была фрезеровщицей, наладчицей станков, электриком и сварщицей. Сварщицей успела подняться до 6-го разряда, пока не заболели глаза, потом работала в сборочном цеху и на участке термической обработки. Перед самой перестройкой Павла уже несколько лет руководила бригадой сборщиков газотурбинных двигателей, и постоянно добивалась рекордной выработки. Потом ненадолго стала вторым мастером сборочного цеха. Ее знали все на заводе, то она как угорелая гоняла по заводу на погрузчике, то стучала кувалдой по не встающей на место детали, то подменяла заболевшего крановщика.

Какую бы задачу не ставила перед ней жизнь, Павла не отступала. Сдаваться она не умела. И вот, сейчас, когда от завода осталось лишь его жалкое подобие, а здания цехов сдавались в аренду под склады и фитнесс-центр, никому не нужная уже «заводская легенда» осталась уборщицей на своем родном предприятии. Заводчане всегда уважали Павлу и побаивались. Своим громким голосом она, бывало, ставила на место даже зарвавшихся зам. директоров. Четыре раза ее пытались уволить с завода, но Павла доходила даже до Губернатора. И на заводе знали, если уж она где-то увидела несправедливость, то остановить ее пылкий напор практически невозможно. После нескольких звонков сверху Павлу перестали трогать.

Но вот, кончился и этот этап ее жизни. Очередной доктор, отобрал последние надежды, произнеся страшное слово – рак. Хороший оказался доктор, не стал ее успокаивать и обнадеживать. Он просто посоветовал ехать в деревню, где много свежего воздуха. В церковь предложил сходить. Павла знала, что остались считанные недели, но продолжала по вечерам дежурить по району. Вчера ей удалось даже спасти какого-то мужика от, бьющей беднягу смертным боем, его собственной жены. Однако, придя домой, она поняла, что не хочет больше жить. Бывшая районная знаменитость достала свои значки и грамоты, и, разложив их на односпальной кровати, долго их разглядывала.

Павла вспоминала, как она единственная из класса получила золотой значок ГТО. И как изо всей школы-интерната стала единственной спортсменкой-разрядницей. Ей все давалось легко. Училась на одни пятерки. В средних классах школы-интерната она получила свой первый юношеский разряд по самбо. Когда здоровый дядька вручал ей корочки самбистки перворазрядницы, то улыбаясь, спросил, что это за имя для девочки Павла? Она, не смутившись, поведала. Как, по словам директора детского дома, отдававший ее туда военный, передал вместе с ней записку «назовите Павлом».

Потом, она метко стреляла в стрелковой секции, и даже получила приз на областных соревнованиях. В пионерских лагерях Павла стала неоднократным призером соревнований по туризму и ориентированию. В аэроклубе ДОСААФ ей прочили великое будущее. Отличные навыки пилотирования ЯК-18, продемонстрированные ею после налета всего в шестьдесят часов и девятнадцать прыжков на пяти типах парашютов, казалось бы, давали великолепный шанс не расставаться с авиацией долгие годы. Но приговор медицины уже тогда оказался неумолим – порок сердца.

Павла стойко перенесла этот удар судьбы. Она не плакала, хотя ей очень хотелось. Полгода она ходила по врачам, ждала, и обслуживала самолеты на земле «подай-принеси, залей-слей, запусти-выключи». Когда надежда на разрешение летать окончательно иссякла, ушла работать на завод. Через год пошла на вечернее в машиностроительный техникум. Оставались другие надежды, но жизнь, раз за разом, развенчивала и их. Павла, как и прежде, стойко переносила все удары судьбы. Развал СССР, акционирование завода, разбазаривание заводского имущества и собственное разжалование из мастера в уборщицы. Ее дух всегда был сильнее свалившихся ей на голову бед, но сегодня она поняла, что ее борьба, наверное, заканчивается.

Смерти и боли Павла не боялась. Может быть поэтому, ни один мужчина так и не смог взять ее за себя замуж. Наверное, они просто боялись жить рядом с такой сильной женщиной. Именно ее сила духа, привлекала к ней людей и она же их отталкивала. За ней шли, когда цель была хоть и трудна, но понятна. И она умудрялась выполнять даже самые трудные задачи, а вот ласковой и желанной быть не умела. Как-то раз, году в 93-м Павла осталась ночевать у такой же одинокой подружки. Та работала табельщицей в бухгалтерии завода, и была лет на восемь моложе. Загулявший в пятницу вечером девичник уже разбрелся по домам, и лишь две замотанные жизнью одинокие женщины остались сидеть за столом. Они пели песни своей комсомольской юности, и плакали друг дружке в плечо о своей тяжелой судьбе.

Такое поведение было совсем не похоже на Павлу. Но щедро принятый алкоголь расслабил волевые тиски стального характера. И вот, уже укладываясь спать на полуторном диване, Павла вдруг почувствовала нечто странное. Тамара, продолжая плакать и жалуясь на судьбу, как-то странно целовала ее лицо, а руки ее, сначала гладившие спину Павлы, потихоньку смещались к ногам. Губы, пьяно целующие ее щеки, стали вдруг спускаться к шее и ниже. Павла почувствовала жаркое дыхание подруги, и немедленно протрезвела. В ужасе она вскочила с простыни, и с трудом напялив свою одежду, резко выскочила в коридор, а оттуда на лестницу. В след себе она услышала сдавленные рыдания Тамары.

С этого момента подруги больше никогда не разговаривали. Павле было стыдно. Стыдно за то, в чем она боялась признаться себе. Ей оказалось приятным чувствовать прикосновение другой женщины, но смириться с этим срамом Павла не могла. Павла вообще стала избегать посиделок и девичников. Оглядываясь назад, Павла ни о чем не жалела. Будь она мягче с мужчинами, может быть была бы семья, дети. Увы, она знала, что не смогла бы так жить, без прямоты в общении и без борьбы. И вот, пришла тоска. Старая дева. Не нужный никому, уставший от жизни человек. Сначала она хотела даже прикрикнуть на себя, за то, что распустила нюни, но глянув в зеркало, Павла поняла, что ей просто надоело ждать.

Стакан был быстро опустошен, и Павла, укрывшись одеялом, легла на свое одинокое ложе. В теле была пульсирующая боль, а перед глазами все стало медленно расплываться. На столе скрипел проигрыватель:

Городок провинциальный,
Летняя жара,
На площадке танцевальной
Музыка с утра.

Рио-рита, рио-рита,
Вертится фокстрот.
На площадке танцевальной
Сорок первый год…

 Павла слушала знакомые слова песни. Ей нестерпимо захотелось сейчас умереть не так. Совсем не так! Не в постели под звуки заезженной пластинки, а в настоящем бою. Ей хотелось ненавидеть, чувствовать режущую боль, яростно схватившись с врагом. Взглянуть в глаза тем, кто отберет у нее ее жизнь. И еще захватить несколько из них с собой в небытие. Музыка играла, а темнота уже густела в ее глазах…

Сквозь дрему Павла услышала женский голос.

— Ах! Павлик! Павлуша! Еще, еще! Глубже, счастье мое! Еще! Да-а-а-а! А-а-а-а!

Павле было хорошо. Так хорошо, как ей не было никогда в жизни.

— Пашенька, дава-а-а-ай! Паааашенька сильнеееей!!! Ааааоооооууууууыыыыы! Оооох!

В этот момент Павла почувствовала восторг и сладкую боль. Успев приоткрыть веки, она на мгновение увидела расширенные глаза какой-то женщины, тянущей к ней свои губы. Почувствовала губами жгучий поцелуй этих губ и потеряла сознание.

Часть первая

Проснувшись, Павла повернулась на кровати. Кровать жалобно скрипнула пружинами. В комнате был полумрак. Павла удивленно подняла голову и увидела металлическую спинку с железными шариками. Это была не ее кровать! Она быстро вскочила. Кровать находилась необычно низко для ее глаз. Павла протянула руки, трогая спинку, и испуганно охнула. Руки! Широкие мозолистые лапы с набитыми на другой стороне костяшками. Руки были, чьи угодно, но не ее! Рядом стоял стул. На нем висела странная военная форма с голубыми авиационными петлицами, на которых матово мерцало по три красных эмалевых кубика. Павла быстро оглядела комнату, и, увидев в углу зеркало, опрометью бросилась к нему.

— Не-е-ет!!!

Из рамы на нее смотрел испуганный взгляд симпатичного молодого парня, стриженного ежиком, одетого в какую-то белую рубашку с открытой шеей. Быстро скользнув взглядом вниз Павла увидела огромные босые ноги, торчащие из таких же белых штанов с завязками. Ширинка штанов подозрительно топорщилась. Павла в ужасе запустила руку в ширинку и издала громоподобный вой.

— Аа-а-а-а! Что же это-о-о-о?! За что-о-о-о-о!!!

Из ширинки выпало наружу то, чего там, у женщины не должно было быть по определению. Всегда стойко встречающая свои беды женщина, впервые в жизни страстно захотела помолиться, чтобы оказаться умирающей от рака в своей квартире, или пусть даже умереть прямо тут на месте, только умереть самой собой – Павлой. Невысказанная мольба так и не была никем услышана.

Павла рванулась к увиденному ею командирскому ремню с кобурой, мирно висящему на стуле. Рывком открыв кобуру, она выхватила лежащий там пистолет. Им оказался знакомый ей по стрелковой секции ТТ. Она резко приставила ствол к голове и нажала на спуск…

Курок сухо щелкнул. В отчаянии Павла выщелкнула магазин. Тот был пуст. Она торопясь вытряхнула на пол кобуру, из которой выпал еще один пустой магазин. Павла села на кровать, и горько зарыдала.

Впрочем, плакать она совсем не умела, поэтому спустя минуту, она утерла глаза рукавом, и уже чуть более спокойно осмотрелась. Сняв со спинки стула командирский китель, Павла открыла карманы, нашарила полевую сумку и высыпала все вещи на кровать. Перед ней на кровати лежало командирское удостоверение, множество странных денежных купюр, пачка каких-то документов, узкая картонная папка с бумагами, и фотокарточка смутно знакомой женщины. Она вздрогнула узнав, виденное во сне лицо. Щеки Павлы запылали, когда она вспомнила слова и звуки, издаваемые этой женщиной. Перевернув фотокарточку, она прочла. «Пашеньке от Симы, 1 мая 1939 года». Голова у Павлы слегка заболела. Открыв удостоверение, Павла нервно прочитала «Колун Павел Владимирович, дата рождения 01 мая 1917 года – Старший лейтенант ВВС РККА». С черно-белой фотокарточки на нее глядело спокойное волевое лицо человека, недавно виденного ею в зеркале.

Удостоверение выглядело почти новым, ни малейшего следа замусолености, просто один угол немного помят. Дата выдачи документа была 30 ноября 1938 года. Павла задумалась. Последний раз она читала фантастику очень давно. Сюжет «Машины времени» Уэллса она помнила смутно, но понять, что она оказалась в чужом теле летчика из прошлого, ей оказалось не слишком сложно. Напрягая память, она вспомнила, что форма без погон использовалась в Красной армии вроде бы до 1943 года. Внезапно её обожгла мысль – «Война! Скоро война начнется!»

В этот момент за дверью раздались чьи-то шаги и громкие голоса. Павла испуганно съежилась. Ей показалось, что сейчас ворвутся вооруженные люди и арестуют ее. Звук упавшей кухонной утвари перекрыла длинная матерная тирада, и тишина снова вернулась. Павла собралась с духом, и стала перебирать остальные вещи военного. Сложенная вчетверо бумага оказалась отпускным удостоверением на то же имя. Срок отпуска был указан 10 суток, с 20 по 29 мая 1939 года. Павла судорожно оглядела комнату в поисках календаря, тот оказался у нее за спиной над постелью. На отрывном календаре значилось 23 мая 1939 года.

Павле стало ясно, что теперь ей придется жить мужчиной. Она тяжело вздохнула, и снова чуть было не заплакала. В этот момент в дверь вежливо, но настойчиво постучали.

Только сейчас Павла расслышала приглушенный звук дверного звонка, похожий на трещание старинных телефонных аппаратов. Стук в дверь повторился, послышалась какая-то возня. Из-за двери в комнату жеманный женский голос, с заигрывающими интонациями проворковал.

— Павел Владимирович, вставайте! К вам тут гости пожаловали!

Несостоявшуюся самоубийцу настиг ужас. Примерно полторы секунды она сидела с открытым ртом, словно ударенная пыльным мешком по голове. Потом опрометью, будто в свадебное платье нырнула в лежащий на кровати китель. Почувствовав, что одевает его задом наперед, с сопением провернулась в нем штопором. На ходу застегивая пуговицы рукавов, уже хотела кинуться к дверям, как вовремя увидела свои новые босые ноги в кальсонах. Ругнувшись в уме на собственную глупость, она прыжком завалилась на жалобно скрипнувшую кровать, и рывком всунула ноги в темно-синие комсоставовские галифе, негнущимися пальцами застегнула ширинку.

Звук, захлопнувшейся входной двери добавил Павле ускорения. Прямо так, без носок путешественница во времени впрыгнула в высокие сапоги. К счастью, ежегодные поездки в колхоз на рубку капусты приучили Павлу быстро одевать керзачи любой степени убитости. А тут, вместо ободранной до белизны резино-брезентовой гармошки, были красивые блестящие сапоги из настоящей кожи. Уже на ходу застегивая ремень портупеи, и путаясь в перекидывании лямки через плечо, Павла устремилась к двери в комнату. Поравнявшись с зеркалом, она, мельком оглядев себя, споро застегнула ворот, и, как в каком-нибудь старом военном фильме, согнала себе за спину собравшиеся вокруг ремня складки. Глядя на свое отражение, Павла почувствовала себя шпионкой.

Вероятно, за эту последнюю минуту, она успела поставить рекорд быстроты одевания незнакомой военной формы, никогда ранее не делавшим этого гражданским лицом. Из коридора послышался сначала невнятный бубнеж нескольких человек, потом негромкий звук вытираемых о коврик сапог. Когда эти звуки стихли, послышался чей-то озорной веселый бас.

— Ну, ведите хозяюшка! Как вас по батюшке? Агриппина Михайловна? Очень приятно! А меня Сергей Васильевич. Можете просто по имени звать. Мы с Павлом полгода вместе, к крылу крыло, летали. Вот так-то. Сюда идти? И где тут у нас гроза всех японских самураев обитается? Паша! Детинушка! Где ты, выйди, покажись?!

Павла резко выдохнула, стряхивая с лица испуг. «Шпионке» вдруг стало стыдно за свой глупый страх. «Подумаешь предвоенное время, подумаешь, можно погибнуть на фронтах или в лагере сгнить, все лучше будет, чем старухой от рака загибаться». Она встряхнулась, и представила себя на партсобрании цеха, отбивающейся от провокационных реплик, такие сцены всегда добавляли ей силы бороться. Чтобы настроиться на встречу с незнакомым человеком, бывшая активистка даже придумала себе, что там за дверью увидит самого маршала Ворошилова, одетого в бурку, и сидящего верхом на коне, с шашкой в руке.

Представленная ею картина, заставила улыбнуться. Маршалу пришлось бы сильно нагибать голову, чтобы проехать под низкими, едва двухметровыми потолками, а через дверь в комнату конным он бы точно не въехал. Зато уж Ворошилова Павла бы точно узнала. Историю страны Павла помнила в целом неплохо, правда все ее интересы лежали в основном в авиационной плоскости. Ожидая вторжения, она распахнула дверь, отступив на шаг.

Из полумрака прихожей, в слегка уже обжитую ею полчаса назад комнату, ворвался медведеобразный молодой мужик и кинулся в атаку. Павла успела заметить, только улыбку до ушей под пегими гитлеровскими усиками, и горизонтально расположенный большой прямоугольник в голубых авиационных петлицах. Через секунду ее уже стиснули медвежьи тиски радостных мужских объятий.

«Сергей Васильевич, капитан, про самураев что-то говорил. Сейчас май 1939, значит, воевал он, скорее всего в 1938 году. Халхин-Гол отпадает, значит, наверное, с Хасана знакомы. Парень этот, старше Павла по званию и лет на пять по возрасту, но судя по обращению, довольно близкий друг, возможно, его бывший командир…».

Только и успела отметить в уме жертва объятий, прежде чем ее дыхание перехватило. Не привыкшей к таким нежностям Павле, сперва даже захотелось резко вырваться. Но благоразумие уже вернулось к ней, теперь она была почти спокойна, и решила просто во всем «зеркалить» манеру поведения этого пришельца. Вместо попытки вырваться из тисков, она сама сильно по-самбистски сжала грудную клетку гостя, да так, что тот крякнул, и со вздохом выпустил ее.

— Ну и силен же ты, Павка! Не потерял еще лось борцовской сноровки, как я погляжу.

— И ты Серега, тот еще медведь! Так схватил меня! Думал, все, задушишь.

— Тебя? Такого бугая задушишь. Сам мне чуть ребра не сломал! Ну-ка, дай-ка я на тебя силача гляну. Как есть щеголь столичный. Ну, здорово, паря! — И гость хищно схватил руку Павлы своей лопатообразной лапищей.

— Здорово, командир! Правда, мы и поздоровей видали! И, ну совсем не боялись. — Павла улыбнулась.

— Ах, вот, ты как со своим бывшим комзвена теперь? Ну и нахал, из тебя вырос, Пашка!

Павла в уме отметила – «Так-так, стало быть, это мой бывший командир звена. Эх, кто бы еще рассказал, где служили-то? А ну как вопросами засыплет?».

— Готов получить очередное взыскание, товарищ капитан!

— Ладно-ладно, черт языкастый. Слушай, лейтенант…

— Стáрший лейтенант, Сергей Васильевич.

— Не, ну вот ведь засранец! Я его нахала учил, а он, змий… Точно, испортили тебя тут в Харькове. Ну, гляди у меня! — Капитан погрозил пальцем, и сделал страшную рожу, но было видно, что он шутит. — Гляди, вот выпрошу у начальства, чтобы тебя ко мне в эскадрилью на перевоспитание отправили. А? Дрожишь от ужаса, салага?!!

— Со всем моим удовольствием, Серег. Так и летал бы с тобой, до самой смерти.

— Ну, то-то же, злыдень. Не-е-ет, перерос ты уже ведомого. Правильно тебе старлея за Китай дали. И помирать нам пока с тобой рановато. А? Отсюда вывод… Слушай, старшой! А не отметить ли нам это событие? Только не тут, в ресторан слетаем. Живо собирайся, давай и… «от винта!».

В уме начинающей шпионки прошелестело – «Значит, и Павел и этот Сергей вместе в Китае воевали недавно. А сейчас мы с ним, судя по всему, в Харькове. Только, вот, орденов, что у одного, что у другого не наблюдается, одни значки, видать не слишком много сбитых у них. Ладно, Сергей, мужик вроде с юмором, посидим с ним, надо будет его раскрутить на краткий пересказ биографии Павла…».

— Давай капитан! Только ресторан в этот раз ты выбирать будешь…

— Чего так?

— А если потом голова болеть будет, значит, винить тебе будет некого.

— Запомнил, все-таки, мою нотацию, за ту рисовую водку, мерзавец! Ладно-ладно, так и быть, сегодня я выбираю!

— Тогда подожди меня минуту, и пойдем.

Павла быстро переобула сапоги, надев на свои огромные ласты толстые носки. Сгребла с постели свои документы, убрала их в нагрудные карманы, деньги сунула в карман галифе, а пистолет с запасной обоймой спрятала в кобуру. Ловкими движениями она быстро заправила кровать, и снова оправила складки мундира.

— Я готова… — новоявленная шпионка аж поперхнулась в душе. Но в испуганном мозгу, видно, уже включился ее природный детдомовский юмор, не раз спасавший ее в разговорах с мужиками. И через пару секунд она с улыбкой продолжила. — …Сказала Василиса Премудрая Змею Горынычу.

— Пошли, острослов хренов. — Хмыкнул капитан.

«Фу-у-у-ух, чуть не прокололась, шпионка несчастная. Твою ж дивизию! Все, надо отвыкать думать как женщина…»

* * *

Клоунада продолжалась. Выйдя в коридор, Павла поздоровалась с хозяйкой, и своим красивым баритоном поблагодарила ее за побудку. Молодая шпионка нарочно потянула время в коридоре, допрашивая главную аборигенку квартиры, кроме имени-отчества которой она ничего не знала. Даже дала Агриппине Михайловне тридцатку своих денег на продукты, типа наш утренний гость, возможно, еще вернется, а может и заночует.

Павле было просто необходимо узнать, как можно больше. Кто сегодня из жильцов будет в квартире, с кем из них она может столкнуться здесь в районе обеда, работает ли душ («нет горячей воды, ну, ничего»), какой у квартиры номер телефона («а то я позабыл») и т. д. и т. п. Внешне праздные вопросы с невидимой силою обогащали знания Павлы о своих нынешних соседях. И «жертва иновременного катаклизма» впитывала эту информацию, как пресноводная губка подводный корм. А все потому, что хотя Павла и опасалась выходить из квартиры в неизвестный мир, но обладая от природы системным мышлением, отлично понимала – отсидеться в этой «миникрепости» ей не удастся. Нужно было врастать в текущее время и соответствующее ему общество победившего пролетариата. А для этого ей требовалось стремительно привыкать общаться с местными людьми. Вот на это и решено было посвятить сегодняшний день.

Ну, что же цель была ясна, бороться Павле теперь предстояло со своим склерозом за досрочное и качественное освоение культурных обычаев и традиций эпохи. А уж бороться-то с новыми неизведанными проблемами Павла как-никак умела. Под незаметное сканирование Павлой номера квартиры, дворовых ориентиров, номеров домов и названий улицы, капитан Сергей, наконец, вытащил заболтавшегося друга на тротуар, и проложил курс до следующего пункта маршрута. При этом Сергей и сам болтал без умолку, рассказывая по пути про общих с Пашей знакомых. Грея уши, Павла узнавала, кто из них в каком городе служит, да кого повысили, а кто недавно в аварии разбился. Она старалась по возможности поддакивать в тему, иногда сокрушенно, а иногда включая юмор, и при этом внимательно осматриваясь вокруг. Наконец, после недолгой поездки на трамвае, товарищи красные командиры высадились на Сумской улице перед зданием ресторана «Театральный».

— Вот, Паша, куда надо ходить, чтобы здоровье сохранить. Здесь все самое лучшее, тебе ли не знать лучший ресторан Харькова? — Выдал капитан, заходя в зал, где какой-то джаз-бэнд уже наяривал негритянскую классику.

— Это-то и я знаю. А вот где бы без шума посидеть, в уюте и покое?

— Да ладно тебе придираться. Ты, что, сегодня не с той ноги встал? Или, может, тебя вчера на свидании в землю вогнали?

Глядя в смеющиеся глаза боевого товарища, Павла живо вспомнила ночные ощущения, и, улыбнувшись, экспромтом отбрила подколку.

— Хочешь, с тобой поделюсь, а то замаялся успевать всюду?

— Вот ведь, змий! Да, тебя всегда девчонки впереди нас с ребятами отмечали. Сколько ты у нас с Васькой девчонок отбил, а? Дон Жуан хренов! Эх, стукнуть бы тебя за это, но тут нельзя – культурное заведение все-таки.

— Да брось ты, Васильич. Я тебе завсегда лучшую добычу уступал. Разве нет? — Командиров уже усадили за столик, во втором ряду от эстрады, и приняли заказ.

— Того сбитого над Кантоном, ты мне действительно уступил. И на Машу мою не претендовал, это да. А американскую журналистку, тогда кто с мероприятия увел?

— Ну, кто-то же должен был качественно представить за границей советскую державу. Языки опять же знать надо.

— Вот за твой язык, тебе всегда и доставалось.

Официант ловко расставил блюда на столе, разлил по рюмкам кристально чистый напиток и испарился.

— И скажи ты мне, Паша. Ну, зачем ты тогда с американцами раза три пьянствовал. Что одного раза тебе мало было. Я то, ведь тебя всегда прикрывал, а вот слухи остались.

Сергей отправил рюмку в полет до узкой щеточки своих усов, и, крякнув, продолжил.

— Ты думаешь, почему нам всем ордена зажали? А?

Павла поскребла подбородок, обдумывая ответ, но капитан продолжил сам.

— На, считай. Наше звено завалило только над Кантоном пять самолетов.

— Пять?

— Ну, если того не считать, которого ты без свидетелей в воду загнал. Итого, у меня грешного – один лично сбитый и три в группе, у Васьки три в группе, а у тебя четыре в группе и один неподтвержденный. Да ты, если по-честному считать, больше меня завалил, а на «Звезду» только меня подали. И почему, я тебя спрашиваю?

— Потому что, видать, для этого просто хорошо летать и стрелять маловато будет.

— Во-о-от! Сам сказал. Головой думать надо! Прежде чем со всякими буржуйскими … шмарами шашни заводить. И не зыркай на меня так глазами. Ты, Павка, тут кругом сам перед собой виноват, и надо честно признавать свои ошибки.

Рассеянно слушая Сергея, Павла скользила взглядом по посетителям, отмечая, как входящие в зал командиры отдают друг другу честь, и приветствуют друг друга. «Как бы это все запомнить? Да еще звания эти. Ну ладно, с ромбами, шпалами и кубарями разобраться несложно, но там ведь еще всякие воентехники, интенданты, комиссары и прочие. Мозги уже в трубочку сворачиваются! Не-е-ет. Все! Завтра надо топать в библиотеку какую-нибудь, сидеть до темноты, уставы зубрить. Вот черт, задумалась. Чего там Сергей про наши ордена говорил-то?»

— И что, Серег, тебе «Звезду» так и не дали из-за меня?

— Не из-за тебя одного, а за все наши чудеса в сумме. Да, хрен с ней, со «звездой!» Дадут чуть попозже, куда они денутся. Помурыжат, и дадут. У меня эскадрилья, знаешь какая? Да мы уже второе место в бригаде по пилотажу и стрельбе взяли. Понял?!

— Молодец, Серега! Давай за твои будущие маршальские… звезды!

Павла снова мысленно стукнула себя по губам «Чуть не ляпнула «погоны», идиотка…».

Пить Павла умела, но давно не тренировалась, поэтому захмелела довольно быстро. Не помогла даже более мощная комплекция нового тела, от которой, как известно, зависит влияние алкоголя на мозг. Посидели, немного послушали музыку. Капитан продолжал травить байки о своей бригаде и о злачных местах Хабаровска, сравнивая их с харьковскими. Павла поддакивала, пытаясь придумать новые вопросы.

— Серег, а ты в отпуске или как? Если ночевать, можешь ко мне сегодня. Уши Павлы чуть было не запылали от двусмысленности собственного предложения, но друг, сосредоточенно строивший глазки, сидящей через два столика декольтированной блондинке, даже ухом не повел.

— Нет, Павлуша, на сегодняшний вечер у меня другие планы. Меня же в командировку в авиационный институт на целую неделю отправили, так что пройдусь-ка я по старым адресам. Не все же меня в Харькове забыли еще.

В этот момент в зал ресторана прошествовала новая группа посетителей, в которой, при взгляде на голубые петлицы, легко угадывались родственные души. Один из них, увидев Сергея, бросился к их столу с радостным воплем.

— Серега! Вот ты где, жук китайский.

— О! Славка! Здорово! Это с тобой хлопцы?

— Мои. Бомберы гоним в Баку, вот и присели сегодня.

— Давай всех к нам! Сейчас договорюсь с обслугой, столы сдвинем и отметим. А это, познакомься, мой бывший ведомый Колун Паша. — Павла поднялась и протянула руку.

— Павел.

— Вячеслав Поморский.

На петлицах вошедшего были знакомые Павле три кубаря. Крепкое пожатие руки, и новый знакомый, извинившись, порскнул ловить по залу своих товарищей. Сергей, подозвав администратора, договорился, чтобы всем пересесть на составленные вместе столы в глубине зала. Через пять минут все авиаторы уже перезнакомились, и шумная пьянка продолжилась с новыми участниками.

Павла поначалу чувствовала себя скованно, но через час освоилась. Эта сцена навеяла ей воспоминания о стройотрядовском прошлом комсомольской активистки. Когда вот так же сидели, правда, не в ресторанах, а в бытовках. Пили водку, правда не из фужеров, а из эмалированных кружек, галдели, не слушая друг друга, и пели песни. До песен в «Театральном» дело пока не успело дойти, но Павла практически полностью раскрепостилась, и вокал был уже не за горами.

— Не помешаю!

У стола стоял, судя по трем шпалам, полковник.

— Никак нет, товарищ полковник! Присаживайтесь. — Дружно ответило авиационное общество.

Тут же появился еще один стул, а официант споро организовал новый прибор. Вновь прибывший представился Василием Ивановичем, сел почти напротив Павлы, и пристально глянул в ее глаза, колючим взглядом охотника на будущую дичь. Такие взгляды Павла раньше видела у старшего инструктора своего аэроклуба, у начальника первого отдела на заводе и у других серьезных дядек, с которыми лучше не связываться. Павла слегка поежилась под этим взглядом, и опустила глаза в тарелку.

«Что ему нужно? Этот полковник явно знает старшего лейтенанта Павла Колуна. Почему же он молчит? Хочет о чем-то спросить и молчит». Павла перестала есть, и подымать рюмку, а старший командир все смотрел ей прямо в лицо. Ей даже показалось, что ему противно сидеть напротив нее, но он почему-то не уходит. «Странно. Не стал называть фамилию, хотя явно всех видит впервые. Еще он не смотрел в глаза, когда представлялся старший лейтенант Колун. Ну не НКВДшник же он, в самом деле? Сидит молчуном. Ни слова, ни полслова соседям по столу». Разговоры за столом резко утихли с приходом нового участника. А он спокойно, провозгласил тост «За воздушный флот», стоя выпил со всеми, и достал из кармана портсигар. Подмигнул Павлу, и засобирался отойти покурить. Павла поняла, придется выйти с ним, и, шепнув Сергею «Щас приду», устремилась за начальством. Выйдя на улицу, она увидела закуривающего командира, и подошла ближе.

— Товарищ полковник…

Он не дал ей закончить фразу. А зажав сигарету в зубах, вдруг, ни с того ни с сего, резко и сильно схватил Павлу за ворот. И рывком стянул с крыльца за угол.

— Вот, значит, как вы, товарищ старший лейтенант, данный вам для лечения отпуск, используете? А!? Смотри в глаза!

— Ты же мне обещал не пить больше. Ты же клялся, Паша! В глаза мне, сученок, смотри!!!

— Значит, как патрулю попался, от своих б..дей уползая, так – «Помогите товарищ комполка, я больше не буду! Исправлюсь!»?

— Что на этот раз скажешь?!

Зажженная папироса в углу начальственного рта плясала у самых глаз шпионки. Павла чуть было не начала выворачиваться из клешнеобразных захватов, как в голове щелкнуло.

«Точно! В отпускном удостоверении была фраза «в целях прохождения лечения в санатории…». Значит это командир полка, в котором служит Павел. И вот он застукал того в ресторане, когда больной должен был лечиться и процедуры проходить. Вот… жешь, ситуация! И что отвечать то теперь?!».

Но, по счастью, ответ Павле пока не требовался. Испепеляющий взгляд полковника, пробуравив глаза злостного нарушителя дисциплины в течение полминуты, вдруг стал грустно-спокойным. Начальник выпустил ворот Павлы, и, отвернув голову в бок, достал папиросу изо рта и стряхнул пепел.

— Нечего тебе мне ответить, сынок. — Устало констатировал он. — Хоть не врешь, и не изворачиваешься, и то хлеб. И что мне с тобой делать теперь? А!?

Павла думала. Сейчас ей было нужно сказать что-то важное. Что-то такое, что определит ее дальнейшую судьбу. Молчать было нельзя, но служить дальше под началом этого человека было бы, наверное, безумно трудно. Она поняла, что он не поверил бы любым объяснениям старшего лейтенанта.

— Товарищ командир полка! Разрешите обратиться!?

Полковник, с вялым интересом, покосившись в сторону Павлы, развернулся к ней лицом, и спокойными движениями застегнул ворот. Голос его стал ледяным.

— Обращайтесь.

— Прошу вашего разрешения, по окончании моего отпуска, отбыть с места службы для прохождения дальнейшей учебы!

— Чего?! Ну-ка, повтори, что ты сказал! Хотя нет, не надо, все я расслышал. Что, обида заиграла? Да?

— Никак нет!

— Не ври! Уж мне-то, своему командиру, мог бы и не врать. Хотя не врать теперь ты, видимо, уже не можешь. Из-за отстранения от полетов, или из-за задержки награждения, а может, ты за того неподтвержденного сбитого обижаешься? Зря. Дурак ты, Колун! Я бы тебя через полгода в комэски вывел, если бы ты бросил …й маяться. А потом и орден бы твой пришел. Тебе бы только от твоего давления проклятого вылечиться. А ты… Эх, и дурило!

Командир постучал себя по бритой голове, и, прикурив новую папиросу, отбросил под ноги выкуренный бычок.

— Что, летать тебе не дают, чтоб не гробанулся, так ты решил сразу от водки сдохнуть?

Полковник глядел уже мягче, но интонации его словно бы снимали шкуру с Павлы.

— Я же тебя, щегла три раза от медкомиссии отмазывал! Я же тебя для чего начальником парашютной службы поставил? Чтоб ты, дурило, успел себя в порядок привести. А летом тебя бы снова в небо выпустили. Сходил бы обследовался, может и вылечил бы чем-нибудь эту свою хреновину. А, Паша?

Последний вопрос прозвучал с почти нежной просительной интонацией. Павла стояла и молча, думала. «Вот так подарочек! Там порок сердца и рак, и тут, на тебе! Хрен редьки не слаще. А я, было, обрадовалась, думала, повезло… Эх!»

— Куда учиться-то пойдешь?

— Сначала в Академию, на курсы повышения хочу попробовать. А не выйдет, то на авиаконструктора пойду учиться. Либо в Москву, либо в Ленинград, либо еще куда.

— Тоже мне, Туполев. И что, ты там Пашка сконструируешь?

— Да хоть реактивный самолет!

— Эх ты, мечтатель, мечтатель…

В этот момент Павла почувствовала ярость. Ярость на свои хвори в обоих телах, и на такую же несправедливую свою новую судьбу. В своей следующей тираде она громко выразила обуревающие ее чувства, уже плохо следя за языком.

— Хочешь, верь, хочешь, не верь, Иваныч. Но не могу я на земле больше болтаться, как г..но в проруби! А реактивный самолет я сделаю, и летать научу, если только мне подмогнут немного!

Павла снова задохнулась от собственной смелости. «Я ж его Иванычем назвала! А ну как этот полковник это за неуважение примет? Ой! Я там по-бабьи ничего, часом, не выдала? Вроде нет! Фу-ух!». Но полковник смотрел ей в глаза уже без тоски во взгляде. Последний пассаж его явно заинтересовал.

— Что еще за реактивный самолет? Ну-ка, давай, старлей, связно доложи своему командиру эту идею!

Павла поняла, что снова настал момент, от которого будет многое зависеть. Она задумалась, вздохнула и начала рассказ.

— Вы, товарищ полковник, устройство высотного турбокомпрессора себе представляете?

— Не выкай, не на службе. Я для тебя вне строя – Иваныч. И причем тут компрессор?

— Дело в том, что турбина этого устройства, нагнетает воздух, который под давлением используется для окисления топлива при детонации в двигателе. Так?

Василий Иванович уже глядел с нескрываемым изумлением.

— Ну, так. Дальше.

— А теперь представим ракету. За счет чего она летит?

— Порох, там запрессован в нее. Разве не так?

— Так-то оно так, но что такое порох?

— Хм… Взрывчатка.

— В данном случае не взрывчатка, а топливо и окислитель. Топливо, это то, что горит и повышает этим горением температуру рабочему телу. При этом в паровом двигателе рабочее тело вода и водяной пар, а в двигателях внутреннего сгорания и в реактивных двигателях, топливо и есть это самое рабочее тело. Ну, в поршневых и воздушно-реактивных еще и воздух тоже становится рабочим телом. А вот окислитель…

Павла, раскрасневшись, криво усмехнулась и даже прищелкнула пальцами.

— В пороховых смесях окислителем является селитра, или ее аналог, если бы не они, хрен бы заряд в снарядах, торпедах и морских минах детонировал! Ведь воздуху туда нет доступа. Так?!

Полковник даже опешил от такого напора.

— Ну, так, вроде.

— А ты, Иваныч, представь, что тот напор воздуха, который дает компрессор, попадает в камеру сгорания, куда по трубе подается жидкое топливо, и в этой камере сгорания происходит детонация топлива. Представил?

— Ну. А дальше-то что?

— А то, что чем выше скорость аппарата, тем мощнее воздушный напор, идущий через турбину, то есть тем больше окислителя. А значит, тем меньше топлива требуется жечь в камере сгорания, зато можно получить более высокую температуру реактивной струи. Ведь воздух нагревается от горящего топлива и еще дополнительно увеличивает тягу. А значит мощнее реактивная тяга и скорость… Иваныч, понимаешь, скорость растет?!

Павла добавила последние слова звенящим почти шепотом.

— Паша, может, к врачу сходим, а? Здесь недалеко поликлиника есть. Успокаивающее тебе пропишут какое-нибудь. Давай, а? Ты хоть сам услышал, что ты сейчас смолол? Эдак ведь все топливо выльется через эту твою камеру, и сгорит нахрен в воздухе, без всякой пользы. Да никакого бензобака на такой самолет не хватит.

— Иваныч, не спеши. Какой двигатель самый на сегодня экономичный?

— Ну, дизель, наверное.

— А почему дизель?

— Да хрен знает почему! Причем тут дизель?! Ты Павлуша совсем с ума съехал уже…

— Дизель, товарищ полковник, потому самый экономичный, что окисление в нем происходит в момент максимального сжатия воздуха, то есть окислителя.

— Паша! Ты здоров? Все, я карету скорой помощи вызываю!

— Стой, Иваныч, дослушай! Для работы дизеля требуется в несколько раз больше воздуха, чем для работы обычного бензинового двигателя внутреннего сгорания. А вот топлива меньше. Теперь понял меня?

— Ни хрена я не понял, ты все в кучу собрал. И ракеты, и дизель, и компрессор у тебя перемешались.

Павла сейчас включила все свои таланты оратора и популяризатора. Ее пылкая полубессвязная просветительская речь, стала не лекцией, а скорее выступлением на митинге.

— Иваны-ы-ыч! Ты просто представь. Ты нажимаешь кнопку запуска, а вместо винта и поршней в цилиндрах, начинает вращаться колесо турбины, засасывая спереди воздух, и гонит его к камере сгорания, где воздух и топливо встречаются и вспыхивают. И этот факел горит, как газовая горелка, на кухне, нагревая мощный поток воздуха, идущий от турбины. И этот нагретый воздух создает тягу как три мотора М-25 с двухлопастными винтами вместе взятые. Ну же, Иваныч?!

Полковник, только что обеспокоенно глядевший на спятившего, по его мнению, подчиненного, вдруг широко улыбнулся.

— А запускать ты свою фантазию как будешь, кривым пускачем?!

— Электродвигатель на валу смонтировать и всего делов. А запускать можно хоть от аккумулятора, хоть от аэродромной сети, хоть от автопускача.

— Ну, ты даешь! Я уж думал ты меня снова на…ть решил. И просто мне очередную сказку рассказываешь. Ты, что, и, правда, все-все продумал?

— Не только продумал, товарищ комполка. Здесь в Харькове в авиационном институте сейчас преподает один интереснейший человек – Люлька Архип Михайлович, вот он эту теорию своим студентам и рассказывает.

— Так вот оно что? — Голос полковника стал разочарованным. — А, я-то уж было порадовался, что ты сам до всего этого дошел.

— Даже Менделеев свою таблицу вывел, опираясь на идеи предшественников. А я еще в Китае, когда с американцами сидели, узнал у них, что, оказывается, в Европе уже вовсю строят такие двигатели. И конгресс реактивщиков в 1935 году прошел. Вот, как встретились эти научные светила, так и повалили патенты на такие движки. А работают они там побыстрее нашего. Так что, как бы не отстать. А про Архипа Михайловича я сам недавно только услышал. Вот, собираюсь до конца отпуска к нему в гости наведаться, чтобы поподробнее все разузнать.

— А здесь в «Театральном», ты значит, сегодня свою тронную речь адресованную этому гению тренировал?

Голос полковника сочился сарказмом.

— Никак нет! Сергей ко мне в гости приехал, мой комзвена китайский. Со мной рядом за столом, с усами такой сидел. Ну, вы же помните, я вам еще про него рассказывал?

Павла была совсем не уверена в том, что сейчас говорила, но ее уже несло. Бывалая ораторша нашла свою струю, и уже ничего не боялась.

— Так это что, тот самый Сивакин? А он-то, что здесь делает?

— В командировку приехал в тот самый институт, ну решили отметить. А завтра я с ним намылился туда на разведку сходить. Вдруг удастся с Люлькой увидеться.

— Хоть сейчас мне не врешь?

— Если за оставшиеся от отпуска дни, я выпью, хоть рюмку спиртного, можете увольнять в запас, к чертовой матери!

— Ну, гляди! У меня ведь тут в городе полно знакомых. Ежели узнаю…

— Хотите, я рапорт прямо сейчас составлю, а вы его с собой в полк увезете?

— Хрен с тобой, старлей! Иди, заново знакомь меня с вашей бандой.

В этот момент Павла почувствовала, что земля под ее ногами задрожала и закачалась. «Как я его представлять то буду, номер полка-то я в своих документах не углядела. Да и фамилию его никто не говорил. Все, капец мне пришел»…

Идя чуть позади начальства, Павла скрипела мозгами, в надежде на чудо. «Вот ведь невезуха! И про реактивные самолеты, я ни к селу не к городу вылезла. Целую речь, без подготовки, толкнула ведь. А, все, мой язык без костей. Язык у меня вроде есть, а вот познакомить начальника с ребятами не могу. Потому что мозгов нет. Ерунда какая-то. Может, тогда лучше заболтать и отвлечь товарища полковника? А?». Павла, словно головой в омут кинулась в водоворот собственных вопросов.

— Василий Иванович, а ты как здесь в Харькове оказался?

— Что, Паша? Ты думал от Житомира далеко, другой военный округ, то да се. Надеялся, что уж тут-то ты своего комполка не увидишь? Ан нет, брат! От меня ты нигде не спрячешься.

Ответ прозвучал с явственной усмешкой, но глаза начальника уже не метали молний. Павла мотнула головой.

— Я в том смысле, вы один, или с кем из наших?

— Один я, два часа назад гражданским бортом прилетел. А в «Театральном» мы с тобой и вправду случайно встретились. Я ведь в Саковский авиаполк боевого применения собрался, а здесь с оказией оказался. Да пока в штабе Харьковского округа с документами буксуют, вот, решил зайти перекусить. А, тут ты мне под горячую руку и попался.

— Товарищ, полковник! Это вы являетесь командиром 23-го ИАП полковником Петровским?

Звонкий, хорошо поставленный голос, словно оперная ария зазвучал со стороны прилегающего к ресторанному крыльцу тротуара. Сфокусировав взгляд, Павла узрела вытянувшегося рядом с остановившейся «эмкой» военного. Который оказался одетым в парадную форму с красными петлицами, младшим лейтенантом. Василий Иванович, не спеша обогнав своего подчиненного, удивленно кивнул и потребовал объяснений.

— Это я. В чем дело, лейтенант?

— Вам срочный пакет из штаба округа. Прошу предъявить документы и расписаться в получении пакета, товарищ полковник.

Полковник принял пакет и расписался.

— Спасибо, лейтенант. Вы свободны.

Напряжение, наконец, медленно оставляло Павлу. «Ну, слава партии родной! Чудо таки свершилось, и я разобралась, наконец, со своим начальством! Так, пока в памяти, повторим. Василий Иванович Петровский, командир 23-го ИАП, дислоцированного в районе Житомира, прибыл в Харьков проездом в какой-то «Исаковский», или еще как зовущийся, авиаполк боевого применения. Хм. И что это мне дало? Да ничего толком. Ну, зато, теперь я, хотя бы, смогу представить своего начальника, новым знакомым. Да еще стало более-менее ясно, куда теперь из отпуска возвращаться». Полковник прочитал приложенный к пакету листок, и повернулся к Павле с грустной улыбкой.

— Так, сейчас уже полпервого. Пора мне, Колун. Надо еще на сто тридцать пятый авиазавод съездить, там приемщики с нашей бригады кукуют. Распоряжения комбрига передам им, и в окружной авиационный отдел заеду. А завтра буду отдыхать перед отлетом. Жаль, что не договорили мы тут с тобой. И пообедать я толком не успел. Да, и с твоим бывшим комзвена не судьба нам сегодня покалякать. Хотя, ты мне его адрес все же возьми. Спишусь я потом с ним по твоим китайским подвигам. Вот, так-то, старлей! Такая наша пилотская доля. Ни на что у нас горемычных времени толком не хватает.

— Что, вот так и уедете?

Подсознание тут же подбросило Павле шкодливое продолжение. «Даже чаю не попив?» Но у командира, вопрос ассоциаций не вызвал. Ненадолго задумавшись, он вдруг предложил.

— А хочешь…,  можем вместе слетать в Саки. Транспортный борт на Крым завтра в 21:00 будет. Ты же все равно в отпуске, а я тебя зайцем без билета возьму. Слышал, какие клиники, санатории и врачихи в белых халатах в Крыму водятся? Вот! Может, и помогут разобраться с твоей болячкой. Ну, что скажешь, Колун?

Павла на минуту погрузилась в раздумья. «Смысл в этом, вообще-то есть. С таким провожатым, я и реалии местные быстро освою, и связи налажу. Да и свою, только что рожденную в состоянии аффекта, бредово-ракетную тему может быть получится продвинуть. Решено. Хватаем удачу!»

— Согласен, командир! Только, давай все же сейчас с людьми нормально попрощаемся, примем по финальной, но без долгих бесед.

— Лечить тебя, беднягу, надо от тяги к спиртному.

— Иваныч, я же вместе с тобой еду! Сам и проконтролируешь, с завтрашнего дня, как я слово держу. А пообедать, наверное, и на заводе можем успеть. Да еще, пусть нам здешний администратор такси до завода вызовет.

— А что, дело предлагаешь – ехать тут прилично. Пошли с застольем попрощаемся.

— Да, вот еще. Иваныч, хочешь со мной завтра в ХАИ сходить, по реактивным движкам?

— Заманчиво, конечно. День завтра все равно пустой… А, давай, договорились! Будем спасать твою душу всеми способами. Лучше ты со своими ракетами чуди, чем водку пить…

Прощаясь с летчиками, Павла успела договориться с Сергеем о завтрашнем дне. В 14 часов они вместе с полковником должны встречаться на проходной ХАИ. Сергей обещал заказать на всех пропуска…

* * *

Как вы думаете, что самое неприятное для женщины, ни с того ни с сего, ставшей вдруг мужчиной? Нет! Это совсем не то, что вы подумали. Этого она просто не допустит теперь.

Посещение мужского туалета стало для Павлы откровением. Нет, самих туалетов-то, Павла насмотрелась в бытность уборщицей, а вот процесс их использования по назначению… «Как они в этот писуар-то этот попадают? Вот ведь, зараза! А ну, как этот шланг в обратную сторону прыснет. Только бы не опозориться! И подсмотреть-то эту «методику прицельного опрыскивания малой раковины», у других посетителей общественного места, никак не получится. Еще за извращенца примут. Придется руками держать. Вот угораздило! Бр-р».

— Ну ты, Пашка, точно до чертиков допился! Или у тебя болит чего?

Рядом нарисовался комполка. Спокойно встал к соседнему станку, и с блаженной улыбкой, лениво, стал получать дешевое удовольствие всех трезвенников и алкоголиков. Шпионка специально подпустила в голос пьяной развязности.

— Ты о чем, Иваныч? Вся водка уже выветрилась, пока сюда ехали!

— Угу. Выветрилась? Да хрен там. Чего за «сектор газа» двумя руками ухватился-то? Может «турбина» твоя барахлит. А?

«Уй, как мерзко! Срамота! Стою рядом с мужиком, который смотрит, как я с.у, и еще советы, гад, дает. Ведь как могла старалась не опозориться, так нет! Одно прикрыла, на другом засыпалась. Ну и что мне ему теперь отвечать? Сейчас ляпну ему, от балды чего-нибудь».

— У меня Иваныч, вроде как камни завелись, чего-то болит, а что – не пойму. Собирался к врачам идти, да за делами не успел.

— Ну вот, так я и думал. «За делами» он. Знаю я все твои «дела». Все! Бросай пить, чучело! А то так и будешь двумя руками в толчке держаться. Как прилетим, все дела подвину, и первым делом тебя в клинику сдам.

— Пошли хоть пообедаем. А то в Крыму же меня твои эскулапы теперь на диету посадят, заставят мерзкие овсяные каши есть.

— И заставят! А я им еще приказ местного авиационного начальства привезу. Попрошу чтобы тем приказом тебя на особую норму довольствия перевели.

— За что, командир?

— Да вот, как раз за то, что ты двумя руками против своего здоровья голосуешь…

* * *

С самого детдома Павла питала слабость к столовской еде. Нет, ела она обычно немного, зато выбор ее был весьма и весьма тщательным. Никакой ресторан не мог удовлетворить ее аппетита на том же уровне, что и столовая родного завода. К слову сказать в ресторанах старая коммунистка, по разным торжественным поводам, бывала неоднократно. Обмывала несколько раз грамоты победителя соцсоревнования, бывала и на свадьбах, и на партийных банкетах. А ее пунктик по поводу борьбы со всем и вся, включая собственные слабости и собственное невежество по отдельным вопросам, помог ей усвоить застольный этикет на твердую пятерку. И все же настоящее удовольствие всегда ждало Павлу именно в столовых.

Правда бывали и разочарования. Как-то раз, в северной командировке, Павла зашла подкрепиться в местное заведение общепита. Здесь ее светлый идеал советских столовых впервые был жестоко поколеблен. Хамское обращение раздатчиков и официанток можно было бы как-то вытерпеть. Но, вкусив местного рассольника, Павла с трудом удержалась от спринтерского забега до туалета. В такие моменты Павле, как правило, удавалось не только вступать в неравный бой за справедливость. Несмотря на клокочущую в крови ярость, она умудрялась еще проанализировать ситуацию, и выбирать способ борьбы, не наносящий вреда невиновным в ее гневе окружающим.

* * *

Оглядевшись кругом, Павла, узрела молчаливое неудовольствие зала. Но никто из посетителей не рисковал выражать свои претензии местным кулинарам. Очевидно последний, кто попытался это сделать, впоследствии сильно жалел о содеянном. Тогда Павла взяла свою тарелку с едва початым шедевром местной кухни, и спокойно двинулась к раздаче. Завсегдатаи столовой, наверное, многоопытные в данном вопросе, с интересом ожидали развития событий.

Павла посмотрела в глаза необъятной работнице общепита и тихим вежливым голосом попросила позвать главного повара. Та скривив губы, ответила «Главного повара тебе? Он занят, обедает сейчас. Если сильно нужен, стой тут и жди!». И продолжила, повернувшись всем телом к своей коллеге – «Люськ, да ты только глянь на нее. Что ни приезжие, так с гонором все!».

Павла терпеливо дождалась прихода корифея кулинарии, молча стоя с тарелкой в руках. Как только, тот с важным видом и улыбкой знаменитости на губах, приблизился к ней на расстояние полутора метров, Павла ввергла окружающих в состояние тихого шока и ужаса. Не говоря ни слова, она выплеснула уже остывший рассольник в лицо, не ожидавшему атаки полному мужчине, и спокойно поставила тарелку обратно на раздачу. В зале тут же наступила гробовая тишина. В этой тишине чеканные слова Павлы прозвучали гвоздями вколачиваемыми в крышку гроба.

— В следующий раз, я тебя заставлю съесть свою стряпню. И тарелку я тоже в другой раз жалеть не буду. А приеду я сюда снова через месяц.

Отвернувшись от, оскорбленного в лучших чувствах местного кулинарного полубога, защитница справедливости направилась к выходу. Скользнув взглядом по залу, он заметила явное одобрение и восхищение на лицах сидящих за столами страдальцев. Но ей было стыдно за них. Трусы, что с них возьмешь. В следующей командировке, Павла отметила явные признаки улучшения в работе местных общепитовских монополистов и благородно амнистировала их – «Пусть живут пока». После этого было еще несколько командировок в этот забытый коммунизмом угол. Каждый раз завсегдатаи столовой провожали одинокий путь Павлы между столов благоговейным шепотом.

* * *

Столовая сто тридцать пятого харьковского авиазавода особой красотой Павлу не поразила, но была достаточно чистой, просторной и светлой. А уж ароматы тут витавшие, заставляли непроизвольно дергаться кадыки и бурчать животы большинства ожидающих пищи посетителей. Даже случайно оказавшиеся в этих стенах, язвенники и аскеты были обречены на нездоровый интерес к местному меню.

* * *

Обед закончился и «гроза небес» в составе двух командиров ВВС, в сопровождении представителя местного ОТК, отправилась на воссоединение с коллегами по службе. Спросив разрешения у комполка, Павла убедила сопровождающего пройти через главные производственные цеха – «Ну когда еще появится время и возможность посмотреть тут все». Василий Иванович был в хорошем настроении и согласился, несмотря на полное равнодушие к заводским красотам.

Местный экскурсовод, оказался человеком компанейским. Пока гости не спеша шли по цехам, он успел рассказать несколько занимательных притч по истории завода, успевая, время от времени, отвечать на вопросы Павлы. А ту интересовало буквально все. Какие станки на том или ином участке. Да какой сортамент материалов используется. Какой уровень и технология сварочных работ и т. д. и т. п. Полковник искренне изумлялся широте познаний подчиненного, но ничего говорил. А вот Павла, когда вышли на площадку склада готовой продукции, дернула начальника за рукав.

— Иваныч, а это что за самолет без крыльев там на площадке у забора стоял?

— Который?

— Ну тот, с коротким фюзеляжем без хвоста и с кабиной стрелка сзади.

— А хрен его знает, Колун, может опытный какой.

— У кого бы спросить, а?

— Да, зачем он тебе, Паша?

— Да, понимаешь, есть одна ценная идея.

— Если действительно ценная, то сходи, спроси у кого-нибудь. Я к приемщикам в бытовку, так что не потеряйся.

Через пару минут поисков и еще минут пять беседы, Павла с досады хлопнула себя по лбу. Самолеты Страны Советов она знала и любила, и этот уникальный в своем роде самолет тоже когда-то изучала с любопытством. Правда изучала она его только по книгам, но не узнать его пусть и без крыльев и части остекления ей было стыдно. Учиненный тут же допрос пойманного за рукав аборигена, дал еще более интересный расклад.

— Уважаемый, подскажите, как этот скелет тут оказался?

— Этот? Да года два-три назад их тут малой серией делали. Думали в большую серию пойдет, да скорость у него оказалась недостаточная. В общем свернули производство. Из того десятка, что тогда собрали, несколько, может, даже до сих пор где-то служат, а остальные разобраны. Ну, а этот вот, в прошлом году вернули к нам на завод в ремонт, да так и валяется теперь. А вам зачем, товарищ летчик?

— Да вот ищем аппарат для отработки экспериментальных двигателей. И что с ним дальше будет?

— С «Жар-птицей» этой? Да на металл наверное пустят, не нужен этот аппарат никому. Военные от него отказались, а начальство сначала думало для музея отдать, да так и не решило ничего. А потом… много всякого было. Скоро год будет, как он тут стоит. Так что…

Павла нахмурилась и задумалась. Этот самолет отлично годился в качестве летающей платформы, для отработки опытных ТРД.

— А техническое состояние этого аппарата, и наличие запчастей к нему, у кого можно узнать?

— Вон, там в ОТК поинтересуйтесь. Если не скажут, то придется вам у Главного инженера спрашивать.

— А в сборочном не знают случайно?

— Нет, им сейчас точно не до этого. Аврал. Вряд ли чего-нибудь путного ответят.

— Ага. Ну, спасибо вам, товарищ. Всего хорошего.

Попрощавшись с словоохотливым заводчанином, Павла отправилась на поиски полковника. Петровский уже сидел за столом в бытовке с двумя другими летными командирами. На столе вместо полагающихся емкостей были разложены документы, и Василий Иванович, добродушным голосом наставлял какого-то немолодого майора…

* * *

Пока полковник Петровский выполнял свой план по общению с местными авиационными властями, Павла пошла побродить по соседним дворам. На Пушкинской улице было множество новых, построенных в 20-30-х годах зданий. Зелени вокруг было тоже достаточно, и воздух приятно благоухал молодой листвой. В расположенной поблизости школе звенели звонки перемен. Мысли несколько часов назад поселившейся в мужском теле женщины текли бурным и мутным потоком.

«Вот тебе и раз! Кто же знал, что конструктора Калинина арестовали в конце 38-го? А, я, как дура, не зная броду, сунулась выяснять все по его самолету. Понятно, почему меня так яростно послали – боятся. Нет, не боятся – трусят. Тру-у-усят, товарищи заводчане! От одного намека на вопрос о репрессированном конструкторе, в штаны прыскают, устрицы производственные. И, опять этот вечный вопрос предо мной. Что же, теперь мне – старшему лейтенанту ВВС делать? К кому идти? Главный инженер, гад, даже принять не захотел, видать упредили меня, твари земноводные. Интересно, они донос в местное «заведение» уже состряпали, или еще нет? Насчет странного интереса авиационного командира к работе недавно «геройски посаженного врага народа». А, уж как докопаются, что я в отпуске был, а не в командировке вместе с Петровским… «Был»? Хм… А что, правильно! Пора привыкать уже, раз мне все равно из этого тела деваться некуда. Теперь всегда будет не «была», а именно «был». Не «пошла», а «пошел»…Не… Стоп! Хватит уже русской грамматикой заниматься, итак все ясно! Пора думу думать и дело делать. Кстати, по поводу интереса ко мне местных органов. Даже если пока я вне их усиленного поля зрения, то наверняка долго это не продлится. Это вам не «благословенные перестроечные», когда любая ЦРУ-шная тварь могла у нас с «дружественным визитом» по ракетным базам шастать. Здесь такого бардака пока нет. А что есть? А есть тут свой родной социалистический бардак. Бдительность плавно переходящая в мнительность. А значит, очень скоро, мне сядут на хвост. Угу, как Штирлицу. И, вот, уже тогда любая странность в моем поведении будет трактоваться «правильным образом». И?! А оно мне надо, дожидаться такого интереса? Может, спрятаться куда, сидеть себе тихо и ждать, когда Великая Отечественная начнется, а там, в военкомат и на фронт? А, что? Стреляю, бегаю, прыгаю, летаю. Что еще надо для великой идеи умереть за Родину? Ведь правда мечтала об этом. Так, может… Нет! Не может! Трусость все это! Да, трусость! Прямо сейчас, те же фашисты нашим НКВДшникам дезу подкидывают, чтоб страну ослабить, а потом напасть в удобный момент. Компромат на талантливые кадры сливают, чтобы шугались ответственности на всех уровнях, а это, между прочим, скорость принятия решений. Пока один деятель у другого разрешение получит, боевая обстановка уже десять раз поменяется. И еще несколько часов назад правильное решение к тому моменту становится бесполезным, а порой и вредным, в измененных условиях. Каждый день моего безделья это десятки тысяч под бомбежками и в концлагерях. Ага. Ну, и, как я на одной шестой части суши буду эту порочную практику менять? Да-а-а. Хрен, тут чего в одиночку сделаешь! А, ну хватит скулить! Ты, Павлуша, привыкла со своими заводскими и общественными проблемками постепенно, да потихоньку разбираться. А в экстренных обстоятельствах тяжелые системные проблемы, они ведь другого типа решений ждут. Эх! Никогда не любила я интригами заниматься, да видимо придется на старости лет. Стоять! Вот опять, началось. Не «привыкла», а «привык». Не «любила», а «любил», Не…». В этот момент Павла вздрогнула от прозвучавшего невдалеке резкого выкрика.

— Глядите, шпионка сидит!!!

— Где? Точно! Айда, погоняем ее.

— Ну что, шпионка. За сколько Родину продала?!

— Шпионка, шпионка! Дура, шпионка! Ха-ха-ха!

— В тюрьму ее, посадить надо.

— Тогда ее сначала в милицию надо сдать.

— Точно, нам еще спасибо скажут!

— Я лучше придумал. Пацаны! Давай в нее камнями кидаться!

— Давай! Ну что, шпионка, дрожи. Настал час расплаты!

Увиденная неприглядная картина, моментально выветрила из головы Павлы остатки терзаний. На скамейке сидела девочка-подросток. Вокруг нее весело прыгали мальчишки в красных галстуках, а двое из них схватили камни, и, выставив вперед левую ногу, примерялись кинуть в закрывшуюся руками, и испуганно плачущую девчушку.

— А ну, смирно, товарищи пионеры! Быстро все ко мне!

Громовой голос Павлы, заставил грозных «борцов со шпионами», вздрогнуть. Один от ужаса даже присел. Повернувшись, они испуганно глядели на раскрасневшегося военного с авиационными петлицами. Часть мальчишек готовилось кинуться наутек. Павла поправила фуражку, и чуть более спокойным голосом продолжила.

— Что, как слабых девочек обижать, так вы смельчаки? Приказываю, немедленно всем подойти ко мне! Струсивших и сбежавших, я лично найду и добьюсь исключения их из пионеров. За трусость! Ну?!

Последний аргумент оказался решающим. Переглядываясь, «орлы» двинулись на зов. Несмелыми шагами, прячась за спинами друг друга, сконфуженное воинство плелось в сторону грозного красного командира. Они остановились, не дойдя метров трех. Павла молчала, оглядывая мальчишек.

«Вот и меня в детстве так же травили. Пока в детдоме самым отъявленным засранцам «таблицу» не начистила разок-другой, так и цепляли по разным поводам. Но, то было у нас в эпоху застоя и загнивания, а тут – вы только полюбуйтесь. «Краса и гордость Пионерии» – будущие защитники Родины. Добровольцы и партизаны, если доживут. Если их не расстреляют вместе с колонной беженцев, атакующие на бреющем геринговские стервятники. Или не разбомбят вместе с родным домом. Или…».

Павла смотрела на мальчишек, и ей стало их жалко. Потом посмотрела на девочку. Та отвернулась к спинке скамейки и крупно вздрагивала плечами.

— Кто среди вас старший?

— Я, товарищ командир.

— Отвечать, товарищ пионер, надо громко и четко. Одновременно представляясь старшему по званию и называя свое звание, имя и фамилию. Мое звание старший лейтенант. Ваше звание пионер. Повторяю вопрос – кто старший?

— Товарищ старший лейтенант! Старший в 6 «А» классе, я! Пионер Илья Черненко!

— Уже лучше. А теперь, отвечайте мне, товарищ пионер Илья Черненко, кто вам дал право, кидать в советских девочек камнями?

— …

— Не слышу вашего громкого и четкого ответа!

— Я… мы… Мы ее только… просто попугать ее хотели. Шпионку эту. Мы… вот…

Лицо пионера было растерянным. Казалось еще чуть-чуть, и он расплачется от страха перед грозным дядей военным.

— Всем по очереди представиться.

Пионеры неохотно пробубнили свои имена и фамилии.

— Значит так, товарищи пионеры. И, кто это вам сказал, что эта девочка шпионка?

— Ее дядя враг народа. Весь двор давно об этом знает!

— Его еще осенью арестовали!

Первым подал голос, тот самый Илья, а поддержал его тот самый паренек, что предложил камнями кидаться. Саша Наумчук.

— И, причем здесь эта девочка? Она, что, арестована вместе со своим дядей?

— Нет. Но ведь дядя ее шпион, значит и она шпионка.

— Вся семья у них шпионы…

— А что говорит по этому поводу Конституция Союза Советских Социалистических Республик?

— …?

— Не слышу ответа, товарищи пионеры! Стало быть, не знаете?

— Нет.

— Нам никто не рассказывал.

— А в нашей Конституции, которая является основным законом Советского государства, сказано следующее. «Ни один гражданин не может быть признан виновным в совершении преступления иначе, как по приговору народного суда». А что это значит!?

Мальчишки слушали летчика с выпученными глазами. Павла снова была в своей стихии. Навыками идеологического спора она владела блестяще. И хотя бывшая активистка и парторг цеха абсолютно не помнила ни положений, ни статей Советской Конституции 1936 года, но в свои слова она верила безоговорочно. Видимо этот ее интеллектуально-эмоциональный напор окончательно добил пионеров, и еще плохо понимая, в чем виноваты, но, уже заочно признав свою вину, они дружно уткнулись взглядами в траву. Кое-кто из них от волнения даже спрятался за спины своих друзей.

— Это что же, у нас с вами, товарищи, получается? Налицо факт самосуда. Товарищи пионеры почему-то решили, что имеют право без суда наказывать людей. И еще. Вы что же, хотите сказать, что шпионы вот так просто разгуливают по улице Харькова, а кроме вас их никто и не видит? Или, может быть, вы, товарищи пионеры, считаете, что органы охраны правопорядка и госбезопасности спят и не выполняют своих обязанностей? А?

Активно вращающиеся вокруг шеи головы, показывали, что юные нарушители основного закона в жизни никогда и не думали о таком непотребстве.

— А если нет, то кто вам дал право ловить шпионов и кидаться камнями. Задумайтесь о том, какой вред вы наносите своими действиями действительной борьбе с вражескими шпионами.

Воинство, развесив уши, слушало оратора, уже как паства своего проповедника в храме.

— Во-первых, услышав ваши вопли, настоящий шпион, может просто убежать или начать действовать раньше, чем за ним установят наблюдение соответствующие органы. То есть вы его попросту спугнете. Во-вторых, к чему должен быть готов советский пионер?

— К борьбе за дело Коммунистической партии!

В беседу вступил новый персонаж, тот, который предлагал сдать девчонку в милицию. Звали законника Иван Бурсак.

— Это хорошо, что вы, товарищ Иван Бурсак, знаете слова Устава пионерской организации. А смысл этих слов вам известен? Ведь борьбы без врага или противника не бывает. Так, с кем же, и какими действиями должен бороться советский пионер?

— С врагами народа!

«Опять этот Саша Наумчук. Ну что ж, давай молодежь подискутируем с тобой!».

— Сколько лет ты уже в пионерах?

— Два года.

— Если выполняя свою задачу советского пионера, ты борешься с врагами народа, то каковы твои результаты за эти два года? Сколько настоящих врагов благодаря тебе поймано и понесло наказание по всей строгости советских законов?

— …м-м-м …Мы Ваську Крюкова отлупили за то, что у того папа враг народа. Вот.

— Грандиозно! То есть вместо того, чтобы бороться с НАСТОЯЩИМИ врагами, раз уж вы себе присвоили эту задачу, вы обижаете таких же ребят, чьи родственники оказались под следствием? А настоящими врагами советского пионера являются, его лень, страх, слабая образованность, зависть, безответственность, и ложь, в первую очередь самому себе.

«Да-а-а. Круто я завернула! Вряд ли пацаны поймут эту философию».

— То есть, нам в первую очередь нужно стараться самим стать лучше, а потом помогать старшим?

Павла хмыкнула про себя – «Хоть один понял. Уже хорошо».

— Да, товарищ Иван, именно так. Потому, что пионер, плохо понимающий с кем, и за что он борется, может нанести нашему делу больше вреда, чем пользы.

— А почему вы, товарищ старший лейтенант, говорите, что мы боремся с ненастоящими врагами, ведь эти люди родственники врагов народа?

— Потому, товарищ Илья Черненко, что пока справедливый советский суд не признает этих ребят виновными, они такие же граждане, как и вы. Нападая на человека не признанного судом виновным в преступлении, вы мараете высокое звание советского пионера и нашим идеологическим врагам за границей подаете на блюдечке повод говорить и писать в газетах, что в СССР преследуют невиновных. Эти действия наносят вред делу распространения коммунизма во всем мире. Понятно вам?

Испуганное сопение стало ответом на этот пассаж. Идущая мимо скрюченная старушка злорадно проверещала – «Вот щас товарищ начальник-то вас накажет, хулиганов этаких», и ушла к своему подъезду.

— Теперь по этой девочке. Сколько времени ее дядя уже находится под следствием?

— С октября прошлого года!

— Где работают ваши отцы?

— А вам это зачем?

— Не бойтесь, для примера это нужно.

— Ну, мой на авиазаводе, Сашкин отец в милиции, Ванькин на хлебозаводе. Ну, еще у Саньки младшего отец на тракторном заводе работает.

— На заводе, очень хорошо. На заводах работает много людей. А теперь, товарищи пионеры представьте, что на одном из этих заводов завелся настоящий враг. Людей там много и враг мог бы появиться. Настоящий враг! Не мальчик и не девочка. Которые, кроме, как расписания в своей школе, ничего толком нашпионить и не смогут. Такой шпион может нанести много вреда нашей стране. Он может узнавать наши технические секреты, помогая враждебным империалистическим силам стать сильнее нашей страны. Он может саботировать производство и устраивать диверсии, чтобы наша Красная армия не успела вовремя получать оружие для борьбы с коварным врагом. А еще он может, взять и оклеветать хорошего специалиста, инженера, рабочего, работника милиции, командира Красной армии. Любого честного советского человека, ответственно и качественно выполняющего свою работу на благо нашей Родины. И ответьте мне, для чего он это сделает?

Рты мальчишек были раскрыты на максимальную амплитуду хода челюстей. Сзади слышалось шушуканье. Но Павла не оборачивалась, ее взгляд буравил глаза ребят.

— Наверное, для того, чтобы этих честных людей арестовали, и таким образом была бы сорвана работа завода или обучение войск Красной Армии.

— Верно, Иван! А еще, устранив, например, хорошего милиционера или сотрудника НКВД, враг замедляет и ослабляет темпы борьбы с такими же как и он врагами! Ведь вместо того, чтобы ловить его самого, то есть настоящего врага, сотрудники органов будут вынуждены проводить проверку честных людей! Вот зачем врагу, клевета на честных советских граждан!

Павла огляделась. Вокруг нее и детей уже собралась небольшая разновозрастная толпа, человек пятнадцать. Она набрала в грудь воздуха и продолжила.

— Все советские граждане, временно задержанные и находящиеся под следствием, и их родственники остаются советскими гражданами и не являются преступниками до приговора суда. Либо до разъяснения их непричастности и снятия обвинения. Если потребуется в интересах следствия, то они пробудут задержанными столько, сколько нужно для окончательного разъяснения дела. Это может быть и неделя, и месяц, и год, и даже больше. Если человек будет осужден судом, то его родственники, а также ответственные органы по месту жительства получат об этом официальный документ.

Стоящие рядом тетки толкали друг друга в бок – «Мол, слышишь – я была права, а ты нет».

— Запомните все! — Павла обвела пылающим взглядом собравшихся.

— Сам Товарищ Сталин сказал «Сын за отца не отвечает!». Это означает, что, даже если дядя этой девочки действительно враг, то она в этом ни капли не виновата. И поэтому она заслуживает сочувствия. Да! Она заслуживает сочувствия, как простой советский человек потерявший родственника, который с момента приговора суда просто умер для нее. Кроме того, те, кого вы называете родственниками врагов, могут оказаться родственниками незаслуженно оклеветанных настоящими врагами советских людей! Людей всей душой преданных делу нашей родной коммунистической партии! И, если этих людей потом отпустят с извинениями, то, как вы будете смотреть им в глаза?!

— А, сейчас товарищи пионеры, идите и извинитесь перед девочкой, которую вы обидели.

Пристыженное, сопящее воинство медленно двинулось к скамейке, на которой сидели уже два человека. Молодая высокая женщина никак не могла быть матерью девочки. Между ними разница была едва ли лет десять. Она смотрела на ребят настороженно, но без страха.

— Мы …эта…

— Извините нас, пожалуйста.

— Да, простите нас, мы, правда, больше не будем.

— Анечка прости ребят, и пойдем домой.

— Ну, так что Ань, прощаешь нас?

Девочка, молча, кивнула пионерам. И, прижавшись к женщине своим заплаканным лицом, двинулась вместе с ней в сторону дома.

В этот момент из толпы выскочила шустрая девица в спортивной футболке с пионерским галстуком и комсомольским значком. Заглядывая в глаза Павле, она затараторила.

— Товарищ летчик, а товарищ летчик! Меня зовут Юлия Мирская. Вы так хорошо говорили. Можно вас попросить о помощи? Вы не могли бы в нашей школе выступление провести и рассказать о боевой работе и учебе Воздушного флота?

— Я улетаю в командировку, поэтому…

— Ну, может быть, вы прямо сейчас сможете выступить, а я быстро-быстро ребят соберу? А? Товарищ летчик! Ну, пожалуйста!

«Это, наверное, моя коллега председатель местной пионерской дружины. Ей наверняка нужно разные встречи проводить для отчета. М-да. Не вовремя я засветился. И что им рассказывать? Я ведь здешние авиационные реалии знаю только по книгам. Ладно, придется выступить, а то не отвяжется ведь. Правда за мою предыдущую речь, местные бдительные того и гляди телегу куда надо накатают. А, ладно семь бед, один ответ. Ребят стыдила, что они меня боятся, значит, и сама не имею права трусить! Вот, опять! Не «сама», а «сам». Не…».

Небольшой актовый зал соседней школы набился народом почти под завязку. Местная активистка сумела собрать человек шестьдесят. Павла, правда заметила, как та в хвост и гриву гоняла на поиск участников митинга тех самых мальчишек, что обижали девочку Аню.

— Товарищи! Сегодня перед нами выступит замечательный человек. Советский военный летчик, старший лейтенант Колун Павел Владимирович.

Зал содрогнулся от бурных и продолжительных, не дав Павле даже поздороваться.

— Здравствуйте товарищи школьники и учителя!

— Здравствуйте! — Нестройно, но оглушающе прозвучало в ответ.

— Даже не знаю, о чем вам рассказать. А, что из жизни ВВС вас самих больше всего интересует?

— А вы истребитель или бомбардировщик?

— Я летчик-истребитель. Биография у меня простая, поэтому давайте обойдемся без пересказа.

— А на чем вы летаете?

«Все, попала, так попала. Тот, кто стенограмму этого выступления возьмет и сличит с тем, что есть по факту, может нестыковки увидеть. На чем там, в Китае летали. На И-16 и на И-152. «Чайки» И-153 появятся позже, на Халхин Голе. Ладно, буду выкручиваться».

— Наши летчики летают на очень хороших самолетах. На истребителе-моноплане И-16 и истребителе-биплане И-15 и его модификации И-152.

— А империалисты на каких самолетах летают?

«Если б я еще помнила. Вот ведь… Так, Павел воевал в Китае, значит рассказывать мне надо про японцев. Ворожейкин вроде писал про японские самолеты, и еще какую-то книгу я про наших летчиков в Китае читала. Чего там звучало-то? И-95 биплан – слабая машина. И-96 моноплан скорость у него выше чем у И-152 и примерно, как у нашего двухместного ДИ-6. Да и маневренный он гад, хоть и моноплан, а нашим бипланам не уступит. И-97 моноплан, у наших «Ишаков» серьезных преимуществ перед ним нет, кроме пушек, которые появятся в 39-м. Стоп! И-97 и сам появится где-то в этом году. В Китае его могло и не быть. А мог и быть… Нет, лучше молчать про него. А, была не была!»

— Японские милитаристы летают на истребителях И-95 и И-96, есть у них и бомбардировщики. Очень опасны для стоящих на аэродромах самолетов бомбардировщики фирмы Мицубиси. Но в небе они бегут опасаясь атак наших истребителей. Старый японский истребитель И-95 уступает всем нашим боевым самолетам и практически не опасен. А вот истребитель И-96, имеет мощный мотор и хорошую скорость и маневренность. Даже один на один это серьезный противник. И промышленность Японии всеми силами старается совершенствовать свои самолеты, пытаясь достичь технического превосходства над нашей авиацией. Японский пилот уже сейчас имеет радиостанцию для переговоров с пилотами других самолетов и наземным командованием. Это помогает ему вызывать помощь в бою, и предупреждать своих пилотов о наших атаках.

— А как же наши самолеты. Они же лучше японских?

— Конечно лучше, но это не повод плохо летать на них. Ведь летает не просто механический летательный аппарат. Летает боевой сплав машины и пилота. Очень многое в бою зависит от человека управляющего самолетом. Плохой пилот на хорошем самолете мало что может сделать опытному и хитрому пилоту на плохом. Кто из вас хотел бы пойти в летчики?

Три четверти зала подняли руки. Внимательные глаза сверлили выступающего.

— Вот представьте, что вы собрались в бой. Как вы думаете нужно вам или нет знать сильные и слабые стороны и тактику вашего врага?

— Конечно, нужно!

— Вот поэтому хороший летчик, должен тщательно изучать противника. Узнавать везде, где только можно все о его тактике, характеристиках боевой техники и оружия. И готовить себя физически, умственно и морально к бою с противником, который сильнее его. Нужно научиться летать на пределе своих физических возможностей. Достичь этого предела, перейти за него и отодвинуть как можно дальше!

Павла обвела взглядом аудиторию. «Такие же, как и я люди. Не заметно среди них той гнили, что в последние годы социализма буйным цветом зацветет. Словно бы в детство свое попала. Но вот к войне вы ребятки если и готовы, то не шибко. Все вам кажется, что ваши командиры за вас думать должны. Что они мудры и непогрешимы. В этом ваша слабость. Хотя, поглядим…».

— Всем, кто готовит себя для армии, важно знать. Если ты заведомо считаешь врага слабей, значит, ты этим даешь своему врагу преимущество! — «Куда это меня несет? Я же засыплюсь сейчас!»

— Ведь в какой-то момент враг может проявить те сильные стороны, про которые ты из-за собственной лени, или своей боязни прослыть ценителем вражеских достоинств, просто знать не желаешь. А значит, что?! Значит, летчик пришедший драться, с придуманным им, картонным врагом, каким бы смелым он ни был, рано или поздно будет сбит. Это станет ему расплатой за недооценку им врага. Мы можем не уважать врага за то, что он воюет за неправое дело, исповедует идеалы буржуазной морали или фашизма, но недооценивать хитрость, силу и знания врага мы не можем! Просто не имеем на это права!

Переводя дух, она заметила с краю паренька с поднятой рукой.

— А вам бывало страшно?

На задавшего вопрос парня, тут же зашикали.

— Это очень важный и непростой вопрос. Спасибо вам за него. Перед тем, как я на него отвечу, скажите, а кого обычно называют трусом?

— Ну-у-у. Того, кто боится!

— То есть вы думаете, что настоящим бойцам страшно никогда не бывает?

Тишина была ей ответом, прерываемым лишь перешептыванием самых активных.

— Трус, дорогие мои товарищи школьники и учителя, это человек который не просто боится. Он боится и не может свой страх побороть. Вот вам, товарищи учителя, было когда-нибудь страшно на экзамене в учпедвузе?

— Врать не буду, мне было страшно!

Ответил высокий седой человек, стоящий у окна. Школьники с удивлением оглядывались на учителя.

— Это хорошо, что вы признаете это! Вам было страшно идти на экзамен, но вы преодолели себя, защитили диплом, и теперь вы учите этих замечательных ребят. Ребята, вам нравится учиться у…

— Павел Константинович.

— Нравится вам учиться у Павла Константиновича?

— Да!!!

— Если ему было страшно, но он преодолел свой страх, и это помогло ему хорошо сделать свое дело, то какой человек Павел Константинович?!

— Сме-е-елый!!!

— Молодцы! Правильно сказали, но это не все. Так же, как вам и вашим учителям, нам летчикам тоже бывает страшно. Храбрость летчика и состоит в том, чтобы, зная силу и опасность врага, находить в себе силы, ум и мужество вступить с врагом в бой. Даже если шансы на победу невелики, храбрый летчик выполнит боевую задачу или погибнет!

Часть школьников захлопала в ладоши, слушая этот немного выспренный спич.

— А если у летчика есть выбор атаковать сильного врага или другого послабей, то, что он выберет?

«Опять этот активный, снова на него шикают. А ведь вопрос-то не праздный. Отвечу». Зал, слушая, пожирал Павлу взглядами.

— Если у пилота есть выбор, вступить в бой с вражеским самолетом или выполнить более важную боевую задачу, то пилот должен выбирать более важную задачу. Потому что храбрость, ради одной лишь храбрости, это глупость. На самом деле, храбрость это важное средство наиболее эффективным образом выполнить свой долг перед Родиной. Если летчик вылетел на разведку, и от его вылета зависит успех наземного сражения, то он не имеет права бесполезно рисковать своей жизнью. Увидел такой пилот хоть армаду врагов, хоть один беззащитный вражеский самолет, он не должен их атаковать, ведь его задача привезти разведывательные данные…

По залу пронесся разочарованный вздох. Кто-то с кем-то громко заспорил на галерке.

— Да, товарищи школьники и учителя. Даже если рядом с ним будут бомбить какую-нибудь нашу войсковую часть, все равно пилот-разведчик должен лететь мимо, выполняя свою задачу. Стиснуть зубы от гнева и боли за погибающих под крыльями товарищей, и лететь дальше, собирая необходимые штабу сведения. В этот момент у него другая битва и другая боевая задача, слишком важная, чтобы ставить под угрозу ее исполнение. Его храбрость будет в том, чтобы после вылета смотреть в глаза тех, кто был внизу и с надеждой смотрел на его самолет, думая, что вот он защитит их от бомбежки. Вместо этого, этот без сомнения храбрый летчик, спасал гораздо большее количество людей своими разведданными. Но кто-то не слишком разбирающийся в войне мог бы несправедливо обозвать его трусом. А трусостью и глупостью в этом случае, наоборот, станет, попытка, вместо выполнения важной разведывательно-боевой задачи, защитить тех, кого бомбят. Ведь это значит, что пилот боится смотреть этим людям в глаза, и готов поставить под угрозу главное дело, ради собственного душевного спокойствия. Поэтому запомните, раз и навсегда! Рисковать своей жизнью нужно тогда и только тогда, когда это требуется для наилучшего выполнения воинского долга. Тогда, когда это действительно важно и другого способа выполнить приказ нет.

— То есть храбрость не главное качество для летчика?

«Опять этот бедняга, митинг закончится, а парня потом съедят за неуемность. Но, если не струсит, бойцом будет настоящим. А вопрос и, правда, хороший, сейчас я эту молодую поросль к июню сорок первого чуток морально подготовлю. Эх! Пропадай моя головушка. Сдадут, так сдадут!».

— Спасибо вам за очередной интересный вопрос, товарищ. Как я уже рассказывал вашим школьным товарищам, самыми нашими главными врагами являются страх, лень, слабая образованность, зависть, безынициативность, безответственность, и ложь. Эти враги дружат между собой и настигают нас тогда, когда мы стоим перед важным и сложным выбором. Боишься, начальства и поэтому медлишь с принятием важного решения, значит, не ты командуешь, а твой страх, твоя лень и твоя безответственность командуют тобой. Иногда лучше принять решение, за которое тебя потом могут наказать, чем ждать «авось начальство само успеет скомандовать».

«Вот эта мымра точно будет на меня телегу писать. Вон как зыркает, и в блокнотик строчит-строчит. Хрен с ней! Пусть пишет, бумага все стерпит. А мою оппозиционность власти еще доказать надо»

— Рассмотрим это на примере. Вот, глядите. Командир почти любой воинской части может быть наказан вышестоящим войсковым начальством за самые разные проступки. За утрату военного имущества части, за нарушение расписания боевой учебы, за аварийность среди вверенной ему техники, и самое страшное наказание он может понести за невыполнение письменного приказа своего начальства. Так, вот и представьте. Допустим государство, ведет переговоры с соседней державой. Очень важные переговоры, которые могут сорваться из-за любого случайного выстрела на границе. В этой связи пограничное начальство, получив приказ из штаба, запрещает поддаваться на провокации и открывать огонь по любому поводу. Письменный приказ доведен до всех бойцов заставы. Ночью пограничники видят, как крупные авиационные силы потенциального противника в составе нескольких сотен самолетов пересекли нашу границу, а перед рассветом штурмовые группы уже армии соседнего государства в массовом порядке с оружием переходят границу. Что делать пограничникам?

— Стрелять, наверное. А разве так бывает, товарищ старший лейтенант, чтобы без объявления войны…

— Бывает товарищи! Без объявления войны, кто помнит историю, в 1904 году японские миноносцы и крейсера атаковали русские корабли на Тихом Океане. Помните песню про «Гордый «Варяг»»?

«Внимательно слушают школьники. Слушайте, слушайте. Может быть, хоть немного это вам поможет, когда немецкие панцеры через границу полезут».

— Без объявления войны в 1936 году генерал Франсиско Франко из Марокко, при помощи фашистов, напал на Республиканскую Испанию. Точно так же без объявления войны фашистская Италия напала в 1935 году на беззащитную Абиссинию. И точно так же в 1937 году милитаристская Япония напала на мирный Китай. А в прошлом году без объявления войны немецкими фашистами была захвачена Чехословакия. Мы с вами, товарищи, живем в трудное время. Сейчас войны объявляют, либо когда вражеские войска уже перешли границу, либо когда они уже готовы к броску, и точно знают, что их противник не успеет подготовить оборону и провести мобилизацию.

— Но ведь в нашей Красной Армии есть самые быстрые танки и самолеты. Нас-то врагам уж точно врасплох не застать.

— А вот, для того чтобы нас не застали врасплох, нам с вами требуется многое сделать и многое узнать. Я уже говорил вам, что воюет не сама техника, а люди управляющие ею. Каждый из нас, и тех, кто служит и тех, кто учится, и тех, кто учит, должен не только уметь хорошо стрелять, но и уметь своевременно принимать правильные решения. Если тот командир пограничников, о котором мы с вами говорили, отдаст приказ стрелять, а это окажется провокация врага, то его ждет трибунал. Если не прикажет стрелять, а это окажется полномасштабным вражеским вторжением и началом войны. То в этом случае, возможно, он сам и многие из его бойцов погибнут бессмысленно, а наша приграничная территория с мирным населением и военными объектами будет стремительно захвачена врагом. И тогда Красной Армии придется воевать с врагом уже на своей территории. Вот такой нелегкий выбор может стоять перед командиром.

«Ну, что? Небось некоторым уже и расхотелось в армию идти. Ничего. Чем осознаннее будет ваш выбор, тем больше у вас шансов выстоять и победить в грядущей войне»

— Будь я на месте этого командира-пограничника, и зная, что решение за мной, а связи ни с кем из командования нет, я бы открыл огонь! Ведь если граница уже пересечена во многих местах, и связи с командованием нет, то это значит у нас в тылу уже действуют вражеские диверсанты, режущие телефонные провода и перехватывающие посыльных. А это уже ВОЙНА! Командиру в такой ситуации приказ командования уже не нужен. Для принятия решения у него есть своя голова, в которой должны быть все знания, которые делают его командиром.

«Все, отлетался ты Паша. Эта мымра тебя уже на «Лейку» сфотографировала. Жди архангелов, родной. «Родной»? Хм… Уже лучше»

— Вот чтобы с нашей страной не случилось того, о чем мы только что говорили, все мы должны точно знать, что и когда каждому из нас нужно делать для защиты своей Родины. Поэтому нужно максимально владеть информацией на своем боевом посту. Нужно всеми способами поддерживать связь со своим начальством и боевыми соседями, собирая и передавая сведения, необходимые для своевременного принятия правильных решений вышестоящим командованием и командирами на местах. А пилоты войсковой части, где я служу, это уже знают на «отлично», и свою боевую задачу выполнят эффективно!

Павла оглядела зал. В животе похолодело. У входа стоял полковник Петровский и, улыбаясь, аплодировал вместе со всеми.

— Все, что я вам рассказал, товарищи, сказано мной, чтобы подготовить вас к надежной защите нашей Родины от любого врага. Учитесь, по-коммунистически! Осваивайте гражданские и военные специальности. Тренируйте в себе умение преодолевать свой страх и лень. Вырабатывайте в себе умение в самой сложной ситуации принимать быстрое и правильное решение, умение учить, и умение вести за собой других людей.

«Сейчас, в завершении, нужно что-нибудь патетическое выдать. А, пусть будет классика».

— Да здравствует СССР! Да здравствует наш великий вождь и учитель Товарищ Сталин! Да здравствует наша непобедимая Красная Армия! Ура, товарищи!

— Ура-а-аа!!!

— Ура-а-аа!!!

«Как там у Гайдая? «Если человек идиот, то это надолго!». Прямо про меня сказано. Я же полностью раскрыта теперь! Все приехали. Мымра уже куда-то исчезла. Не иначе, как за подмогой пошла. Иваныч к сцене проталкивается, сейчас он мои слова будет лаком покрывать. Комментировать, что я тут имел в виду». Полковник легко поднялся на сцену и протянул Павле руку для рукопожатия. Обменялись. Одними губами шепнул «не исчезай!», подмигнул, и сам к трибуне вышел.

— Товарищи! Я знаю предыдущего выступающего с 1937 года, когда он попал служить в наш полк. Из-за своей природной скромности, про себя старший лейтенант за все сегодняшнее выступление, не сказал и пары слов. Между тем, Павел Колун еще с училища зарекомендовал себя как воздушный снайпер и мастер пилотирования. Одесское училище он закончил лучшим из своего курса. В прошлом году он вместе с другими нашими летчиками воевал в Китайской республике против японских милитаристов. В воздушных боях им сбиты пять вражеских самолетов, и поврежден японский катер. За мужество и боевое мастерство Павел Владимирович был произведен в старшие лейтенанты, и назначен командиром звена. В этом году старшего лейтенанта представили к боевой награде, к ордену Красной Звезды. Вот такой замечательный человек выступал сегодня перед вами. А я, как его командир, присоединяюсь к его словам, и от себя добавлю. Любите выбранное вами дело! Кем и какими вы станете, в первую очередь, зависит от вас! До свидания, товарищи!

Пробравшись, под восторженными взглядами аборигенов, сквозь толпу к выходу, двое командиров попрощались за руку с преподавателями, и отбыли восвояси.

— Как ты меня нашел, Иваныч?

— Да я и первый твой митинг видел, пока на выходе из отдела с дежурным беседовал. Что это тебя Пашка на публику потянуло?

— Там четверо балбесов девчонку обижали, ну я их и приструнил. Кто ж знал, что ко мне эта активистка прицепится?

— Да ладно тебе! Небось покрасоваться захотел. Да шучу я, не пыхти. Сказал ты им правильные слова. Хотя сейчас не всякий на такое решится.

— Мне бояться уже практически нечего. У меня, Иваныч, в перспективе больничная койка и небо только сверху. А если стуканет, какая-нибудь бдительная… личность, значит… Значит, товарищ полковник, я буду надеяться, что те мои слова помогут, хоть кому-нибудь из этих ребят постоять за себя и за всю страну.

— Ладно уж, Аника-воин. Не хорони себя раньше времени.

— Иваныч, а чего ты там про меня лишнего наплел, и про сбитых и про награду?

— Не наплел. Не имей привычки, старлей, начальство критиковать!

— Виноват!

— Виноватых бьют. А рассказал я чистую правду. Перед твоим отпуском документы видел. Но пока ты дурку гонял, решил тебя не радовать, чтобы снова заранее в разнос не пошел. А сейчас вижу, вроде за ум взялся. Но если опять бузить у меня вздумаешь…

— Спасибо, командир! За доверие тебе спасибо. Не разочарую, по-новому теперь жить буду.

— Ладно врать-то, кот-Баюн Саратовский. Ты сейчас куда двинешь?

— В библиотеку хочу сходить, военно-техническую литературу почитать. Посоветуй, Иваныч, куда лучше?

— Вон до улицы Короленко дойди где Центральная Научная, там и военный отдел раньше был. Ты, что совсем, Павел, в монахи собрался?

— Да, нет. Прав ты был, Иваныч, не хочу я больше впустую водку пить и по бабам шляться. Пора мне свою жизненную линию выстраивать. А библиотека мне нужна, чтобы завтра перед Люлькой лицом в грязь не ударить. Ты завтра-то со мной сходишь?

— Схожу, не бросать же тебя бедного, инженерам на съедение. А то, как я за хвост тебя поймал у «Театрального», так у тебя сразу и крылья ангельские выросли. Даже интересно стало, что ты еще выкинешь?

— Будет день и будет пища, командир.

— Мудрено завернул. Ладно, будь здоров, до завтра. Как договаривались, у входа в ХАИ встретимся.

— Счастливо, командир.

Ладони ненадолго прильнули к козырькам. И две затянутые в хаки фигуры растворились в садах и улицах города, каждая в своем направлении…

* * *

«Как в сказке, «Пойди туда, не помню куда». Вот задумался и все забыл. И куда, мне Иваныч, там рукой махнул идти? Вроде в эту сторону. Тоже мне старожил харьковский, называется. Да если у меня сейчас дорогу кто-нибудь спросит, буду натуральным идиотом выглядеть. Ну вот!». В этот момент Павлу окликнули, и она снова непроизвольно вздрогнула.

— Павел Владимирович!

— Вы что-то ищете?

«Женский голос, в спину… Не хватало еще объясняться со своими харьковскими знакомыми. Мягко сказать знакомыми. А если это… Чур, меня, Чур! Кого там еще на мою голову прислали?». Павла повернулась кругом, и увидела молодую женщину со смутно знакомым лицом».

— Простите, что?

— Мне показалось, что вы что-то ищете, вот я и спросила. Может я могу вам чем-нибудь помочь?

«Откуда я ее помню? Вроде бы только что где-то ее видел. Но где? Может она на моем выступлении была?»

— А мы с вами разве знакомы?

— Я – Марина. Вы Аню, племянницу моей подруги Маши, недавно от мальчишек защищали.

«А! Вот, это кто, значит. Я ее тогда плохо разглядел, поэтому и не вспомнил сразу. Однако! Неплохая тенденция – «разглядел», «вспомнил». Стоп. А что, собственно? Мне бы сейчас помощь не помешала. Девчоночка вроде бы из наших. Из людей неравнодушных к окружающим. А была не была!».

— Павел. Рад познакомиться с вами Марина. Я действительно искал Научную библиотеку на улице Короленко. Подскажите, пожалуйста, как туда пройти.

— А вам для чего, туда надо?

— Да вот, завтра с инженерами ХАИ хочу одну идею обсудить. Поэтому решил, так сказать, историю вопроса сначала изучить, чтоб в беседе с ними полным дураком не выглядеть. Хочу найти литературу по турбиностроению и термодинамике. И еще мне обязательно отдел военной книги нужен. Так, не подскажите, куда мне лучше двинуть?

— Если бы только военную литературу, и по авиации, то здесь поближе библиотека есть. Но вот по турбиностроению и термодинамике, это вам действительно скорее всего туда. Это в центр идти нужно.

— Угу.

— Хотите я провожу вас?

— Буду признателен.

— Тогда, пойдемте.

— А по поводу вашей беседы с инженерами, так уж сильно их не опасайтесь. Я ведь тоже инженер, правда, сейчас по технике безопасности. Я на паровозостроительном работаю. Судя по тому, что и как вы говорите, посчитать вас дураком мог бы, наверное только полный дурак.

— Простите, почему вы так считаете?

— Вы конечно меня извините, но я случайно услышала, часть вашего выступления перед ребятами. Правда формулировку сто двадцать седьмой статьи конституции, вы немного перепутали. Там о неприкосновенности личности так сказано: «Никто не может быть подвергнут аресту иначе, как по постановлению суда или с санкции прокурора». Но все остальное очень верно вами сказано. Сейчас многие люди боятся говорить и думать о том, что видят вокруг, а вот вы не такой.

— Спасибо вам, за вашу оценку моего экспромта. Просто мне обидно стало. Страна детей учит, обувает, одевает, в пионеры их принимает, а с воспитанием, в результате, какая-то полная ерунда выходит! Вот мы в детстве дрались между собой и с мальчишками … и с девчонками, но вот так, целой толпой на беззащитную девочку… Безобразие!

«За языком-то получше надо следить. И вообще! Чего это я перед ней словно бы оправдываюсь, а? Неуютное какое-то чувство. Может она из органов? Да нет, вряд ли. Я ее взгляд помню, каким она на мальчишек глядела. И говорила она сейчас без слепой веры в непогрешимость местных гебистов. Не-е-ет. К органам у нее вроде бы не особо ласковое отношение. Надо бы тактично уточнить происхождение этой дамы, пока не всплыла какая-нибудь аристократическая экзотика».

— Марина, если об этом можно говорить, скажите, за что на самом деле Аниного дядю задержали?

— Да почему ж нельзя говорить? Толя в экспериментальном цеху Турбинного завода слесарем-универсалом работал. Детали подгонял, на разных станках работал. А взяли его… Да-да не задержали, а взяли. За то, что в том цеху, древнюю истрепанную проводку к оборудованию закоротило. Электрика их начальник цеха незадолго до этого уволил, а нового набрать не успел. А там масло машинное было разлито, и оно на искрящие от короткого замыкания контакты попало. Загорелся малый испытательный стенд. Ну в общем, кого-то нужно было назвать виноватым, ведь налицо халатность… Может быть и не было бы ничего. Ну, может лишили бы весь цех премии, и забыли бы об этом. Но в сентябре на завод, как раз, прибыла комиссия из наркомата внутренних дел. Проверяли ведь тогда многих. Пока шла проверка, все на заводе нервные ходили. Месяц как комиссия уехала, и тут это ЧП. Вот, несколько человек, чтобы поскорее доказать, что они-то уж точно в этом не виноваты взяли и написали, что это Толя диверсию сделал. Якобы, чтобы уничтожить оборудование и сорвать этим разработку новой модификации турбогенератора. Ерунда, конечно. На заводе никто в это не верит, но следователь даже обрадовался. Как же, его коллеги искали, и почти ничего не нашли, а он тут сразу после них такое дело раскрутил. Вот Анатолия и забрали. Полгода уже прошло, а что там с ним и как, так и не известно до сих пор.

— Вы писать в Киев, или в Москву не пробовали?

— Маша писала. И в НКВД, и в наркомат тяжелой промышленности, и даже товарищу Калинину. Доказывала, что проводку в экспериментальном цеху больше трех лет назад клали. Когда Толя еще в сборочном цеху работал, а значит не может это его виной быть. Два раз писала. Ни ответа, ни привета.

— Скажите, Марина, а откуда вы так хорошо все про турбинный завод знаете?

— Так у меня там подруги работают. Через наше «девичье радио» все новости и узнаются. Маша тоже там, на заводе работала. В январе уволилась, про эту историю, мне совсем не хочется рассказывать.

— А кем она работала?

— Младшим чертежником. У нас на паровозостроительном её бы уже до старшего чертежника повысили, да она не хотела от Толи далеко уходить. Вместе с мужем в заводскую столовую ходили. Теперь со мной работает, только вместо столовой прямо на рабочем месте обедать стала, тем что из дома принесет.

«Что-то нас куда-то совсем в «Царство Несмеяны» понесло. Еще пара таких вопросов-ответов, и мы вместе с ней хором плакать начнем. Менять надо тему. О! А, интересные, все же, связи у Марины этой. И библиотеки она знает, и на двух заводах свои люди. Может через нее какие-нибудь ходы-выходы поискать по реактивной теме? Это мысль!».

— Марина, подскажите, пожалуйста. Может быть вы знаете какого-нибудь умельца, который знает работу с турбинами и компрессорами, и при этом может выполнять частные заказы?

— С компрессорами и турбинами? Даже не знаю. Не слышала о таких мастерах. На Турбинном специалистов много, но вряд ли кто из них на дому заказы выполняет.

— Ну, на нет и суда нет. Просто мне показалось, что среди ваших знакомых такой человек мог оказаться.

— А почему вы, Павел, прямо на Турбинный завод не обратитесь?

— Требуемые сроки изготовления не позволяют. У них там на заводе сплошные авралы, вряд ли успеют такой не совсем профильный заказ выполнить.

— Хм. Извините, что не оправдала вашей надежды. Хотя… Есть один знакомый дядька, правда он просто железячник. Мотоциклы чинит, машины, даже чайники старушкам делал. А, вот, про турбины и компрессоры …не знаю. Нужен вам такой?

— Нужен, Марина. Как мне его найти.

— А у него сарай тут рядом. Мы с вами и ушли-то недалеко. Если хотите, вернемся.

— Давайте попробуем. Вдруг мне повезет.

Через пять минут новые знакомые подошли к старому сараю с торчащей на крыше здоровенной радиоантенной. Из висящего на гвозде репродуктора яростно неслись звуки увертюры Дунаевского к сравнительно новому в местном прокате фильму «Дети Капитана Гранта». Под эту музыку, пожилой мужчина с внешностью мускулистого волжского бурлака, исполнял собственную увертюру. Причем делал он это на другой мотив песни «По долинам и по взгорьям», попутно демонстрируя редкостное неблагозвучие.

— Пу-пу-пу-пу, пу-пу! Пу-пу-пу-пу, пу-пу-пу!.. — И так далее.

В руках у мужчины была какая-то хитроумно выгнутая деталь. Повертев, и осмотрев ее, мужчина, нежно уложил на газету эту комплектующую непонятно к какому агрегату. Только тут заметив посетителей, улыбнулся, и вытерев ветошью правую руку, протянул ее Павлу.

— Не иначе, Маринка, с женихом меня знакомить будешь? Михалычем меня зови. Откуда к нам такое бравое воинство?

— Павел. В этот раз из Житомира, а вообще, откуда повезет.

— Дядя Савва! Что вы все время какую-то ерунду про меня придумываете?! Не слушайте его, Павел Владимирович.

— А чего? Не прав я что ли, Маринка? Сколько ж можно без кавалера бедовать-то? Чай уже давно не школьница-то.

Павла зацепилась взглядом за глаза «кудесника».

«Хорош! Вылитый Ходжа Насреддин! Эх! Вот на таких рукастых дядьках весь технический прогресс и держится в мире. Что сейчас, что через полвека. Помню, у меня в бригаде дед Санька похожий был. Слесарь-наладчик от Бога. Тоже все на шутках и прибаутках. А какие руки у него были! Ведь, любую мелкую импортную хрень за пару дней работы и четверть водки повторять умудрялся. Эх! Жаль его бедолагу, в Перестройку сгинул где-то. Так. Ну, и чего ж ты на меня отец уставился? Узоров на мне нет…Ах, вот, оно что? Я гляжу, ты местный технический аксакал, чего-то ждешь от меня. Глаза у тебя, Савва Михалыч, хитрые-хитрые. Ничего, ты хитер, а я хитрее. Ну да ладно, в этот раз, не разочарую тебя».

— А что, прав ты, Михалыч. Я вроде как, еще пока не совсем перестоялый гриб. А, Марина? Что же это я, чудак, вместо того, чтобы вас в кино приглашать, в музей кустарного изобретательства с вами отправился.

— Павел Владимирович, сейчас же перестаньте! А то я обижусь.

— Простите, Марина. Просто Михалыча порадовать хотел, он о вас так нежно заботится.

— Хм-м. Уел меня старого, уел! Будет с его толк! Ты к нему, Маринка приглядись-ка повнимательнее. Враз ведь меня старого просек, да нужный ответ нашел. И с головой парень, и за словом в карман не лезет. Люблю таких! Ну, так с чем ко мне пожаловали, гости дорогие?

— У вас кусок бумаги с карандашом или другое что найдется, рисунок набросать.

— Найдется! Вот тебе уголь, вот стена, рисуй.

Через пару минут Павла закончила выводить осевую турбинную крыльчатку в трех проекциях.

— Как оно выглядит, я понял. Ты теперь скажи, чего это будет?

— Это будет первая ступень компрессора. Воздух нагнетать и давление в камере сгорания создавать.

— Угу. А камера сгорания эта из какого материалу и какая?

— Для этой модели, камера нужна сложно-коническая жаростойкая, с подводом топлива. Примерно вот така-а-ая. Камер планируется несколько. В зависимости от размеров всего устройства. Три, четыре и т. д. Но не меньше трех. Вот как это все в сборе смотреться будет. Ну, где-то так…

— А скажи-ка ты мне…, Павел, размеры всего этого какие тебе нужны?

— Для начала небольшие, чтоб электромотором и мотоциклетным мотором вращать можно было.

— Хм-м. Пу-пу-пу, пу-пу-пу. Да-а-а! Эти художества времени конечно потребуют. Хотя есть у меня тут одна мыслишка. А ежели мы, Паша, немного по-другому с тобой все энто сделаем? Да не хмурься ты, не хмурься. Принцип твой сохранится, а детали я готовые найду, и поправлю их чуток. Ну как?

— Если сможешь найти, то просто отлично. Как видишь, Михалыч, я без чертежей к тебе. А что со сроками изготовления будет? Выполнение заказа от этого не замедлится?

— Давай так, Паша. Вечером часам к девяти, ты ко мне сюда приходи. Я за это время одного человека найду. Мы с ним сюда кой-чего привезем. Может оно нам с тобой сгодится. А когда ты зайдешь, то мы с тобой на эти детальки глянем, тогда и потолкуем. Годится?

— Годится. Ну тогда до вечера, Михалыч.

— А в кино ты, Паша, Марину все ж своди, иначе точно чудаком станешь.

* * *

«Опа. Нашла! — Так, читаем – «Статья 14. Законом установлены следующие военные звания:

1) для командного состава сухопутных и воздушных сил: младший лейтенант, лейтенант, старший лейтенант, капитан, майор, полковник, комбриг, комдив, комкор, командарм 2 ранга, командарм 1 ранга».

— Хм – «для военно-политического состава всех родов войск:…»

— Так – «для военно-технического состава сухопутных и воздушных сил:…»

— Угхм – «для рядового и младшего командного и младшего начальствующего состава сухопутных и воздушных сил:…»

— Угу, ага! Вот то, что надо! — Приложение «Образцы знаков различия».

— Хм. — Подпись под статьей сурового документа «УСТАВ ВНУТРЕННЕЙ СЛУЖБЫ РККА 1937 год» стоит не менее суровая: Народный комиссар обороны СССР Маршал Советского Союза К. Ворошилов. Неужели я прочла эту тягомотину? Уф! Запомнить бы все это. Аж мозги мои бедные заболели».

Павла оторвалась от чтения, потерла глаза кулаками, и тяжело вздохнула. Нет, выучить все это было возможно, но не за один же вечер. А еще тезисы к общению с Архипом Михайловичем набросать нужно. Голова самостийной шпионки и вправду уже начала тихо побаливать.

«Ладно уж, читать, так читать! Взялась за гуж, не говори что не дюж. Не «взялась», а «взялся». Ша! Читаем дальше все, что непосильным трудом накопано. Сколько мне там до встречи с Михалычем осталось?».

Павла открыла, чудом обнаруженный в библиотеке тонюсенький февральский номер журнала «Техника воздушного флота» за 29-й год, заглянула в оглавление и открыла страницу девяносто шесть. Это была статья профессора Стечкина «Теория воздушного реактивного двигателя». Не знать об этой статье мастер цеха сборки газотурбинных двигателей никак не могла. Вот только в своем покинутом конце двадцатого и начале двадцать первого века, она прочла множество книг, в том числе и по ГТД, но вот такого первоисточника не встречала. Хотя в текстах разных, мало-мальски уважающих себя авторов-двигателистов, эта статья упоминалась с такой же частотой, как коммунизм в работах Ленина и Сталина.

Следующий труд читать было невыносимо из-за дореформенной орфографии. Доррер Сергей Иосифович «Паровые турбины: Теория и расчет» (Харьков, 1912).

Вчитываясь в пояснения к уравнениям термодинамики, Павла почувствовала, что еще немного и она заснет. «Все, хорош! Приехали. Дальше уже не чтение, а здоровый сон. А мне ведь еще на встречу идти. Как там в Уставе сказано? «Подъем!» Надо идти, книги сдавать, лицо ополоснуть и, в путь, на рандеву с кудесником».

* * *

В назначенный час, с усталыми глазами, Павла стояла у сарая Михалыча. Рядом с сараем стоял какой-то неказистый полугрузовой автомобиль с откинутым деревянным бортом. Михалыч стоял с довольной улыбкой и что-то рассказывал на ухо шкафообразному мужчине двухметрового роста. Издали заметив Павла, он приветственно махнул ему рукой, мол подходи.

— Вот, Сергей Петрович, знакомься! Павел Владимирович у нас пролетом, ищет своему другу спортивный мотоцикл.

Рассказывая все это, Михалыч с хитрым видом подмигнул Павле. Сориентировалась шпионка быстро. «Вот он чего, оказывается. Нашел какого-то «Плюшкина» с запчастями, и окучивает с моей помощью. Сейчас он этого куркуля разведет на разные запчасти, якобы для моего мотоцикла. А что? Логично. И объяснять тому ничего не надо. Одобрямс. Надо подыграть нашему лицедею».

— Очень рад. У вас что, Сергей Петрович, правда есть спортивный мотоцикл на ходу?

— Кабы был, то бы сразу бы его продал. Вот, Михалыч предложил мне хворый Л-500 вам продать. И к нему еще запчасти всякие разные.

Павла вопросительно глянула в глаза Михалычу, тот прищурился, как кот, и выдал.

— Л-500 – хорошая машина. Тот, что у Сергея Петровича, 35-го года выпуска. Видел я его, двигатель почти не езженный, а с ходовой и трансмиссией покумекаем. Хоть и не на ходу конь, но мы и не таких в чувство приводили. А как я его еще поядреней взнуздаю, так за ним в жизни никто и не угонится. Так что не останется твой друг недовольным. Давай-ка сперва запчасти посмотрим. Их Сергей Петровичу один киевский деятель пару лет назад оставил. Фантазер был редкостный. Он с двадцатых годов, то из Польши, то из Германии, то еще откуда, всякие железяки через знакомых тащил. Все хотелось ему в мотогонках чемпионом стать. Да не судьба ему видать. А у Сергея Петровича они так и валяются до сих пор. Пока что мало кому они нужны были, так может нам с тобой на что сгодятся. Вон, те ящики давай сгрузим, да и глянем вместе, чего там полезного для твоего спортсмена взять можно.

— Михалыч, мне бы переодеться во что-нибудь, А?

— Да, форму твою пачкать не годится. Пу-пу-пу… На вот, халат примерь, и калоши. А мы с Сергеем Петровичем пока покалякаем.

Форма с голубыми петлицами украсила самый чистый угол сарая Михалыча. Переодетая в халат, Павла вышла на свет, и приступила к разгрузке тарантаса. Минут через десять совместного пыхтения кузов грузовичка был очищен. Пожав руку продавца, двое «Кулибиных» приступили к разбору «сокровищ Али-Бабы».

— Где-то, вроде в этом ящике, я это видел. Нет. Не в этом. Пу-пу-пу…Вот они где родимые лежат. Ну как? Гляди-ка Паша.

— А что эт такое? На насосы похоже.

— Давай-ка почитаем. Так это тут у нас все по-немецки

Павла вчиталась, и очередной раз за день вздрогнула. На боку небольшого пузатого агрегата чернела полустертая надпись «Drehkompressor Zoller-Argus 1931 Berlin» Рядом с заводской маркировкой была привинченная к корпусу никелированная табличка явно более позднего времени «Fűr die sportlichen Motorrдder von 300 bis zu 600 kubischen Zentimeter des Arbeitsumfanges». У второго устройства на ржавом боку была гораздо хуже читаемая надпись из которой внятно различалось лишь «…kolbenkompressor Roots».

— Как у тебя с немецким, Паша?

— Твердая пятерка была когда-то. Примерно так это звучит, Михалыч. То ли роторный, то ли еще какой, в общем, компрессор «Цоллер» 1931-го года выпуска. Там еще на табличке написано для спортивных мотоциклов рабочим объемом от 300 до 600 кубосантиметров. Второй – вроде поршневой компрессор «Рутс» неизвестного года выпуска. Значит, это почти то, что нам надо. Только вот, рабочие ли они?

…

— Ну что? Держаться-то будет?

— Пока на верстаке лежит спокойно, будет эта бандура держаться, не развалится. Куды ж ей деваться. А вот если, как ты, Паша, там говорил, «факел запалить», то…, то ни хрена заранее сказать нельзя.

— Михалыч, ты свою идею, патентовать-то будешь?

— На кой оно мне?!

— Ну там, роялти с каждого экземпляра получать, или единовременную правительственную премию за изобретение.

— Вот чудак, кто же мне эту премию даст? Ну акромя тебя конечно, с тебя-то я свою премию стрясу, не сумлевайся.

— А если мы тебя в штат конструкторского бюро примем, а?

— Это чтобы от звонка до звонка? Не, Пашенька, это уж без меня. Я уж как-нибудь сам проживу. С людьми оно завсегда легче договариваться-то.

— А если война начнется? Некому тебе будет тогда мотоциклы чинить, их всех в армию призовут. Что людей, что мотоциклы. Что делать тогда будешь?

— От войны нас Красная Армия хранит. Али быстро не справитесь с врагами? А полгодика и перетерпеть можно.

— Михалыч. Я тебе конечно не шибко какой военный авторитет, но постарайся поверить. Если уж настоящая война начнется, то годы пройдут пока с врагами замиримся.

Старый мастер, удивленно поглядел в глаза летчика. На его испачканном лбу появились морщины раздумья. Пара белых мотыльков настойчиво ломилась сквозь толстое стекло тусклого переносного фонаря. Перед сараем, за освещенным кругом, притаилась плотная темно-синяя тишина, слегка нарушаемая шелестом листвы и ночным птичьим гомоном.

— Неужто такую беду допустят, а Паша? Что-то, мне не верится.

— Я тебе, Михалыч, лекции читать не буду. Просто подумай, сколько народу сейчас живет у нас. Миллионов за полтораста, ну пусть даже к двумстам? Одна десятая от этого числа будет численностью полностью отмобилизованной армии, без совсем уж старых призывных возрастов. А теперь прикинь, сколько сил нужно врагам иметь, чтобы хоть на что-то надеяться. Прикинул? Вот и подумай, если враги не совсем идиоты, то КАК им такую махину побеждать. И если они все же решатся на это, то КАКАЯ это будет война? А, Михалыч?

— Страшные вещи, ты рисуешь. Но чую, не дуришь меня старого, хоть и тяжело мне такое представить. Ну ладно, вояка! А бюро твое конструкторское, тут каким боком?

— А мне с тобой работать понравилось. Вон, за каких-то тройку-четверку часов уже основу стендового макета сделали. А во время войны, ты бы с такой работой без пайка точно бы не остался.

— Да я и так не останусь. Железки всегда чинить потребуется. Что в мирное время, что в военное.

Павла уже открыла рот, чтобы ответить на это, как за спиной послышался удивленный женский голос.

— Вы что, ночевать тут собрались?! Дядя Савва! Павел Владимирович! Уже полвторого ночи, а вы тут…

Закончить свою недовольную фразу у девушки не получилось, видимо, из-за боязни обидеть мужчин. Пауза была недолгой. Первым сориентировалась Павла, и тут же провела саркастическое контрнаступление.

— Так, так, товарищ инженер по технике безопасности, почему это вы в ночное время по городу без сопровождающего передвигаетесь? Какими такими средствами вы себе личную безопасность обеспечили, а?! Или, может, у вас разряд по самбо имеется?

— Да вы…, я…

Девушка обиженно надула губки и уже хотела ответить что-то резкое, как между сторонами разгорающегося конфликта, появились миротворческие силы в лице местного «Кулибина».

— Х-хе. А ну тихо, молодежь! Хотя по ночам в одиночку ходить конечно не годится, тут ты прав, Паша. Но ты, старший лейтенант, на нее не рычи, не рычи. Маринка у нас девица боевая, себя в обиду не даст. Да и правда, что-то заработались мы нынче с тобой. Давайте-ка лучше вместе чаю попьем.

— А я вам, как раз, тетикатиных пирогов принесла.

— Спасибо вам, Марина. И не сердитесь на дурака, все никак к мирной жизни не привыкну. Вот и нервничаю, когда безопасность нарушается.

«Одну сказанную глупость другой глупостью прикрывать собрался? Мда-а-а. Сейчас начнется». Но если собеседники и заметили мелькнувший в речи предмет будущей разработки, то пока виду не подали, и шпионка в теле командира Красной Армии, на некоторое время успокоилась. Чайник быстро закипел на электрической спиральной пружинке уложенной в огнеупорное ложе.

— А, что это тут у вас такое получилось?

— Это вон у него спрашивай. Он автор энтой затеи.

— Это, Марина, вообще-то модель-макет компрессорного реактивного двигателя. «Упс! Язык мой враг мой. Чего я распелась!? Не… Очередной щелчок доской по морде, чтобы за языком следила, и хватит!».

— Только, …э-э-э…, Марина… Вообще-то это государственная тайна. Так что, придется мне взять у вас подписку о неразглашении.

— Ну уморил, Пашка! Да нашу с тобой работу даже на базаре не купят, а ты военная тайна. Тоже мне выдумал.

— Михалыч, уж тебе-то точно должны были стать понятными перспективы развития этого агрегата! Ты же почти все понял, или нет? Да, пока еще не военная тайна, но уже точно государственная. Все! Дальше не обсуждаем, и так уже никакой секретности не получится.

— Эх, Паша, Паша! Кто ж так тайны хранит. Горе ты мое! Я же специально сказал, чтобы ты со мной согласился. Посмеялись бы, на том бы и весь интерес к этому закончился. Настоящая секретность там, где о секретности ни слова не слышно. Эх ты, конспиратор с крыльями!

«Вот ведь… Ишь ты! Как это оказывается неприятно, чувствовать себя круглой идиоткой. Прав аксакал, только что можно было все к шутке свести. А теперь придется этих добровольных помощников вместе с Люлькой «в обойму вставлять». Ну, Михалыч! Хотя такого «старого моржа» в ОКБ по любому желательно иметь. Так чта… дарагие расияне…».

— Ну и жук же ты, Михалыч! Вернул мне, считай поровну счет. Но у меня есть решение этого уравнения. Раз вы с Мариной, все равно, уже частично в курсе дела, значит вам надо выдать официальный допуск с подпиской о неразглашении. Будете в проекте участвовать? Михалыча главным слесарем-наладчиком оформим, а вас Марина, инженером-технологом, чтоб к документации поближе. Ну как? Хотите узнать откуда у этой идеи ноги растут? Тогда пишите обязательство. А не напишете, мучайтесь гаданием на кофейной гуще!

— Хэх! Ну и завернул, стратег! А ежели я сам шпиен, что тогда?

— Был бы ты шпион, уже давно бы в мое предложение зубами бы вцепился, а тебя еще уговаривать, как десятиклассницу надо. Простите Марина. Это я образно говоря…

- «Образно говоря», Хм. И кто тут из нас двоих жук? А, Маринке-то зачем эту бумагу подписывать?

— Дядя Савва! Мне ведь тоже интересно. Расскажите, Павел. Мы же, правда, никому не расскажем.

— Ладно уж. Вам обоим, как… первопроходцам, стоявшим у истоков, так и быть, расскажу. Обещаете допуск подписать?

— Да согласны! Не томи уже, бюрократ военный! Говори, и чай прихлебывать не забывай, а то остынет.

— Ну, слушайте. В 20-х годах в международном научном мире шла дискуссия о путях развития авиации. Сами знаете, какие тогда были самолеты. Полотно, дерево, рояльная проволока, и чуть-чуть стали и алюминия. Но часть научных гениев все же заглядывала подальше. Искали перспективы. Куда работать, и на что нацеливаться, в плане совершенствования, в беспредельные дали инженерной фантазии.

— Гляди, Марин, прямо как деткам сказку рассказывает. Не скучно с ним будет, а?

— Дядя Савва! Вы опять?! Дайте послушать!

— Михалыч, не бузи! А то, вместо расширенной, выдам вам сокращенную версию.

— Молчу, молчу.

— Вообще-то идеи таких двигателей еще Кузьминский в конце XIX в начале XX веков высказывал, но тогда это никого не заинтересовало в России. А вот в середине 20-х у нас в стране стала складываться довольно сильная научная школа Стечкин, Брилинг, Уваров. В общем началось дело, публикации пошли. Расчеты появились, опыты стали проводить. Вроде бы даже опережать заграницу стали. И тут бац! В конце двадцатых, и в начале тридцатых и у французов и у англичан и даже у итальянцев появились прототипы стендовых макетов таких вот двигателей. А недавно я узнал, что уже и в Германии их строят и даже на самолеты ставят. А у нас тишина, если что-то и делают, то в глубокой тайне. Про успехи ни гу-гу. Оно и правильно, светить такое раньше времени нельзя. Но вот, новая информация такова, что скоро у фашистов в Италии и Германии появятся уже реактивные самолеты. А вот мы, из-за нервной обстановки в отечественных институтах, похоже начинаем отставать. Инициативы групп энтузиастов и отдельных самородков у нас все больше на нет сходят, боится народ свою голову высовывать. Никому под раздачу попасть не хочется. А откуда у меня эти сведения, рассказывать вам я права не имею, так что в этом придется вам верить мне на слово…

— А зачем вообще эти твои, как их там, реактивные двигатели нужны? Летают же на бензиновых и рекорды скорости вон ставят.

— А затем, Михалыч, что при приближении самолета к скорости звука, воздушный винт теряет свою тягу. Замкнутый круг выходит, чем тяжелее самолет, тем мощнее и тяжелее нужен мотор, а моторы уже почти к пределу мощности подобрались. Ну две тысячи лошадей, пусть две с половиной сделают и амба! Семьсот, ну может семьсот пятьдесят километров выжмут и все, приехали – станция конечная. Чтобы поршневой истребитель мог летать со скоростью 1000 км/ч он должен весить 15 тонн, сейчас столько тяжелые бомбардировщики весят. Такую тяжеленную дуру попробуй еще от земли оторви. И уж воевать на таких монстрах я никому не пожелаю. А вот для реактивных движков и скорость звука не фатальная проблема, а так, всего лишь очередной рубеж, который будет покорен и скоро забыт. Ракеты ведь уже давно скорость звука преодолели. А такие, как мы сегодня изобразили, компрессорные двигатели позволят строить самолеты нормального веса со скоростями от 800 километров в час и выше…

Под негромкое хлюпанье чаем и хруст румяных корочек на зубах, рассказ авиатора плавно приблизился к концу. В сарае стояла напряженная тишина, прерываемая взволнованным дыханием слушателей, и шелестом крыльев, бьющихся об стекло лампы мотыльков.

— Дааа, Паша, ну ты и рассказал нам. Сколько от тебя за сегодня о твоих реактивных моторах узнал. Почитай столько же я про моторы внутреннего сгорания лет за пятнадцать от разных людей услышал. Сдается мне ты не только летчик, а еще и инженер законспирированный. Ну, об энтом гадать не буду. Интерес у меня в другом. А ежели мы вместе с тобой под раздачу попадем, в чем смысл тогда будет?

— Попали бы, если бы в прошлом году в НКВД руководство не сменилось. Так что попусту каждого чиха бояться не надо, а вот с людьми настороже держаться придется.

Собрание снова умолкло, погруженное каждый в свои мысли. Напряженно о чем-то думавшая девушка, вдруг что-то вспомнила и встрепенулась.

— Павел! …эээ… Павел Владимирович. А вы про то, где воевали рассказать можете?

— Да чего там рассказывать. Это и войной-то настоящей назвать трудно. Если коротко, был в Китае, а в подробностях рассказывать не могу. Вы уж простите, Марина.

— Гляди-ка! А я то думаю, откель такой летун, молодой да сурьезный. Хлебнул значит? Небось не только самому сбивать, но и своих хоронить приходилось.

— Было дело. Только, давайте не будем об этом.

— Ладно уж! Эх! Душевно посидели. Но пора нам с тобой, Паша, уже и за работу браться, а то не успеем к этой твоей встрече с институтскими. Иди, сперва Маринку до квартиры проводи, а как вернешься, будем эту страсть доделывать.

— Да я и одна дойду!

— Дойдет она! А ну, не перечь старшим! Сказано проводить, проводит.

— Пойдемте, Марина. У нас тут все равно пауза в работе намечается. Пока я хожу, Михалыч новые детали подготовит, а вернусь продолжим. Только вот я переоденусь, а то в калошах неудобно будет вас защищать

«Прогресс! Уже девушек провожаю. Скоро буду свидания под часами назначать. И в кино за ручку держать. А чего? Парень я видный, девчонки засматриваются. Так, что… А ну, хватит ерничать! Я тут не развратом занимаюсь, а в местные реалии врастаю, попутно нарабатываю связи для ускорения развития отечественного научно-технического прогресса. И…Может хватит лозунгов? Себе врать не надо. Тоска ведь, кругом тоска! Тяжело одному в чужом мире. Да «одному». Мне сейчас по любому нужны помощники, так что …».

— Через вот этот двор. А там дорогу ремонтируют, поэтому обходить нужно. Осторожно не испачкайтесь.

— Спасибо.

«Марина идет немного скованно. Наверное ждет, что я ей руку предложу. Я вообще по здешним понятиям «летчик-инопланетянин». Никакого тебе флирта. Общение только по делу. Ну да уж какая есть. Не «какая», а «какой». Как мне это надоело уже…». Павла вышла чуть вперед и у следующей канавы протянула руку помощи своей спутнице.

— Спасибо.

Молчание затягивалось, и Павла, «скрепя сердцем», решила проявить куртуазность.

— А вы не боитесь ходить одна так поздно?

— Я тут очень многих знаю. Здесь район тихий, и много военных живет. Вот мимо рынка или вокзала я бы ночью идти не рискнула.

— Марина, можно задать вам личный вопрос?

— Конечно, Павел.

— Скажите, почему вы не замужем?

«Все-таки мой идиотизм развивается с явным ускорением. Когда же этой голове поумнеть-то суждено? Что не заход, то «брильянт не ограненный». Вот ведь!».

— Даже не знаю, как вам ответить.

— Если вам это неприятно вспоминать, то не отвечайте.

— Вы очень хороший, Павел. Только странный какой-то. Спрашиваете так, словно вас кто-то заставляет, а вам самому и говорить не хочется.

«Ага, точно. Выстрел в десятку. Умная подружка. На раз меня расшифровала. И, как я теперь буду с ней общаться? Фальшивить я не умею, а одними шутками тут не отделаться. Кто же я такой, Колун Павел Владимирович, типа старший лейтенант и ветеран Китая?… М-да… Может у меня сердце разбитое? Опять врать! Ненавижу вранье! Но и правду ответить нельзя. Значит…».

— Простите меня, Марина. Вы правы, я действительно не гляжу на женщин, и к тому есть веские причины. Причины, о которых я говорить не могу, да и не хочу. Просто…, просто не дело это… перед красивой девушкой бесчувственным каменным истуканом выглядеть. Вот я и… Вы не сердитесь на меня?

— Ну что вы, Павел! Это вы на меня не сердитесь, пожалуйста. И на дядю Савву тоже.

— Будем считать недоразумение исчерпанным. Предлагаю вам мир и свою дружбу.

«Жевачки, жаль не выпускают еще. А то некомплект у нас выходит. Стоять, маразм!».

— Хорошо, считайте договорились. Ну вот я и дома. Будет время заходите. У меня семнадцатая квартира.

— Доброй ночи, Марина.

— Спокойной ночи.

Обратного пути к сараю Павла не заметила, разбираясь в своих мыслях и чувствах. Потом, переоделась обратно в халат с галошами, и ей тут же стало не до раздумий. «Безумная Кулибинская ночь» продолжалась.

…

— Нам, Михалыч, поглядеть бы, хоть как срослось. Вдруг он не будет нужную тягу создавать. Вдруг мы его криво собрали. А?

— И как ты глядеть собрался? Пожар в сарае устраивать я тебе не дам! А то живо меня по миру пустишь.

— Есть идея. Давай его от электромотора закрутим, а в воздушную струю дым пустим. Сможешь какое-нибудь «кадило» придумать?

— Кадило ему, богохульнику, подавай! Ладно, сделаю. И вправду толковую штуку придумал, аж самому интересно стало.

Испытания модели-макета шли пока вполне успешно. «Кадило» качественно снабжало компрессор дымовым наполнителем. А круговая камера сгорания, разработки Михалыча, исправно делила дымовой поток на пять не очень ровных струй, сливавшихся вместе, в том месте, где у настоящего ТРД по идее должна была находиться крыльчатка, последней ступени, вращающая все остальные ступени компрессора.

— Вот видишь, Павлуша, а то те твои отдельные камеры сгорания я недели три бы делал. Да и крепить их замучались бы мы с тобой. Правда и эта наша «кастрюля» длительного нагрева может и не выдержать.

— Зря ты, дядька, свое изобретение кастрюлей обзываешь. Знаешь пословицу – «Как вы лодку назовете, так она и поплывет». Ты же, Михалыч, считай мировое открытие сделал. Таких камер, может еще и не делал еще никто, а ты взял и выдумал.

— Да не выдумал! А использовал имеющиеся заготовки. Нашел тоже дядьку, нечего тебе, Паша, подлизываться. Вместе делали, вместе думали, идея твоя, вот и патентуй ее сам.

— Михалыч, а ты это…, ты завтра в середине дня свободен, или как?

— Чего тебе, неугомону, еще втемяшилось?

— Да мне завтра, в ХАИ, наверняка твоя помощь потребуется, наше опытное двигло демонстрировать.

— Забоялся, что ли?

— А хоть бы и так. Так как, поможешь?

— Ладно, хорошо хоть не боишься свои страхи признавать. Схожу с тобой.

— А на чем бы нам эту красоту туда довезти. Придумай, Михалыч.

— Вот ведь банный лист. Если бы не твои руки, Паша, я бы тебя уже давно послал бы. Чтоб глаза ты мне не мозолил. Сделал бы я тебе заказ твой, получил бы от тебя оплату и все! Прощевай мил человек. А сейчас я про тебя, вот что думаю. Не тем ты Паша делом занимаешься. Не знаю, какой ты летчик, но мастер из тебя мог бы выйти первостатейный. И с людьми умеешь, да и руки у тебя растут откуда природой положено. В институт бы тебе какой, а ты крыльями краснозвездными размахался. Как есть, чудак ты Паша, такой талант в землю зарыл.

— Скорее уж, в небе растворил.

— Да разве же в названии дело. Эх ты, Паша, Паша…

* * *

А безумно-техническая ночь все никак не хотела заканчиваться.

— Михалыч, вот этот мото-генераторный узел к нему надо сверху лепить, и симметричный обтекатель вокруг него делать из какой-нибудь жести. Вот такая тонкая кровельная, наверно, сойдет. А сверху всего этого надо усиленную посадочную площадку для монтажа к стенду.

— Ну, и зачем нам Паша весь этот огород понадобился? Может с боков уголки присобачить и амба?

— Надо дядька. Да хоть для летных испытаний потребуется. Там двигатель, скорее всего, придется снизу под крыло или фюзеляж подвешивать, так пусть уж сразу будет правильно скомпонован, чтоб в воздушном потоке меньше сопротивления давал.

— Ты же его сначала инженерам показывать будешь. Может, они совсем все раскритикуют, и его полностью переделывать придется. А?! Об этом подумал, конструктор?

— Даже если так, я тебя прошу, давай, как я сказал, сделаем. Мне сегодня чутье вещует. Спереди тоже обтекателем электромотор закрыть надо бы. И щели в нем прорезать для охлаждения.

— Гляньте на него! Вещун у него? Ох уж мне чутье твое. Так и кажется мне, Паша, что ты не красвоенлет, а змий-искуситель какой-то. Местами – дите дитем. А чуть в сторону вопрос, так прямо академиком смотрит, да еще и упертый не по годам, будто главный баран в стаде.

Аксакал кустарной промышленности уперся недовольно-подозрительным взглядом в утомленные глаза шпионки.

«Вот ведь знахарь местный! Учуял! Как есть, учуял меня в старшем лейтенанте! Как теперь выкручиваться? Врать?! А вот хрен! Я тебе «дед во сто шуб одет» сейчас, вот, как сама понимаю, скажу. А ты уже потом, что хошь и думай!».

— А я, Михалыч, может, сюда специально послан темными силами, чтобы вот эту нашу с тобой «огненную страсть» сотворить. Так что, не бузи. А то, в геене, до хрена свинца расплавленного.

— Тьфу на тебя! Голова у тебя, балбеса, светлая, ну прям как у отшельника какого. А на языке через слово бесы пляшут. Балабол и трепло ты все-таки, Паша. И, кто это такого богохульника только воспитывал?

— Врать не буду, люди и партия наша, такому не учат. А учит нас сопляков беспорточных жизнь наша непростая, но и прекрасная в своей непредсказуемости.

— Ты, гляди. Философ! Эх, Паша-Паша. Жениться тебе, хитромудрому дурню, поскорейча, надо! Чтоб ветром сдуло всю твою заумную философию вместе с фантазиями твоими огненными вместе взятыми. Детей вместе с хорошей бабой рожать да растить… А то научился, «сопляк», словам всяким… Подсоби вот тут. Да не так, безрукий! Вот здесь, держи. Тихонько, только… Так вот, детей растить надо, а вы все молодые дурью маетесь. Одни, теряя портки, на войну рвутся. Другие… Ключ, вон тот, подай… другие, рекорды ставят. Эгх! Отдохнем чуток…

«Сам ты философ хренов. У страны пара лет спокойных осталась перед бедой неминуемой. А он тут пропаганду «Домостроя» устроил! И не объяснишь ведь ничего, старому хрену. Ни за что не поверит этот «Диоген». Ну и карбюратор с ним. А мы и сами с усами. Найдем пути оказания помощи страдающему Отечеству. Что-то меня опять на лозунги потянуло. Хм. Сами с усами…». Павла непроизвольно потерла верхнюю губу под носом. «Опаньки! У меня ж усы растут. Ё…И на подбородке щетина лезет! Как я теперь днем в ХАИ поеду? Спокойно! Я же теперь мужик, да не простой мужик, а гарный хлопец. Бриться надо! В жизни станка в руках не держала. Какой станок? А опасную бритву не желаете?! Стоять! Есть идея – надо в парикмахерскую идти!»

— Слышь, Михалыч. А где тут парикмахерская поблизости?

— Зачем тебе? Вроде стрижен коротко.

— Пусть побреют. А то у меня от напряжения иногда бывает, руки дрожат, боюсь порезаться. Да и бритву я на квартире оставил, далеко за ней топать.

— Аааа. А то, хочешь, я тебя побрею? В Гражданскую, чем только не занимался. И плотничал и костоправом был, да и в цырюльне потрудиться довелось. Ну, так как?

— Да боюсь, ты цену за свои услуги заломишь. А одеколон у тебя есть?

— А ты мене не боись. Чую я, неспроста мы с тобой встретились. Много раз еще нам суждено с тобой одни дорожки топтать. А уж я такими людьми не разбрасываюсь. Так что предлагаю последний раз. Как вот это доделаем, идем ко мне домой. Заодно и умоемся и позавтракаем.

«А что? Приставать этот мужик ко мне точно не будет. Можно и сходить. Сколько там времени уже натикало?» Взгляд Павлы скользнул по массивному циферблату командирских часов, с которыми она проснулась в этом мире. Стрелки показывали полседьмого.

«Еще и раритет это механический заводить по утрам надо. А то, они вроде бы суток на трое завода рассчитаны. Хлоп себе полбу! Времени мало до встречи. А готова ли я. А что мне еще до встречи сделать надобно? Хм. «Жизнь летит, как ураган в утиных сказках». Придумали же штатовцы бредятину. Вспоминай извилина – выноси родная. Вещи Павла, может, снова разобрать? Нет, не то. Квартиру съемную навестить? Опять не туда. Описание двигателя! Точно! Мы же нашу «огненную страсть» на коленке делали, а ее ещё задокументировать надо. И желательно расчеты к этому какие-нибудь примитивные присовокупить. Иначе в ХАИ посмеются, и пошлют куда подальше. Вот я дура! А времени осталось часов семь».

— Михалыч, я еще одну проблему вспомнил.

— Что еще за проблема?

— Да без чертежей этот наш двигатель ученые и смотреть, может, не станут. У тебя дома листы бумаги и чертежный инструмент есть?

— На кой оно мне? Я своим клиентам все точно рассчитываю вот этим арифмометром. — И дед тихонько постучал испачканным кулаком себе по загривку.

«Пипец! Куда теперь бежать? Может в магазин, а потом у Михалыча в квартире сесть и быстро все набросать? Ага. Именно что набросать, чертежом это нескоро станет, так наброском и будет. Мысль была. Крутилась еще вечером какая-то. Вот ведь дырявая башка! Что-то с Мариной связанное. Причем тут Марина – она инженер по ТБ? Да и чертить она будет столько же сколько и я. Есть, вспомнил! Маша тетя Ани. Вот она чертежница, и сейчас работает на паровозостроительном. Это шанс! Михалыч, мама! Точно, он мне уже как мама родная стал. Хм…».

— Михалыч, родной, помоги! Мне нужно срочно через Марину одной ее подружке чертежнице задание набросать. Чтобы к моменту встречи в ХАИ было на чем устройство макета рассказывать.

— Уже «родной». Хм. Точно скоро усыновлять тебя, дитятку саженную, придется. А спешить тебе паря некуда. У Маринки сейчас свободный день, хоть и среда нынче. Она до июня по субботам и воскресеньям на своем заводе курсы какие-то ведет, вот и отдыхает в середине недели. И вчера ее пораньше отпустили. Так что, спокойно доделывай работу, прибери все тут, и пойдем ко мне мыться-бриться. Никуда она не пропадет, даже может сама в гости напросится.

С трудом совладав с эмоциями, Павла доделала работу до конца и убрала помещение. Угловая комната в добротном кирпичном доме приятно радовала чистотой и порядком. На прибитых к отштукатуренным светло-зеленым стенкам полках стояло множество книг. Среди этой домашней библиотеки на глаза Павле попались достаточно экзотические фолианты. Чего стоило хотя бы такое сверкающее золотом вдоль корешка название «BRITANNIKA», и небольшое уточнение под ним расположенное поперек корешка «Micropжdia» с номером тома. А томов таких на полках стояло десятка полтора, а то и поболее. Явно не полный комплект, но выглядит солидно и стоит немеряно.

«Да-а. Похоже, Михалыч, тут местным ведуном заделался. Или у него корни аристократические, а придуривается он, чтобы власти о его происхождении не догадались?».

Процесс бритья занял от силы три минуты. Чувствовалась набитая рука мастера. Жаль только, что освоить принципы бритья у Павлы, за эти стремительные минуты, так и не получилось. Прижженная «Красной Москвой», Павла уже хотела помочь по хозяйству, но была отправлена за стол ждать. Готовка заняла столько же времени. Яичница из шести яиц с толстонарезанным салом и с зеленым луком была умята усталыми работниками с чисто мужской неукротимостью. Скорость поглощения еды уменьшилась лишь к моменту чаепития. Под неторопливое хлюпанье чаем вприкуску, с кривыми параллелепипедами сахара и остатками вчерашних пирогов, продолжалась бесконечная мужская беседа.

«А еще говорят, что это мы женщины треплемся, не следя за временем. Ха, два раза. Правда я не встречала нашей сестры, которая могла бы одновременно болтать и столько же разнообразных работ выполнять сколько может Михалыч. Тут, да! Безоговорочно признаю преимущество мужского мыслительного аппарата».

— Вот ты Паша, летчик, всей стране герой и защитник…

— Не придумывай, дядька, никакой я не герой.

— Опять, я тебе дядька! Хрен с тобой «племяш», но, между прочим, Паша, старших перебивать-то нехорошо. Ты сперва дослушай, а уж потом ответствуй. Так вот, скажи мне, защитник. Для чего это страна такие деньжищи вкладывает в оборону, коли, как ты мне вчера сказывал, война долгие годы длиться будет? Я ведь твоих слов не забыл. Вот ты мне и ответь, теперь.

— Есть такая пословица Михалыч – «Если народ не хочет кормить свою армию, то он будет кормить армию чужую». Война пройдет, земля и люди останутся. Не все люди конечно, но тут уж как кому повезет. А земля Русская и народ наш и не такие беды переживали. Вон Татарское иго триста лет на плечах носили, а потом взяли да и скинули его.

— А я уж думал, ты мне про международный пролетариат рассказывать будешь. Как они все поднимутся, когда на нашу землю враги полезут. Прав ты, наверное, Паша. Вот только не пойму откуда у тебя эти мысли завелись. С виду обычный парень…

— Михалыч, ты опять?!

— Когда ты, малец, научишься старших не перебивая слушать? А?!

Павла обиженно уткнулась в стакан с обжигающим чаем. Пониже спины у нее свербило противное чувство. Хотелось уже бежать разбираться с чертежами. Одновременно царапался холодок стрема по поводу прозрений хозяина дома. И еще хотелось честно рассказать этому дядьке все, как есть, но вот, от последнего она наотрез отказалась. Кто его знает, будет еще, как на демона смотреть и креститься.

В дверь постучали. Павла еще на входе заметила, что звонок у Саввы Михалыча отсутствовал как класс.

— Заходи, Марин! Мы тут с товарищем старшим лейтенантом как раз чай пьем.

— Доброе утро. А я снова с пирогами. Как чувствовала, принесла.

— Ну тогда, бери сама кружку наливай и присядь с нами. У Павла опять какое-то дело к тебе вылезло.

Девушка присела с чашкой за стол. Судя по ее уверенным движениям, здесь она чувствовала себя, как дома. Взгляд, обращенный на Павла, был полон внимания и интереса.

— Видите ли, Марина. Я вчера забыл одну важную вещь сделать. Перед встречей с инженерами мне нужно хоть небольшой комплект документов на этот макет сделать. Будь времени побольше, я бы начертил все сам, но сегодня… В общем, осталось всего часов пять, а у меня только наброски и самые приблизительные размеры. Боюсь, эти клочки в ХАИ и смотреть не захотят.

— Вам чертежник нужен?

«Догадливая стрекоза. Эх, жаль, что у меня не мужские мозги. А то с такой умной девчонкой любой мужик, как у Христа за пазухой бы жил. И Михалыч, змий, мне с улыбкой подмигивает, сводник хренов».

— Да, Марина. Скажите, та Маша, ну которая Анина тетя, она сегодня сильно занята?

— А много у вас работы?

— Мне бы хотя бы три чертежа на листах… размером, как два положенных рядом листа писчей бумаги. А лучше конечно двойной комплект. И…

«Угу. Формата 70 х 92, на графопостроителе нарисованных и на электронно-искровом копире «ЭЛИКА» откопированных. Щаз! Держи карман шире. Ты бы еще буржуйские формат А3 и А2 вспомнил, и ксерокс к ним попросил».

— И, Марина, я сам готов поучаствовать в черчении, чтоб быстрее результат получить. Вот только чертежное оборудование и инструменты очень нужны. У Михалыча такого нету, вот я и решил через вас у той Маши помощи попросить.

— Маша, к сожалению, сегодня занята, и только вечером освободится. — «Ну, елки-палки!».

— Но если очень нужно, то у меня одна девочка есть. Я ей помогаю диплом писать. Сессию она уже сдала, и думаю, в первой половине дня свободна. Вечером на танцы убежит, но нам ведь сейчас надо. Только… где бы нам кульман найти свободный?

«Марина, ты же умница! Ну, придумай где его взять. Если сделаем, я тебе памятник поставлю в бронзе и на лошади. Образно говоря. Хм».

— А учится ваша девочка где?

— Точно! Она ведь на строительном факультете технологического учится. Наверняка у них есть все, что нам нужно.

— Михалыч спасибо за гостеприимство, мы помчались.

— Помчался он. Дай хоть чай допить девушке. Не спеши Марина, я вам свой мотоцикл дам, всюду успеете.

«Ешкин кот! Когда я последний раз на мотоцикле гоняла? Году где-то в 77-м, наверное. На «Планете» вроде меня Ванька учил. Э, да чего там вспоминать. Надо дело делать! Опыт не пропьешь, значит, справлюсь».

Чай с липовым цветом был моментально допит. Михалыч выкатил из какого-то чулана своего стального коня, которым оказался ИЖ-7 одного из первых выпусков 1934 года. Аппарат был явно любим владельцем и сверкал на солнце, как… в общем, ярко так сверкал.

— Ну как вам мой красавец? Только попробуй мне его, Пашка, поцарапать! Враз порчу на тебя наведу.

— Красавец-то он красавец. А вот это, сбоку, что за новации торчат?

— Заметил, наблюдательный вьюнош. А это, Паша, дополнительный аккумулятор и тройная германская система зажигания на нем стоит. Сам делал, никто мне не помогал. Это тебе не наша с тобой скороспелка, надежный скороход. Он у меня даже в ливень и мороз заводится. Только коляска к нему в сарае осталась. Так что, Маринка, ты за Пашку-то покрепче держись!

«Вот, жук старый! И тут своего не упустит, этот дядя Савва. Вице-отчим недоделанный. Тоже мне, сват хренов нашелся. Ладно уж, пусть дите пенсионного возраста потешится. Но мотоцикл и правда, матерый. С двумя почти велосипедными седалищами и явно самодельным багажником с примотанным к нему веревкой куском старой шинели. Трехместный, значит. Ну, теперь дело за мной».

Дальнейшая гонка напоминала Павле соревнования по ориентированию. Ремень фуражки врезался в кадык, чтоб не улетела. Прижавшаяся сзади своим бюстом Марина кричит в ухо, сквозь рев двигателя, через сколько улиц поворачивать и где останавливаться. Ветер в лицо. Рывок и вот они у дома студентки. Марина спрыгивает с сиденья. И быстро, не забыв при этом стрельнуть глазами на водителя, поправив юбку, убегает по лестнице подъезда. Стук каблучков замирает где-то этаже примерно на третьем. Пока спешить некуда, Павла с интересом продолжает осмотр ИЖа.

«Да, дед конечно рукастый. Вроде бы ничего сверхестественного, но и выглядит надежно и работает как часы, и звук от мотора приятный. Одно слово «Кулибин»». Минут через пять Марина сбегает по лестнице на крыльцо подъезда.

— Сейчас Лена соберется и поедем. Нравится вам мотоцикл?

— Да. У Михалыча руки и вправду золотые. Где только все эти запчасти нашел?

— Так он всех мотоциклистов и половину шоферов в городе знает. Вот только свой мотоцикл он раньше никому не давал. А вам почему-то одолжил.

— Хм…

— А, вот и Лена! Познакомьтесь!

— Павел. Очень раз знакомству.

— Лена. А много вам чертить нужно?

— Не так чтобы много, но лучше я вам на месте все покажу и расскажу. Ну что, едем?

— Едем.

«Дед Мазай и зайцы. Только бы не уронить их. А то я тот еще байкер. Поеду-ка я помедленнее, десять минут погоды не сделают».

В только что открывшемся этим майским утром ларьке, Павла купила три пол-литровые бутылки Крем-Сода и несколько булочек с изюмом. Работа предстояла долгая, и отвлекаться потом на еду не хотелось.

* * *

Между обшарпанных стен древней аудитории рядами стояли не менее растресканные кульманы. Через открытые окна внутрь залетали крики играющих в футбол мальчишек. На трех соседних досках с пыхтением и сопением воплощался в бумаге недавно собранный руками двух мастеров агрегат. На счастье Павлы, в эти утренние часы аудитория была никому не нужна, и появляющийся на листах ватмана прогресс радовал «шпионский» глаз. Лена предлагала сделать большой чертеж на цельном куске ватмана, но Павла отказалась. Ей гораздо выгоднее было сделать несколько малогабаритных комплектов, чем иметь один здоровый. Через неполных четыре часа вся троица сидела за преподавательским столом, попивая прямо из горла теплый лимонад и закусывая его шедевром местной выпечки.

«Ай да мы! Ай да молодцы. Нужно девчонок премировать чем-нибудь. Только сперва упаковку для чертежей найти».

— Лена, а папки для чертежей не подскажете, где найти можно?

— Я могу здесь, у завхоза попросить. Сходить?

— Да. Буду очень признателен.

Летчик и Марина ненадолго остались одни в помещении.

— Марина. Я вам очень благодарен за вашу с Леной помощь. Скажите, что я могу вам и Лене подарить, чтобы выразить свою благодарность.

«Эк завернула. Язык сломала, такое выговаривая. А Марина, похоже, обиделась. Небось, сама с Леной рассчитываться за меня собралась. Так, брови нахмурила, сейчас скажет, что-нибудь такое, о чем потом долго жалеть будет. Стоп-стоп-стоп».

— Марина! Вы меня неправильно поняли. Это не плата за работу, это подарок от души. Если не скажете, что я могу вам подарить, то я выбор сделаю сам. А передам все это через Михалыча или через ваших соседей. И нужны нам с вами такие страсти-мордасти?

— Павел, за помощь не благодарят.

— Это если помощь оказана человеку в безвыходной ситуации, когда это связано с риском для жизни и здоровья. А вы уже три раза помогли мне, и я просто хочу сделать вам подарок. Ну, так как?

— Лене, я думаю, будет достаточно альбома с архитектурой. Тут недалеко есть букинистический. А мне… Пригласите меня в театр.

— Это само собой, только не в ближайшие дни. Я ведь сегодня улетаю. Да и денек обещает быть бешеным. Что-то еще можете пожелать?

— Ну разве что, выберите мне сами какую-нибудь книгу.

«Мда-а. Бедные девчонки. Книга – лучший подарок! Ага. Я ведь и сама лет тридцать назад такая же была. Соседки шиньоны и джинсы примеряли, к парикмахеру и косметологу записывались. А я… А я неслась на всех парах к светлому будущему… Которое оказалось совсем даже не светлым».

— Хорошо, Марина.

— Вот. Только такие нашлись. — Вошедшая Лена протянула две здоровые картонные папки с завязками, как раз под размер получившихся чертежей. «Надо будет их хотя бы к портупее прикрепить, или еще как, иначе их просто ветром сдует в пути».

— Отлично! А сейчас Лена и Марина приказываю следовать за мной, где тут у вас букинистический магазин находится?

Через полчаса хождения между антикварными рядами полок. Подарки, наконец, обрели своих владельцев. Лене досталось шикарное издание альбома 1912 года «Архитектурные ансамбли Рима, Милана и Венеции», а Марине не менее шикарное издание 1908 года «Императорские театры России». Содержимое бумажника Павлы существенно уменьшилось, но сожаления владельца это не вызвало. Ибо, как помнила беглянка из XXI века, конец 30-х годов века XX-го это было время, когда уровень зарплаты советских летчиков, вплотную приближался к уровню зарплаты профессоров и академиков.

— Спасибо вам, девушки, за невыразимое удовольствие, полученное от совместной с вами работы.

— Ну что вы, Павел. Это вам спасибо. Если что, всегда обращайтесь. Пока Марина, я пойду. До свидания.

— Вы чем-то расстроены, Марина?

— Вовсе нет. Обещали мне театр, и подарили.

— Марина, я не знаю, когда я снова буду в Харькове. Но когда бы это ни случилось, в театр мы с вами идем, даже если для этого мне придется украсть вас на несколько часов с работы. Обещаю вам.

— Я буду ждать. До встречи.

— До встречи.

«Прощание как в романе. Всего два дня, как мужиком заделалась, а уже даже ужимки их переняла. Давать несбыточные обещания это, как начать курить, или водку пить. Как начнешь, так потом и не бросишь уже».

* * *

Ровно без двух с половиной минут два, перед колоннадой ХАИ, выполненной в стиле псевдоклассицизма, две грубых мужских ладони снова синхронно прикоснулись к козырькам фуражек, и через пару секунд встретились в крепком рукопожатии.

— А Петровский твой где?

— Да не смог он, Серега. Вот, только что ко мне из авиационного отдела посыльного прислал. Передал, что застрянет на 135-м авиазаводе до шести часов, так что один буду тут с местными «Ньютонами» толковать.

— Ааа. Ну, тогда «атакуй цели самостоятельно». Если не встретимся, то я тебе на охране записку оставлю.

— Ладно. Удачи тебе!

— И тебе! Только через бедро их не бросай, если прогневят тебя.

Сергей с улыбкой исчез за поворотом. Исследование расписания ничего Павле не дало. На этот день для части занятий фамилии преподавателей отсутствовали. По термодинамике кто-то безымянный принимал у местных студентов контрольную. Павла двинулась на поиски указанной аудитории, и наткнулась на какого-то невысокого кругленького мужчину.

— Уважаемый! Подскажите, пожалуйста, где мне Люльку Архипа Михайловича найти?

— Архип Михайлович вам нужен? Так нету его. Уже дней десять, как в Москву уехал. А вам для чего он нужен? Если что передать, так на кафедре оставьте, ему и передадут.

«Угу, передадут ему. Приехали! Вот это я попала. Ага, настроила планов. Губу оттопырила с Люлькой пообщаться, турбореактивную науку вперед двигать. Лови родная мордой стол. Эх! Хрен с тобой золотая рыбка! В уме ты Паша можешь, как угодно себя называть, но если еще, хоть раз, вслух бабскими окончаниями и артиклями сыпать будешь, язык проглотить заставлю!».

— А по турбинной тематике, с кем еще можно побеседовать?

— Этого я не знаю. Сходите на кафедру и спросите, там скажут.

— Спасибо.

«Ну что за невезуха-то такая? Хвост вытащу, нос увязнет. Когда же просвет появится?». Понурая шпионка, за своими переживаниями даже не заметила, что ее приключениям едва-едва пошли вторые сутки. Поднимающаяся по лестнице, с видом вводу опущенного и брошенного всеми женами банкрота, Павла, вдруг была неприятно остановлена сильным тычком в плечо.

— А ну, не спать, старлей!

— О! Серега! А ты, что так быстро уже со всеми своими делами разобрался?!

— Щаз! Только-только о встрече на завтра договорился. Вот иду, и думаю… Может, на футбол сегодня сходить, как раз первый тайм начался. Хочешь со мной?

— А кто играет?

«А еще поглупее вопроса не придумала?»

— Да местное «Динамо» с Луганским «Дзержинцем» на «Сельмаше» сегодня бьются. Ну, так как?

— Не, Серег. Мне бы со своими делами сперва разобраться.

— А в чем дело-то?

— Да я тут в гости к Архипу Люльке приехал, а его нет. В Москву, змий, укатал. Эх!

— Дааа, из Москвы я его тебе точно не достану.

— А ты сам-то чего Серега в местном институте забыл?

— А вот это, Пашенька, военная тайна!

Капитан весело глянул Павле в глаза, из-под лихо заломленной фуражки. Потом нежно шлепнул своей лапищей по плечу, и, понизив голос, добавил.

— Ладно тебе, не дуйся, ведомый. Так уж и быть, тебе, как старому китайскому партизану, открою. Замкомбриг у нас и еще пара летунов из Испании недавно вернулись. Так вот, представь, они там пикирующий бомбер Юнкерса в деле видели. И, что после его атак остается тоже наблюдали. В общем, Павка, у нас тут пока даже близко ничего такого не летает. Скорость у этого гада не сказать, чтоб сильно большая, где-то как у наших пятнашек, но вот точность, с которой он бомбы бросает… Падает в пикирование, сволочь, и как голубь на голову точнехонько ср.т. Вот, это, брат, тактика – не фунт изюму. Представь. Идет бой в городе, в одном доме республиканцы засели, а в соседнем франкисты. Если кому-то из них авиацию вызвать, кому на орехи достанется?

— Да, обоим перепадет. Если только ве… вертикально зависающим дирижаблем долбить…

«Клац по морде. Ты еще ему про вертолеты расскажи!»

— Ага! Чуешь, каково? Дирижабли свои можешь себе на уши натянуть. Там такая ПВО, что нам с тобой в Китае не снилась. А легионеры, взяли, да и вызвали стервятников из «Кондора». Прикинь, между домами метров сто или меньше, и три Юнкерса в атаку заходят. Мятежники в сторону наших цветными ракетами наводку дают. И все три бомбы…Слышишь, Паша? Все три бомбы точно в наш дом валят! Был дом, и нету его. А вместо дома площадка с кирпичной крошкой – хоть в футбол играй. Вот так-то!

— И чего, Серег, эти твои решили такой бомбер строить?

— Не, не строить. Взяли пару пятнадцатых «чаек», старых еще года 34-го с двадцать вторыми моторами. Усилили им нижнее крыло, установили на него бомбосбрасыватели и начали тренироваться. И тут, как полезли проблемы. У одного такого горе-пикировщика пол нижнего крыла на выходе из пикирования оторвало вместе с бомбой полташкой. Прочность оказалась недостаточная. Еле-еле посадил парняга. Хорошо хоть никакой проверки в этот момент на авиабазе не было, а то запретили бы все нахрен. А комбриг… выговор он, конечно, влепил этим деятелям. Заставил их все в письменном виде со схемами, чертежами и расчетами изобразить. Потом спрашивает нас, кто в ЦАГИ контакты имеет. Ну, все молчат. Понимаем, что нужно ехать с очкариками бодаться по нашим страданиям. Ну, в общем, московских со связями никого не оказалось. Казанских и питерских с нужными контактами тоже. А тут я и говорю, что в 36-м был временно прикомандирован в ХАИ и, возможно, что какие-нибудь знакомые там остались. А сам думаю «Только бы выгорело, и дело сделаю, и друзей далеких навещу». Ты ведь как раз перед этим писал мне, что в Харькове на недельку застрянешь и адрес давал. Вот так и свезло мне. А уж, как я вчера среди своих бывших шороху навел…

Сергей с блаженной улыбкой закатил глаза от приятных воспоминаний. Нетерпение Павлы уже рыло землю копытами.

— А кого, ты тут в ХАИ знаешь?

— С Алексеевым и Пихтовниковым шапочно знаком, ну а молодежь почти вся разбежалась уже, как дипломы получили. Лозино-Лозинский Глеб вроде остался, он раньше тут испытательной лабораторией командовал.

— Как имя отчество последнего?

— Да Глеб он, фамилия вроде Лозино-Лозинский, а отчество я и не спрашивал.

«Знакомая фамилия. Где-то я уже это слышал. Точно! В 89-м мы с МИГ-овцами пересекались, и кто-то из них про него рассказывал. Что-то там про двигательную установку к «МИГ-31» говорилось, не помню. Но если этот деятель в курсе работы Люльки, то срочно к нему».

— Серый, отведи меня к нему, а?!

— Да нет проблем. Только швидче давай, а то матч закончится, а я глянуть хочу.

Дверь помещения кафедры открылась с недовольным скрипом. На пороге стоял какой-то худой студент, и удивленно хлопал глазами.

— Здрасте. А вам чего товарищи летчики?

— Добрый день, товарищ. Глеба Лозино-Лозинского, где найти можно?

— Так на испытаниях он вместе с «Проскуровцами»?

— С кем?

— Ну членов ракетного кружка у нас так называют. Их профессор Проскура курирует. Хотите, можете подождать, они через час закончить должны.

— А к ним туда пройти можно?

— Наверное. У вас что-то срочное.

— Срочное! Помогай товарищ студент.

— Да пойдемте. Я, правда, не студент, а аспирант. Вот сюда, пожалуйста.

Ускоренная ходьба посетителей с сопровождающим по коридорам, лестницам и внутреннему двору завершилась в углу территории рядом с большим сараем-ангаром. Из ангара раздавались странные звуки «ФШШШШШБОППП!». Небольшая пауза между звуками вдруг была прервана яростной репликой – «Я же говорил, нормально будет! А!? Ну как вам последняя?!». Аспирант не стал дожидаться полной тишины и громко прочирикал.

— Глеб Евгеньевич! К вам тут пришли!

— Я занят, пусть подождут!

Павла даже подалась вперед. «Не хватало еще и этому с крючка сорваться!». Но аспирант видимо что-то прочитал в глазах напиравшего со срочностью Сивакина, и неожиданно вписался за пилотов.

— Это срочно, тут два летчика к вам!

— Ладно, иду. Эрнест готовь пока следующую. А ты, Саша, бегом к Георгию Федоровичу, покажи ему расчеты.

— Чем обязан? Постойте-постойте, Сергей. Вот так встреча!

— Узнал, меня мучитель! Ну, здорово! А это знакомься Паша Колун, мы с ним вместе воевали. У него тут дело к Архипу Люльке, а тот уехал. Поможешь человеку?

— Постараюсь, чем смогу. А ты как здесь?

— Да я завтра целый день тут буду с прочнистами вашими дискутировать по нашим проблемам. И к тебе заскочу, если не прогонишь.

— Конечно, заходи. После обеда буду свободен.

— Тогда до завтра. Не обижай моего Пашу, а то он у нас буйный, да и спортсмен к тому ж.

— Ладно тебе. Заходи!

— А ты Пашка, как закончишь тут, лети на «Сельмаш», может хоть часть второго тайма застанешь.

— Там видно будет. Лети, комэск.

Капитан исчез вместе с аспирантом, и Павла вгляделась в вытянутое лицо инженера, с внимательно прищуренными глазами.

— Ну, а вы Павел, с чем к нам пожаловали? Можем на «ты», если удобно. — «Лет на семь Павла старше, а молодец, не чинится».

— Еще как удобно. Глеб, я тут приехал с Архипом Михалычем один важный вопрос обсудить. Мы с одним мастером модель-макет нового двигателя изготовили. Фактически на коленке все делали, расчетов нет, испытаний не проводили, чертежи только общие… Теперь вот, не знаю, кому все это показывать, чтобы дальнейшее продумывать.

— Хм. Так ты бы, Павел, сразу на факультет двигателестроения сходил, да и пообщался там.

— Видишь ли, Глеб. Такими двигателями, по моим сведениям, в этом институте только Люлька занимался, ну и его помощники. Так, что…

— Показать можешь?

Павла развязала завязки папки, и показала выполненный Леной чертеж. На лице Глеба брови поползли вверх, и без того прищуренные глаза прищурились еще сильнее.

— Хм. Любопытно. Откуда такая красота?

— Места знать надо.

«Неужели повезло! Если это тот самый дядька, который 31-е «МИГи» создавал, может и без Люльки рывок выйти. Только бы не сглазить. Хоть на обеих ногах фиги держи».

— А вот это сверху что у тебя изображено?

— Поскольку это модель-макет двигателя, то здесь мы закладываем внешний электрический привод, запускаемый от аккумулятора, питаемого от электрогенератора, сидящего на валу мотоциклетного мотора.

— То есть без внешнего привода твой мотор не работает?

— Увы, в тех условиях, где мы его создавали, нужного качества лопаток раскручиваемой реактивной струей ступени нам не достичь.

— И для чего такой неполнофункциональный макет нужен?

«Вот так вопрос! Я-то надеялась, что мне на шею кинутся и скажут – Дорогой ты наш! Наконец-то мы тебя дождались! А тут… Мда-а-а. Прав Глеб, и для чего же мы этот двигатель вообще делали? Хотя есть пара мыслей…»

— Во-первых, этот агрегат в силу его малой массы можно закрепить и откатать практически на любом самолете. Проведя огневые испытания в воздухе. Целью таких испытаний может стать определение влияния таких двигателей на конструкции самолетов рассчитанных на их использование. Это может подтолкнуть поиск правильных схем таких самолетов и разработку их конструкций. Да и скоростные данные снять не помешало бы.

— Во-вторых, можно проверить работоспособность камеры сгорания, и изучить работу первых ступеней турбины.

— В-третьих, даже в таком неполнофункциональном виде, у таких моторов есть своя ниша применения.

— Хм. И какая же у них «ниша»? Ты извини, Павел, что я тебя словно бы допрашиваю, но мне действительно важно это понять. А для чего, объясню чуть позже.

— Заметано, Глеб. Так вот, «ниш» у таких двигателей я вижу минимум две. Ускорители для повышения скорости и высотности поршневых самолетов и … и эксплуатация аэродромов в зимнее время.

— Чего?!

— Удивился, Глеб? А ты представь, что сильные снегопады закрыли большую часть наших военных аэродромов для взлета и посадки. Что тогда авиаторам делать?

— Ну, расчистить снег. И еще есть же лыжи. По-моему, их даже для истребителей делают.

— Расчистка полосы длиной двести метров с глубиной свежего снега полметра, это три-четыре часа тяжелой работы. Но если снег слежался, то на это уйдет часов восемь-десять, если вообще удастся вовремя сделать. А ведь снег может продолжать падать. А уж если чистить вручну-у-у-ую… Ну а лыжи… Есть-то они есть, но выпущенные в полете лыжи съедают дополнительно от семидесяти до ста километров скорости. А если у противника в этом районе окажется аэродром с недайбог подогреваемым покрытием или просто снабженный множеством техники для качественной расчистки? В этом случае наша авиация может недосчитаться многих самолетов из-за резкого ухудшения летных качеств. И небо станет чужим.

- «Чужое небо», неприятно как-то звучит. И причем тут этот двигатель?

— А притом, что, смонтированная на полуторке пара чуть более мощных движков такого типа, приводимых например от списанного авиамотора, да хоть того же М-11, может за полчаса или меньше расчистить полосу для взлета истребителя. Просто реактивная струя будет бить по заснеженной полосе под углом градусов 30–40.

— Лихо! Сам придумал?

— Я не один работал, все решения коллективной разработки. Потом тебя с этим дедом познакомлю. И еще, прежде чем я занялся этим вопросом, мне довелось узнать тревожную информацию о работах, идущих за границей. Но об этом отдельный разговор и без лишних ушей.

— Павел, это действительно интересный двигатель, и я готов его испытать и показать Архипу, когда он из Москвы вернется. Более того, у нас есть проект похожего мотора, гораздо более проработанный, но пока не в металле. Более подробно я про него говорить пока тоже не могу. Но вот сами испытания двигателя придется пока отложить. — В голосе инженера послышались извиняющиеся нотки.

— У нас сейчас все испытательные стенды заняты, и свободное окно появится, где-то примерно через месяц. Если я сейчас сниму с испытаний хоть один образец, то меня пинком из института попрут, а ректору выговор вкатят. Я и так тут сейчас как бы временно. Так как, оставляешь все мне?

«Нет, ну, что за жизнь пошла?! Только обрадовалась, и опять, бац! Снова-здорово! Неужели я все зря делала? У-у-у-у! Стоп! А если летные испытания провести и на камеру снять? А потом с этим в Москву…».

— Глеб. Я понял тебя, но у меня свои проблемы. Отпуск закончится, а нового я, может, год буду ждать. Это если новой, какой командировки не предвидится.

Глеб нахмурил брови и, окинув взглядом фигуру Павлы, кивнул своим мыслям и рассеянно спросил.

— В Китае или Испании был?

— Неважно где. Сейчас пока не могу рассказать. Но если договоримся, расскажу в подробностях все по этой теме.

— Договоримся?

— А как же. Вот скажи, что нужно иметь, чтобы провести хоть какие-то испытания двигателя?

— Первое – нужен стенд, сейчас он занят. Второе – нужна бригада испытателей. Хронометраж вести, протокол писать, другие измерения проводить, и отчет об испытаниях составлять. Ну, еще кое-какие измерительные инструменты нужны.

— Отлично! Все кроме стенда организовать сможешь?

— Зачем?

— Затем, что если дело выгорит, то через сутки появится отчет о проведении летных испытаний этой модели-макета. Опираясь на этот отчет, можно будет уже тебе идти к начальству и просить проведения стендовых испытаний и так далее. Как монголы в социализм, минуя капитализм, вступали. Так и мы с тобой огневые летные можем провести раньше стендовых. А? Помоги Глеб.

Инженер задумчиво почесал загривок, и недоверчиво спросил

— Где для испытаний самолет брать будем?

— На стотридцатьпятом заводище. Только твоему институту письмо потребуется написать, чтобы аппарат дали. А я со своей стороны летчиков найду.

— Ну ты даешь! Как у тебя все легко и быстро. Жуткая авантюра, хотя может и получиться. Ладно. Стой, жди меня здесь! Чертеж мне сюда давай. Как назвали-то?

— Пусть будет «Изделие «Тюльпан»» для секретности. Если номерной код нужен, то пишите МТД-1 – мототурбинный двигатель первый, ну или МКД-1 – мотокомпрессорный первый.

— Ладно, сойдет. Все, жди тут.

Глеб, забежал в ангар, надавал своим помощникам каких-то указаний. Потом скинув халат, и сжимая под мышкой папку, унесся по направлению к главному корпусу.

* * *

Лозино-Лозинский, приоткрыл дверь, и заглянул внутрь кабинета.

— К вам можно, профессор?

— Привели этого «Кулибина»? Заходите!

Инженер пропустил Павлу вперед, и они вошли. Бодрый и кряжистый дядька с седеющими «моржовыми» усами, поприветствовал вошедшего красного командира с грустно-хитрой улыбкой.

— Ну-с, здравствуйте товарищ, самородок! Меня зовут, Георгий Федорович Проскура. Я сейчас руковожу в институте кафедрами «Гидравлических машин» и «Аэродинамики». И на время отъезда начальства в Москву, я являюсь временным исполняющим обязанности ректора. С Глебом Евгеньевичем вы уже познакомились, а вот это – он указал на сидящего у стола кудрявого сверстника Глеба.

— Это Анатолий Петрович Еременко аспирант, временно исполняющий обязанности зав кафедры «Самолетостроения». После недавних событий, и в преддверии их продолжения, мы тут все, можно сказать, временные, так что, не тушуйтесь. А теперь, рассказывайте! Кто вы, и откуда на нашу голову появились?

— Очень приятно. Павел Колун, летчик-истребитель. Даже не знаю, как правильно отвечать на вторую часть вашего, профессор, вопроса. По должности я сейчас начальник парашютной службы 23-го истребительного полка. Это в Киевском военном округе. А вот, те идеи, которые реализованы в нашем с соавторами макете двигателя, они из-за границы приехали.

— Вот даже как? Ну что ж, я уже слышал некоторые намеки от Глеба Евгеньевича. А почему вы, батенька, не хотите дать делу законный ход? Доложите своему начальству, и получите законную командировку к нам. Проведем полноценные испытания. Да и что может с вашим двигателем случиться за пару месяцев? Не хотите ехать к нам, просите командировку в ЦАГИ и ВИАМ. Мы ведь и сами свои проекты вынуждены там рецензировать, и даже частично испытывать. Ну так как?

— Спасибо вам, Георгий Федорович, за предложение, но вынужден отказаться. Нет у меня столько времени, и наверное уже не будет. Где я окажусь через пару недель, и то не знаю. Зато я знаю, что, как только родители приставляют к ребенку семь нянек, так сразу по возвращении, одного глаза у кровиночки недосчитываются. Как говорится, нет автора – нет и предмета для рассмотрения. Не знаю к месту ли. Разрешите пояснить на примере?

— Ну-ну, попробуйте растолковать.

— Так вот, недавно, я стал свидетелем довольно неприглядной картины – интересная и передовая идея конструктора Калинина ржавеет у забора местного опытного авиазавода. Не хочу я такой судьбы нашему детищу!

Профессор прошелся грустно-ироничным взглядом по лицам своих коллег. Мол – «видели каков фрукт?». И выйдя из задумчивости, снова пронзительно разглядывал Павлу.

— Это вы про бесхвостый бомбардировщик? Знаем мы про него. Жалко ту конструкцию, но не в этом же дело. Она ведь не одна такая. И от нас-то, товарищ летчик, вы чего ждете? Вы ведь поняли уже, что нарушать порядок проведения испытаний нельзя. Это может привести к таким же, как у Калинина последствиям, но уже для всех, кто будет участвовать в этой авантюре. Если бы только у Калинина, ведь кроме него, и большая часть проектов Иосифа Григорьевича Немана, тоже сейчас заморожены.

Еременко поморщился, и стал знаками просить профессора остановиться. Но тот, сделав рукой жест, который можно было трактовать как – «Ах, оставьте!», продолжал.

— И если вы не свалились с Луны, молодой человек, то должны понимать, что у других моторов и агрегатов, которые сейчас испытываются у нас, тоже есть авторы даже целые коллективы, и никто из них не хочет описанной мной и вами судьбы для своих проектов.

«Боятся! И здесь боятся ответственность на себя брать. Сочувствуют судьбе арестованных и судьбам их проектов, но подставляться не хотят. Дядька профессор, вроде бы не трус. Вон, сколько всего наговорил. Будь я прислан НКВД, уже можно было бы его теплым брать. А он со мной говорить не боится, в отличие от того же Еременко. Хотя тот молодой, ему еще карьеру делать. Как же мне их убедить? Неужели опять неудача будет как и на 135-м заводе?»

— Вы правы, снимать двигатели с испытаний из-за нашего проекта не нужно. Но и время в таком деле дорогого стоит. Вот поэтому я и предложил Глебу Евгеньевичу, вариант, который принципиально никого не обижает, хотя риск для руководства института и всех кто хоть как-то засветится в этом проекте, все же присутствует. Вдруг во время летных огневых испытаний произойдет авария, а такого двигателя в планах института нет. Тогда действительно могут всплыть фамилии, а время нынче неспокойное. Я лично готов написать заявление в НКВД, о том, что испытания были целиком моей инициативой, а остальные участники просто введены мной в заблуждение мошенническим путем.

— Нет, вы только гляньте на него! Хорош?! На себя он все берет! Ответственностью он нас тут попугать решил! А вам не кажется, старший лейтенант, что вы ведете себя неподобающе? Мы тут и так пуганые уже, но дело даже не в этом.

— Извините, товарищи. Я просто хотел более четко обозначить риски проекта, и…

— Хм. А?! — Профессор переглянулся с Лозино-Лозинским и Еременко. Те пожали плечами.

— Ладно, товарищ летчик, никто тут на вас не обиделся. Погорячились и будет. Допустим мы придумаем, каким образом оказать вам поддержку. А вы сами-то, для института нашего сможете сформулировать выгоды от поддержки вашего предложения?!

«Опять нужно серым студнем вздрогнуть, хорошенько. Чего бы им выдать-то? Так. Люлька в Москве. Его потом, кажется осенью, руководителем проекта по ТРД куда-то в Питер назначать будут. То ли на «Электросилу» то ли на «Кировский», то ли еще куда, не помню точно. И это значит…это значит, что ХАИ недосчитается и инженера-новатора, и наверняка даже не одного. Да и целого направления конструирования. А значит, в какой-то степени и финансирования новых проектов недосчитается. Да и вообще, этот ВУЗ сейчас в полной ж… Их и так уже, видимо, неслабо потрепали, раз одни временные остались. Вон, какие взъерошенные сидят! Так, теплее, теплее. Предложить им, если слетаем удачно, организовать отдельное КБ, под патронажем наркомата авиапромышленности. И где-нибудь здесь, рядышком с Харьковом? Гх-м. А вот потянут ли они это. Угум. А ведь у НКВД их ЦКБ-29 он же «Туполевская шарага» уже ведь есть в Москве (или только в 39-м появится). Могут ведь и отобрать идею. Чего ж они Люльку тогда не отобрали у питерцев?! М-да. Тяжело вспоминать, то чего и не знал. И все-таки здесь в Харькове «значительно больше факторов успеха для этого проекта», как наши заводские бизнесмены, не стесняясь уборщицы поговаривали. Что еще? 135-й завод со своим многострадальным К-12-м. И турбинный ведь завод тоже здесь. Все говорит за то, что в Харькове результат по турбореактивной теме будет получен раньше, чем в Питере или где-нибудь еще…»

— Скажите, сколько времени по вашему требуется для создания газотурбинного двигателя?

— Какого-какого двигателя? — ученые переглянулись.

— Газотурбинного. Того, про который, как я слышал, проектируют у вас. Люлька Архип Михайлович и его коллеги. И, конечно, любых других вариантов таких двигателей.

— А откуда вы…

— Извините, профессор, но это неважно. Все-таки Харьков – это большая деревня и такую информацию если всерьез заинтересоваться темой, добыть не сложно. Но, все же, ответьте, пожалуйста. Сколько это займет времени, как вы считаете?

Глеб взял инициативу на себя и, снова переглянувшись с коллегами, выдал ответ.

— Ну допустим два года.

— Гм. Два года? Хорошо. А самолет к такому новому мотору, сколько времени делать? Ведь судя по всему обычный самолет, здесь не совсем подходит, и нужно его проектировать заново. Назовем такой проект для простоты «сверхскоростной турбореактивный истребитель».

На лицах профессора и Глеба появилось удивление, а Еременко совсем спал с лица, и заерзал в кресле. На этот раз Проскура ответил голосом, от которого повеяло морозом.

— Если вы сейчас нам расскажете более-менее подробную информацию о секретных проектах нашего ВУЗа, то нам с Глебом Евгеньевичем и Анатолием Петровичем впору будет в НКВД звонить. Откуда у вас, сведения о том, о чем вы нам тут рассказываете?

— Профессор. Я понятия не имею о ваших самолетных проектах. Хотя они наверное ужасно интересные. И все же, товарищи, мой вопрос прозвучал раньше. Сколько же времени нужно на проектирование такого самолета и его постройку? Хотя бы примерно.

— Мне кажется вы, товарищ летчик, уже отклонились от темы обсуждения. Но извольте. Допустим еще два года.

— Итого четыре. Четыре года!

Павла сделала театральную паузу, перед тем, как продолжить.

— А если, товарищи ученые, прямо сейчас начнутся испытания упрощенного аналога такого двигателя. И параллельно с изучением данных испытаний и отработкой конструкции уже нормального мотора, первые образцы оного можно будет испытывать в воздухе на действительно пригодном для испытаний самолете. Самолете исключительно удачном для применения на нем именно реактивных двигателей, практически любой конструкции. Причем строить и испытывать с нуля сам по себе этот самолет не нужно. Тогда как?

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что во время моей заграничной командировки, я стал обладателем очень секретной информации о состоянии проектирования на Западе, как прототипов двигателей, так и испытательных самолетов к ним. И именно поэтому я понимаю, что для нашей промышленности и конструкторов сейчас дорог не просто каждый год, а уже каждый месяц и каждая неделя. А может и каждый день.

Очередная театральная пауза, длилась минуты полторы. Еременко ерзал в кресле. Глеб уперся кулаком в подбородок. Профессор единственный из всех глядел спокойно и заинтересованно.

— Так все-таки, сколько потребуется времени на такой комплекс, как самолет с работающим турбореактивным двигателем, хотя бы умозрительно?

— При такой постановке вопроса теоретически можно получить летающий образец техники в течение года. Ведь так Георгий Федорович? — голос Еременко слегка дрогнул. А профессор Проскура хмыкнул.

— Хм-м-м. Да-а-а. А вы с нами не шутите, молодой человек?

— Не шучу. Я вчера был на 135-м авиазаводе и видел там одну весьма интересную конструкцию. Да вы ведь, помните ее.

Павла достала из кармана карандаш, и прямо на тыльной стороне картонной папки набросала эскиз вида сверху калининской бесхвостки К-12.

— Вот, глядите. Чем не аппарат для испытаний реактивных двигателей?

— Это ведь К-12, если не ошибаюсь?

— Да, профессор, это опытный бесхвостый бомбардировщик конструктора Калинина, имеющий несколько наименований. Официальное К-12, и неофициальное «Жар-птица». Вместо рулей глубины у него фактически закрылок, но управляемости это не мешает. Заводчане мне говорили, что он даже в параде над Красной площадью участвовал. Шасси аппарата убираемое. Двигательная установка – два мотора М-22. Возможно, из-за этих слабых моторов он и не показал приемлемой скорости. Что-то около двухсот двадцати они тогда получили. Но малую серию в 1937 заложили, и штук десять пытались строить на опытном авиазаводе. По слухам, даже в прошлом году работы над самолетом еще велись, а тот фюзеляж, что стоит у забора был отправлен в ремонт весной-летом 1938-го. Но осенью того же года арестовали Калинина. И на этом все. Самолет есть, но он не нужен никому. Довести его до летного состояния конечно потребуется время, но во-первых, наверняка, материалы и детали остались на заводе, а во-вторых, спешить пока некуда, ведь готовых двигателей для испытаний все равно нет.

— Постойте, а как же вы хотели на нем свой двигатель испытывать?

— Да не на нем! Наш макет весит всего полсотни килограммов. На заводе наверняка найдется готовый самолет гораздо меньших размеров. Да хоть те же истребители. Там сейчас мой комполка с приемщиками из нашей бригады шесть учебных аппаратов к приемке готовит. Три УТИ-4 и три ДИТ. Это тренировочные спарки от И-16 и И-15бис. Сегодня на них вроде бы кинопулеметы и обычные пулеметы ставят. Но для испытания моего макета достаточно и более скромной машины. Думаю мы такую найдем. Пилоты уже есть, дело за организацией испытаний. — Павла красноречиво подняла взгляд на собеседников.

— Но ведь с заводом по испытанию двигателей тоже нужно заранее договариваться. Чтобы время выделили, полосу освободили. Да мало ли чего.

— А мы по-другому поступим. Приемщики нашей бригады все равно самолеты в воздух поднимают для приемочных испытаний. Почему бы не совместить «приятное с полезным».

— А наша бригада испытателей и измерителей каким боком ко всему этому?

— Самолеты тренировочные, так? Значит используются для летной и огневой подготовки. Одно из упражнений по огневой подготовке подразумевает «стрельбу по конусу».

Брови оппонентов взлетели на самый «динамический потолок» их ученых лбов. Павла, не давая себя перебить, чуть повысила голос.

— Конус подвешивается за самолетом на тросе. Чаще всего для этого используется аппарат типа Р-5, на котором устройство выпуска конуса смонтировать легко, а вот на более скоростных самолетах, ну разве кроме СБ, с этим могут быть проблемы. Так пусть заводские считают, что устройство, подвешенное под один из них проходит приемочные испытания вместе с новым самолетом. Например, как новейшее устройство выпуска тренировочных конусов «Тюльпан». Мы и конус к нему привяжем сзади. А то, что оно в воздухе разок загорелось, да мало чего случается в полетах? Вот пусть заводчане так и считают. В это время, летящие рядом на других аппаратах члены испытательной бригады зафиксируют сами испытания объективами своих кинокамер. По результатам смонтируем фильм и составим отчет о летных и огневых испытаниях изделия… А когда решение о легализации агрегата уже будет вынесено начальством, то можно будет и поблагодарить завод за содействие. Да еще, если использовать другой самолет из заводских и не очень им нужный, то возможно удастся договориться с заводом, переправить его потом в ХАИ для изучения состояния конструкции аппарата после испытаний.

«Господи. Что ты несешь? Сама-то себе веришь? Ты же фактически махинацию проворачивать пытаешься! Ни за что наука на это не пойдет. Сейчас они карету скорой вызовут, или «черный воронок». Ну что, выдохлась, ораторша? Вот и помолчи теперь, людей послушай».

— А знаете, коллеги, мне нравится этот безумный товарищ. Ни черта ведь не боится. На свои кровные двигатель построил. Предлагает, хоть и дурацкий, но, наверное, выполнимый план. Да еще ответственность за все в одиночку тащить собрался. Ну прямо Богдан Хмельницкий на Переяславской Раде. Если этот летчик нам найдет пилотов, то за один день можно будет доказать принципиальную реализуемость предложений и проекта Люльки. Авантюра, но какой артистизм. Не хотите, Павел…

— Просто Павел.

— Так не желаете, Павел в науку пойти? У вас, как мне кажется, дар научного хулиганства, сродни измышлениям и опытам Николы Теслы. Тот тоже делал вещи, которые до сих пор лучшие умы не только повторить, но и понять не могут.

— Спасибо за предложение, но мне пока рано с летной работы уходить. Хотя, кто знает…

— Ладно уж, пошутили и будет. А этот ваш фантастический план не годится…

Только было выдохнувшая от предчувствия удачи Павла, даже забыла вздохнуть снова. «Что! Так это он просто, чтобы поиздеваться надо мной, дифирамбы сейчас прочел?! Вот гад!».

— …да, не годится. В таком виде… Не надо хмуриться, товарищ летчик. Мы тут тоже не лаптем щи хлебаем. Значит так, коллеги! Все срочные дела до завтрашнего вечера передать вашим помощникам. Сегодня у нас «День советского писателя» намечается. Когда вы Павел из части убыли?

Глеб и Анатолий достали блокноты, и приготовились записывать. «Чего это они? Может проверить меня собрались, не шпион ли я. И, что еще за «День советского писателя»?».

— У меня отпуск с 20-го не считая дороги, убыл из части я 18-го.

— Вот и хорошо! Сейчас должно появиться ваше письмо. Это письмо вы нам написали 14-го числа из места дислокации вашего полка, и переслали сюда с нарочным к Архипу Михайловичу, который как раз 12-го числа уехал в Москву. А письмо ваше 15-го числа попало к Лозино-Лозинскому. 16-го числа на него вам ответил Глеб Евгеньевич, и пригласил вас представить свои предложения по мотокомпрессорному двигателю на малую техническую комиссию института. В связи с отъездом ректора в Москву 18-го числа, в тот же день я назначил техническую комиссию на 19-е число в сокращенном из-за приема экзаменов составе. По приезду, вы сразу же 19-го представили нам свои чертежи и фотографии, начатых вами в инициативном порядке конструкторских работ. Присутствовали на комиссии я, Лозино-Лозинский, Еременко, еще пару аспирантов добавьте. Это уже для вас работа, Анатолий Петрович. В тот же день вы получили официальный ответ с требованием переделать чертежи…

— Да зачем же их переделывать, если макет уже готов? — Складки на лбу Павлы изображали стиральную доску.

— Молодой человек, вас что не учили выслушивать старших до конца? А?

— Учили. Даже прямо сегодня утром.

— Утром? Прелестно. Вот и слушайте. А чертежи ваши мы отдадим парочке студентов, чтобы они показали их в первоначальном, до исправления виде. Вам ясно?

«Ну, старикан! Ну жук. Что Михалыч, что этот дядька. Вот это бобры! С ними нашим постперестроечным горе-руководителям не тягаться. Как он изящно все к общему знаменателю привел! Даже исправления моих косяков показать решил, чтобы их не упрекнули в излишнем протекционизме сырого и бездарного проекта. Ладно. Дальше этот триллер послушаем».

— По уже сказанному все стало ясно, профессор. Не смею более вас перебивать.

— Хм. Тогда продолжаем наше «ретропланирование». Ну так вот. 20-го числа в пятницу исправленные чертежи были утверждены, подписаны и переданы в опытное производство. Глеб Евгеньевич, будь любезен, придумай где все это безобразие делалось…

Профессор в размышлении потер переносицу, потом наполеоновским жестом поправил пиджак на груди.

— Ну-с, плавно приближаемся к сегодняшнему дню. С 20-го по 22-е, то есть за три дня, ударными, да практически стахановскими темпами этот двигатель был построен. Строила бригада из трех человек, два мастера и сам автор проекта.

«Ну, положим, Марина, на мастера-сборщика не очень тянет. Хотя численность причастных к постройке этот зубр мастерски угадал».

— Скорость постройки прототипа была обеспечена заблаговременно подготовленным комплектом деталей и набором материалов. Потом, Павел, с этим вашим мастером точный перечень составите, и распишете, что откуда взято и за сколько куплено. Да, не забудьте после испытаний разобрать его, сфотографировать все этапы сборки и представить нам в институт фотографии. Хотя, если вы скоро уедете, то мы и сами с вашим безымянным мастером все сделаем.

— Да-а. Практически скачки с препятствиями у нас получаются. Итак, почти финиш этого спринтерского заезда. 22-го утром двигатель был представлен на холодные испытания и макетную комиссию, которая… Да, чуть не забыл, поскольку все стенды были заняты, холодные испытания прошли прямо в мастерской…

— Кстати, товарищ старший лейтенант, а вы его хоть как-то испытывали?

— А то как же! Чтобы сарай не спалить, мы с Михалычем «кадило» сделали, запустили привод, и дымовую струю через него пускали раза три. Смотрелось неплохо.

— Угум. «Кадило» значит. Толково, хотя и не так уж оригинально. Юрьев с Туполевым еще перед Империалистической аэродинамическую трубу так испытывали. Но суть-то не в этом. Главное, испытания прошли успешно, о чем был составлен краткий отчет 22-го. Это уже вам, Глеб Евгеньевич, придется постфактум городить. Да! Так вот, макетная комиссия, ознакомилась с макетом и результатами холодных испытаний и указала на ряд недоработок. В частности, автора заставили за один день установить на двигатель обтекатели, поскольку ввиду занятости испытательных стендов и в связи с простотой монтажа и легкостью агрегата, было принято решение о проведении сразу летных огневых испытаний. 22-го был подписан первый акт и направление на летные испытания. Отобранный для проведения летных испытаний аппарат, это вам коллеги обоим подумать, что это было. Так вот утром 23-го стало ясно, что наш институтский аппарат для испытаний не годится, и было принято решение в силу многолетних связей с опытным заводом №135 попросить самолет у них. О чем было составлено письмо. Этим же утром, после еще одних холодных испытаний, были подготовлены все условия для проведения испытаний летных.

Профессор шумно вздохнул переводя дух.

— Фуух! Все участники были проинструктированы по технике безопасности. Все допуски были подписаны. Да, вот еще что. С секретным отделом я договорюсь, но надо бы и органы оповестить, о проведении жутко секретного эксперимента. Но это уже, когда основные документы у нас появятся. Теперь по эксперименту. Проводить его нужно у нас в «Померках». Там и полоса есть и охрану выставить несложно, не то, что на 135-м. Значит сколько у нас получилось дней от первого решения и до этих испытаний?

— Пять дней, Георгий Федорович.

— Маловато конечно, маловато. А если 18-го числа к нам поступили первые образцы материалов и деталей и самые первые чертежи? А?! Вы Павел 17-го числа получив письмо от Глеба Евгеньевича, в тот же день отправили с оказией первые материалы по проекту, вместе с сопроводительным письмом. Все коллеги! Давайте делить работу, и за дело! Время!

Только было расслабившаяся от умиления услышанным Павла, моментально оказалась втянутой в водоворот бумажно-организационной работы. То и дело слышалось, то от одного, то от другого участника импровизированного штаба. «Я беру студентов и чертежи!». «С письмом на опытный завод как быть, какой самолет мы просим?». «Павел, на машинке печатать умеете? Отлично! Садитесь и печатайте!». «Кинокамеры у нас все заняты придется занять пару штук в Технологическом институте и в других местах поищите. Да! Павел, обязательно попросите ваши кинопулеметы может тоже пригодятся». В общем, начался форменный шабаш. Шум стоял такой, что закладывало уши.

В процессе работы в рамках «Дня советского писателя» на бумаге появлялись примерно такие текстовые перлы – «…в связи с имеющимися возможностями привлечения летного состава, занятого приемочными испытаниями авиатехники 69-й авиабригады на опытном авиазаводе №135, и необходимостью срочной проверки работы разработанного в ХАИ специзделия «Тюльпан», предназначенного в дальнейшем для установки на самолеты 69-й авиабригады, просим предоставить на аэродром ХАИ «Померки» принятые военной приемкой самолеты, сдаваемые заводом N135, или любые другие пригодные для испытаний специзделия «Тюльпан» самолеты…»

Через минуту чтения, полученных в результате мозгового штурма, текстов у Павлы, разболелась голова. Перед глазами плясали нахальные словесные уроды, не уступающие своей убойной силой вирусам, обезвреживаемым в двадцать первом веке Лабораторией Касперского. В общем, документы были надежно защищены своей формой и размером от внимательного чтения.

На часах уже было 15:35, а стопка документов все еще росла на ректорском столе. Наконец, Глеб и Павел были отпущены Проскурой и, забрав заводской грузовик, направились сначала в сарай к Михалычу. Потом они были должны с пачкой, страшных в своей неудобочитаемости документов, отправиться к руководству 135-го завода, и отобрать там самолеты для испытаний. Впереди гордо ехала Павла на ИЖе Михалыча, сзади подпирая ее бампером мчался кургузый АМО. У сарая они застали идиллическую картину. Михалыч в матросской тельняшке мирно развешивал на дверях своего миницеха только что постиранную спецодежду. В которой смутно угадывались уделанные в ночной эпопее рабочие халаты обоих «Кулибиных».

— Михалыч! Спасай! — На лице труженика кустарного труда тут же появилось изумление, смешанное с легким испугом.

— Што, опять!?

Ответ и выражение лица технического аксакала, были настолько узнаваемыми, что Павла чуть не зашлась от хохота. С трудом удержавшись, от комментария, она за пару минут объяснила своему соавтору, «новую действующую линию партии» и организовала процесс погрузки. И не только самого двигателя, но и запасных материалов, а также кое-каких инструментов к нему. Через пятнадцать минут автомотоколонна в составе мотоцикла и грузовика уже неслась на всех порах через Сокольники в сторону «Померок». Причем за рулем Ижа, на этот раз, сидел автор и владелец мото-шедевра. А Павле пришлось цепко ухватиться за торс мужчины, чтобы не выпасть со своего сиденья. Местный байкер держал вполне безопасную скорость где-то под семьдесят, но ремонтируемая местами дорога вынуждала снижать ее еще сильнее и провоцировала аварийную ситуацию. Впрочем, как раз, благодаря этому, сильно оторваться от грузовика им так и не удалось.

Оставив Михалыча командовать выгрузкой «научных ценностей», Павла развернула мотоцикл в обратную сторону. Курс на завод был взят под яростные крики создателя «Тюльпана», выговаривающего что-то мастерам ХАИ. На этот раз руль мотоцикла был в руках летчика-истребителя, а за спиной Павлы каланчою возвышался Лозино-Лозинский.

* * *

— Иваныч, прости. Но мне очень нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

— Ты что, старлей, белены объелся?! Я тут бьюсь, как рыба об лед. У меня сегодняшний отъезд срывается, а он тут приехал, понимаешь. А ну, кругом!

— Погоди Иваныч! Я договорился! Обо всем договорился. Сегодня изделие испытываем. Мне пилоты нужны!

— А ну тихо мне! Мы кстати, Паша, сегодня не улетаем, все до завтра откладывается. Ну-ка, покажись, красавец. Что-то глаза у тебя уж больно красные, а ну, дыхни!

— Хуууу!

— Вроде трезвый. Трезвый, а несешь какой-то вздор! В чем дело, Колун? Спокойно расскажи, чего у тебя там стряслось.

— Иваныч, времени мало. Я сегодня в ХАИ ездил, если бы ты знал, как это трудно людей уговаривать, но они согласились. В общем, сегодня на аэродроме ХАИ будем производить летные и огневые испытания моего опытного мотокомпрессорного двигателя МКД-1 он же «Тюльпан». Ты меня прости, что я тебе про него не рассказывал, просто сглазить боялся. Испытать его на стенде еще не скоро сможем, все испытательные стенды у них в ХАИ еще долго заняты. А на самолете сегодня и завтра испытаем. Сейчас инженер Лозино-Лозинский договаривается с руководством опытного завода о предоставлении нам, то есть ХАИ самолетов для испытаний. А мне профессор Проскура поручил отобрать летчиков-испытателей. Нам нужен один пилот-испытатель и два-три пилота самолетов сопровождения, с которых на киноленту все сниматься будет.

— Чего!? Ты во что меня, с.кин кот, впутать решил?! Паша, если комбриг узнает, то это хана. Ты это, поганец, понимаешь? А?!

— Понимаю, товарищ полковник, поэтому нам надо сделать вид, что ничего там серьезного происходить не будет. Подумаешь взлетели-сели. Наши приемщики все равно регулярно летают на этом «новье». Обычный рядовой полет. Минут тридцать-сорок на все про все. Ну пусть даже пару часов если считать вместе с монтажом изделия и всеми проверками. Ты лучше скажи, сможешь летунов уговорить, чтобы помогли и не болтали об этом?

— Откуда этот двигатель взялся?

— Я же в отпуске. Вот и нашел мастера, мы с ним вдвоем и сделали. Иваныч, ты же обещал мне помочь с инженерами. С ними я и сам справился, теперь только наше дело пилотское осталось, и от него сейчас все зависит. Струсим и забуксуем, и кранты! Все коту под хвост пойдет! Хрен тогда знает, будет этот агрегат испытан, или так и канет в бюрократической волоките. А у врагов тем временем появятся реактивные самолеты. Посмотрю я на тебя, как ты будешь из «Чижа» или «Ишака» пытаться восемьсот километров выжать, чтобы догнать их и перехватить. — Павла раскраснелась и уже плохо следила за речью. Еще чуть-чуть и кулаки бы в ход пустила, как когда-то на заводе доказывала свою правоту.

— Смирно стоять! Тихо Паша, тихо. Двигатель говоришь? Хм. Реактивный. Как ты его на самолет ставить будешь? А?! Орел!

— Все у нас продумано. Для монтажа у него сверху есть длинная прямоугольная посадочная площадка из толстого дюралюминия, со скругленными углами. Сантиметров восемьдесят в длину. Самолет она никак уж не повредит. Изнутри такие же дюралюминиевые площадки крепим и на болты М8 сажаем. Даже обтекатель сделан, чтоб изделие снаружи сильно аэродинамику самолета не портило. В общем нам сейчас выбрать самолет и пилотов найти, и все срастется! Не бросай меня, Иваныч, очень тебя прошу.

- «Продумано» у него все. Засранец, ты все-таки, Паша! Почему ж ты мне вчера ничего не сказал про двигатель?

«Рассказать тебе, как мы его за ночь вдвоем, с помощью лома и какой-то матери, делали? Чтоб ты меня со всеми моими просьбами в пешую прогулку послал. Щаз. Ну, не будь же ты сволочью, командир…».

— Почему? Иваныч, я тебе все рассказал. Если бы ты знал, как это страшно, когда все на тоненьком волоске висит, то ты бы меня понял. Что ответишь на мою просьбу?

— Значит так. Вот тебе мое решение. Свое чудо ставь куда хочешь. Но на самолетах бригады крепить эту хрень запрещаю! Летать сбоку кино снимать, пожалуйста. И, как ты думаешь, кто в этот твой испытываемый самолет полезет, чтобы с ракетой в заднице летать, а? Хрен ты чего продумал, старлей!

— Нет, не хрен! Все я продумал, Иваныч! Я на нем полечу. — Последние, негромко сказанные слова прозвучали в тишине бытовки, как треск запального шнура к тротиловой шашке.

— Что ты сказал, старлей? — Голос полковника прозвучал еще тише, но еще страшнее.

— Если не пустишь меня в этот полет, то прямо сейчас напишу рапорт о переводе в десантные войска, в армейскую разведку нахрен. Куда угодно! Взводным пойду. И когда реактивные «Капрони», «Мессеры» или «Хейнкели» будут вас с неба выносить, я буду ваши парашюты на земле встречать. И от фашистских поисковых команд огнем отсекать.

— Сопли утри! Десантник хренов. Разведчик. Без тебя если надо будет сами всех с неба вынесем. Ты же, дубина, два месяца за ручку не держался, как ты лететь собрался? Ты своими идеями, Паша, себе, как дятел все мозги отстучал уже. Ладно я! Я-то ладно. Ну снимут меня с комполка, так я завсегда эскадрилью потяну. А что ты прикажешь мне мамке твоей в Саратов писать?! Что ваш засранец-сын, в мирное время, не на войне, не в командировке, а «В ОТПУСКЕ» взорвался вместе с самолетом, и оставил вас одну-одинешеньку. Так, что ли?! Она всего-то и видела тебя, дурака, три недели после Китая. На войне, значит, уцелел, герой-героем вернулся, а тут… Хрен с тобой, Колун. Жизнь твоя. Не стану я тебя отговаривать, и мешать тебе не буду. Но если хоть одна малюсенькая авария случится, то пиши рапорт. Мне такие брехуны и задаром не нужны!

— А ты, Иваныч, разреши мне сейчас по два вылета на наших спарках сделать. Два на «Чиже», два на «Ишаке». В каждом вылете по четыре-пять посадок. Ты же в меня у «Театрального» поверил, так уж верь до конца. Только, пожалуйста, не сам меня вози, а кого из приемщиков уговори.

— Через полчаса к старту подходи. Все, иди Колун, не мозоль мне глаза. Без тебя тошно. Иди, псих, выбирай себе летающую могилу.

Павла четко отдала честь, и четко повернулась кругом через левое плечо. Долго тренировалась в туалетах. Вчера в туалете Центральной научной библиотеки, а сегодня утром в туалете ХАИ. Давным-давно забытый навык полученный почти сорок лет назад на уроках НВП, можно сказать вышел из летаргического сна. Павла была спокойна. Она сделала то, что обязана была сделать. Какие бы хорошие отношения не связывали этого Павла с его командиром, и какие бы нежные отношения не были у него с матерью, живущей в Саратове. Все это не стоило одного вылета на летающей могиле, способный раньше других стран подарить Родине крылатый огненный меч реактивной авиации.

— Где ты ходишь?! Я уже договорился с руководством завода. Пошли аппараты смотреть.

— Я тоже договорился, Глеб. У нас с тобой полчаса на поиски. Потом я слетаю на спарках, и отработаю свои будущие действия в испытательном полете. Потом перегоним наше испытательское звено в «Померки». Ну, давай, товарищ инженер, командуй, куда нам идти?

Аппарат был тускло-металлического цвета. Никаких звезд и белых номеров. Иссиня-черный цифробуквенный номер на боку и на одной из плоскостей. Этот самолет Павла узнала сразу. И хоть была атеисткой, но зачем-то запрокинула голову вверх и сказала «Спасибо». Словно бы в небесной канцелярии, наконец, открыли некрещеной старой коммунистке постоянную кредитную линию. Это был он. Именно тот самолет, который годился для этой цели лучше других. Да, на нем нельзя было испытывать нормальный полноразмерный ТРД, но вот того недомерка, носившего гордое название «Тюльпан», можно было испытывать спокойно и даже довольно комфортно. Обшивка фюзеляжа самолета при всем желании не могла воспламениться от реактивной струи. Шасси аппарата не могло сложиться при ударе колесами об землю при грубой посадке. В общем это было ОНО. И хотя для своих задач, этот аппарат так толком и не смог никогда быть применен, но сегодня, по-видимому, был его день. День выкупающий у истории все страдания над этим уродцем его создателя Дмитрия Григоровича.

* * *

«Успокойся, Паша, успокойся. Знаю, что ты последний раз ЯК-18 четверть века назад поднимала. Ничего. Не боги горшки обжимают, то есть обжигают. Сначала пусть покатают меня ясны соколы. Потом, как в ознакомительном полете, начну с простых маневров, а там и на карусель взлет-посадка».

— Эй, Колун, ты не заснул часом? Давай покажи класс. Как там в Китае было?

— Класса сегодня не будет, Саша. Летаем по коробочке и взлет-посадка.

— Чего так? Летать разучился? Или поджилки трясутся.

— Ты, вон там у конуса, Петровского видишь. Мы с ним договор заключили. Так что закрой глаза и поспи чуток.

— Аааа. Ну, как хошь. Мне-то что. Можно и поспать.

«До чего ж мерзко и противно его голос переговорной трубкой искажается. Итак, вираж…скольжение…разворот. Не спать! Ориентироваться на конус. Заход на посадку в холостую… Чуть в сторону снесло меня. Довернуть. Убрать высоту скольжением… Непривычно второе крыло над башкой видеть. Отвлекает, собака. А скорости в принципе ЯКовские. Ничего, освою…».

Самолет Павлы летал уже минут тридцать. За это время было девять заходов на посадку. Небольшой козлик на первой пробной и пять довольно уверенных взлетов-посадок, сопровождаемые строго выдерживаемым, но совсем не зрелищным комплексом простых маневров. Петровский стоял и нервничал на старте.

«Ну, Пашка! Вот ведь засранец. Ладно! Хоть ведет себя в воздухе спокойно. Даже слишком спокойно как-то. И не хулиганит, что для него не типично. Что-то не похоже на прежнего Колуна. Или это он для начальства старается. Нашел чем удивлять. Сажай уже, «артист», вижу, что летать можешь».

ДИТ зарулил к стоянке. Павла пару секунд посидела в передней кабине с закрытыми глазами. Дыхание и пульс успокоились. Поднялась, перекинула ногу и, оперев ее на ступеньку, спрыгнула на землю. К ней не спеша подходил Петровский.

— Ну что? Доволен собой?

— Никак нет, товарищ полковник! Старший лейтенант Колун тренировочный полет закончил. Разрешите получить замечания по полету.

«Рука к виску, очки на лбу. Насмотрелась всякого кино про войну. Давай, давай, бравируй. Петровский вроде удивлен, что Паша «вышака» не показывает. Ничего, Иваныч, привыкай. Я теперь серьезным буду».

— Все-таки чуток забыли руки-то. Ничего восстановишься. Давай отдохни минут тридцать перед следующим.

— Нет, товарищ полковник. Дело не в отдыхе. Просто я испытательный полет сейчас отрабатывал. Нагрузка была небольшая. Разрешите вылет на УТИ-4.

— Разрешаю. Но смотри у меня! Я знаю, что ты на них в Китае немного поучился. Запомни старлей! Пары-тройки вылетов для переучивания мало. И-16 строгая машина. Чуть расслабился и все, привет родителям. Это тебе не наши «Чайки» И-15, которые любые ошибки прощают. И не «Чиж» твой Китайский. Давай. Не подведи меня, сынок. «Хм. «Чайки»? Да «Чайки»! И-15 так ведь раньше назвали, чем И-153. А последние сейчас вообще еще пешком под стол ходят. Их строевые пилоты только к концу лета впервые в Монголии увидят».

«Зеленая ракета, взлет разрешен. Схема та же. О! А этот майор, молчун оказался. Это хорошо. Не будет меня отвлекать, как тот Саша старлей. Ничего, я и к этому аппарату привыкну. ЯК-18 конечно проще был. Чтоб того в штопор свалить нужно хорошее усилие прикладывать. А вот этого зверя еще предстоит осваивать и осваивать. Наберем-ка мы высоты побольше. На двух тысячах я себя буду спокойнее чувствовать… Хоть гарантированно из штопора выйду, если что… Теперь коробочка… Помахали крыльями. Посмотрели на поле. Сориентировались… Теперь заход на посадку…».

— Ну как он тебе, а, Степан Кузьмич?

— Да нормально вроде. Спокойный парень. На виражах осторожничал, так у всех, кто с бипланов на «ишаки» переходил, после первого же срыва такое было. Ничего, через пяток вылетов я бы его самостоятельно выпустил.

— Ну, а сам как, Колун?

— Да нормально, товарищ полковник. Непривычно немного, но терпимо. Практики бы побольше, вообще бы скоро родным стал.

— Что. Решил к «ишакам» в родню записаться? Шучу. Нашим «ишачкам» родней не стыдно быть. Ладно, иди отдохни.

— Минут пять и хватит. Пора «Серебристый Бумеранг» осваивать.

— Кого?

— Есть, я слышал, в Австралии звери такие, кенгуру называются. Вот их бумерангами ловят.

— Знаю я про кенгуру. С какого перепугу ты И-Z «Бумерангом» обозвал?

— Так ведь тот бумеранг, как метнешь посильнее, так он всегда назад, к метателю возвращается. Вот и мне надо обратно возвратиться, поэтому И-Z у меня «Бумерангом» станет.

«Немного странная у него кабина. Вроде все знакомо. Приборы управления двигателем на месте. Пилотажные приборы тоже. Вот это гашетки пулеметов. А это что за хреновины? Балда, ты Паша! Это же спуски реактивных пушек. Они вроде барабанные были и после каждого выстрела надо было перезарядку включать. Или это я путаю. Вообще кабина немного на ДИТовскую смахивает, только приборы чуть-чуть по другому расположены в кокпите. Но в целом все узнаваемо. И двигатель у него более старый. Ничего, привыкну я к нему, никуда он от меня не денется…».

— Паша, вылезь-ка из кабины на пару минут, поговорим.

— Иваныч, я же управление изучаю, привыкаю к нему. Может после полета?

— Вылезай давай, пока я под козырек тебе приказ не отдал. Придумал тоже моду с командиром спорить.

— Есть, вылезать.

— Отойдем, Паш.

Петровский шел, чуть впереди. В углу рта его торчала какая-то травина. Он явно мялся. «Ты чего, командир, так волнуешься-то. Я вроде не кусаюсь. Хочешь спросить, спрашивай».

— Ты знаешь, Павел. Я извиниться перед тобой хочу.

— Ты чего Иваныч. Вроде не за что.

— А за «Театральный»? Я же и правда подумал, что ты мне все время врал, и окончательно в пьянь превратился. Я ведь, тебя Пашка, уже списать хотел. А ты вон какой, гусь! Сам двигло новое построил. Сам вот самолет с ним испытывать собрался. И хотя мне и правда страшно думать, чем это все кончится… В общем не держи зла, старлей!

Мозолистая рука полковника протянулась в сторону Павлы. Она серьезно пожала руку командира.

— И ты, Иваныч. Не держи зла. А раньше я и правда дурака валял. А вот, за то, что ты меня гонял, не надо извиняться. Прав ты был на все сто. Теперь, и сам понимаю, но не вернешь уже. Потому и решил я для себя – по-новому жить буду. Только не хорони ты меня раньше времени. А то словно прощаться подошел. Все нормально будет, батя. Веришь?

— Верю. Слушай, а ты правда бы в десантные пошел?

— Правда, Иваныч. Вот если в Крыму меня приговор врачей ждет, то рапорт я тебе сразу отдам.

— Типун тебе на язык! Ладно, иди готовься, чертяка.

«Я ж его «батя» назвал, а он меня даже не поправил. Чудно. Как-то само выскочило. Может опять из фильма навеяло, может просто само с языка вырвалось. Мдаа. Чуть слезу от этой сцены не вышибло. В наше время между собой так никто не разговаривает. Такое только в кино и увидишь. А услышав такое в беседе, сразу бы съерничали наши мужчины. Смущаются наши пацаны и дядьки от таких слов. Им кажется, что искренне вот так говорить можно только в церкви на исповеди. Дураки! Никакая церковь не нужна, если есть человек, готовый поверить тебе. Может мне это легко потому что не мужиком родилась? Хм. Но сейчас-то я мужик, а значит мужиком и буду…».

И-Z катился по ВПП. Он уже минут пятнадцать выполнял, сперва рулежки, потом подлеты. Потом было четыре небольших полета по той же схеме, что и на тренировочных истребителях. Машиной И-Z был не скоростной и не слишком маневренной. Для Павлы это было даже плюсом. На все действия у самолета словно бы инерция увеличенная. Уступает эта гроза многомоторных гофрированных монстров и «Чижам» и «Ишакам», как в скорости, так и в маневренности. И посадочные характеристики у него «не ах». В общем по ощущениям сырое полено.

«Бумеранг он и есть бумеранг. Летать стрелой его не заставишь» – подумала Павла.

Над головой уже нарезали круги три двухместных «Чижа». Одного из них вел сам Петровский. Не усидел. Все же решил посмотреть, как это реактивный мотор себя в воздухе поведет. Разбег, отрыв. Через несколько разворотов с наборами высоты «Бумеранг» занимает свое место в строю. Лететь недалеко. Где-то внизу Глеб с каким-то летчиком, уже минут пять, как едут на аэродром ХАИ на Иже Михалыча. Павла перед этим стращала их жуткими карами если поцарапают аппарат. Сейчас она летела с почетным эскортом. «Чижам» приходилось снижать скорость, чтобы не улететь от нескладного тихохода. «Змейкой летят, то в сторону отлетят, то высоту наберут, потом обратно вернутся. Ничего здесь недалеко. Вот и полоса уже показалась, быстро долетели минут за семь. Ага, меня вперед пропускают. Будем вежливыми, покачаем крыльями и садимся…».

На поле стоит неразлучная троица – Проскура, Еременко и Лозино-Лозинский. «Надо доложить о прибытии, как-никак для всех идет передача техники от одного владельца другому». Рука к виску.

— Товарищ профессор, в соответствии с полученным заданием, аппарат И-Z для проведения испытаний изделия «Тюльпан» перегнан в распоряжение Харьковского авиационного института. Выполнял перегон старший лейтенант Колун.

— Вольно, товарищ, старший лейтенант! Как ваше самочувствие? И как вы оцениваете техническое состояние самолета? Выдержит он испытания?

— Самочувствие в норме. Самолет полностью в порядке. Снят с консервации примерно два часа назад. Произведены пробные рулежки и подлеты в течение четверти часа. Выполнено четыре тренировочных полета с большим количеством посадок. Шасси самолета очень прочное. Динамореактивных пушек на нем не было, так что демонтаж не понадобился. Ввиду их отсутствия, никакой перегрузки конструкции не предвидится. Мотор самолета в хорошем состоянии. Считаю, что испытательный полет возможен.

— Как вы считаете, сегодня успеем слетать? И в каком порядке полеты планировать?

— Я считаю успеем. Предлагаю назначить первый полет на девятнадцать, может чуть раньше, по готовности. Сейчас почти восемнадцать часов. За час смонтируем «Тюльпан». Первый вылет я выполню без пуска, посмотрим что с аэродинамикой аппарата. Да, пусть пуск на гашетки реактивных пушек выведут, они как раз свободны и в принципе удобно расположены. Через десять минут после первого полета предлагаю начать первые огневые на земле. Потом если не слишком стемнеет, то короткий полет для огневых в воздухе. Час максимум. Да, у всех, кто участвует нужно собрать подписки о неразглашении. А то вечером они в гостинице о виденных чудесах растреплют. Ну, а завтра часов с девяти утра продолжим в течение еще пары-тройки часов. Потом… потом военных пилотов придется отпустить. Пусть свои аппараты перегонят обратно, а И-Z останется тут. Да и завтра вечером я возможно улечу в Крым вместе с полковником Петровским. И последнее, на крыло «Бумерангу» зеркальце поставьте, чтобы я из кабины сопло «Тюльпана» видел.

— Видали красавца? Все нам по полкам разложил! Может он нам еще заодно каждому задачу поставит? Ладно коллеги. Я вижу «Тюльпан» уже монтируют к «Бумерангу». Кстати, откуда это глупое название?

— Профессор можно я вам после испытаний все расскажу? Но про зеркало прошу не забудьте.

— Хм. Можно. Ладно, про зеркало не забудем. Идите, Павел, поговорите со своими коллегами пилотами. Им сегодня операторов возить, пусть потренируются пока. Да, вашему Михалычу лучше под руку не попадайтесь, а то Глеб Евгеньевич его мотоцикл слегка поцарапал. А ваши холодные испытания мы сегодня еще пять раз повторяли, и на камеру снимали. Ну все, идите, мы вас позовем.

— Ну что, Колун, дождался своего звездного часа?

— Бросьте, товарищи, подкалывать. Это наш общий с вами звездный час. Да, вот еще что. Товарищ полковник. Давайте на земле смоделируем свои действия в воздухе. На все про все нам пяти минут хватит. Так сказать «пешим по-самолетному».

— Что еще за выдумки?

— Это не выдумки. Я просто забыл вовремя это предложить. Ну вот, например, по заданию между самолетами расстояние семьдесят метров. Пусть масштаб будет один к десяти, семь метров, как семьдесят. Встаем, как летим, и пошли подвигаемся. Первая «камера» снимает, до конца пленки. С нею в пеленге другая летит. Первая крыльями качнула, значит пленка заканчивается и через минуту она отвалит. Потом вторая камера так же. Ну как?

— Ну ты и жук, Колун, опять все на ходу менять?

— Ничего, товарищ полковник, менять не нужно. Пять минут, берем операторов и поехали.

Инженеры быстро въехали в ситуацию, и сопротивляться не стали. Поначалу было смешно, но через полчаса, вместо пяти минут, группа из четырех самолетов постепенно начала двигаться согласованно.

— Ну все, стало более-менее получаться. Перед самым вылетом повторим.

— Всем отдыхать! Ты, Паша, тоже иди отдохни, тебе еще после сборки проверочный вылет, и потом на земле в испытаниях участвовать.

Пробный «холодный» вылет прошел нормально. Управление И-Z сложнее не стало. Наступил черед наземных огневых испытаний.

«Странные звуки. Нажала одну гашетку – заработал мотоциклетный мотор. Нажала вторую, и сначала услышала гудение, а потом свистящий шелест, довольно тихий. Так что у нас по плану? Десять секунд… и выключить. Да-а. Если винт запустить, «Тюльпан» и не услышишь. Идут осматривать. О! Михалыч мне кулаком грозит… Оглядели. Вроде довольные уходят. Рукой махнули, можно продолжать. Второй запуск уже на минуту. Угум. Привыкаю даже. Кстати, мотоциклетный мотор между пусками можно и не выключать. Чего там мне Глеб машет? Ага. Боятся, что я случайно его запущу. Ладно, выключу. Смотрите, на здоровье. Камера стрекочет и стрекочет. Одна пленка закончится, тут же вторую камеру запускают. Молодцы, хорошо придумали. О, Петровский прибежал. Ему-то что нужно?».

— Паша, вылезай! Скоро к профессору на предполетный инструктаж.

— Иваныч, слетаю-ка я пока на скорость. Надо максимальную скорость «Бумеранга» с выключенным «Тюльпаном» узнать. Ведь потом будем скорость с включенным «Тюльпаном» мерить. Спроси, где у них мерный километр, и я слетаю.

— Ладно, жди, я с тобой вылечу, сначала спокойно пройдем, потом – на форсаже.

Проскура поначалу был против, но потом все же согласился, что на скорость лететь желательно. Два истребителя поднялись на тысячу метров, под брюхом одного из них висела странная торпеда. Первый проход над мерным километром был «вхолостую» на скорости двести. Потом взлетела белая ракета, у флажков замерли хронометристы. Пара самолетов, разогнавшись с небольшим снижением, выровнялась за километр до отметки, стремительно пронеслась над полем и пошла на посадку.

К зарулившему Павлу, тут же подбежал старлей Саша.

— Двести шестьдесят один ты выжал. Молодца. «Бумеранг» твой с пушками больше двухсот пятидесяти и не разгонялся никогда. А тут, с вашей торпедой выключенной, он на десятку больше выдал. Сколько же со включенной выдаст? А? До пятисот разгонишься?

— Спасибо, Сашок. Там видно будет. Ну, что там, на инструктаж зовут?

— Да, вылезай. Пора уже.

Проскура оглядел летчиков, и одетых в шлемофоны инженеров-операторов кинокамер. Подергал себя за усы. Было видно, что временный заместитель ректора волнуется. Что-то прочитал в блокноте, кивнул. Вроде успокаивается.

— Так, товарищи летчики, минутку внимания. Обращаю внимание всех. Операторы наверняка захотят увидеть и снять процесс работы поближе. Так вот, запрещаю! И не говорите потом, что не слышали. Ближе семидесяти метров, я запрещаю подлетать к «Бумерангу». Наказывать за самодеятельность буду жестоко! Всем понятно?! Вопросы есть?

— Нет вопросов? Ну что ж, отлично. Тогда на старт!

Перед стартом вся группа с операторами снова «пешим порядком» отработала проход с огневыми испытаниями и съемкой.

И вот, дан старт. Первыми снова вырулили и взлетели «Чижи». Волнение охватило и Павлу. Мотор запущен. Обратной дороги нет. Разбег, и «Бумеранг» в воздухе.

«Набираем полтора километра. Занимаю место в ордере. Первая камера подошла на свое место. На самом деле камер-то на каждом самолете по две. Но теперь я о самолетах сопровождения думаю уже, как о летающих камерах. Петровский пускает ракету – они готовы. Ну что ж. Хоть и не верила никогда, но – С богом! Мотор запустился. Факела пока нет. Зажигание. Есть факел! В зеркальце видно. Иваныч, ровнее веди, не спеши. Молодец. Так держать!..».

…

Четыре самолета заходили на посадку. У Павлы внезапно заболели руки. И в глазах потемнело. Показалось, что сесть сама не сможет. «Неужели давление гребанное?». Но нет. Выровняла самолет. Есть касание! Полет закончился нормальной посадкой. Безо всякого шика, спокойно так зарулила на стоянку. Голова откинулась назад. «Господи! Я же сегодня впервые молилась, чтобы все получилось…». К самолету уже бежали люди. Слышались радостные крики. Только сейчас Павла поняла, как она устала за эти два с половиной безумных дня…

* * *

Топот ног и крики приблизились вплотную. Павла открыла глаза. Вокруг самолета собралась немалая толпа. В середине мелькали фигуры Проскуры и Глеба. Еременко куда-то исчез. Пара инженеров тут же кинулась осматривать «Тюльпан». Летчики и мастера обступили кабину пилота.

— Молодец, старлей! Справился.

— С возвращением, Павел. — «А Глеб-то, гляди-ка, переволновался бедный».

— Спасибо.

— Ты Паша, поди утомился. Слезай чайку попей. Со мной как, хм… с «соавтором» покалякай. Такой ведь непростой полет нынче осилил.

— Спасибо тебе, Михалыч. Это все руки твои драгоценные. Кабы не ты, хрен бы чего сегодня полетело. Ты за ИЖа уж прости нас с Глебом. Я тебе все починю и компенсирую.

— Ладно, вылезай давай. Потом поговорим.

— Молодец, Павка!

— Мы тут все за тебя кулаки держали!

— Спасибо, товарищи, только расступитесь, пожалуйста. Дайте из кабины-то вылезти, а то мне еще к начальству на доклад.

— Ай, маладца! Колун, дай я тебя голубя расцелую.

— Иди-ка ты «голубь» Сашок, лучше с девицами на танцах целуйся!

— А что? И на танцах отмечусь. Ладно, не бойся, пошутил я.

— Значит так, Павел. Видел я, как ты сегодня летал. С дисциплиной, я вижу, у тебя наладилось. Молодец! И ракету свою ты уверенно запускал! Со стороны смотришь, и в жизни ведь не скажешь, что человек смертельно рискует. А вот мне за тебя, храбреца, жутко было. В общем так, старлей. Готовься! Если медицина нас не подведет, верну тебе твое звено. Слышишь, Колун, верну!

— Спасибо, товарищ командир полка!

— Ну как вы, батенька? Не сильно перенервничали?

— Да все нормально, профессор.

— А с аппаратом-то что у нас? Заметили что-нибудь в полете? И чего это вы, голубчик, в кабине застряли-то?

— Да народу уж больно много вокруг собралось. Так тесно, что ногу некуда ставить. Пусть хоть немного разойдутся.

— Товарищи, расступитесь! Дайте пилоту из кабины выйти.

— Товарищи! А ведь то, что сейчас было это… это же событие. А!? - «Кто это там вылез? Угу. Аспирант, какой-то молодой выступает».

— Точно! Сегодня ведь первый полет! Первый полет боевого самолета с дополнительным реактивным мотором! — «А это уже Глеб прорезался. Эк его разобрало».

— Ура!

— Здорово!

— Качай пилота, ребята!

«А этого старлея я точно прибью когда-нибудь».

— Стоять! Спокойно, товарищи! Никого качать не надо. А то просто не вылезу из «Бумеранга».

— Вместе с самолетом качать его!

— А мы тебя, орла Саратовского, щас сами вынем!

«Только сунься, Сашок. Я хоть и самбистка, но в уличных драках поднаторела, могу и в репу зарядить».

— Не советую, буду отбиваться. Если что, пеняйте на себя!

— Ладно, счастливчик! Слазь давай. Не боись, не тронем.

Наконец, вокруг самолета появилось свободное пространство, и Павле удалось вернуться на грешную землю. Вспомнив свои обязанности красного командира и летчика испытателя, укротитель «огненной страсти» строевым шагом подошел к профессору Проскуре с докладом. Неформальное общение через крыло само по себе, а доклад в таких делах подводит итог работе.

— Товарищ профессор. Старший лейтенант Колун, испытательный полет на аппарате «Бумеранг» с проведением огневого испытания изделия «Тюльпан», завершил. Замечаний по работе изделия «Тюльпан» нет. Аппарат «Бумеранг» вел себя в полете штатно.

Профессор с улыбкой принял некое подобие стойки «смирно».

— Вольно, товарищ старший лейтенант. Поздравляю вас с этой технической победой. Какие у вас, Павел, появились мысли по результатам? И по дальнейшим испытаниям мотора. В общем, давайте, делитесь и ощущениями и идеями.

«А какие тут идеи могут быть. Гонять его «голубу» до упора. Пока не сдохнет. Ну и разбирать иногда, чтобы было ясно, что у него накрываться начинает. Это тут и без меня знают. Хотя, кое-что можно и набросать».

— Считаю двадцать минут непрерывной работы реактивного двигателя недостаточными для надежного определения итогового результата испытаний. Для завтрашних испытаний предлагаю увеличить емкость топливного бака изделия примерно вдвое, для повышения длительности его работы, хотя бы до сорока минут. Единственной, на мой взгляд существенной проблемой при этом, может стать прогорание кустарно исполненной камеры сгорания. Подшипники, я думаю справятся.

— Насчет емкости бака, пожалуй, соглашусь с вами. А за камеру не беспокойтесь. Ваш Михалыч вместе с нашими мастерами уже вторую начал изготавливать. Подшипники тоже, если что, заменим.

— Отлично! А датчики температур и хоть простые самописцы за ночь установят на аппарат?

— Уже подготавливают, не беспокойтесь. Много на ваш «Бумеранг» конечно не навесишь, все-таки это не бомбардировщик, но кое-что на нем к утру появится.

— Тогда, я считаю целесообразным сначала замерить то, что мы сегодня из-за спешки просто не успели – скороподъемность без реактивной тяги, а во втором «огневом полете», посмотрим как она измениться с работающим «Тюльпаном». Также, я считаю, что в третьем по счету «огневом полете» надо обязательно лететь на скорость с запущенным «Тюльпаном». Вряд ли результат будет значимым, но все же, полнота картины нам не помешает. Попытаемся зафиксировать максимальную скорость до сильной выработки ресурса двигателя. Тем более, что ресурс-то изделия не может быть большим. После этого военных летунов отпускаем. Потом, желательно, сделать полную разборку двигателя. Осмотр всех деталей. Фотографирование их. Снова сборка. Огневые наземные с датчиками температур и замером скоростей реактивной струи. И потом еще пару полетов, но уже без киносъемки. Ну, и в финале чемпионата оставить то, что останется от «Тюльпана» для наземных исследований материалов конструкции. Там уже ломать его до конца и на излом глядеть. Примерно так.

— Гм. «В финале». А вы Павел, до этого уже испытывали что-нибудь.

— Нет. Это первый такой опыт.

«Ага. Щас, рассказать этому профессору, как мы сравнительные испытания наших и пермских ГТД проводили. И самые первые приспособы для изменения вектора тяги на старых МИГах испытывали. На такой вопрос и соврать не грех, иначе всему делу кранты. Точно начинаю в мужика превращаться. Вон врать уже почти профессионально научилась».

— Просто какие-то чудеса в решете! Слушая вас, возникает навязчивая мысль, что вы опытный инженер-испытатель. Может к нам в ХАИ на работу перейдете, а? С вашими-то способностями, успех вам гарантирован. А там, глядишь, по ускоренной программе и институт закончите.

— Спасибо, вам Георгий Федорович. Не перехвалите. Если не надолго, и для испытаний, то можете на меня рассчитывать. На совсем, увы, не смогу. Я ведь боевой летчик. Может, если у нас с вами все получится, буду на ваших новых аппаратах войсковые испытания проводить. А там, чем черт не шутит, и фронтовые.

— Хм. Ну, до этого пока далеко. Впрочем на вас, и на ваших коллег из 69-й бригады мы глаз обязательно положим. Как никак ваши пилоты первыми с реактивным мотором познакомились. Ну, ладно, голубчик, идите отдыхайте, сегодня летать уже не будем. Темнеет.

По пути к ангарам к Павле прицепился Лозино-Лозинский. Он всю дорогу, то задавал вопросы о полете, то начинал трещать про то, что сегодня же напишет Архипу Люльке письмо, чтобы тот рассказал в Москве о успешном испытании прототипа. Да что там письмо, телеграмму ему отправит «Молнию»! В общем, не склонный по первоначальному впечатлению к восторженному трепу инженер, вел себя, как перенервничавший на успешно сданном экзамене студент. Павла устало отвечала и поддакивала, обмахиваясь шлемофоном. При этом она со смутным чувством поглядывала на здоровых НКВДшников с бдительными взглядами стоящих у ангара. С одной стороны хорошо, что секреты охраняют, а с другой стороны неуютное ощущение возникает. Но при взгляде на другого мужчину все мысли из голов идущих рядом соратников стремительно испарились. Увидев его, оба испытателя синхронно замедлили свою поступь. Михалыч стоял под навесом, попивая чай из эмалированной кружки. Рядом стоял ИЖ с помятым передним крылом. Несмотря на нахмуренные брови, глаза технического аксакала смотрели не слишком воинственно.

— Ну, чего застряли-то? Давайте, ближе подходите…, вредители.

— Мы это…, Михалыч…, ты… в общем. Ну зла не держи на нас за ИЖа.

— Х-хе. Вот и давай таким брехунам мотоциклы.

— Ну прости ты меня, дядька. Кто ж знал, что мне оттуда лететь придется. А бросать твоего стального коня на заводе тоже не дело было бы.

— Это целиком моя вина, Савва Михайлович. Я на повороте случайно в канаву попал. Вы уж на Павла не обижайтесь, не виноват он. А мы вам все-все отремонтируем. У нас в институтских мастерских ваш мотоцикл как новый сделают. Даже отполируют.

— Ладно уж. Вы, товарищ инженер, идите себе отдохните, а я тут с энтим «иероем» потолкую чуток. Как-никак мы ведь с ним «соавторы». За него не бойтесь, не съем я его.

— Пока, Глеб, завтра увидимся.

Михалыч сунул в руку «блудного соавтора» кружку с чаем, и дождавшись пока Глеб скроется из виду, задумчиво изрек.

— Дело ты сегодня, вояка, хорошее сделал. Я уже с местными мастерами тут слегка перезнакомился, много чего услышал. И про то, что с 37-го года инженерам на постройку реактивного самолета разрешения не дают. И про то, сколько толкового народа «архангелы» забрали. И как тот Люлька в Москве за такой двигатель в наркоматах скоро уже год бьется да крутится. В общем, много чего услышал. Х-хе. Выходит, ты сегодня, Пашенька, фактически подвиг совершил. А ну, не перебивай старших! Дай доскажу. Авантюрой своей ты огромную тяжесть с места сдвинул. Почитай, чудо совершил. Вот за это я тебе, так уж и быть, грех твой прощаю… Но, чтоб за энту твою промашку, ты, во искупление греха, Маринку в кино обязательно сводил. Обещаешь?

— Нашел о чем печалиться, дядька. Тем более, что мы с нею уже в театр собрались. Так, что кина не будет, будет спектакль. Сойдет?

— Ну гляди у меня, «племянничек». Обманешь меня, летун, точно порчу навлеку на твою буйну головушку.

— На меня, Михалыч уже навлекли, или наложили, а может и навели. По правде говоря, мне и не дано было сегодня лететь. Чудо уже то, что меня сегодня в небо выпустили.

— Чего так? Али проштрафился?

«Хм. Лишнего сболтнула опять. Рассказать ему? О чем? Раз уж правду нельзя, то хоть о нынешних проблемах этого тела. Да хоть «сказку о гребаном давлении» моем. Глядишь, может, мне чуть-чуть полегче на душе станет. Да и вроде не стукач дед. Хотя чужая душа – потемки, конечно. Но Проскуре он меня точно не сдаст. У него ж на нас с Маринкой виды имеются».

— Можно и так сказать. Обещаешь местным никому не рассказывать.

— Ну, обещаю. Только хватит мне подписки всякие совать. И так пальцы уже от перьев болят. Развел, понимаешь, туману!

— Ну, если ты меня дед обманешь, то на твою порчу у меня своя найдется! Ладно, слушай. После Китая, у меня с сосудами кровеносными случилось что-то. Если бы не комполка Петровский, нахрен списали бы меня из ВВС. Иваныч меня три раза от медкомиссии прикрывал. Давление, сволочь, у меня скачет. Мне и отпуск-то этот на поправку здоровья дали. А я вместо этого, видишь в авантюры пустился. Если бы сейчас сунулся лечиться и меня медицина списала бы, то все, амба! Некому было бы испытания нашего с тобой двигателя проводить. А вот завтра, после испытаний, я уже спокойно любому врачу в глаза взгляну. Потому как, главное дело уже начато. Вон уже сколько народа над этой темой работает. Даже если какой гад с большими …ромбами нас и тормознет. Все равно до конца не остановит. Ну, а у меня самого останется одна последняя надежда на врачей. Вылечат, вернусь в небо, а коли не вылечат… тоже ничего страшного. Я ведь не только летать умею. Так что… так что ты меня, Михалыч, своей порчей и не испугаешь уже…

— Да-а-а. Ну и дурак же ты, Павлуша. Разных я дуралеев видывал, а вот такого в первый раз вижу. Ты чего же тут напридумывал себе. Если тебя в небо через ворота не пускают, стало быть ты себе этим ракетным мотором последнюю калиточку отворить решил? Так, что ли?! Сказал бы мне сразу про свою болячку, давно бы уже к одной бабке съездили. Она любые хвори лечит. Эх ты. Икспериментатор хренов. И не надоело тебе своею глупостью красоваться. Вон откель твоя философия произрастает-то, а я-то все голову ломал.

— Спасибо тебе, Михалыч, за заботу. Я твоим предложением обязательно воспользуюсь. Вот слетаю в Крым с Петровским. Покажусь врачам. Глядишь, мне сам Иваныч под их заключение еще отпуск выпишет. Вот тогда и к бабке этой можно ехать, а то, кто ее знает, сколько времени у нее это лечение займет. Опять же, врачебный диагноз у меня на руках будет.

— А ежели время упустишь, а? Тогда что? Любите вы, молодые, всякие планы строить. Все-то у них подсчитано, да продумано. А судьбе-то на ваши планы чихнуть да вытереть. Гляди, Паша, не опоздай. И как же это твой командир-то разрешил тебя в небо пустить? Не иначе, ты на него чары какие навел.

— Да просто пригрозил в десантные войска перевестись.

— А он так сразу твоей угрозы и испугался?

— Угу. Не сразу…

Из-за угла ангара вышли четверо пилотов во главе с Петровским и двинулись в сторону готовящегося к отъезду в город грузовика.

— Эй, Колун! Айда с нами, твой успех обмывать!

— Не могу, Сашок. У меня сухой закон нынче. Да и вам не советую, а ну, как завтра у вас руки трястись будут.

— Скушный ты стал, Паша. Ну, как знаешь.

— Глядите там, за языками следите, про секретность не забудьте! А то знаю я вас.

— Не учи ученых! Ладно, до завтра.

— Павел, и ты гляди у меня. Чтоб нормально за ночь отдохнул.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Гляди, Колун!

С шутками и руганью забравшись в кузов, пилоты постучали по кабине и грузовик, почихав дымом, укатил по дороге к Харькову.

— Ну что, Паша, в Харьков поедешь высыпаться? Давай, отвезу. Слава Богу, вилку мне не погнули, так что доедем.

— А ты потом сюда обратно? Сам-то когда отдыхать будешь?

— А как же. Без меня они к нашему «Тюльпанчику» и подходить боятся. А за меня не думай, мне пары часов сна хватает.

— Тогда я тоже лучше здесь где-нибудь перекемарю, чтобы утром не метаться, и чтоб попутку не искать.

— Разве ж для вас летунов это отдых? А то, бери мотоцикл и ключ от моей хаты, да и езжай, поспи.

— Да ладно тебе, дядька. Вон Глеб обратно идет, придумает нам какое-нибудь пристанище.

— Тебя упертого, хрен переспоришь…

К десяти часам вечера, проболтавшись между еще частично строящихся объектов институтской базы, и в такт своим мыслям почиркав карандашом на обрывках бумаги, Павла наконец обрела покой в бытовке местного пролетариата. Коснувшись головой лежащей на деревянных нарах жесткой подушки, путешественница во времени впервые за весь период своего путешествия тут же уснула богатырским сном ее нового тела.

Под утро пришел странный сон. Она чувствовала себя сидящей в кабине истребителя-биплана. Тело было закутано в толстый меховой комбинезон. Очки на глазах слегка ограничивали обзор. Взгляд вверх не обнаруживал закрывающего обзор центроплана, но сами верхние крылья были на своем месте и стыковались с фюзеляжем изящно изогнутым зализом.

«Наверное И-15, а может 153-я «Чайка». Приборы в кокпите как у «Чижа». Хотя у всех пятнашек они наверное такие» – машинально отметила она. Под крыльями она видела много снега и ни одного деревца. Снежная степь. Оглядевшись она заметила сзади два знакомых силуэта.

«Угу. Ведомые на И-153, значит и я тоже. И куда же мы летим-то?».

Попыталась шевельнуть руками и заложить вираж, но руки не слушались. Через несколько минут полета вдруг показался лес. Лес словно отрезанный ножом лежал на границе той белой степи над которой неслись самолеты.

«Судя по несущимся под крылом деревьям высота меньше километра. Да ведь мы над замерзшим морем только что летели! Если это то, о чем я думаю…То тут либо Финский залив, либо Ладога, либо Ледовитый океан. Да, скорее всего, зимой 1941-го/ 42-го мы бы так спокойно тут не летали. Хотя…». Додумать она не успела. Сквозь рокот мотора явственно послышались пулеметные очереди. Голова сама резко обернулась и увидела, что из ведомых на месте был только левый. Руки сами заложили боевой разворот и почти сразу переворот через крыло.

Вот глаза отметили мелькнувшие перед глазами две стремительные грязно-белые тени. Самолет Павлы сделал переворот и бросился за ними в погоню. Расстояние не сокращалось. Было заметно, что сильного преимущества в скорости у «Чаек» нет. Вражеские самолеты уходили практически по прямой, не маневрируя. Серо-белые крестики их силуэтов частично сливались с заснеженным лесом. Превышение самолета Павлы над ними на глаз составляло метров семьсот.

Взгляд на приборы высветил в мозгу «почти 400, на пределе идем. Если минут за десять не достанем их, уйдут гады. Петя, смотри и делай!». Самолет чуть качнул крыльями и плавно перешел в пологое пикирование. Мотор взвыл на форсаже. Пальцы замерли на кнопке спуска. Снова резко оглядевшись, Павла отметила глазами ведомого перешедшего на правую сторону и выше. Губы сами выдохнули «Атака!».

Силуэты монопланов с неубирающимся шасси стали медленно расти в прицеле. «Шестьсот… пятьсот… четыреста… три… Куда, с.ки?!». Вражеские истребители вдруг резко дернулись в разные стороны с набором высоты. Павла отчетливо увидела на крыле голубую свастику. «Финны! Конечно финны, не японцы же». Руки и ноги сами дернули самолет в маневр, а глаза искали момент, когда враг появится в прицеле. Финн резко крутился на виражах, но оторваться не мог. Вот Павле показалось, что он через пару секунд проскочит прямо перед носом. «Бей! Ну что же ты!». Но пилот, глазами которого она глядела на бой, очевидно, и сам знал, что ему делать. Он выждал удобный момент, когда финн переходил из правого виража в левый, дал короткую очередь левее финна и тут же дернул «Чайку» направо. Самолет чуть просел, но финн через несколько секунд оказался очень близко, почти в прицеле и чуть выше. «Чуть задрать нос и огонь!». «Чайка» вздрогнула от длинной очереди из четырех стволов. Финн проскочил через огненный пучок и свалился вправо вниз. Попала очередь или нет, Павла не увидела. Руки в перчатках снова заложили на этот раз левый боевой. Только сейчас пилот огляделся. Второго ведомого рядом не было.

Внезапно по обшивке откуда-то снизу ударили пули. «Чайка» сделала резкое скольжение вправо, потом влево, затем горку и ушла на левый вираж. Оглянувшись пилот заметил сзади два знакомых силуэта с неубирающимися стойками шасси. «Фоккеры! Зажали, с.уки!». Следующие пять минут Павла с трудом успевала следить за каскадом фигур. Пилот «Чайки» дрался умело. Один раз ему удалось перевиражить преследователя. Короткая очередь и финский истребитель отвалил в сторону. Но его напарник видимо успел воспользоваться моментом. Павла почувствовала сильный удар в правое плечо. Ручка управления выскользнула из ладони. Перед глазами мелькнули, словно в калейдоскопе, небо, серые трассы и размытый силуэт врага за ними, потом несущиеся в лицо кроны деревьев. Рывок, звук сильного удара, и все заполнила темнота.

— Что! Где?! — Павла подскочила на ложе. «Неужто мне вчерашние приключения приснились. Где я вообще? Вроде бытовка какая-то».

— Я же говорил вам иродам, не стучите громко дверью. Вон видите, разбудили человека. — «О! Знакомый голос».

— Михалыч! Это ты? — «Блин! Значит все правда. Привет тебе Пакт Молотова-Рибентропа, Халхин Гол, Польша и Карельский перешеек. Одним словом все это называется 39-й».

— Я, Пашка. Кому ж еще быть. Ты чего вскочил-то, ложись поспи еще. Они больше шуметь не будут.

— А времени-то сколько?

— Да часов семь без малого.

— Значит вставать пора. Ыыыыха! Умыться бы?

— А чего за страсти тебе снились то. Аж зубами во сне скрипел.

— Да сбили меня дядька в бою. Накрылся я стало быть медным тазом.

— Типун тебе на язык, балаболка. Раз проснулся, сходи вон за углом умойся, и чай пить приходи.

* * *

День закрутился причудливым серпантином. Военные пилоты в «Померках» еще не появились, но Павла, после символического завтрака, уже включилась в работу. Институтское начальство прибыло к половине восьмого с темными кругами под глазами. Было заметно, что если они и спали этой ночью, то недолго.

Снова наземные огневые. Ругань мастеров. Переборка «Тюльпана». Видать с новой камерой сгорания что-то перемудрили. Павла слышала, как Глеб натужно орал – «Колун, выключай, горелку! Почему факел кривой, отцы родные!? А ну живо снимайте и разбирайте «Тюльпан»!». Наконец дефект был найден и устранен. Повторные огневые испытания сильных отличий от вчерашней картины не показывали.

Потом вместе с Глебом уговаривали Проскуру дать разрешение на холодные испытания в воздухе без сопровождающих самолетов. Павла спокойно полетала над полем, повключав мотопривод без зажигания. Сделала в двух заходах первичный «Холодный» замер скороподъемности. Еще два раза слетала на скорость с выключенным «Тюльпаном». Средняя скорость получилась, что-то около 262 км/ч на высоте тысяча метров. Скороподъемность колебалась в районе 360 м/мин. На всякий случай Павла слетала проверить потолок. Аппарат набрал шесть тысяч восемьсот, и Павла вынужденно прекратила набор, увидев, что кончается топливо. Без кислородного прибора, дышать на достигнутой высоте было можно, но, вспомнив о давлении, она решила особо не лихачить.

Вернувшись к месту стоянки. Она застала там недовольного Петровского.

— Почему нарушаем режим? А, товарищ, пока еще старший лейтенант. Ты что, Колун, мое терпение решил испытать?! Так это для тебя может очень быстро и очень плохо закончиться. Кто тебе, хулигану, летать разрешил?

— С добрым утром, товарищ полковник. Докладываю по пунктам. На опытном аэродроме «Померки» все разрешения на полеты согласовываются с руководством института. Поэтому разрешение мною получено от временно исполняющего обязанности ректора ХАИ профессора Проскуры. Мотив моих действий прост аки мычание. У военных пилотов есть свои задачи по приемке самолетов на сто тридцать пятом опытном заводе. Несмотря на переданную вам, товарищ полковник, вчера письменную просьбу ХАИ об оказании помощи в испытаниях, свои задачи с пилотов 69-й авиабригады никто не снимал. Выполненные сегодня утром полеты без запуска «Тюльпана» предназначены для сокращения потерь времени наших пилотов на ожидание продолжения летных огневых испытаний. Старший лейтенант Колун, доклад закончил.

— Отбрехался, нахал? Значит, вот, как ты, змей, командира уважаешь. Я ведь могу про тебя все Проскуре рассказать. Желаешь? Ну конечно, ведь после этого он побежит себе другого пилота искать. Нужен ты ему со своей болячкой. Ведь не дай Бог возьмут тебя к себе летчиком-испытателем. Эх, и наплачутся же они потом от тебя. — Брови командира были сдвинуты, но глаза потеплели.

— Ладно. То, что о наших бригадных пилотах помнишь это хорошо. А вот полеты свои с командиром согласовывать нужно заранее даже в отпуске. Усвоил, старлей!?

— Так точно, усвоил - «Ой! «Так точно» это же вроде в интернате на НВП было, а тут надо, то ли «Слушаюсь», то ли еще как, я ведь позавчера в Устав сильно не вчитывалась».

— То, что ты уставы да еще и новые не забыл, это хорошо. А в свете, твоего предстоящего лечения я эту твою любовь к уставам, пожалуй, что и поддержу. В Крыму ты у меня, сокол, только по уставу жить будешь. Никакой тебе вольницы. В общем, готовься, Колун.

— Есть, готовиться! Иваныч, разреши пару слов не по уставу.

— Чего тебе, злыдень? Нет, ну где все-таки твоя совесть, Павел, а? Я тебе вчера разрешил, чтобы испытания твоего «Тюльпана» провести, так ты решил, что больше и спрашивать ни о чем не надо. Все-таки скотина ты, Колун!

— Иваныч, не обижайся. Просто устал я вчера, как собака. Как приземлился, так силы и закончились, вот и не вспомнил. Прости, я больше не буду.

— Детский сад, устроил, «Не буду». Как сегодня самочувствие? — «А в глазах тревога. Эх, раз…»

— Да нормально все. Меня Михалыч, ну тот, который соавтор «Тюльпана» обещал к какой-то бабке-знахарке сводить. Говорит, та любые хвори лечит. Если после Крыма у меня пару деньков останется, съезжу.

— А чего не сегодня?

— Времени мало. Да и нормальный медицинский диагноз получить хочу.

— А-а-а. Ну ладно, давай пошли дело доделывать. И не забудь, отлет сегодня в одиннадцать ночи с Центрального аэродрома «Основа». Каким-то залетным грузовым бомбером лететь придется…

Дальше началась рутина. Горячие испытания на скорость и высоту решили провести дважды с разными камерами сгорания. Руки Павлы уже все делали практически на автомате. Причин для паники не возникало. В четырех проходах с включенным «Тюльпаном» была получена лучшая скорость 273 км/ч, и лучшая скороподъемность 385 м/мин. В пятом и последнем полете Павел полез штурмовать высоту, включив «Тюльпан» на шести с половиной тысячах метров. В итоге удалось взять штурмом пик 7650 м и быстренько пикировать на аэродром пока горючее еще плескалось в баках «Бумеранга». В общем, ускоритель из «Тюльпана» был не особо мощный, но свое дело он выполнил. Принципиальная возможность создания и эксплуатации таких установок была доказана. Начались бумажные хлопоты по части оформления результатов испытаний. Летчики похлопали «именинника» по спине и улетели восвояси. Петровский напоследок показал Павлу кулак и сделал страшную рожу.

— Георгий Федорович, вы заняты?

— Через пару минут освобожусь. Сольцева! Еременко найдите, пусть расчеты по «Тюльпану» готовит.

— Я считаю, пришло мне время делиться с вами заграничными сведениями.

— Вот как? Хм. Ну тогда надо собирать полную комиссию.

— Зачем? Разве вас, Лозино-Лозинского, ну может еще и Еременко недостаточно будет?

— А затем, голубчик, что вы нам сегодня, кроме своей подписи протоколов испытаний, оставите на память еще и защиту своего проекта.

— Простите, не понял.

— Ну что ж тут непонятного. Неделю институт, можно сказать, в поте лица исследовал ваши опусы. Три дня из этой недели мы мучительно проводили испытания. А теперь, как говорится, «конец – всему делу венец». Значит так, батенька. Вон ту бойкую молодую особу видите? Заберите у нее материалы доклада по своему проекту. Внимательно прочитайте пояснительную записку. Если в листах расчетов чего не поймете, найдите Глеба Евгеньевича, он все объяснит. Через полтора часа вам вместе с вашим Цимбалюком Саввой Михайловичем выступать перед аудиторией. План доклада прочитайте и проговорите между собой. Текст, если нужно, поправьте. Плакаты чертежей вам помогут развесить. И не забудьте, предзащита состоялась вчера у меня в кабинете в присутствии Лозино-Лозинского и Еременко. Вспоминаете? Да и соавтора своего переоденьте, у мастеров чистый комбинезон займите на часок. Ну все, идите голубчик, готовьтесь. Не забудьте, через полтора часа!

«Вот те на! Это что же, я тут сейчас докторскую защищать буду? Ой, мамочки! Михалыч, мама! А мне же еще мои «записки сумасшедшего» в порядок приводить. Полтора часа! Это мне как вздохнуть-выдохнуть перед полетом в космос».

Наибольшую панику шпионки вызвала не зубрежка, а необходимость расписаться на всех участвующих в защите документах. «Вот оно! Картина Репина «Приплыли!». Коммунистическая сила! Где ж я образец Колунской подписи возьму?! Все же документы на квартире остались». Привыкшая бороться до конца, она забежала в бытовку и выгребла все из карманов на свободные нары. «Так, бумажник, отпускное удостоверение. О! Вот она – серая книжица! Есть комсомольский билет. Ну-ка, посмотрим. Членские взносы за апрель 1939 уплачены. Подпись секретаря первичной организации. Вот она личная подпись. Просто инициалы и фамилия «П.В. Колун». Почерк по типу библиотечного. Наклон обычный, даже ближе к прямому. И линии букв все почти прямые, кроме тех что образуют буквы «в» и «о». Госп.ди! Радость-то какая – ведь почти как мой! Никогда каллиграфию не любила. За всю жизнь всего два раза документы подделывала. Оба раза в Аэроклубе, и оба раза неудачно. Перед повторной медкомиссией справки от врачей и Форму 286 сама заполняла, чтобы снова летать допустили. Но меня там эскулапы на раз просчитали, да и на пинках вынесли. А вот здесь я никому не дамся! Нужно врать – буду врать!».

* * *

— Ну что ж, если у членов комиссии больше нет вопросов, то с вашего разрешения спрошу я.

Проскура оглядел почтенное собрание и, кивнув сам себе, продолжил занудным голосом «кота-ученого».

— Итак, подведем промежуточный итог и продолжим уточнение оставшихся вопросов. Мы с вами коллеги заслушали Павла Владимировича одного из авторов базового проекта «Тюльпан», который также называется мотокомпрессорный двигатель первый МКД-1. В плане назначения полноразмерного изделия, моделью которого является «Тюльпан», автор представил целых четыре варианта развития проекта. Это и ускорительная мотокомпрессорная установка «Бурлак» работающая от привода поршневых авиадвигателей и используемая для увеличения тяги винтомоторной группы. Это и основной модуль полноразмерного ТРД-2 «Кальмар» турбореактивного двигателя второго, дополненный последней ступенью. И развитие ТРД-2 в турбовинтовой двигатель «Ромашка» он же ТВД-1, несущий перед ступенями турбины редуктор с четырехлопастными соосными винтами противоположного вращения. Есть и остроумный вариант, названный мотокомпрессорная система «Соха» для расчистки аэродромов от снега в зимнее время. Все эти варианты чрезвычайно интересны и остроумны. Однако я предлагаю более углубленно обсудить представленный в четырех вариантах проект собственно турбореактивного двигателя. Тут Павел Владимирович предлагает различное количество ступеней, и в двух вариантах присутствуют внешние кожухи, для использования подсоса от первой ступени холодного воздуха и нагрева его от реактивной струи последней ступени. Автор утверждает, что это решение должно увеличить экономичность двигателя, но для окончательной проверки этой идеи требуется постройка нового макета. В последнем же варианте ТРД-2 мы с удивлением обнаружили некоторое сходство с рассмотренным в прошлом году проектом Архипа Михайловича Люльки. Только вот количество ступеней нагнетательной части товарищ Колун предложил на две больше. Внутренняя аэродинамика и некоторые элементы компоновки его двигателя также существенно отличаются от проекта Архипа Михайловича. Товарищ Колун, вы можете обосновать необходимость именно такой конструкции ТРД-2?

— Уважаемые товарищи члены комиссии. Уважаемый профессор. В связи с особой важностью и секретностью данной темы работ, причины выбора авторами проекта отдельных технических решений могут быть рассказаны лицам, имеющим соответствующий допуск. Сразу же после завершения основной части защиты, я буду готов зачитать секретную часть доклада членам комиссии, имеющим допуск к этим сведениям.

«Бедный Михалыч! Слушает меня, а у самого в глазах такая скорбь, будто только что похороны прошли. Как же ему сегодня досталось. Уж, как я врать не люблю, а он страдалец даже с лица спал. Хотя свою часть доклада довольно бодро ведь отдокладывал. И по требованиям к металлообработке. Об инструментах и способах сборки «Тюльпана». А уж про холодные испытания вообще соловьем распелся. Ничего дядька, теперь ты из опытного производства и хотел бы да уж не соскочишь».

— Ну что ж, товарищи. Если возражений нет, то я предлагаю основную часть защиты данного проекта считать завершенной.

Бдительные сотрудники НКВД, переминаясь с ноги на ногу, закрывали своими широкими спинами от любопытных взглядов окна небольшого институтского домика. Что они думали, понять по каменным лицам было сложно, но их недовольное настроение читалось и без комментариев.

* * *

— Мда. Павел Владимирович, голубчик, я прошу вас прерваться ненадолго. Нас с коллегами не интересуют сейчас точные координаты источника этих сведений. Но вот их правдивость…Не может ли так получиться, что вас просто ввели в заблуждение? Ну, скажем с целью направить советское двигателе и самолетостроение по ложному пути. Есть ведь и другие перспективные направления – совершенствование поршневых моторов, чисто ракетные двигатели, совершенствование аэродинамики, в общем, много чего есть. И даже тут не обо всем можно сейчас говорить. Так, что вы думаете о такой возможности?

— Георгий Федорович. Я понимаю ваши опасения. Давайте разберем их с точки зрения здравого смысла. Если все это или большая часть «липа», то какой-то уж совсем невероятный способ дезинформации нашей науки использован. Кто я такой? Обычный летчик старший лейтенант, а тогда вообще лейтенантом был. По большому счету меня и слушать-то никто бы не стал, если бы не вы. Да и где у них была гарантия, что я вообще эти сведения до дому-то довезу? Ведь меня там могли и сбить. То, что Фрэнк Уитлл работает над ТРД, вам, оказывается, уже известно, так что эти сведения вообще легко проверяются. Зачем же тому источнику было врать о наличии и прогрессе проектов ТРД немца Охайна, компрессорного двигателя итальянца Кампини и прямоточного двигателя француза Ледюка. Ведь все это тоже можно проверить. Как я уже говорил, тот Кампини еще в 1932 году отметился в Венеции своей реактивной лодкой. То, что сейчас он строит летающий прототип у Капрони, наверняка можно узнать. Про Охайна вы говорите, что не слышали о таком, а источник сообщил, что этот студент Геттингенского университета запатентовал свой двигатель еще в 35-м, а с позапрошлого года ведет эксперименты с опытными самолетами Хейнкеля. Конечно, к нам в Союз такие сведения если и поступают, то не во всеобщее пользование, а то и вообще не попадут. И у них секретность и у нас секретность. Но зачем вообще кому-то раскрывать эти факты? Ведь в СССР количество денег вкладываемых в такие проекты после моего доклада может и не увеличиться. А вот разглашение технических решений и схем может натолкнуть советских ученых на разные не обязательно вредные для науки мысли. Баланс вреда и пользы от информации может оказаться не в пользу дезинформатора.

— Все что вы говорите довольно логично. И показанные вами наброски схем двигателей действительно интересны. Хорошо, Павел Владимирович. Я только прошу вас составить свой письменный доклад командованию ВВС и в НКВД с нашими комментариями к нему. Будем считать, что вы сначала не поверили в полученные вами за границей сведения. И свой проект запустили, как раз, чтобы проверить практическую выполнимость таких предложений. А вот уже после проведения успешных испытаний прототипа двигателя и получения рецензии комиссии ХАИ, вы, так сказать, полностью убедившись в достоверности информации, и разработаете свои предложения. А теперь коллеги, в преддверии исчезновения нашего таинственного «Кулибина» предлагаю вытрясти из него все остальные предложения, о которых у нас пока не было времени побеседовать. Кстати, что вы там начали рассказывать о К-12?

— Ну, К-12, он же ВС-2, он же «Жар-птица» – это пока только основа «летающей лаборатории» для испытаний реактивных двигателей. Я конечно не инженер, но мне кажется, что конструкция самолета нуждается в существенной переделке.

— Вот как? И что именно вы предлагаете переделывать? Кстати, один комплект чертежей К-12 нам вчера с завода передали. Когда Калинина арестовывали, то документацию почему-то не забрали. Анатолий Петрович, покажите, пожалуйста, чертежи и таблицы ТТХ старшему лейтенанту.

Еременко сходил за чертежами, и допрос с пристрастием продолжился. Павла сделала вид, что внимательно всматривается в чертеж. Полистав таблицы ТТХ, она решила начать.

— Угум. Благодарю. Если вы услышите от меня какую-нибудь ересь, то остановите.

— Хмм. Не смущайтесь Павел. Мы вас слушаем

— Я считаю, что грузоподъемность аппарата требуется увеличить хотя бы на тонну. Посудите сами, нормальная полетная масса аппарата составляет 4200 кг. Из них бомбовая нагрузка составляет 500 кг, еще тонна топливо и масло, плюс триста килограммов экипаж и оборонительное вооружение. Вроде бы оставив одного пилота, и слив половину топлива мы получаем что-то около 1200 кг нагрузки. Много это или мало, сразу сказать трудно. Мне кажется испытывать аппарат нужно не с одним, а сразу с парой дополнительных ТРД. Сколько весит один из них, я не знаю, но вряд ли 600 кг. Уже поэтому я считаю, что с часовой заправкой поршневых двигателей нам нужна грузоподъемность две, а еще лучше две с половиной или даже три тонны. — Слушавший рассуждения Глеб не выдержал.

— В чем же для нас будет выигрыш, если переделки отодвинут готовность этой «летающей лаборатории».

— Что это нам даст? Ну, во-первых, можно будет испытывать не только прототипы ТРД, но и даже более тяжелые и недоделанные стендовые макеты ТРД. Согласитесь, выигрыш во времени может оказаться существенным. Во вторых все же один пилот это явно мало для бригады испытателей. Кроме того и сама конструкция аппарата не очень удобна для контроля работы двигателей, поэтому я предлагаю вот такие изменения.

Трое ученых склонились над кривыми карандашными набросками. Глеб, прищурившись, почесывал подбородок. Еременко схватил чертежи К-12, сравнивая оригинал с измышлениями Павлы. Проскура выпятил нижнюю губу. «Только не спрашивайте товарищи, где я это видел. Про летающую испытательную лабораторию ИЛ-76 я вам рассказывать не буду».

— Хм. Любопытно. Вы это когда набрасывали?

— Да вчера вечером перед сном. Вам все понятно в моих каракулях?

— Анатолий Петрович, гляди-ка, стреловидности предлагает немного добавить крылу за счет изменения центроплана и предкрылок спереди прицепить. Ну, площадь крыла увеличится немного, это-то как раз хорошо. С автоматическим предкрылком, критические углы атаки увеличатся, и скорость посадочная поменьше станет. Да и управление по курсу станет немного эффективнее. Правда придется и концевую часть крыла немного менять, и шайбы оперения слегка разворачивать. Но это все незначительные проблемы. А вот с хвостовым отсеком фюзеляжа-то у вас, батенька, что случилось?

— Хвостовой отсек, такой, как был, аппарату не сильно нужен. Я осматривал фюзеляж и могу сказать, что обзор из задней кабины вперед практически никакой. Вывод, сам отсек можно делать острым для улучшения аэродинамики аппарата. А для улучшения обзора, в хвостовом отсеке нужно предусмотреть специальные прозрачные выступы для наблюдения вперед за соплами ТРД. Примерно вот такие. Кстати, вот три варианта подвески ТРД к аппарату для проведения испытаний. У каждого из них свои недостатки. Вписывать ТРД в крыло, это создавать крыло заново. Хотя аэродинамика была бы, наверное, хорошая. Подвеска двигателей под крылом на пилонах, наверное, не сильно ухудшит аэродинамику, но двигатели тогда окажутся близко к земле, и в них могут попасть посторонние предметы на режимах взлета-посадки. Ну а вариант установки ТРД у бортов фюзеляжа в центроплане, возможен при перекомпоновке центроплана, примерно, так, как показано вот здесь. Местоположение довольно удобное. Но в случае аварии увеличивается угроза для испытателей. А значит, здесь нужно ставить противопожарную и противоударную защиту. Это дополнительный вес.

— Все правильно и что же вы все-таки предлагаете?

— А оба наиболее выполнимых варианта, только с модификацией винтомоторных групп. Вот глядите! Сильно остекленный нос нам не нужен. Ведь не бомбить ему. Ставим в нос один дополнительный мотор. За ним кабина пилотов с пилотскими местами рядом. Все три мотора должны быть мощные. Нужны либо М-25В, либо еще помощнее.

— И зачем у вас заложено столько двигателей?

— Скажите, Анатолий Петрович, какова вероятность, что реактивные двигатели будут отказывать в испытательных полетах.

— Вероятность высокая. Вон, у Глеба Евгеньевича спросите, сколько отказов бывает на испытаниях. И горят моторы и, что реже, но все равно случается, даже взрываются.

— Так вот об этом и речь! Если в полете перестанут работать два ТРД и один из двух поршневых моторов, что будет с таким самолетом?

— Хм… Известно что.

— Ах вот вы о чем, Павел. Ну что ж, коллеги я думаю идея правильная. Три поршневых и два реактивных. А зачем вы вот тут какой-то куцый хвост присобачили. Это ведь летающее крыло. Вы ведь сами говорили, что такая схема лучше всего позволит испытывать реактивные моторы.

— Говорил и не отказываюсь. Если моторы готовы, то можем вообще не менять конструкцию самолета. Теоретически на нем можно сразу испытывать один двигатель, если установить его на крыше фюзеляжа на пилоне. Но сколько информации за один полет мы будем получать с одного двигателя и сколько с двух. Я голосую за скорость испытаний и проектирования. А цельноповоротный стабилизатор на высоком стреловидном киле, во-первых, поможет выровнять центровку. А во-вторых, добавит управляемости значительно потяжелевшему аппарату. Подумайте, так ли уж важно сохранить саму схему К-12?

— Хм. Думаете, батенька, что нас уже сильно обогнали и надо поскорее догонять? Впрочем, даже если спешка и не сильно нужна, все равно, мне тот ваш вариант с тремя моторами представляется наиболее целесообразным. И такое интересное оперение, наверное, лишним не станет, все же как-никак самолет-то потяжелеет. Количество летных происшествий с ним уже из-за полуторного резервирования ВМГ в разы меньше будет. Хотите что-нибудь добавить, Павел?

— Да, профессор. Рискуя вызвать обвинение в потере чувства реальности, прошу вас рассмотреть еще одну идею. Вот, глядите. Посадочный угол аппарата с хвостовым колесом довольно высок. Мне трудно оперировать научными доказательствами, но я считаю, что для реактивного самолета предпочтительнее схема шасси с носовым колесом. Вот такое.

— Ничем вы, Павел, не рискуете. Нам как раз нужны такие свежие идеи. Только объясните, почему такая схема предпочтительнее?

— И чем вас старое-то шасси не устраивает, летал же с ним К-12?

«Спокойно, товарищ Еременко. Не надо так нервничать. Знаю, мои рассуждения звучат по-дилетантски. Вы же тут, видимо, собаку съели на проектировании самолетов. А судя по вашему поведению на первой встрече, у вас есть и свой собственный проект скоростного реактивного самолета. Возможно в соавторстве с Проскурой или еще с кем. Ну да ладно, я свою позицию объясню».

— Снова предлагаю призвать к нам на помощь здравый смысл. Преимущество у хвостового колеса только одно – возможность взлетать с грунтовых полос. Есть еще в отношении такой схемы шасси, уж простите, иллюзия о получаемом увеличении подъемной силы за счет большого угла атаки при разгоне. Иллюзия, потому что на начальном этапе разгона угол не только не важен, но и чем больше он, тем медленнее разгон. А у обсуждаемого самолета длина разбега маленькой быть по определению не может. В то же время, самолет с носовым колесом получает преимуществ в разы больше. Это и увеличение обзора на взлете, и снижение опасности капотирования, и достаточно быстрый разгон. Если двигатели форсировать до стартового режима при использовании тормозов, а затем их резко убрать, то аппарат начнет быстро разгоняться практически без раскачки в вертикальной плоскости. Главное, о чем при проектировании такой схемы придется думать – это о носовой управляемой стойке шасси. Ну неужели наша страна, до сих пор не испытывала самолетов с такими новшествами. Как говорил товарищ Станиславский «Не верю!».

— Браво, браво! К вашим инженерным талантам теперь можно добавить и сценический.

— Все это понятно и, наверное, возможно сделать, но вот время. Сколько времени у нас уйдет на все это?

— Коллеги, но ведь по существу старший лейтенант прав. Правда это потребует более значительной переделки проекта, но помнится на «бесхвостке» ХАИ-4 в 1934 году мы такое шасси уже испытывали, и результаты тогда были получены очень интересные.

— Хорошо, Глеб Евгеньевич. Если есть готовая схема, то я не возражаю. А вы Георгий Федорович?

— Мне нравится. Ну так что, товарищи, возражения закончились? Тогда я предлагаю вам Анатолий Петрович взять на себя разработку проекта модернизации бомбардировщика К-12 в «летающую лабораторию»… как назовем новый аппарат, коллеги?

— Может Павла попросить дать ему название, очень уж у него яркие эпитеты получаются.

— А что, здравая идея, Глеб Евгеньевич! Товарищ Еременко не против? И я за. Итак, Павел, как назовете этого монстра?

— Может «Горын»? Три головы есть. Огнем плюется. Кричит громко.

— В смысле «Горыныч». Хм. Что-то в этом есть.

— «Горын»-старший – это отец «Горыныча».

А наш «Горын»-младший – это будет внук «Горына»-первого и сын «Горыныча». Первым и самым старым «Горыном» можно считать коллектив создателей К-12. Ну и нас тут тоже много голов, поэтому «Горыныч» – это вы, ну и я на некоторое время. А младший «Горын» – это наше с вами общее детище.

— Забавно.

— Итак! Возражений нет? Значит решено. А теперь коллеги пора и на ужин сходить. Опять же надо бы окончание летных испытаний «Бумеранга» с «Тюльпаном» отметить.

«Банкет, это хорошо. А сколько там на моих «командирских» уже? Да уже почти шесть. До отлета четыре часа все дела сделаны. А пить мне нельзя. Вывод – поеду отдавать долги. Знаю, звучит неполиткорректно, но я же не ловелас, раздающий обещания направо-налево. Если своей судьбы не знаешь, то спеши делать добро. И хотя я знаю, что семьи мне в этом теле не положено, но почему бы не сделать приятное хорошим людям. Итак, в театр, значит, в театр…».

— Глеб, можно тебя на минуту. — Каланча кивнула и привычно прищурилась.

— Слушай. Тут такое дело. Понимаешь, нельзя мне спиртное пить. А если буду за столом сидеть и отказывать просьбам, люди обидеться могут. Поэтому у меня тут революционная ситуация сложилась «Пить я не могу, а людей обижать не хочу». Прикроешь меня?

— Может, все же останешься, а мы придумаем, как твой стакан алкоголя лишить?

— Не могу, правда, не могу. Мне рисковать нельзя. Скажи людям, что меня срочно нарочным вызвали в штаб военного округа. А?

— Ладно! Таинственный ты наш. Прямо как Золушка исчезаешь. Ты хоть с Проскурой иди, попрощайся.

— Это само собой…

Профессор слегка огорчился услышанным, и тут же стребовал прямо в своем присутствии письменное заявление Колуна П.В. о приеме в ХАИ на заочное отделение кафедры «Двигателестроение». Рядом оказалась пишущая машинка, и Павла решила не обижать хорошего дядьку. А тот, успокаивал старшего лейтенанта словами – «Главные экзамены вы уже, батенька, нам сдали, так что, думаю, курс на второй или даже на третий мы бы вас взяли. Служите себе спокойно. Летайте. Да на сессии два раза в год приезжайте. В общем, не исчезайте, голубчик. Будем ждать вашего возвращения».

— Михалыч, извини, что я тебя бросил. Ты не занят?

— Я теперя, Пашенька, еще долго буду занят. Меня ж в институтские мастерские на полставки мастером определили. Четыре дня в неделю по три часа мне там работать теперь придется. Как чуял, что непростой ты заказчик. Все-таки впряг ты меня в хомут! И мотоцикл мой помял. В общем, ты мне Пашка всю мою жизнь перевернул.

— А ты разве не добровольно работать согласился?

— Угу. Добровольно. С таким змеем-искусителем все сам добровольно сделаешь. И хомут сошьешь и голову в него сунешь.

— Ну чего ты, дядька, словно в воду опущенный? Разве ты не рад, что тебя по достоинству оценили?

— Рад-то я рад, а только тревожно что-то. Раньше-то мне спокойнее было. Поселил ты мне в голову червя сомнений. Как жить теперь, чего делать?

— А я к тебе как раз за уточнением параметров жизни. Сколько за работу возьмешь?

— Сперва, Маринку в театр своди, а уж потом…

— Нет, Михалыч. Не пойдет так! Я работу заказал, ты сделал. Не примешь оплату, откажусь с Мариной в театр идти!

— Ну, вот прицепился, репей! Откуда я знаю, сколько эта хрень стоит! Как я тебе цену-то назову, если сам не знаю?!

— А давай так. Сколько все те запчасти и тот хворый мотоцикл Л-500 вместе взятые стоят?

— Хм тыщи за четыре я бы у него все выкупил.

— У меня сейчас столько нету. Давай так. Вот тебе половина этой суммы. Договорись с ним, что когда все сделаешь и заказчику сдашь, остаток денег ему вернешь. Сможешь его уболтать?

— Уболтать-то, я его уболтаю. А зачем тут огород городить? На кой тебе этот мотоцикл сдался?

— Сделай, дядька. Если встретимся, потом выкуплю у тебя мотоцикл вместе с работой по «Тюльпану». Если не встретимся, сам у Сергея Петровича потом запчасти выкупишь, а мотоцикл продашь если что.

— А ежели не встретимся, то какой тебе с этого интерес, коли мотоцикла тебе не видать.

— А затем, как говорят моряки: «чтоб якорь на земле остался». Глядишь, и не собьют меня тогда над заснеженным лесом. Буду верить, что меня мотоцикл в Харькове ждет.

- «Над лесом»? Вот дурень! Мужика баба ждать должна, а он «мотоцикл»! Ладно, давай сюда деньги, сделаю я тебе ту пятисотку. Заедешь к ней, что ли, перед отлетом?

— А как же. Мы, саратовские, обещания держим. Ну, давай прощаться, Михалыч. Кто знает, когда еще свидимся.

— Прощевай, Паша. Только ты не суетись. Все главные дела-то они спешки не любят. Вон грузовик в город уходит. Езжай, давай, «искуситель – отродье бисово». А про порчу мою не забудь!

Поход по Сумской улице принес Павле сплошные разочарования. Попасть на спектакли, идущие в главных театрах Харькова в мае задача непосильная. Школьники и студенты еще не разъехались из города, а избыточное количество транзитных приезжих, отбирает и последнюю надежду. Бесполезная карусель поисков длилась уже минут сорок. «Улица Сумская 9-й подъезд – нет, отвечают в гостинице мест. Улица Сумская 25-й подъезд – нет, отвечают в гостинице мест. Вот ведь напасть! Ну, Михалыч! Видать уже действует порча твоя! Щас как верну ее тебе обратно, мало не покажется».

— Товарищ командир вы не билеты ищете?

— Это вы мне, девушка?

— Вам.

— Вам билеты нужны?

— Очень.

— А не желаете на студенческий спектакль сходить?

— Какой еще студенческий спектакль?

— Мы студенты театрального института сегодня в 19:30 даем спектакль в актовом зале Дома культуры Тракторного завода.

— А название какое?

— У нас спектакль по Виктору Гюго «Отверженные».

— А билеты?

— Билеты только пригласительные. А сколько заплатить, сами решите потом. Когда спектакль посмóтрите.

— Отлично! Девушка дайте мне… ммм… три билета.

— Вы не волнуйтесь. Если вас больше придет всегда можно дополнительные места в зале добавить. А адрес вот здесь на пригласительном билете написан.

— Спасибо!

«Я, конечно, театралка еще та, но вроде очень даже неплохо играют. А уж как Марина с Машей смотрят. Словно во МХАТ пришли. А я-то грешным делом готовилась презрение в Марининых глазах увидеть. Типа, «эх ты летчик даже в приличный театр билетов достать не смог». Хорошо, что она нормальная девчонка. Мне бы в будущем такую подругу, и замуж можно не ходить. Жаль только, что она во мне вряд ли друга будет видеть. Это ж только я одна моральная уродка, а у нормальных девчонок мысли правильно текут. А Гавроша девчонка здорово играет. Да и Козетта хороша. В общем, нам повезло».

— А мне Вильжана жалко.

— Не Вильжана, а Вальжана, Марин.

— Да не важно. Главное что они так здорово играли, что будто бы сама начинаешь жить в этом мире.

— Это да, хорошо играли. А мы с Толей, Мишей и Анькой последний раз в театре в 37-м были. «На дне» Горького смотрели. Только Ане не понравилось, она еще маленькая была и хотела балет посмотреть.

— Зато теперь она у тебя вон, какая невеста вымахала. Я вчера ее кавалера видела… Гхм.

— Павел, а вы чего молчите все время? Словно и не понравился вам спектакль – «Чтó бы мне тебе на это ответить, Маша. И каким тоном. Сейчас ты меня старше лет на семь-восемь. А в покинутом времени я старше почти вдвое. Просто чудо, что ты не разучилась радоваться жизни. Ведь твоей семье сильно досталось. Но то, что ждет нас в скором будущем, сделает тусклыми любые наши нынешние переживания. А спектакль сегодня был хороший. Только вот самому каждый день играть спектакль это не фунт изюма».

— Спектакль был хороший. Он мне очень понравился. Просто я не умею долго думать о том, что было только что. Вот и задумался о будущем. Мы, наверное, мужчины – все такие. Вы уж извините…

— А…

— А вы знаете, я ведь забыла, мне к знакомым надо зайти. Тут недалеко. Вы меня простите, мне пора. И спасибо вам огромное Павел! Ну, пока, Марин. До свидания.

— Всего хорошего, Маша.

Легкий плащ скрылся за углом. «А Маша-то специально ушла. Чтобы нам с Мариной наедине побыть. Марина чего-то ждет, но не торопится. А я так устала, что почти ничего не хочу. Когда-то ходили вот также с подружками вечером. Идем себе в рядок по улице, песни поем. С парнями пересмеиваемся. Нет, сейчас я бы так не смогла. Мужчины поют девушкам тет-а-тет, либо хором за столом. Либо под гитару в компании. Что же мне сказать Марине. «Давай дружить» – обидится. Так у нее хоть какая-то надежда есть, что отношения завяжутся. Бедная Марина. Бедная Маша. Бедная я. А вот и хрен! Никакая я не бедная. Я теперь еще один гвоздь в крышку фашистского гроба. Мне раскисать нельзя».

— Марина! Вы простите меня, пожалуйста. Хотел вас в настоящий театр сводить, а нашел только этот. Давайте договоримся, когда снова прилечу, свожу вас в академический или балетный. Идет?

— Если сами не хотите, то не нужно. Я вам очень благодарна. И за себя и за Машу. Спектакль и правда был хороший… Ну, вот мы пришли. Спасибо вам за все, Павел.

— Марина.

— Не надо, Павел. Как говорится, сердцу не прикажешь. Вы и так много для меня сделали. Только больше ничего не обещайте. Пожалуйста. И все же… до свидания, Павел.

— До свидания, Марина.

«Ёшкин кот! Ну прямо мелодрама! Что за жизнь у меня такая, дурацкая. Почему меня с самого рождения парнем не сделали. Прямо душу рвет такое прощание. А обещать хорошей девушке и, правда, нечего. Кроме театра. К чертям все! Выкинуть все из головы и работать. Работать! На победу работать».

В гофрированном чреве Г-2 – гражданского варианта ТБ-3, было прохладно. Хоть и май за бортом, но в ночные часы на высоте две тысячи метров температура еще мартовская. Полковник Петровский закутался в реглан, укрылся фуражкой, и быстро закемарил на каких-то ящиках. А Павла сидела у крохотного квадратного иллюминатора, ежилась от сквозняка и глядела на плывущие под крыльями облака. Где-то впереди ее ждал Крым.

* * *

За маленьким окошечком совсем стемнело. Поймав воздушную яму, Павла ткнулась носом в стекло и негромко ругнулась. Сидеть на чемодане было неудобно, и она перебралась на какие-то тюки. Под потолком грузового отсека советского грузового «боинга» тускло светила одинокая электрическая лампочка.

«Может вещами заняться? А то, я из квартиры убегая, просто всей кучей в чемодан то, что под руку попалось запихала. Только и успела ведь проверить, чтобы ничего под кроватью не валялось. А уж как Агриппина Михайловна недовольно глядела. Небось думала, что я подольше у нее проквартирую. Ну да ничего, оплату она сполна получила. Хозяюшка сама мне размер платежа подсказала, видать боялась, что квартирант запамятует. Хм. А все-таки чудеса какие-то! Три дня всего, как я в этом теле, а уже столько всего случилось. Даже не верится. Как я еще до сих пор не засыпалась? Тьфу, тьфу, тьфу. Отсохни мой язык. Что-то со мной происходит. В той жизни я о вере даже и не думала, а тут, нá тебе. Богу молилась. Через плечо вон плюю. Рассказать кому там, ни за что бы не поверили. Суеверной становлюсь. Что-то еще со мной будет? Как вообще, за три дня столько всего случиться могло? А еще у нас там думают, что раньше жизнь была спокойная и размеренная. Хрен ли там, спокойная! Или это я всех тут на уши поставила? Ладно. Чего гадать. Лучше чемодан разберу пока».

В чемодане обнаружился нормальный, на неискушенный взгляд Павлы, офицерский набор. Пара бутылок коньяка. «Наверное в подарок везу. Вот только куда и кому?». Мыльно-бритвенные принадлежности. Запасная форма. Две смены белья и разные галантерейные мелочи. Последняя папка с чертежами, и копиями рецензий ХАИ и отчетов о проведенных испытаниях. Переданная Петровским пленка кинопулемета с красиво пылающим «Тюльпаном». Толстая тетрадь, в которую записывала Павла свои предложения для ВВС по реактивной авиации. Пачка писем и маленький альбом с фотографиями. «А вот это, то что надо! Ага. Будем изучать. Угу. Еще бы лампочку посветлее». За разбором чемодана, время полета пронеслось незаметно.

Ко времени окончания путешествия шпионка уже более-менее ориентировалась в своем окружении и личных взаимоотношениях с ним. Фотография мамы Павла оказалась не в альбоме, а во внутреннем кармашке чемодана. Пачка разномастных девичьих фото, лежали в отдельном почтовом конверте, и туда же была отправлена фотография той Симы, с которой для Павлы началось знакомство с эти миром. «Мда-а-а. А этот Колун, оказывается, «Умелец». И как мне теперь от этой своры отбиваться?». Главной же добычей стала сложенная вчетверо полковая фотография сфотографированная прямо то ли со стенда, то ли со стенгазеты родного Павлу 23-го ИАП. Размеры у фотографии были солидные, примерно как нотный лист. А состояла она из четырех наклеенных на бумагу частей. Дата на фотографии стояла 7 ноября 1938 года. Качество было отвратительным, но характерные черты лиц все же можно было разобрать. «Вон, Колун, то есть уже я. А рядом на фотографии пара веселых парней. Как-то странно все они кучкуются. Как в пирамиде – по трое. Может специально звеньями наклеили. И знамена развевающиеся на заднем плане между фотокарточками нарисованы. Угу. В центре обведенная лентами эмблема «авиационная курица» – крылатый винт и чуть выше крупно и ярко написано «23 ИАП». На самом верху фото Петровского, а с ним рядом кто-то с подписью «К-р. Вершинин С.И.». Это, наверное, комиссар полка. Серьезный дядька. Хорошо хоть, если увижу, узнаю его, и тупить не буду. Павла перевернула фотокартину и прочла «Держись, Павка. Ждем с возвращением!». Ниже этих слов кучерявились штук тридцать подписей». Угу а в полку-то целых шестьдесят самолетов. Может даже поболее. Значит… значит вернее всего это подарок от эскадрильи. Точно! Вон с десяток из этих фамилий читаются под соседними с Павлом фото. А остальные, это наверное технический состав. Вон они в самом низу фотографии. А вообще-то этот Паша дурень дурнем. Такое фото в чемодане таскать ну никак не годится. Ведь если враги украдут его чемодан, то весь личный состав полка, как на ладони известен будет. С другой стороны это подарок. Они фактически с ним попрощались уже. Типа: «Если что, помни – джунгли твои, Маугли!»».

— Ну, что, Колун. Уооаааыы! Подлетаем, что ли? — Павла стремительно спрятала фото на дно чемодана.

— Подлетаем, Иваныч. Ну как, выспался?

— А ты-то чего не поспал? Вон глаза опять красные. Третий день хорьком смотришь. Хотя перегара вроде нет, стало быть, акромя испытаний, небось еще и дела амурные у тебя? А?

— Кончились мои амуры, командир. Теперь, пока к летной работе не вернусь, или пока совсем не спишут, мужское оружие в пирамиду запру. Врачи ведь своего слова не сказали пока.

— Зарекался медведь мед есть…

Самолет прекратил снижаться, выравниваясь перед полосой. Павла ухватилась за торчащую из шпангоута скобу и вовремя. По меркам конца двадцатого и начала двадцать первого века, посадка лайнера тянула примерно на аварийное приземление поперек нескольких железнодорожных путей.

— Спасибо этому дому! Э-э-эй! Кумовья! Благодарствуйте, что довезли и по дороге не угробили. Счастливо вам!

— На здоровье! Захочешь приятно прокатиться, обращайся! Мы завсегда тебе уголок держать будем.

— Спасибо, ребята! Удачи вам. Своего орла берегите!

— Не за что, соседи! И вам удачи. Сами своих пернатых берегите, а то развалятся они от ваших перегрузок. Да, вот еще, мужики! Диспетчеру там скажите, чтобы быстрее нас разгружали. Нам сегодня еще до Одессы слетать надо.

— Ладно, скажем. Ну, пока, мужики.

Аэродром Симферополя особой красотой не поразил. С бетонированными полосами и насквозь застекленными аэровокзалами будущего сравнивать было нечего. Когда-то в 80-х Павла уже была в Крыму. Воздух был тот же. Ароматный и чуть-чуть душноватый. Павла огляделась. В голубой дымке маячили не особо высокие крымские горы. Все было узнаваемо. Те же, что и в ее памяти южные деревья неизвестного ей названия. По травяному покрытию аэродрома на взлет идет утконосый ПС-84, он же «Дуглас», который в войну станет Ли-2. Мимо по дороге ползет арба запряженная в ослика, ее обгоняет легковая машина. В зеленой траве стрекочут, кузнечики или другие какие певцы местной энтомологии. Одним словом – благодать.

— Василий Иваныч, а чего это мы прямо в Саки не сели? — Петровский рассеянно обернулся.

— А, там полосу новую делают. На запасную сейчас только СБ могут садиться. А этого птеродактиля она бы точно не выдержала.

— Понятно. На чем добираться будем?

— Хм. Да автобус туда должен ходить. На крайняк, попутку поймаем.

— Вот такая, с крыльями, пойдет? — Павла указала на выруливающий к старту Р-5.

— Нет, Колун. Хватит с нас с тобой авиационной экзотики! Землей поедем, пока нас какой-нибудь местный орлик не угробил в горах или в море не утопил. Слыхал, как некоторые из них тут бьются? Вот то-то. Покуда здесь перекури, а я зайду с диспетчерами переговорю…

Мотор светлого форда неизвестной модификации сыто урчал. За опущенными боковыми стеклами мелькали деревья и спрятанные за ними аккуратные домики. В окрестной архитектуре преобладали татарские мотивы. Вот машина миновала мечеть с высокими тонкими минаретами, немного попрыгала по ухабам и выскочила на шоссе. Пилоты расслабились, млея от местных красот. По долине Салгира ехать было приятно, май – это самый пик весны, а в Крыму это уже практически авангард лета. Сады по обе стороны дороги услаждали глаз красотой, а нюх своим неповторимым волшебным ароматом. Но вот, красота стала убывать за окнами, и дальше шоссе понеслось через степь. Ехать по крымским дорогам тридцатых годов вообще-то оказалось удовольствием неоднозначным. Вроде и красота вокруг, но местами просто пугающая. Хотя тут и не безумный кавказский серпантин, а преимущественно степи, но пыльные бури не лучшая альтернатива камнепадам. Сильный боковой ветер практически вцепился в машину. Принесенное им пылевое облако стремительно накрыло с головой путников после источника Тобе-Чокрак. Боковые стекла тут же закрыли, но в салоне стало очень душно. К счастью расстояние до цели путешествия было небольшим, всего-то километров сорок. Минут пятнадцать это чудовище гудело и не выпускало добычу, мешая пассажирам нормально дышать. А водителю приходилось вести форд со скоростью беременной черепахи. Наконец, стихия насытилась, и, внезапно ослабив хватку, так же стремительно унеслась дальше.

— Вот, ведь гадина какая! Тьфу! Весь рот и все глаза в песке. И зачем это люди в Крым отдыхать едут? У нас-то в Житомире всяко в мае получше, а Паша?

— А в Саратове, товарищ полковник, и вовсе хорошо. — «Я теперь патриотом своей новой малой Родины стану. Вешайтесь сами, кто против Саратова чего лишнего скажет, а не то я помогу. О! Первый кандидат уже появился».

— Чего?! Язык твой бесстыжий, Колун! Это у нас под Тулой, вот там я понимаю. Там да-а-а, хорошо. Но в Саратове!? И чего у вас там интересного-то есть?

— Там, Иваныч, есть то, чего под Тулой никогда не будет, если правительство страны на это денег не выделит?

«Осторожнее надо шутить. Вон уже водитель оглядывается. А рядом сосед молодой военинженер, аж брови нахмурил, пытается вспомнить, что там у нас в Саратове водится».

— Ты, Паша, ври, да не завирайся! Мы хотя б к Москве поближе! А Саратов твой, в хрен знает какой глуши стоит. И, на что это такое, что у вас в Саратове есть, тулякам правительство денег пожалеет?!

— Это, Иваныч… всего-навсего главная достопримечательность Советского Союза…

— Чего?!

— Командир, сделай, пожалуйста, лицо попроще, а то не выдержу, а у меня сердце слабое и давление вон никуда не годится. Да это же я про великую русскую реку Волгу-матушку.

Раздавшийся со всех посадочных мест автомобиля гомерический хохот не утихал минуты три.

— Ну, Колун! Ну, уморил, засранец! Хотя, чтоб ты знал, наша Упа это правый приток Оки, почти что Волги.

— То-то, что почти.

— Слушай, Павка! А зачем тебе, балаболка ты этакая, звено?! Давай, может, по комиссарской линии двигай. Сперва тебя комсоргом полка сделаем. Потом в политучилище направим. Окончишь получишь батальонного комиссара, а там и к Ильичу под руку поставим. А?

— Угум.

«Ильич, это наверное полковой комиссар Вершинин. Еще имя бы его узнать. «С» это может быть и Сергей и Степан, и Савва, и Савелий, и Савватей. Стоп. Ты еще, эрудитка, Соломона вспомни. А Иванычу своя идея-то как понравилась. Вон, как разошелся, ухарь».

— А что? На митингах ты у нас уже выступал. Язык у тебя уже и так, как помело. Это раз. Работу летную ты не понаслышке знаешь. Воевал, и сбитые у тебя есть. Это два. Награда скоро появится. Это три. Да еще и новатор, идеи разные рождаешь. Это четыре. Ну и, если уж во время вылета полка на авиабазу вражьи бомберы нападут, то ты и сам с дежурным звеном аэродром защитишь. И всех гадов разгромишь, да в землю загонишь. А между вылетами народ в тонус речами приведешь. А, Паша?

— Нет, товарищ комполка. На митингах выступать и без меня есть кому. Да и не трави ты мне, Иваныч, душу. Я ведь сейчас, словно витязь на распутье. Вроде что-то успел уже, да не доделал, вроде куда-то спешил, да недоехал. Летел-летел, и в поломанный дорожный указатель уперся.

— Да, ладно тебе. Не грусти, старлей. Вот, доедем, я тебя в грязелечебницу определю. Говорят те, кто там бывал все лет на десять молодеют.

— Что-то мне, Иваныч, обратно в школу са-авсем неохота.

— Пашка, хватит смешить меня. Сидишь с лицом похоронным, а сам юморишь, как клоун в цирке. Эх ты, артист…

Наконец, взгляду открылась железнодорожная станция Саки. Военинженер, коротко простившись, покинул попутчиков. В тени каких-то складов снова наблюдались несколько длинноухих представителей крымской экзотической фауны. Мимо, устроив пробку на пересекаемых дорогах, проехала колонна ЗИСовских грузовиков с щебенкой и с асфальтом. Горячий смолянистый запах перебил все другие фимиамы.

— Этих, наверное, для ремонта здешней полосы нагнали. Так, сейчас на часах девять сорок. Времени у нас полно.

— Иваныч, а ты сам-то, куда двинешь когда доберемся?

— Да мне, Колун, много куда надо. Тебя, болезного, на обследование вон определить. Потом в штаб авиабазы документы завезти, и доложиться. Потом в четвертую школу воздушного боя зайти, с их начальством пообщаться. Ну и потом уже можно будет топать в гостиницу устраиваться. Мне ведь тут все равно дня три пробыть придется. В понедельник, наверное улечу.

«Не знаю почему, но тянет меня на эту авиабазу. Словно подарок меня там ждет. Значит будем командира уговаривать».

— Предлагаю. Сейчас едем в клинику, хватаем любого врача, получаем для меня направление на осмотры и анализы. Договариваемся о времени встречи с тобой в гостинице. Меня ведь тоже куда-то селить надо. Ведь так? Пока ты в гостинице устраиваешься, я первую часть осмотра пройду, все что успею. И сразу к тебе в гостиницу. Там пообедаем и со спокойной душой направляемся по твоим делам. А?

— Опять крутишь? Небось пока я в гостинице буду, ты собираешься местным врачам лапшу на уши вешать, чтоб здоровым тебя признали.

— Иваныч. Я тебе вроде повода не давал так о себе думать. Но раз ты переживаешь, то давай лично до меня переговори с врачами, чтоб на мои иезуитские предложение не велись. И заодно свой командирский взгляд им доложи, как-никак ты ситуацию сбоку видишь, а я и правда – лицо заинтересованное. Сойдет расклад?

— Ладно, старлей, не дуйся. Что-то я все никак не привыкну, тебя таким правильным видеть.

«Вот меня уже и в состав правильных пацанов записали. Скоро красный пиджак мне подарят. Хм. Образно говоря».

— Я серьезно, Иваныч. Не надо мне скидок. Заодно без утайки расскажи главврачу или тому, кто его замещает, как это важно меня по-настоящему в строй вернуть. Ну как, поможешь?

— Убедил. Пошли с эскулапами общаться!

Петровский беседовал с врачебным начальством целых четверть часа. Клиника была межведомственной и относилась не только к ВВС, но и к наркомату авиапромышленности, а может еще к кому-нибудь. Оно и логично, одни строят, другие летают, третьи обслуживают. И без любой составляющей система работать не будет. Были и другие клиники в этом «городе-санатории». Но полковник, видимо знал, что и где искать.

Кабинет, в котором, исчез Петровский, как явствовало из таблички на двери, принадлежал заместителю главврача по медицинской части, то есть, говоря по-военному к «начмеду». Павла присела на лавку в коридоре и устало закрыла глаза. Из-за двери раздавался дуэт баса полковника и молодого фальцета врача. Наконец, разговор стал утихать и шаги его участников сместились к дверям. Сквозь приоткрытую дверь показалась спина Петровского.

— Так что, вы уж, доктор, пожалуйста, постарайтесь. Нашему полку этот ас позарез нужен.

— Мы конечно не волшебники, но все, что сможем сделаем. Ну, где ваш аc?

— Да вот он сидит. Принимайте нового пациента. Ну, а если будет плохо себя вести, или лечиться откажется, то позвоните дежурному авиабазы и оставьте информацию для полковника Петровского. А уж мы-то его враз послушным сделаем.

— Если захочет вылечиться, станет нас слушаться.

Тридцатипятилетний на вид доктор бодро поинтересовался.

— Приветствую вас. Ну, так от чего будем лечиться, товарищ летчик?

«Ну ты, товарищ «Гиппократ» и спросил. Откуда я знаю чем болел этот Павел. А диагноз ставить это ваша работа. Так что, вспомнив рекламу постсоветской медицины…».

— От причин заболевания, конечно. Ведь от симптомов, уважаемый доктор, вроде бы, лечиться бессмысленно.

— Ну вот и отлично! Глядите, товарищ полковник, какого послушного пациента вы к нам привели. Он даже в медицинских терминах разбирается и передовую научную парадигму исповедует. Уверен, что наше лечение поможет решить большинство его проблем со здоровьем.

— Хм. Павел, я на тебя надеюсь.

— Не переживай…те, товарищ командир, мы с медициной не поссоримся. Встретимся в гостинице.

— Ну ладно. Если уйду оттуда, записку для тебя у дежурного оставлю. Лечись давай! А вам доктор, всего хорошего.

Дальше привыкшей к длиннющим очередям бесплатной советско-российской медицины Павле пришлось слегка удивиться. Конечно оснащение клиники было довольно архаичным на вид, но вот врачи и прочий медперсонал, демонстрировали не только довольно высокий профессионализм, но и уважительное отношение.

Лежа в грязевой ванне, Павла вдруг почувствовала, что разрекламированное Петровским омоложение, оказалось не только метафорой. Если пять дней назад она ощущала себя старой каргой, то за полчаса процедур, начала чувствовать себя не просто усталым старлеем, а человеком, у которого вся жизнь еще впереди. Вот только мысли о том, как сделать эту жизнь осмысленной занимали большую часть размышлений. Еще ее немного расстраивало то, что Петровский ее ждать не будет, но тут уж она ничего поделать не могла. «Ничего, до понедельника есть время. Успею как-нибудь».

В общем, часа за три удалось безо всяких очередей завести лечебную книжку, обойти четырех врачей, сдать три анализа, сделать рентген грудной клетки и брюшной полости в трех проекциях и побывать на грязелечении. И хотя с рентгеном тут явно перебарщивают, что по меркам конца двадцатого века может сильно аукнуться человеку, но Павлу это не пугало. «Импотентом сделают, и нормально. Проблем меньше с «ошибками молодости» будет». До понедельника она была записана еще десятка на два процедур, и получила выписку из истории болезни. «Надо ж перед Иванычем отчитаться как-нибудь». В Российской Федерации ей бы на это потребовался период от месяца «если по блату», и до полугода, а может и более, в «бюджетном варианте обслуживания». Да и то не факт, что удалось бы пройти такой курс лечения.

* * *

Огромное летное поле походило на чашу, напоминающую засохшее озеро или укатанный катком кратер вулкана. Расположенная почти в его центре, длинная около шестисот метров взлетная полоса вместе с соседними рулежными дорожками была оккупирована тракторами, самосвалами и похожими на муравьев дорожниками. Тут явно наблюдался недавно начатый капитальный ремонт, сопровождаемый треском моторов, дымными выхлопами и периодическими тирадами на могучем и соленом.

По обе стороны от единственной действующей, при этом уже закатанной в асфальт трехсотметровой полосы, сгрудились ряды местной боевой техники. Основную массу аппаратов Павла сравнительно легко вычислила и узнала. Кроме уже виденных ею вживую «Ишаков» и «Чижей», тут можно было полюбоваться и классической «Чайкой» И-15, и шестеркой красавиц СБ, и звеном толстолобых ДБ-3. А также несколькими звеньями двухместных бипланов, в которых, чуть вздрогнув извилиной, Павла узнала то ли ССС, то ли Р-Z, а может еще какую модификацию Р-5. Даже несколько тупоносых Р-10 и пара двухместных ДИ-6 затесалась среди этого «разнокрылья». А большие ангары, расположенные вокруг поля в нескольких местах видимо скрывали и другую авиатехнику.

С другой стороны поля угадывались строения какой-то авиачасти. Приглядевшись, Павла заметила и несколько УТ-2, взлетавших с еще одной грунтовой полосы. «Может школа летная какая. Вот на этих «Утках» я бы с удовольствием слетала. Как-никак все же предок моего родного ЯК-18. Ну да ладно, найду Петровского может и тут какие полеты срастутся».

Собственная эрудиция сильно порадовала шпионку. Но вот взгляд, брошенный в зенит, быстрого и точного ответа о конструкциях кружащих над полем экземпляров к ее огорчению не принес. В первую очередь из-за примерно двухкилометровой высоты полета явно отрабатывающих приемы воздушного боя аппаратов. С неба раздавались рокочущие звуки моторов. Две пары каких-то самолетов, видимо уже долго вели свои тренировочные бои в зоне видимости аэродрома. Группа пилотов в летных шлемах неровной кучей стояла чуть в стороне от старта, что-то оживленно обсуждая с традиционным использованием ладоней в разговоре.

Только дождавшись посадки одной из пар, Павла с удивлением увидела, что между собою «дрались» два на первый взгляд очень разных самолета. Один оказался тренировочный УТ-1, а вот второй… Внешне он слегка походил на своего «супостата» хвостовым оперением, крылом и даже кабиной. Но вот носовая часть самолета была длиннее, и несла в себе явно рядный двигатель, закрытый капотом и обтекаемым коком. Павле даже сначала показалось, что это что-то вроде спортивного скоростного «Кодрона» конца тридцатых годов, фото которого она как-то видела в журнале. В той статье было написано, что французы потом строили на основе этого проекта легкий истребитель, который не особо успешно воевал против немцев в 1940.

Пилоты покинули кабины и аппараты оккупировали по паре техников. Павла не стала дожидаться возвращения второй пилотажной пары и двинулась искать своего командира.

Здание четвертой школы воздушного боя встретило Павлу суетой, топотом ног и телефонными звонками. Небольшой, похожий на районную больницу двухэтажный корпус деловито гудел, выполняя свою миссию по передаче боевого опыта будущим асам или будущим павшим героям, тут уж, как повезет. В поисках Петровского, она заглядывала во все двери подряд, чем неоднократно вызвала законное неудовольствие владельцев помещений. В нескольких классах куцыми рядами сидели, судя по набору шпал и кубарей в петлицах, комэски и командиры звеньев. У вымазанной мелом школьной доски что-то бубнил такой же, как и Колун молодой старлей с измученным терзаниями ума рязанским лицом. Петровского нигде не было.

Наконец, старшему лейтенанту сказали, что полковник Петровский отбыл минут сорок назад. «Ну вот, зараза! Всего на час в гостинице разминулись, здесь на полчаса. Написал мне в записке «Жди к ужину» и усвистал. И где его теперь искать?».

Выйдя на крыльцо, Павла подняла лицо к небу. Щурясь от солнца, она вглядывалась в синий простор накрывшего аэродром купола.

«Ой! Какая с.ука?! Как больно! Уууууу!». Павлу согнуло от сильного удара, полученного со стороны спины по почкам. Повернувшись скрюченным телом. Она увидела нависающую сверху нахальную физиономию смутно знакомого старшего лейтенанта, который только что отправил ее в нокдаун. «Убью гада! По аэродрому урода размажу!». Но сказать хоть слово ей пока мешал все еще длившийся болевой шок, от неожиданного подлого удара.

— Ну, что Колун, когда на ковре-то с тобой, храбрецом, встретимся?

Проходящий рядом летчик хлопнул нахала по плечу.

— Ты, Рома когда-нибудь точно огребешь. Посмотри, что ты с человеком сделал. Ему ж не разогнуться.

«Ага. Значит, этого покойника звали Рома. Почему это «когда-нибудь». Прямо сейчас! Лично букет на могилку этой сволочи возложу. Да что там букет, венок, как к мавзолею. Ну, Рома, пусть твой попугай всплакнет по твою грешную душу!».

Павлу внезапно отпустило, и она без задержки провела серию ударов в сторону нахально стоящего в ожидании ответа уродца. К ее огорчению, просчитавший все ее действия засранец, легко уклонился от атаки. Он моментально сместился в сторону, резко разорвал дистанцию и оказался закрытым для ударов Павлы, очередным выходящим из здания командиром.

— Эх, Павло, Павло. Когда же ты чудак поймешь, что твоя борьба против моего бокса, все равно что дедовская пищаль против скорострельной зенитки. Калибр тот же, а убойная сила в разы. Ну что, может на ринг со мной выйдешь?

— Брось, Буланов, так же нечестно. Парень бокса не знает, а ты его вызываешь. Это и неспортивно уже.

— А не хрен ему было в Киеве в чужую драку влезать. Тебя не касается, вот и не лезь. И вообще, Лева это наше с ним дело.

«Вот, стало быть как, оказывается. Колун этого гамадрила в Киеве видать спеленал в ближнем бою, драчунов разнимая. А он, ранимая душа, Павлу этого не забыл и не простил. Думает, гад, меня на испуг взять. Тоже мне нашел, салагу! Конечно, на ринге мне с ним в паре делать нечего. Дальними замордует, и к себе близко не подпустит. А вот по уличным правилам, я эту зазнобу так или иначе на своем новом мужском агрегате проверну. И вспомнила я эту рожу. В альбоме фото было большая группа людей в спортивных костюмах, а на обороте что-то про сборную КОВО написано. Значит за Киев этот урод выступал, как и Павел. Ну что ж, дыхание восстановлено. Пора и голос подавать».

— А причем тут твой ринг и мой ковер? У тебя ведь ко мне лично вопросы остались, а не к моим болельщикам. Или нет?

— О! Ты гляди-ка, Левушка! У этого героя голос прорезался. Вот те на? Может он извиняться за Киев собрался? Да не. От этого праведника не дождешься. И чего ты этим сказать хочешь, болезный? Ты давай договаривай.

— Рома, брось, не связывайся.

— С кем? С этим хлопчиком? Брось, Лева, да у него уже штаны полные. Или мне показалось. А, Колун?

«Из себя мальчик вывести хочет. Молод еще меня запугивать».

— Один на один. Без правил. Правило будет всего одно, лежачего не бить. Пусть твой дружок за арбитра будет. Ну так как, гигант, или кишка твоя тонка, не со спины работать?

— Запросто, балеринка ты наша китайская. Да и чья бы корова мычала! Или не ты меня тогда в Киеве со спины заломал? И чего это ты мне условия тут ставишь?

Боксер, улыбался саркастической улыбкой, но в глазах медленно появлялось удивление.

— Спорить не буду. Что было, то было. Только разница между нами простая. Я тебя от тюрьмы спасал, а ты мне подло в спину ударил. Но с тебя, пионера, я не сданный вовремя взнос все равно в кассу соберу. А что до моих прав на условия… Так, ты, голуба, меня первый сегодня стукнул, и ты же первым меня вызвал, значит по старым дуэльным я и место да и оружие выбирать право имею. А ты, Лев что, не согласен с моими словами?

— Хрен с вами, дуэлянты. Против твоих слов, Колун, я не возражаю. Условия твои честные. Только хреновину эту нужно за территорией базы устраивать, чтоб начальство не гневить.

«Надо бы Петровскому записку написать. Что мол, «Буду поздно вечером. К ужину не жди. Целую, твой цуцик». Нет, про поцелуи цуцика писать не буду, этого он точно не поймет».

— Ладушки, Колун, и я согласен. Мне вообще-то все равно, в каком порядке тебе навешивать. Нам бомберам лишь бы бомбить, а кого и не важно.

— Ну и где, Лев, тут у вас махаться можно?

— Да где обычно. Есть тут одно место. Мимо грузовики часто ходят, и туда подбросят нас, да и обратно подвезут.

— Тогда я готов. Хотя… Лев, где тут можно спортивную форму купить?

— У меня запасная есть, забирай не жалко.

— Отлично. И сидор с аптечкой и пару фляжек с водой захвати заодно.

Буланов глядел заинтересованно, он явно не ожидал от Павла такого спокойствия.

— Вот аптечку ты правильно вспомнил, она тебе точно пригодится. Ну, что ли до вечера, Колун?

— Нет, не до вечера, Буланов. Через час вас жду, у меня на вечер планов много.

— Нет, вы только гляньте на него! Планы у него вечером. Если ты со мной дерешься Колун, то свои планы надолго забудь.

— Если бы я тебя вызвал, то ты бы мог выступать, Рома. А так, сказано через час, значит через час. Или ты трусишь?

— Чего!?

— Слушай, Лев, меня не интересуют ваши проблемы. Готовы драться или сливаетесь?

— Готовы, только нам с Булановым отпрашиваться придется.

— Отпрашивайтесь. Жду вас в первой гостинице ровно час, вовремя не придете, буду считать, что Рома струхнул.

— Да ты…!

— Время идет!

— Ну жди, Колун! Сейчас дождёшься!

— До встречи, Рома.

Через сорок минут, в комнату Павла без стука вошли трое спортсменов. Знакомство с новым персонажем прошло стремительно и скучно, тот явно был «лепшим корешем» Буланова, и то и дело заглядывал в лицо своему кумиру. Новый секундант представился «Зубанов Василий Дмитриевич», получил ответ «Колун Павел Владимирович», и на этом формальности завершились.

— Сколько такой костюм с кедами нынче стоят?

— Выстираешь от крови и вернешь, Лева и в претензии не будет.

— Я вообще-то Льву вопрос задавал. Так как, Лев?

— Если порвешь, мне сотни хватит. Все равно не новый.

— А ты поборзей, Колун, поборзей. Я ведь могу и, не пачкая костюм, тебе аккуратненько витрину разукрасить.

— За костюм, Лев, получи сейчас, чтобы мне потом не забыть и не искать тебя.

— Как знаешь.

Переодевшись в хлопчатобумажный костюм и кеды, принесенные Львом, Павла отправилась за своим молчаливым конвоем в сторону железной дороги. Веселье плескалось на лице только у Буланова. Через пять минут, группу спортсменов подобрал на обочине порожний самосвал. Машина шла быстро, и дорога к месту боя закончилась, не успев толком начаться.

Во дворе заброшенного татарского хутора, расположенного километрах в десяти-двенадцати от Саки было пустынно и неуютно. Покосившийся и местами обуглившийся забор надежно укрывал от посторонних взглядов импровизированную площадку, что было наиболее ценным для сохранения конфиденциальности этих необычных соревнований. «Видать быстро пожар потушили, раз столько дерева вокруг осталось». Павла прошлась по территории, осматривая место будущего сражения. Судя по многочисленным следам, они с Булановым тут были далеко не первыми. Слегка заросший и слежавшийся грунт не сильно пружинил под ногами. Буланов смотрел на эти действия с издевкой во взгляде. Перед началом боя Лев огласил для всех необычные правила.

— Никакого оружия не применять. Границ у площадки, будем считать, что нету. Правил по их нарушению тоже. Хоть вдоль забора друг за другом бегайте. Только на крышу не лезьте, а то нам за вами забираться неохота. Бить можно только стоячего. Лежачего не бить. Стоячим считается тот, чьи колени оторваны от земли. Если сцепились и оба упали, то можно драться и лежа, пока один не окажется на ногах. Других правил нет. Техника боя любая. Когда я крикну «СТОП!», оба обязаны остановиться. Когда будете оба готовы, кивните мне.

«А Василий Дмитриевич, аж дрожит от возбуждения. Вон как ему на свое «спортивное божество» в бою поглядеть-то хочется. Ну-ну, погляди-погляди». Тут послышался удивленный вопрос Романа.

— И что, можно бить даже когда встает, но еще за землю держится?

— Не советую тебе вставать. Здоровье, оно ведь не резиновое.

— Ну, Павлик, за слова свои ты мне сейчас по полной ответишь! Все, борец! Хана тебе.

«Угу. Не первый ты у меня такой, великий и ужасный. Минут десять или чуть поменьше помотать бы не спеша. Только чтоб крюки его по мне не особо сильно доставали. Придется попрыгать и побегать. Ну да ничего. Сперва, технику этого красавца посмотреть да примерную концовку прикинуть, вот тогда уже… тогда уже можно будет дыхание этому кенгуру сбивать, и скорость ног ему слегка поубавить. А потом… потом воспитывать буду засранца. С чувством, с толком, с расстановкой». Пара зрителей благородно молчала, не мешая двоим «гладиаторам» своими непрошеными советами. Представление началось по команде Льва.

Буланов порхал мотыльком. Павла уклонялась от атак, чувствуя, что момент удобный для ее контратаки пока еще далек. Боксер удивленно выгибал бровь, и кривил губы.

— Верткий ты оказывается, Пашок. Не знал, не знал. Ничего, все ж, достану я тебя.

Роман дрался не спеша, в слегка изучающей манере, даже иногда провоцируя на атаку. Он часто атаковал в открытой стойке, судя по движению ног, готовясь быстро разорвать дистанцию в случае атаки противника. Когда ему надоедало ждать атаки, шел вперед, проводил серию ударов и тут же уходил в оборону. Павла не торопилась, ставила блоки и уклонялась. В плечи ей несколько раз прилетало, но от ударов в голову она умело уходила. Дистанция боя пока была от дальней до средней. На серии ударов противника она отвечала имитацией атаки, и нарочито старалась развернуть противника лицом к солнцу. Тот вроде понял эту тактику, и даже слегка улыбнулся собственным наблюдениям, продолжая давить своими наскоками. Время шло. Бой уже прогулялся по половине территории двора. Захламленных участков территории Павла старательно избегала. «А то поскользнешься, упадешь еще, а этот «обезьян» возьмет и воспользуется».

— Куда ж ты, Паша, от меня все бегаешь? Остановись ты чудак, передохни чуток. Если совсем устал, можешь тайм-аут попросить, я сегодня добрый.

«Мели Емеля! Поболтай, потреплись «чуток», говорливый. Я-то свое дыхание сбивать не буду. Оп! Ну что, снова не завязался у тебя боцман красивый морской узел? А вскользь оно и не считается. Подумаешь, царапнул». Павла приняла очередную серию на блоки.

«Руки и плечи он мне, конечно, сегодня поотбивает, засранец, ну да ладно. А вот в корпус – хрен тебе, бабушка, а не Юрьев день. Колено мое не желаешь своим кулачком достать? Ага, не понравилось. А это что еще? Эй, ромашечка! Да ты что, меня совсем идиотом считаешь? Не делай вид, что ты устал, давай еще потанцуем. Ага, понял, что я не ведусь на эти уловки, и вперед танком полез. Щас, испугаюсь».

Поначалу Павла игнорировала возможности контратак, но боксер, чувствуя свое превосходство, действовал все наглее и наглее. Скоро эта игра ей стала надоедать, и она начала прощупывать его оборону. Уйдя с линии очередной атаки, слегка зарядила боксеру ногой в бедро.

«Ну что, боцман, не понравилось? Это из боевого самбо чуток. Я ж не только в соревнованиях участвовала. Нас четверых из секции тренер у себя дома научил кой-чему. Маловато этого конечно. Против нормального рукопашника, шансы мои были бы невелики, но ты-то Рома не рукопашник, так, боксер-показушник. Да и во дворах на дежурствах мне всякие деятели попадались. И кикбоксеры были и каратисты. А спортсмену против уличного бойца никогда легко не будет. По себе знаю. Оп! Что, больно? А ты думал я с тобой как на ринге боксировать стану. Наивный ты тогда, боцман».

— Ах, ты вот как! С.ка! Ногами драться?! Ну, молись Колун, щас я тебя гада убивать буду!

«Эх, как разошелся-то. Так, здесь мы лучше пока отступим. Побегай за мной. Тихо, тихо. Оп. Ага, мимо, паренек! Да что ты, бедняжка? Оп! А это уже я! Вот так-то, Романчик. Что, не знал, что на ногах столько болевых мест? А нефиг было выеживаться и по почкам со спины бить. Ты гляди-ка, замолчал, только пыхтит и сопит, как буйвол, да в угол меня все загнать старается. А глаза-то, какие страшные стали, жаль я красную тряпку дома забыла. Ой! Все же достал мне гад плечо и грудь. Хоть и по касательной, но сильно. Упф! Ну да ничего, молотобоец, это, наверное, твой последний серьезный успех был. Сильно, гаденыш, машется, синячок таки появится. Значит и в ближнем бою сегодня наверняка, не только ему, но и мне прилетит. А вот, кто из нас двоих выносливей, это мы еще посмотрим. Я-то свои охи-страхи уже давно, в подворотнях оставила, а вот про тебя мы скоро узнаем. Сейчас, сейчас…»

— Эй, Колун! Ты дерись давай, а не бегай от Ромки!

— Васек, ты же правила слышал, имеет право драться, как сам хочет, не мешай лучше им.

«А Лева-то, честный пацан оказался. А я уж, грешным делом, думала, не вместе ли они меня тут дубасить начнут. Фу! Ничего! Снова едва зацепил, пока не в счет. Ух ты! Какая экспрессия! Как нашему боксеру хочется меня достать. Давай, давай, я даже почти тебе поддалась. Ну же. Поднажми! Еще, еще! А вот сейчас, Рома, лови мою «дворовую контратаку». Раз, два, три. Пошли!».

Павла, выждав момент, нанесла серию сильных ударов по ногам, нырнула под могучий боковой крюк, нанесла сама удар в бок. Потом приняв удары на оба блока, охнула, от удара в живот, но быстро обхватив шею противника, провела свой коронный удар коленом в подбородок. Противник тоже охнул. Попытался бить ногами, но неумелые пинки месили пустоту. Тут же ей прилетело в корпус и даже в основание шеи сразу несколько средних по силе, но не особо точных ударов. Нокаута Роман не получил, успел все же немного назад дернуться в момент ее удара, а вот сила его ударов резко уменьшилась. Не выпуская шеи противника, она сама нанесла в корпус несколько ударов коленями. Потом резко отпустила руки, и пробила несколько раз по ногам и в пах. Удар в пах прошел вскользь, но боксер охнул и скособочился. Игнорируя опасность от рук Буланова, она нанесла серию ударов в район головы. Потом снова била по ногам. Боксеру уже явно было не до атак, он безуспешно пытался разорвать дистанцию, но Павла его не отпускала. Снова начав с ног, она пробилась в ближний бой, и когда Роман остервенело стал лупить ей в прикрытый локтями корпус, сама нанесла ему резкий удар раскрытыми ладонями по ушам. Схватившийся за голову боец громко завыл «У-у-у-у! С.ка!». Павла не стала ждать, когда он оклемается, и нанесла удар в локтем в лицо, а потом и точный прямой в солнечное сплетение.

«А сейчас, финал будет. Только бы не убить его. Я, конечно в состоянии аффекта, под действием адреналина и все такое, но из-за этого м.дака, в лагерь садиться совсем не хочется. У меня слишком много дел нерешенных накопилось. Да и фашистов бы я с гораздо большим удовольствием попользовала».

Завершила она своё тронное выступление эффектным броском из разряда «мельниц». Нежно приложив спиной о землю оглушенного боксера. Буланов охнул, и с подвывами застонал.

«Хорошо, у меня эта техника качественно отработана, а то сломала бы ему нахрен позвоночник, и кранты тогда летуну. А так, у нас тут как в рестлинге будет. Воздух из легких вышибет чуток, внутренние органы свое слегка получат, ну и сотрясение мозга несильное, да и хватит ему этого. Не привык этот чемпион вот так летать. Правда я ту буржуйскую показуху рестлинг и смотрела-то всего раза три. Но запомнила, как они там своих партнеров вроде чуть не убивают, а на деле те даже без синяков остаются. В общем, жить этот Рома точно будет, а уж летать… тут, как карта ляжет».

Она остановилась отдышаться. Посмотрела в сторону секундантов, и с ленивым выражением утерла пот с лица.

— СТОП!!! Колун стой! Пока не встанет, не подходи к нему. Вася и ты не дергайся.

«Все, боцман! Попугай и певица Буланова тобой сегодня будут сильно недовольны. Ничего я тебе вроде бы не сломала. Хотя, бью я и бросаю, как привыкла, а силы-то у Павла немного поболее моей исходной будет. Правда и Рома этот тоже лось здоровый. Вон, какие банки отрастил. И солнечное сплетение ему хрен пробьешь, натренировал пузо. У меня и самой все болит, хотя и терпимо. Да нет, не должно быть у него переломов, скоро встанет. Чего там секунданты трещат?».

— Я правила помню, Лева. Да я ему и отсюда все могу сказать. Для этого и подходить не надо.

— Это тебе, Буланов, прилетело за твой подлый удар мне в спину. Полагаю, мы с тобой теперь в расчете. Или нет? А в следующий раз, ты, боксер, хорошенько подумай, стоит ли руками размахивать попусту. Да, и все же, сейчас ты, Рома, лучше не вставай. Я, конечно, не такой злопамятный, как ты, но если вынудишь меня, то могу, ведь и инвалидом сделать. Хоть и жалко мне нашу авиацию одного пилота лишать. Ну как, желаешь продолжения?

Буланов уже перестал выть от боли и тупо корчился на земле. По щекам его бежали злые слезы. Из разбитого локтем носа капала кровь. Вставать он не спешил. Павла прощупала свои новые синяки и признала их болезненными, но не опасными. Где-то рядом по дороге прошумела машина и мотоцикл. Звуки затихли невдалеке.

«Кто это там катается? Хотя мы уже и не шумим, да и за забором нас не видно. Ничего. Не первый это у меня раз и видать не последний. Сейчас бы до гостиницы добраться и в душ горячий поскорее. И откуда вообще столько приключений на мою голову? Эх, что за жизнь такая пошла у меня нескучная».

Победительница достала из сидора вату с бинтом и открыла фляжку с водой. Потом, задрав спортивный костюм, стала не спеша накладывать мокрые компрессы на наиболее пострадавшие места. Стараясь при этом не шипеть от боли. Немного подождав, поменяла примочки на свежие. Оценила полученный результат без особого удовольствия, но и без сожаления. «Эх! Завтра врачи в клинике мне расскажут много интересного. И о соблюдении лечебного режима и вообще о моих умственных способностях. Хорошо хоть кроме пары синяков на шее, Петровскому и углядеть-то нечего. А то решит еще, что я в пьяной драке побывала». Закончив самолечение, она покосилась на все еще лежащего Буланова и передала медикаменты Льву, кивнув в сторону пострадавшего. Потом, пожав плечами, констатировала.

— Ну что, почтенная публика? Как я погляжу, партнер по поединку минуты три уже, как не встает. И сколько же мне теперь его ждать? Эй, секунданты! Так за кем поле осталось?

— Сволочь ты все-таки, Колун! Китайским, небось, гад, боксом дрался!

«Дурак, ты Васек. Где ты тут китайский бокс увидел? Обычная дворовая драка. Я и видела-то твой тайский-китайский бокс в одном-единственном фильме с Ван Даммом. Да, было сегодня пяток приемов и ударов корни, у которых с Востока. Но и все на этом. Просто твой чемпион по-уличному драться толком не умеет, хотя по почкам со спины бить научился. Но вот, если бы этот Рома меня хоть раз поймал в нокдаун, то это он бы сейчас итоги подводил, а не я. Даже если тебе за друга обидно, правду всегда признавать надо. Иначе, какой же ты мужик».

— Угу. Тайский бокс – Муай Тай. Я что, правила нарушил? А, оратор?!

— Да ты, гад! Ты ж его ногами…

— Стоять! Вася! Стой, тебе говорю!

— И что, что я ногами? Я ногами, а он руками.

— Щас я этому гаду покажу бокс. Вовек отучу его урода ногами драться!

Лев уже с трудом удерживал сослуживца, закрывая его корпусом от Павлы.

— Значит, по-твоему, Васек, боксеру против борца можно выходить кулаками махать. Ведь твой дорогой Рома знал, что я борец, а не боксер. Так что ли, правдолюб?! Ему, значит, можно?! Или это у вас с Ромой развлекалово такое, не особо сильных бойцов задирать? А как получили на орехи, так сразу же обижаться, как малыши в песочнице.

— Ну, все! Колун, не жить тебе!

— Васька, не лезь! Не лезь, говорю! А то мне двоих в гостиницу тащить придется.

— Что с результатами боя, Лев?

— Правил ты не нарушил, мы к тебе претензий не имеем. Хочешь узнать о претензиях Романа, сам у Буланова спрашивай. Бой я признаю завершенным. Верх твой.

— Давно бы так. А его претензии мне до лампочки. Раз, как ты говоришь, драка была честной. Да и спортивный костюм я себе оставлю, по нему доплата требуется? Нет? Ну и отлично.

Лев хмуро мотнул головой. Павла повернулась, собираясь идти к калитке. В этот момент та со стуком распахнулась, и во двор влетели какие-то люди.

— Стоять, руки вверх! Ни с места никому!

— Окружай их, ребята!

Часть внезапных пришельцев была одета в белую с синими петлицами явно милицейскую форму. У троих в руках тускло поблескивали револьверы. Еще трое были одеты в какие-то, немного похожие на летные, темно-синие комбинезоны. На головах летные шлемы. Обуты эти персонажи были в высокие ботинки. А один вообще оказался в фуражке и в форме майора с голубыми петлицами. Трое из четырех милиционеров были восточной внешности. Но их худой невысокий командир с одиноким кубарем в синей петлице был явно из славян. Он, опасливо косясь на летчиков, с каким-то провинциальным прононсом негромко затараторил.

— Вот, товарищу майор, я же говорил, шо кроме ваших тута и взяться некому. Третьего дня тута дрались, и теперя вот снова. Мы нонче чуток толька не успели. Я сам слышал, как они друг на дружку орали. Вам бы чуток пораньше приехать. Да вот и побитый их лежит.

— Чьи такие, хлопчики?! Ну-ка, быстро, доложили, мне.

«Сам-то кто такой? Может вы тут все диверсанты ряженные. А мы, может, просто погулять вышли».

— Прежде чем докладывать, разрешите сначала узнать, с кем имеем честь.

— Этого говорливого, сразу на «губу», на неделю, как только в расположение лагеря вернемся.

«Что там у них за лагерь еще. Не было такого вроде в Саки. А губу я знатно заработала, тут и отпуск мой закончится и первая в жизни самоволка начнется».

— Повторяю вопрос, кто такие?!

— Летчики, прикомандированные к авиаполку боевого применения НИИ ВВС, товарищ майор!

«Эх, Лева, Лева! Зачем же ты нас слил. Может, по дороге как-нибудь сбежали бы от них. Эх!».

— Ну, ты погляди! Негоруйко, ты чего меня, лейтенант, обманул, это же не наши!

— Как таки не ваши, до Саки отсюда верст десять с гаком ехать. А може, они специально нас тут дурят?

Майор с подозрением поглядел на спортивные костюмы задержанных.

— Документы имеются?

— Никак нет!

— Слышь, Мосол, ты их по лицам часом не узнаёшь?

— Да не, командир. У нас таких точно не было. Если только из новых призывников, так те все вроде в бригаде остались.

— Окстись, лейтенант. Этим всем по четвертаку минимум, ну кроме вот этого болтуна. Да и выправка видна.

— А может правда они летчики из Саков, тогда это уже другой гарнизон. Нам они не подчиняются. Может ну их, товарищ майор, а?

— Эй, милиция! Негоруйко! Это не наши, сами их забирайте, и сами в Саки везите.

— Товарищ майор. А за что нас куда-то везти?

— Чего? А, это снова ты, речистый. И чем это вы тут, летуны, занимались? А?

«Кто же они такие? Бригада у них какая-то. Причем сами они тут чего-то делают. А бригада их непонятно где, но явно не поблизости. Петлицы голубые с курицей, но они не летчики, иначе с такой скукой в глазах не обсуждали бы нашу принадлежность. И плевать им тогда было бы на другой гарнизон. Как же, поймали с поличным коллег с другого полка. Да они от счастья прыгали бы и гадали, что там можно с нашего командования стрясти за наши бренные тушки. А эти вон даже возиться с нами не хотят. Летчики, но не летчики… Хм. Неужели… неужели это местная десантура?! Точно! На рукаве у него «курица» отсутствует, а у нас всех на форме есть. Ух, ты! Вот так встреча. Если так, то может юмор включить? Вдруг развеселятся и отпустят».

— Мы, товарищ майор, отрабатывали противодействие поисковым командам противника в случае приземления сбитого пилота с парашютом за линией фронта.

— Представьтесь сначала, гражданин неизвестный спортсмен.

«А, восемь бед – один ответ. Я как-никак в отпуске. Если что, можно и на себя все взять. Иваныч, конечно расстроится, но зато совесть коммуниста мучить не будет».

— Старший лейтенант Колун Павел Владимирович, начальник парашютной службы 23-го ИАП.

— Вот как? Почти что коллеги. Что за бред вы тут мне рассказываете, товарищ непоформеодетый старший лейтенант?

— Никак нет. Докладываю вам все, как есть. В связи с отсутствием в уставах и наставлениях требований к индивидуальной подготовке по рукопашному бою, и выживанию на территории противника сбитых пилотов ВВС, данную подготовку проводим в свое личное время. Также готовим наши предложения для командования ВВС, о включении этой дисциплины в расписание боевой учебы.

— Чего?! Ну, вы и наглец, товарищ старший лейтенант. Думаю, правильным было бы вас доставить в местное отделение милиции, чтобы посидели денек под замком, пока ваш командир за вами не приедет. А потом пусть вас в Саки уже по уставу наказывают.

«Угу. Милиционеры мнутся. Не знают они, бедные, что теперь с нами дальше делать. А майор-то, жук. Сейчас ведь от него все зависит. Вот он и пользуется от скуки. Лицо у него вроде каменное, а вот глаза смеются. Никуда он нас везти не хочет, но моей «легендой» драки явно заинтересовался. Видимо уже просто для проформы и в качестве бесплатного развлечения пугает. Хочет поглядеть, как летуны «пардону» просить будут. И чего б ему такого сказать бы? Чтоб он отпустил нас. Угхм. Есть одна идея, но такие приключения иногда плохо для казенной части заканчиваются. Хотя… После этой драки мне уже сам черт не брат. Я же местного почти чемпиона завалила. Мне бы, как женщине, ужасаться содеянным и голову пеплом посыпать, а я вроде бы даже рада. Точно мужиком становлюсь».

— Товарищ майор, вы, конечно же, можете сдать нас начальству авиабазы Саки. Там нашу инициативу после ваших комментариев, скорее всего не одобрят. Но у меня есть для вас другое, более интересное предложение. Разрешите доложить его вам с глазу на глаз.

— Хм. Ну, давай, отойдем, старлей. Докладывай.

«Быстро согласился. Точно дядька неглупый. И не уставник, хоть и на публику пыжится. Эх, только бы нормальный мужик оказался! А там… там посмотрим».

— Ну, так о чем речь?

— Предлагаю вам пари, товарищ майор.

— Чего?!

— Пари предлагаю. Если меня ваши подчиненные на десятикилометровом маршруте вычислят и спеленают, то везите нас в Саки на губу. А если нет, то вы нас тут и не видели.

— Ну ты нахал, старлей. Ты же мне фактически сделку предлагаешь! Хорошо хоть не взятку.

— Так точно. А вы представьте, как будут после этого расти показатели боевой учебы вашей бригады, если десантникам перед строем скажут, что их какой-то летун вокруг пальца обвел.

Майор, задумчиво поковырял носком сапога землю. В брошенном на Павлу взгляде мелькнуло уважение, и хитринка.

— Идея твоя, старлей, хорошая, и мне она нравится. Вот только одного тебя мне для такой облавы маловато будет. Вот если всю вашу четверку в рейд по территории, прилегающей к нашим объектам отправить, тогда дело будет. А я за вами сборное отделение пошлю, пусть наши орлы покажут класс. Ну как, согласен?

— Согласен, только у нас один травмированный. Не слишком честные условия получаются.

— А я вам еще тройку наших главных бригадных «залетчиков» с собой проводниками дам. Они тут всю местность вокруг тренировочного лагеря хорошо знают, даже помогут вам рассказами о наших достопримечательностях. А болезного этого не с самого начала пустим, а ближе к концу маршрута выложу его в точку рандеву. Вот и будете вы у нас одной командой «летчики с залетчиками». Ну как, берешься?

— Если мои согласятся, то берусь! Один бы я и без разговоров согласился. И вот еще что, пусть ваши орлы не знают, кого они сегодня ловят. А оснащение нам дайте одинаковое с ними.

— Какое ты хочешь оснащение?

«Если вспомнить наши баталии по ориентированию в последних классах интерната, то шансы у меня нормальные. А ведь я им могу еще всякого веселья добавить. Как нам бывало, наш начспортлаг рассказывал. Он ведь в армейской разведке в 60-х служил, вот и забивал нам уши своими подвигами. Поэтому, будем наглеть. Раз он меня сразу дальним маршрутом не послал, значит, договоримся».

— Каждому из нашей группы вот такой набор. Десантный комбинезон, ботинки и ранец. Саперная лопатка, складной нож, подсумки с ремнем к этому. Метров пять-десять прочной веревки, перчатки, набор для выживания. Ну, там фляга с водой, компас, спички, сухпай. И еще прошу дать нам десяток сигнальных ракет, запускаемых без ракетницы с руки. Ну, как детские хлопушки. Есть у вас такие?

— Хм. Есть такие, правда не слишком много. Но десяток это вам слишком жирно будет. Пары штук хватит.

— Минимум штук шесть. Зато в этом случае я обещаю вашим героям массу удовольствий от пробежки.

— Обещаешь? Идет, старлей! Я вам даже взрывпакетов по паре штук каждому добавлю, чтобы нашим еще веселее было.

— Вот за это особое спасибо, и еще дайте какой-нибудь тонкой и прочной проволоки метров тридцать. Пару плоскогубцев к ней. И две трехлитровых банки с бензином. Еще старый тулуп и ненужную рыболовную сетку.

— А это барахло тебе зачем?

— Сюрприз вашим бойцам приготовлю. Не беспокойтесь, никого не покалечим. Стрелять по людям я не буду, но попугать их немножко, попугаю.

— Посмотрим еще, кто кого покалечит. Ладно, пошлю человека, через часок все тебе привезет.

— И еще. Две карты местности нам дайте!

— Зачем две? Совесть имей, старлей! Это ж тренировка, а не настоящий рейд, тебе.

— А если мы группу разделим?

— Хм, толково. Хрен с тобой! А маршрутов я вам целых три на выбор предложу.

— Нет, не так. Вы поставите несколько вариантов промежуточных точек и одну конечную точку маршрута. На промежуточных мы вам записки в тайниках оставим, и на карте эти места отметим. Для этого листы бумаги и химкарандаши нам дадите. До конечной же цели нам нужно будет через все это пройти и там пошуметь. А вот куда, и как пойдем, и где окончательно остановимся и «сдадимся» мы уже сами решим. «Залетчиков» ваших сразу к исходному месту сбора доставьте. А на планирование и боевое слаживание нам еще где-то часа полтора-два потребуется. Ну, как, договорились?

— Добро. И вот еще, что… В общем, молодец ты, старлей! Понравилось мне, и то, что ты старшего командира не зас.ал, и то, что за своих один отвечать решился. Давай, летчик, топай свое воинство уговаривай. Даже если мои твоих спеленают, отпущу я вас, ты только гляди, своим допрежь времени не рассказывай. Гляди! А то я ведь и передумать могу!

«А ничего. Нормальный мужик. Я в нем не ошиблась. И все-таки большой мальчишка, этот майор. Вон как новому развлечению обрадовался. Даже помолодел внешне лет на пяток. Вот такие мужики и сломают Гитлеру хребет. Правда, против танков с ТТ, им делать нечего. Жаль, что их начальники не все это понимают. Надо бы с этим дядькой поговорить после рейда. Ну да ладно. Где там наши арестанты? Угу. Стоят, друг к дружке жмутся, спортсмены. О! Оклемался Рома, ходит вон уже, хоть и прихрамывает».

— Есть разговор, парни. Кто хочет на губу, может прямо сейчас в сторону отойти, и дальнейшее уже не слушать. Будете потом с летным начальством в Саки объясняться. Есть такие?

— О чем с майором говорил?

— Ты, Василий, мне тут допроса не устраивай. Я за всех нас один слово держал, и с майором договорился. Сейчас предлагаю, всем, кто хочет без конвоя в расположение вернуться, участвовать вместе со мной в одном мероприятии. Так сказать, в качестве компенсации местным морального ущерба. Ну, так как?

— Пока не скажешь о чем речь, не согласимся. Говори, давай.

— Ладно, слушайте. Майор этот десантник. Ему своих «сорвиголов» тренировать на ком-то надо. Смекаете?

— Так ты что же, гад, драться нам с ними предлагаешь?

— Нет, Вася, не с.ы. Мы будем как бы сбитыми пилотами, выбирающимися с территории противника. Они будут охотниками, будут нас догонять и захватывать. Их задача поймать. Наша задача уйти. Оснащением для рейда нас обеспечат. Ну как, идете? А то я и один могу с десантом станцевать.

— А про Буланова, ты, подумал? Он же толком идти не сможет!

— Спокойно! Я с майором договорился. Буланова отвезут на последнюю треть маршрута в точку рандеву, там он нас с посредником подождет. А когда все подтянутся, нам уже останется один последний рывок.

«Настороженно смотрят. Ждут подставы от меня. Зря вы так обо мне думаете «собратья по крылатому племени». Но клятв от меня вы не дождетесь. Я ведь и одна могу десантуре нервы помотать. Набегалась в свое время в лагерях, да и научилась кой-чему. Мнутся, не верят. Неужели зас.али! Ну и хрен с вами…». Не дожидаясь ответа, Павла, развернулась и направилась в сторону майора. В спину глухо зазвучал голос Буланова

— Эй, Колун! Согласны мы.

Из предложенных Павле вариантов экипировки, прыжковая форма заметных цветов была жестоко отвергнута, особенно темно-синяя. Комбинезоны для своей группы она попросила дать серого цвета и самые выцветшие. После долгой беседы с майором, договорились считать конечной точкой маршрута небольшой десантный аэродром с тактическим полем. До него нужно было на выбор пройти мимо трех промежуточных пунктов. Среди предложенных вариантов были: тренировочный лагерь; стрельбище; склады артиллерийско-технической базы; три перекрестка дорог и две татарских деревушки. Проход группы «летчиков-залетчиков» к аэродрому обозначенный пуском ракет, становился победой группы. Правда для этого им нужно было еще как-то уйти от преследователей и подобраться к этому объекту вплотную, минуя посты и патрули десантников. О настоящей цели рейда майор обещал не оповещать ни самих «охотников», ни тех, кто будет на аэродроме.

— Эй, десантура, ходи сюда! Нам с вами нынче вместе в рейд идти, так что давай знакомиться.

Десантники оказались поголовно сверхсрочниками. Все были только что доставлены с местной десантной «губы», где видимо, замаливали свои недавние грехи. Среди троих «залетчиков» выделялись двое. Здоровенный с угорской внешностью сержант Шурманов, и невысокий с хитрым татарским прищуром младший сержант по фамилии Чириков. Третий десантник, с виду выглядел обычным русским парнем, звали его младший сержант Качалин. Смотрели они на летчиков с легкой иронией. Мол – «Не за свое дело беретесь, крылатые. Тут и без вас балласта хватает». Пока летчики подгоняли амуницию, Павла успела побеседовать с каждым из новых попутчиков по отдельности. Говорила с ними открыто, так, как привыкла разговаривать с рабочими у себя на заводе.

«Хочешь обратно на «губу»? Тогда прямо сейчас откажись от рейда. Если идешь с нами, то командир тут один – это я. За малейшее неповиновение или саботаж буду карать своей рукой. Каково это, попасть мне под руку, сходи, если хочешь, вон у того старлея спроси. Усек? Но если все без дураков сделаем… Если сможем твоих товарищей вокруг пальца обвести, ваш комбат с тебя и парней взыскание снимет. Ну так что, вместе за свободу воюем, или как?».

Отказников не было. Люди оказались шебутные, но совсем неглупые. У каждого из этих ребят, она с пристрастием выпытывала, какие наиболее удачные места для засад им известны. И где на пути к цели «охотники» могли бы ждать «диверсантов», чтобы не плестись за ними по следу. Таких мест оказалось целых четыре. Павла задумалась. Двигаться к цели всей толпой она решила неразумным. Предварительно поделив группу на пары по принципу летчик-десантник, себе она для начала выбрала в пару того самого татарского «младшину» Чирикова. За последующие час с небольшим предрейдовой подготовки, Павла успела на примерах рассказать о большинстве планируемых ею хитростей. Летчики слушали Павлу с подозрением «А не врешь ли ты нам, дружок? Откуда тебе все это знать? Разве, что в Китае своем научиться мог». А вот в уважительных взглядах десантников можно было прочесть, что еще несколько дополнительных очков она этим занятием себе точно заработала. Попутно на всех участников будущего рейда делали накидки из серых рыболовных сетей. Закрепление на них кусков тряпок, и образцов местной растительности заняло еще полчаса перед самым выходом. Наконец время подготовки вышло, пора было выходить на маршрут.

Павла оглядела свое экипированное по-походному воинство. «Мда-а-а. Прямо «крылатые волки» собрались. Ну, «залетчики-то» ладно. Эти вроде на марше не сдохнут, и какими-нибудь глупостями себя не выдадут. А вот Вася, с Левой… Хм. Ладно, поглядим. Сейчас будем учиться следы путать. Не зря же я чемпионский титул спортлагеря по ориентированию три года удерживала. Ну держись, десантура!».

Судя по достаточно подробной километровой военной карте, местность тут оказалась сильно пересеченная. В основном это было холмистое плоскогорье, по-видимому, густо заросшее кустарником. То, что сейчас был май, давало надежду на очаговое изобилие буйной зелени. Несколько небольших лесных массивов, наверняка были уже многократно избеганы местной десантурой вдоль и поперек. А между двух высоких холмов оказался расположен сам тренировочный лагерь десантников. Судя по рассказам «залетчиков», он был явно мал по своим размерам для одновременной подготовки даже одного полка, максимум его хватало на батальон. А ведь десантные бригады, насколько помнила Павла, имели численность от двух до четырех тысяч человек.

По пути к тренировочному аэродрому десантников, группе предстояло обойти три небольших озера, и пройти мимо нескольких крохотных населенных пунктов. А также миновать назначенное количество промежуточных контрольных точек, оставив там о себе «памятки». Павла была уверена, что майор выставит патрули в нескольких местах, только не скажет, кого им там ждать. Ближе к цели на карте были обозначены овраги с мелкими ручьями. Вот на несколько ручьев она и решила сделать ставку. Поэтому, не дожидаясь получения сигнала о старте забега, она отправила Чирикова с Шурмановым далеко вперед изображать в нескольких местах переправы через ручьи. Своих, они должны были ждать хорошенько попетляв, и вернувшись на маршрут к цели другой дорогой. А их «ложный след» уводил бы погоню далеко в сторону. Отрабатывая его, преследователи теряли минимум час. Потом Чирикова с Шурмановым должна была менять Павла с Качалиным, заманивая «охотников» в новые ловушки. К месту рандеву с Булановым, перед последним броском к цели, выйти Павле вместе с Качалиным, предстояло отдельно от группы.

* * *

Десантники, шли настороженно. Преследуемая ими «дичь» получила от старта сорокаминутную фору, но десантников больше волновал риск потерять след или нарваться на засаду. Поэтому впереди их группы шли двое опытных следопытов. В сборную команду из двенадцати человек попали разведчики из второго и третьего батальонов, которые оказались среди проходящих в тренировочном лагере подготовку бойцов воздушно-десантной бригады. Командовал преследователями аж целый заместитель командира батальона, капитан Бандура. В общем, для «дичи» эта прогулка легкой не могла быть по определению.

Поначалу бойцы Павлы ворчали, что каждому из них пришлось таскать на себе по длинной доске.

— Ты, что, Колун, ошалел? Тебе нужны эти доски, ты их и таскай!

— Ты Василий, либо несешь доску как все, либо остаешься тут. Станешь мешать, нам пеняй на себя. Видишь, я, как и все, тащу, и ты тащи.

Минуту бодались взглядами.

— Лева, ты как, с другом остаешься или с нами в рейд.

— Да ладно, хрен с тобой, Колун! Понесу я эту доску. Но когда в Саки вернемся, обо всем пожалеешь.

— Тогда двинулись. Охотники на полчаса отстают от нас. Так что идем быстро.

Через двадцать минут движения по тропам, странный командир группы повел их самым неудобным маршрутом. Когда пришлось часто перебираться через многочисленные ручьи и овраги с обрывистыми берегами, вопросы о назначении досок у всех закончились. За первый час движения в направлении цели им удалось пройти примерно три-четыре километра. Причем направление их движения пока сильно отклонялось от цели в сторону моря. Потом они повернули на север, дошли до небольшого леска и сделали десятиминутный привал. Павла по примеру десантников разулась и заново перемотала портянки. Хуже всех эту дорогу перенес к ее удивлению не Василий, а Лев. Его натертые подошвы ног были тому безмолвной иллюстрацией. Но сам Лев не жаловался.

Капитан Бандура очередной раз выматерился. Обнаруженные следы нескольких наведенных через ручьи переправ, привели все три его разделившиеся группы на изрезанный оврагами невысокий горный кряж. Выглядело это так, будто три группы нарушителей затеяли тут сбор, для дальнейшего совместного марша. Но вот дальше начались странности. Преследуя противника, десантники напоролись на пару каких-то замаскированных проволок, вызвав пуски сигнальных ракет. Поняв, что они обнаружены, «охотники» ускорили движение, но следы исчезли у очередного ручья. Внезапно далеко в стороне взлетела еще одна ракета. На проверку этого нового направления поиска капитан отрядил троих бойцов. Через полчаса те вернулись, понуро сообщив, что обнаружили непонятно как запускаемый ракетный самострел, и следы, уходящие уже в обратном направлении.

Потом было множество следов одного или двух человек идущих извилистыми тропами во встречных по отношению друг к другу направлениях. Через полчаса расшифровки в этих «заячьих иероглифов», и еще одной сорванной растяжкой ракеты, капитан понял, что искать тут бесполезно, и нужно идти наперехват противника в районе цели. Вот только цель была пока не очень ясна. Но через час прочесывания наиболее удобных троп, следы еще двух групп все же были найдены. Несмотря на все ухищрения «дичи», исходя из общего характера движения, капитану удалось вычислить три наиболее вероятных направления движения группы. Два из них были в сторону береговой черты и могли вести к местам посадки на корабль, а вот одно оказалось направлением в сторону родного учебного аэродрома, расположенного километрах в пяти от тренировочного лагеря десантников. Но окончательные выводы делать было пока рано.

Группе Павлы, до места рандеву оставалось пройти еще километра три. Павлу немного расстроило, что вернувшиеся из прикрывающего рейда «залетчики» вместо двух «памяток» смогли оставить лишь одну у перекрестка дорог. На втором месте их спугнули оставленные майором десантные патрули. Но главное они сделали. Погоню запутали, и далеко оторвались от нее.

Дав отдохнуть Шурманову с Чириковым, в рейд, прикрывающий основную группу, отправилась Павла с Качалиным. Уводя за собой погоню, они уже сместились далеко в сторону от направления к цели рейда. Обнаружив одну из групп преследователей, они стали поджидать их у хлипкого моста через небольшую речку. Форсировать этот водоем, можно было и вплавь, но при наличии моста, погоня должна была им воспользоваться. Бывшей чемпионке по ориентированию вдруг остро захотелось поиграть с десантниками в ею же придуманную игру «переправа под огнем». Две оторванных от моста доски, были назначены плотом и отведены ниже по течению метров на пятьсот. Путь отхода Павла подготовила и стала ждать.

«Что это со мной творится. Кровожадной какой-то становлюсь. Еще час назад о горячем душе мечтала, а тут, словно детство в одном месте заиграло. Так и хочется десантуре пакость какую-нибудь подстроить».

И снова десантникам пришлось на своем пути еще насколько раз видеть стартующие в метре от ноги ракеты. Паре бойцов даже пришлось прыгать в воду с внезапно загоревшегося под ногами моста. Правда, сгореть переправе не дали мокрые доски настила, но ярких впечатлений от пылающего моста вместе с горящими прибрежными камышами оказалось в избытке. Быстрый рывок преследователей по гаснущему мосту неожиданно прервался от резких неприятных звуков. На тропе за мостом один за другим рванули четыре взрывпакета. Преследователи ненадолго залегли. Но через пару минут отправили пару человек в обход. Когда те появились на месте недавней «гранатной атаки» вид у них был невеселый. Противника снова не было. Тщательный поиск признаков присутствия тут неизвестных снова привел десантников к развилке трех разных цепочек следов. Все три, из которых, через несколько сотен метров загибались обратно к реке. Капитан Бандура перестал ругаться. Теперь он был уверен, что «дичь» уходила в направлении аэродрома. Вот только время преследователями было уже упущено. Найдя след, погоня разделилась на три отряда, один должен был опередить беглецов у аэродрома, а два других продолжали идти по следам.

* * *

Спустившись на своем импровизированном плоту, как можно ближе к своей цели, два диверсанта вылезли на берег. По дороге они успели выложить еще одну памятку у татарского села, но на закладку третьего подарка времени практически не осталось. Павла решила не рисковать и отправилась к месту сбора.

В точку рандеву с Романом, Павла с Качалиным вышла немного раньше основной группы. Отправив Качалина высматривать остальных, она присела недалеко от своего бывшего противника.

Буланов сидел на камне, слегка скособочившись. Синяки на его лице уже сменили свой цвет с желтого на красно-фиолетовый. Оба молчали.

«Был таким балагуром, и вот нá тебе. Молчит как партизан. Хотя чего над ним смеяться. Он же этой своей агрессией от своих же страхов, видать, защищался. Создал себе образ непобедимого боксера и всем доказывал, что он такой и есть. А на самом деле… Да хрен знает, какой он на самом деле! Как же он теперь жить-то будет, когда все его «идеалы торжества силы» порушены оказались. Мда-а. Не хотела я так человека ломать. Может помириться мне с ним. А то не по-людски как-то. Небось, подумает, что я поиздеваться хочу. А пусть, что хочет, думает, а помириться я попробую».

— Ты, Роман, зла на меня не держи. В драке я тебя бил, конечно, не особо жалеючи. Но подлости, в том, как я дрался, и в помине нет. Договорились драться без правил, но лежачего не бить. Я это условие выполнил. Так что не надо меня подлым уродом считать. А то, что ты своего противника неправильно перед боем оценил, так это не моя вина. Поэтому за свои удары я извиняться не буду. Хочешь еще раз подраться, я к твоим услугам. А если согласен начать знакомство заново, то я тебе мир предлагаю. Ни в Киеве тогда, ни сейчас, ни в будущем мне с тобой делить нечего.

Буланов помолчал минуту, хмуро обдумывая услышанное.

— Где ты, Колун, так драться научился-то?

— Везде учился. Везде, куда жизнь меня забрасывала.

— Так бы и сказал в Китае. Чего хвостом крутить. Я такой техники боя даже у шпаны одесской не встречал. А уж я в юности хорошо подрался.

— Даже если я чему-то в Китае и научился, то этого все равно мало будет, Рома. Ведь даже в уличной драке, как правило, можно много нового для себя почерпнуть. И никакие тренировки человека непобедимым не сделают, если он всем пытается показать, какой он сильный.

— Как же, никакие. Вон ты своим Муай Таем, небось, каждый день там между полетами занимался.

— Эх, Роман, ну почему ты не хочешь понять. Настоящая сила, ведь не для того, чтобы ею повсюду размахивать. Если ты пытаешься задирать всех и каждого, то со стороны это выглядит, так будто бы это ты сам не уверен в себе, и все время что-то кому-то доказываешь. Мол, глядите какой я сильный, смелый и непобедимый. Будто бы окружающие видят тебя слабым и хилым, пока ты их в обратном не переубедишь. Ты Рома не обижайся, я ведь твою силу оценил, хотя слабым тебя и раньше не считал, но дело-то совсем не в этом. Вот скажи ты мне, кто мы с тобой такие?

— Ну, пилоты, мы. Сталинские соколы. Командиры. Еще комсомольцы, если ты об этом.

— Все вот это, тобой перечисленное, можно объединить в одном несложном термине, мы «мужчины-защитники». И сила нам нужна, тогда, когда иначе мы свое дело сделать не можем. А какое у нас с тобой главное дело? Да самое простое – Родину защищать. Только делать это дело нам с тобой надо умело, а главное с толком.

— Хм… — Роман, потер лиловеющий синяк на скуле. А Павла продолжила.

— Вот ты пилот бомбера, и в чем твоя сила заключается?

«Угу. «В чем сила, брат?». Раньше я прогульщиков воспитывала, а хулиганов либо просто распугивала, либо сразу в милицию сдавала, а теперь вот сподобилась альфа-самцу лекцию читать. Но объяснить этому «боевому кочету» бестолковость его бравады я все же постараюсь. А вдруг это он мою родню от врага спасать будет. Да и вообще оно для «главного дела» полезнее. Глядишь, и головной боли у вермахта в 41-м быстрей прибавится».

— Врага бомбить.

— В таком виде это пока только лозунг. Давай его поподробнее разберем.

— Только не говори мне, что ты бомбить так же, как драться умеешь.

«А ведь прав товарищ боксер. И мне если летать разрешат под крыльями бомбы таскать, может, придется. То есть, мы с ним фактически одним делом заниматься будем. А, значит, и мне самой это все полезным может оказаться».

— Я нет. Пока не умею. И еще буду долго и мучительно учиться этому. Хотя мы и истребители, но бомбить в будущей войне и нам придется. Так что не спеши Роман нас с бомбежки на берег списывать. А твою силу пилота-бомбера я тебе все же опишу. Ее можно разделить на разные составляющие. Первое и самое важное это сила духа. Преодолеть свой страх и выполнить приказ. Не сходить с боевого курса, даже когда зенитные разрывы уже вокруг кабины пухнут. Выть от боли, если осколком зацепило, но с боевого курса не сворачивать. Согласен со мной?

— Ну, допустим.

«Хоть и не особо сильно, но все же удивился. Небось, думал, что пилоты-истребители только себя «богами неба» считают, а других в грош ломанный не ставят».

— Вторая по значимости сила. Это сила ума. Ты командир звена бомберов. Тебе дали задание, которое выполнить почти невозможно. ПВО там жутко сильная, или истребителей тучи вокруг цели вьются, сейчас для моего примера детали не особо важны. Но если планировать налет шаблонно без фантазии, то все самолеты твоего звена до цели не дойдут. Дух свой покажешь, но задачу не выполнишь. А людей и технику бесполезно угробишь. Вроде и не твоя это ответственность, ты ведь как-никак приказ выполняешь, но твоим-то погибшим ребятам, какая разница будет? От такой нашей силы духа только врагу будет польза. А вот если придумать хитрость, например, с тылу зайти, а? Или погоду использовать, особенности местности и психологию врага. Ведь у врага нашего свои уставы имеются, и по ним он и живет, а значит, в определенных условиях становится предсказуемым. Вот если с умом что-то из этого использовать, тогда и цель уничтожишь и сам домой вместе с ведомыми вернешься, чтобы и дальше врага бить. Не возражаешь против такой трактовки?

— Дальше рассказывай. — Сейчас Буланов слушал своего недавнего противника, уже, как кот шуршание мышей в чулане.

— Ну, а третья сила, конечно же, твоя любимая физическая. Вот, к примеру, если выпил ты перед вылетом, и твоя реакция от этого стала медленнее, то значит, и маневры ты выполняешь хуже. «Мессерам», «Фиатам» или еще каким «Гладиаторам» тебя легче будет в прицеле держать, а ты их под огонь своих стрелков подставить совсем не факт что сможешь. В этом случае все твои мощные бицепсы ничего стоить не будут. Нету тогда твоей силы. Или не так?

Роман, обиженно засопел, но вслух ничего не сказал.

— Не спеши обижаться Рома, есть ведь и другое. Ты про бомбометание с пикирования может, слышал чего? Как восемьдесят седьмой Юнкерс в Испании республиканцев бомбил.

— Так, краем уха.

— Так вот. Оказывается при крутом пикировании бомбу можно укладывать в круг диаметром метров двадцать. А с такой точностью можно не только площадные цели, но доты и танки долбить.

— А не брехня все это?

— Не надейся – не брехня. Мой друг в Сибири служит, они там, на И-15 пытались такой метод осваивать, но вот прочности конструкции не хватило. Разваливается «Чайка» от перегрузок. Да еще, чтобы на выходе из пикирования не разбиться, нужно свою физическую силу и выносливость долго тренировать. По многу раз эту технику бомбардировки отрабатывать придется, пока что-то получаться станет. Там ведь перегрузки от трех до шести ускорений свободного падения, а то и больше могут быть. Чуешь?

— Угу. Лонжероны могут не выдержать.

— Вот чтобы этого не случилось испытания и проводят. Сначала пологое пикирование, потом пять градусов добавили. Проверили, еще добавили. Да и летчика долго к этому приучать придется. Нетренированный пилот ведь от такой нагрузки просто сознание теряет. А коли потерял сознание, считай все! СБ из пикирования сам не выйдет. Хотя… вот если ты, Рома, придумаешь какой автомат, чтобы он ниже определенной высоты сам без участия пилота бомбер из пикирования выводил, то даже не слишком выносливые пилоты таким макаром бомбить смогут.

— Погоди-ка! У нас в наставлении по боевому применению СБ есть пологое пикирование градусов до 30. Но там такой точности попадания точно нет. А под каким же углом ты предлагаешь бомбить?

— Обманывать тебя не буду. Точных данных у меня, Рома, нет. Слышал я про крутые углы в 60 и 70 градусов, но все это проверять нужно. Так что за тобой и вашей бомбардировочной братией дело. Найдете способ это использовать, честь вам и хвала.

Роман, сидел с задумчивым видом, покусывая травинку. Потом не глядя в глаза собеседнику, медленно выдавил из себя.

— Слышь, Колун, ты мне тот тычок у четвертой школы прости. Не со зла я, по глупости вышло. Мне тогда в Киеве и, правда, ведь показалось, что ты свою силу выше моей считаешь.

— Забыто. Гляди, Лева с двумя десантниками, появились. А вон и Василий идет. Все, теперь отдохнем немного и можно дальше двигать.

«Это ж просто праздник какой-то. Ну, уж если этот «неукротимый гладиатор» извиняться начал, значит, дело сдвинулось. Эх! Еще бы с остальным получилось! Сплюнь и перекрестись, «Фома неверующая». Язык на ключ запереть, и работать-работать! Роман, судя по обуванию ботинок, уже совсем собрался с мыслями, и вернулся на грешную землю из своих фантазий. Пора и «рейд по десантным тылам» продолжать».

Буланов пошел расспрашивать друзей о пережитых приключениях. А Павла, отхлебнув из фляги, ненадолго растянулась на земле, передохнуть. Когда назначенное для отдыха время закончилось, Павла встала первой, и стала подгонять амуницию. Раньше других от группы к ней подошел Буланов. После разговоров со Львом и Василием на своего бывшего противника он смотрел со смешанным с удивлением уважением.

— Ну что, Паша, пошли?

— Пошли. А над пикированием ты Рома все-таки задумайся. Только выводить из пикирования тренируйся на приличных высотах, чтобы самому не угробиться и машину не угробить. А не то из-за одного глупого ЧП всю эту толковую тему закрыть могут, чтобы начальству жилось поспокойнее. Испытания нового они ведь бравады не любят.

— Если и правда в двадцатиметровый круг можно бомбу уложить, то я нашему комполка, как на уши сяду, так и не слезу, пока не разрешит мне попробовать.

— Даже если лишь в пятидесятиметровый круг укладывать сможешь, уже считай, победил эту задачу.

— На малой высоте я и так в пятидесятиметровый круг бомбу положу.

— Это если полташку, да и то с третьей попытки. А четверть или полутонная тебя ударной волной в клочья порвет.

— Точно! Про ударную волну я и забыл. Ладно, Колун, давай командуй. Я согласен на мир.

Через полчаса подтянулась остальная группа. До аэродрома оставалось километра три.

Десантники Бандуры, почти настигли тех, кого преследовали. Обнаруженное место привала было сильно истоптано десантными ботинками, но было видно, что люди отсюда ушли больше получаса назад. А до аэродрома было как раз минут двадцать хорошего бега. Это был проигрыш. Но капитан не любил сдаваться, и уже чисто из упрямства, без малейшей передышки продолжил погоню.

* * *

Аэродром десантников был мал до неприличия. Здесь явно летали не на ТБ-3, и даже не на ПС-84. Недалеко от аэродрома расположилось огромное бугристое поле, упирающиеся в невысокие, покрытые кустами холмы.

«Интересно, где у них тут посты охраны. Ага, вижу. С этой стороны пара патрулей. Если бы не их серо-сизые комбезы, то могли бы их и прозевать. Так на первый взгляд сейчас тут что-то около роты тренируется. Самолетов тут три, два на земле один в воздухе».

Назначение поля, ни у кого из летчиков сомнений не вызывало. Прямо перед глазами «штрафных диверсантов» под пузом неуклюже ползущего над полем Р-5 раскрылась пара белых куполов. Чуть позже еще пара. И пока счастливчики, в ожидании удара землей по пяткам, ловили поднебесный адреналин, остальные «коммандос» уныло укладывали на брезентовых «столах» свои парашюты. От одиноко стоящего длинного здания раздавались приглушенные кашляющие звуки выстрелов.

«Тир там у них, что ли? Развлекается, стало быть, десантура. Ничего, завтра у них будет новая жизнь. Тот майор им после нашей прогулки добавит в одно место оптимизма».

На границе аэродрома, рядом с невысокими ангарами загружались десантниками еще две этажерки У-2.

«Судя по поведению на аэродроме, тут у местных летунов скоро отдых намечается. Надо бы у наших десантников спросить».

— Качалин, Чириков, ближе подползите, разговор есть, — тихо позвала Павла.

Пара десантников-залетчиков бесшумно появились чуть ниже по склону холма.

— Ребята, а где тут у вас летчики сидят между вылетами? Ведь отдыхают же они где-то.

— Товарищ командир, вон там за ангаром будочку видите? Вот там они и отдыхают. Сейчас самолеты заправят и минут на двадцать туда уйдут.

— А когда рядом с их будочкой пожар начнется, то куда они побегут, к самолету или свое пристанище спасать?

— М-м-м-м. Думаю, сначала будку спасать кинутся, там ведь их вещи. Может документы, какие лежат. А еще там телефон-«полевка», от лагеря досюда протянут.

— Вот это просто замечательно! Так ребята, радиорубка в тренировочном лагере есть?

— Есть.

— Она далеко от забора?

— Не очень. Между ней и забором склад хозвзвода находится. Но само здание одиноко стоит. Дайте листочек, я вам покажу, как примерно это выглядит. Угу. Вот как-то так. Метров тридцать-пятьдесят от забора

— Отлично. Зовите всех летунов сюда. Скажите Шурманову, пусть пока за округой понаблюдает, а мы с вами совет держать будем.

Когда летчики собрались, Павла сползла со своего наблюдательного пункта, и оглядела собрание.

«Надо народу чуток о предварительных результатах рейда рассказать. Чтобы они понимали, и размеры своих успехов, и глубину своих неудач. А у «залетчиков» глаза-то вон как горят, уже видать поняли, на что я их подбиваю. Это вам не на «губе» расслабляться. Понравилось им видать куролесить с нами. Вот только боевую задачу-то не доделали…»

— Значит так, товарищи. Некоторого успеха мы с вами добились, но до победы еще далеко. Да, мы практически у цели. Пройдем линию патрулей и аэродром наш. Но! Из трех промежуточных точек маршрута мы отметились всего на двух. Еще до одной сначала не смогла дойти первая пара «прикрывающих», в другой раз не хватило времени дойти второй паре. Вывод? А вывод, товарищи, простой. Даже если мы аэродром возьмем штурмом, всех десантников, пилотов и техников повяжем и в тренировочный лагерь отведем. Даже при таком замечательном раскладе, победы нам не дадут. Чего сразу приуныли-то? Я же не сказал, что мы уже проиграли, просто работа не закончена. Предложения?

— А если, мы сейчас одну группу отправим к тому тренировочному лагерю или к стрельбищу, а сами на аэродром нападем?

— Лева. Сколько эта группа будет идти, а? Пока она ходит, «охотники» уже здесь будут, они же нам в затылок дышат, минут двадцать нам до встречи осталось не больше. Да и не факт, что с аэродрома лагерь по телефону предупредить не успеют.

— Я так понял, Колун у тебя уже есть план?

— Есть, Роман.

— Ну так и не томи, рассказывай! Сам сказал, времени нет, лясы точить.

— Если другим добавить нечего, то слушайте мои соображения. Самолеты видели? Нужно захватить хотя бы один. А еще лучше два.

— Зачем нам самолеты-то?

— А затем, Вася, что только на них мы сможем до ближайших промежуточных точек добраться и свою «памятку» там оставить.

— А кто тебе эти самолеты даст? Ты видел, сколько там народу?

— Товарищ, командир! Мы с Качалиным знаем, как народ отвлечь.

— Уже лучше. Что предлагаете?

— Вы летунами займетесь, а мы рядом с парашютными столами прямо на земле бензин зажжем. А чтобы близко подобраться есть у нас одна хохма. Ну, а за парашюты наш начхоз любого живьем сожрет. Вот и кинутся они добро спасать.

— Отлично Чириков! Остальные поняли, о чем речь?

— Ты, в смысле, они – пожар тушить будут, а мы – самолеты угонять?

— Именно так, товарищи диверсанты! Наша, товарищи летчики, задача будет в том, чтобы с другой стороны ангара отвлечь местных летчиков в бытовке, которая как раз от стоянки самолетов близко. Пока летуны будут свой маленький пожар тушить, нам нужно напялить на себя их летные регланы и сделать вид, что мы – это они. Вроде того, что это сами летчики самолеты побежали спасать. Можно еще лица вымазать почернее. Это чтоб, какой шальной техник у самолета чего не сообразил, и отбиваться не вздумал. Или колодки под колеса не запихнул. После нашего «шухера», уже вы, младшие сержанты, жару даете. И как только вы свою «елочную гирлянду» зажгли, так сразу похватали добычу и побежали в сторону взлетной полосы. Мы вас там со Львом и Василием на самолетах прямо на ходу подхватим. Ваша задача четыре десантных парашюта из-под носа у десантников упереть, и на полосу притащить. На Р-5 полетит Василий, у него хоть ноги после пробежек целы, должен справиться с управлением. А, Вась?

— Ты чего, Колун, издеваешься? Чтобы хоть один из пилотов бомберов с Р-5 не сладил, это надо вусмерть пьяным быть.

— Ладно, ладно, это я так, на всякий случай уточнил. Вдруг ты себя неважно чувствуешь.

— Ты Лева, У-2 поведешь. Как ноги, сильно болят?

— Ничего, летать не пехом по холмам носиться. А сам-то куда?

— А мы с нашими «залетчиками» будем другие объекты захватывать. Я с Качалиным и Шурмановым захватываем радиорубку тренировочного лагеря. А Чириков, жук татарский, должен с У-2 выпрыгнуть в районе складов артбазы и там маленький тарарам устроить. Заодно и «памятку» где-нибудь рядышком прикопает.

— Понятно, что ты меня с собой не берешь. Травма и все такое, но мне-то, что тут одному делать?

— А ты Рома залезешь на крышу вон того ангара, что к стоянке самолетов поближе. И будешь там с местными и заодно с нашими преследователями в «Хозяина горы» играть. Заодно один взрывпакет в сторону последнего У-2 докинешь. Это чтобы мы условно последний на аэродроме самолет и тот уничтожили вместе с аэродромом. В общем, ты Роман, своей героической и безнадежной обороной наши действия прикрыть должен. Сможешь?

— Куда ж я денусь.

— Ну, вот так примерно, товарищи! После этого у нас победу уже никто не оспорит.

— Ну, Колун! Ну и жук же ты!

— А то как же, Вася! Сбитые пилоты и должны быть, как десантники в тылу врага. Только дуром не лезть, все обдумывать хорошенько, и возможностями местными пользоваться. Вот тогда толк будет.

— Ладно. Хватит лясы точить! Наше с вами время вышло, «охотники» уже где-то на подходе. Всем все понятно? Тогда делим ракеты, бензин, взрывчатку, и за работу!

* * *

«Охотники» капитана Бандуры приблизились к аэродрому на расстояние прямой видимости. И залегли метрах в трехстах. Вперед был послан усиленный дозор из трех человек. Сам командир преследователей вместе с сержантом занялись наблюдением.

— Товарищ капитан. Вроде бы мы первые тут, глядите! Все тихо, вроде. Может они отстали или на другую цель пошли.

— Степанов смотри лучше! Наверняка эти засранцы где-нибудь поблизости ошиваются. Внимательно смотри! Найди мне их сержант.

— Да нет, не видно никого. Техники самолеты заправляют. Вторая рота чай пьет.

— Михайлов и Орловский с обеих сторон обойдите. Гляньте с той стороны. Степанов, ну что там?!

— Да не понимаю, товарищ капитан. Вроде кого-то со сломанной ногой с тактического поля несут. Еще у летчиков из бытовки дым повалил.

— Встали! Бегом к аэродрому! Чего замерли, ушлепки?! Вы что не поняли? Это же они! А ну бегом!

* * *

Майор Гаврилов, сидел в штабе тренировочного лагеря, ожидая звонка с аэродрома, или посыльного от капитана Бандуры. Звук работы самолетного мотора появился неожиданно. Решив посмотреть, кто это там летает, майор вышел на улицу. Опытный взгляд скорее почувствовал, чем заметил что-то неправильное сбоку. Повернув голову, он успел заметить пару парашютов, погасших в поле за кустами, в направлении высокой мачты радиорубки.

— Дежурный! В чем дело! Кто приказал, прыжки рядом с лагерем отрабатывать?

— Не могу знать, товарищ майор! Разрешите запросить аэродром?

— Запрашивай да побыстрее. Хотя…

В этот момент над центром лагеря метрах на ста высоты пролетел Р-5 и, поравнявшись со штабом, что-то сбросил на крышу. Через секунду пастушьим хлыстом хлопнул звук рванувшего взрывпакета.

— Ну старлей! По тебе не то, что «губа», по тебе, мерзавец, дисбат плачет! Ну, попадись он мне сейчас под руку, гаденыш!

Гаврилов повернулся к дежурному. И громко рявкнул.

— Отставить выяснять с аэродромом! Живо тревогу врубай! Нападение на лагерь! И дежурный взвод в район радиорубки. Бегом лейтенант! Твою в б.га душу мать!

Только сейчас Павла поняла, как ей было страшно. Прыгая под хвост Р-5, она не думала об этом. Мысли крутились вокруг Левы и Чирикова. Только бы не упали. Только бы разбитые рейдом Левины ноги не соскочили не вовремя с педалей. А когда воздушный поток закрутил ее метрах в пятистах от земли, ей стало уже не до страха. Просто руки слегка тряслись, выдергивая кольцо незнакомого ранее довоенного парашюта ПД образца 1935 года. Единственный ПД, который она знала в своей молодости, был ПД-47. На котором ей удалось прыгнуть сразу после школы. Потом были Д-5, Д-6, и спортивные парашюты Т и ПО. Но ко всем тем хотя бы полагался запасной парашют. А у этого парашюта «запаски» не было. Земля привычно, хоть и уже позабыто шлепнула по пяткам.

«Чуть посильнее вышел удар. Оно и понятно, Павел-то потяжелей меня будет. А может и площадь купола поменьше. Ладно. Думать потом будем. Быстро гасить купол, пока ветром не утащило».

Погасив купол, Павла быстро убрала его в парашютную сумку и, закинув ее на плечо, припустила в сторону одинокого здания с высокой мачтой над крышей. У забора с идущей поверху колючей проволокой уже сидел Шурманов, Качалина отнесло немного подальше.

«Оно и понятно. Он полегче будет, вот его и утащило ветром. Ждать его не будем, присоединится, когда сможет».

— Шурманов, тулуп давай и подсади меня!

«Прямо, как в интернате, наша шпана тогда в заводской сад за яблоками лазила. Только там сторож с крапивой был, а тут здоровые мужики, рукопашке обученные». Павла накинула тулуп на колючку, и рывком перебросила свое тело наверх забора. Усевшись поудобнее, и, уперевшись с той стороны ногой, подала руку Шурманову.

— Быстрей сержант! Сейчас нас тут месить будут!

— А Качалин, как же?

— Быстрей, давай! Он легкий, сам перелезет.

Подбежав к зданию радиорубки, они быстро огляделись. Р-5 уже отбомбился по штабу. Внезапно по нервам ударил звук ревуна. «Тревогу объявили! Ну все, счет на секунды пошел». В ухо послышался шепот Шурманова.

— Товарищ командир. У входа младший сержант Малыга стоит, он меня завсегда боялся. Давайте я его пугану, мы и пройдем без драки. К тому же должок за ним.

— Здорово! Давай действуй!

Шурманов встал и быстрым шагом вышел из-за угла.

— Эй, Малыга! Вот ты, гад, где! А ну живо метнулся к каптеру и забрал мой комбез у него.

— Шурман! Ты же на губе сидеть должен. Слышь, давай потом? Сейчас тревогу вон объявили. Давай потом?

— Бегом давай, или я тебя сейчас научу, как чужой комбез вместо своего сдавать. Ну!

— Ладно. Только ты тут, за меня постой пока. Я мигом!

Шаги горе-часового унеслись в сторону, откуда уже бежали люди. Павла выскочила из-за угла и, заскочив на крыльцо, рванула дверь. Замок был не заперт. Заскочив внутрь, она оказалась в пустом предбаннике. За спиной слышалось сопение Шурманова. «Дверь запри, сержант. Только без шума». За второй дверью звучала музыка. Эта дверь тоже была не заперта, и открылась без стука. За столом спиной к входу сидел, судя по покрою формы, лейтенант или старлей. На голове его красовались эбонитовые наушники. Не говоря ни слова, она схватила висящий у входа офицерский плащ и накинула на голову хозяину помещения.

— Держи его сержант! Не выпускай. Бить только не надо, но сильно его держи!

— Есть, товарищ командир. Только вы побыстрее. А то долго не удержу, это же старший лейтенант Мезенцев, он самбист у нас.

Звуки возни и мычания сзади отвлекали Павлу. Наконец, она смогла найти на пульте рубильник с надписью «Трансляция». Схватив наушники с микрофоном, она надела их на себя и начала проверку. «Раз, раз». Со стороны улицы эхом каркнул репродуктор на столбе. Послышались сильные удары в дверь дома. Глухо ухнул сначала один, через пару минут второй взрывпакет. «Это Качалин бьется. Вроде получается у меня. Ну, с Богом! Слушайте нового диджея товарищи десантники. Хотя в мое время были дикторы…».

— Внимание, внимание! Товарищи десантники! Извините за беспокойство. Ваш тренировочный лагерь условно атакован и условно захвачен диверсионной группой условного противника! Штаб лагеря условно уничтожен авианалетом! Радиостанция лагеря условно уничтожена! Одновременно с атакой вашего тренировочного лагеря, условно захвачен учебный аэродром вашей бригады и условно взорван склад артиллерийской технической базы.

— Товарищ командир, быстрее! Мезенцев сейчас вырвется. Минуты три я его удержу, а потом все!

Яростный стук в дверь стал ответом на экспромт командира диверсантов.

— Эй, бомбисты-террористы! Ну-ка быстро открыли мне дверь! Это говорю я, майор Гаврилов!

Павла схватила последние два взрывпакета и, запалив от зажигалки фитили, выкинула их в окно. За окном один за другим раздались два слегка приглушенных стенами помещения взрыва. Павла выпустила в форточку последнюю ракету, и продолжила выступление.

— Старлей, с.ука! Я тебя, засранца, на «губе» сгною! Открывай живее!

— Повторяю! Внимание! Товарищи десантники! Тренировочный лагерь условно атакован и условно захвачен диверсионной группой условного противника! Штаб лагеря условно уничтожен авианалетом! Радиостанция лагеря условно уничтожена! Одновременно с условной атакой вашего тренировочного лагеря, условно захвачен учебный аэродром вашей бригады и условно взорван склад артиллерийской технической базы. В течение получаса условно захваченные на вашем аэродроме самолеты вернутся обратно на взлетную полосу, после выполнения своего задания. Этот учебный рейд согласован с представителями командования вашей бригады. После получения от них подтверждения о выполнении нами боевой задачи, здание радиостанции будет сдано, и условные диверсанты сдадутся вашему командованию. Командир диверсионной группы условного противника желает доблестным десантникам вашей бригады больших творческих успехов в боевой и политической подготовке!

Стук в дверь прекратился. На крыльце послышались разговоры. Потом кто-то засмеялся. Через минуту смеялось уже несколько человек.

— Открывай, Колун! Слышишь, старлей! Хрен с тобой, твоя победа! Не бойся, не убьем.

— Шурманов, выпускай Мезенцева. Все, сдаемся.

Павла устало поднялась со своего места, уступая «трон» законному владельцу. Вырвавшийся из лап сержанта старлей смотрел на них волком. Он уже готов был броситься на своего обидчика сержанта, но Павла успела скомандовать.

— Шурманов, приказываю открыть дверь майору Гаврилову.

* * *

Лицо влетевшего в помещение радиорубки майора выражало злобное веселье. Павла, не давая ему времени для наезда, подошла к нему строевым шагом и обратилась.

— Командир условной диверсионной группы старший лейтенант Колун. Разрешите доложить, товарищ майор?

— Докладывайте.

— Ваше задание выполнено. От преследователей вверенная мне условная диверсионная группа оторвалась. Учебный рейд успешно завершен. Главная и промежуточные цели были группой успешно достигнуты. Места закладки контрольных «памяток» указаны на прилагаемой к моему рапорту карте. За время рейда, были условно уничтожены больше половины группы преследования с помощью минирования сигнальными ракетами. Условно захвачено два самолета. Один Р-5 и один У-2. С помощью трофейной летной техники удалось условно разбомбить штаб данного тренировочного лагеря, условно уничтожить склады артиллерийско-технической базы и условно захватить радиостанцию. На поле аэродрома, группой прикрытия в составе старшего лейтенанта Буланова была условно уничтожена оставшаяся летная техника и условно отбито несколько атак условного противника. С большим условным ущербом для последнего. Прикомандированные к группе десантники со своей задачей полностью справились. Ввиду успешного выполнения десантниками боевой задачи, прошу снять с них взыскание, как с искупивших свой проступок кровью. За время рейда двое летчиков было легко ранено. Один ноги до крови стер, а второго травмированного могли ваши бойцы на аэродроме помять, когда он их атаки отбивал. Прошу оказать нашим легкораненым медицинскую помощь. После чего прошу одолжить нам транспорт до авиабазы Саки.

— Все сказал, «условный» ты наш?

— Так точно!

— Значит, успехов ты нам пожелал? А ты знаешь, что я могу всех твоих архаровцев за это безобразие сперва отпустить, чтоб договор наш с тобой не нарушать. А вот потом могу их обратно у твоего начальства стребовать, для развития положительного опыта, чтоб еще пару раз с нами станцевали. Желаешь повторения этой комедии?

— Никак нет. Не желаю!

— То-то старлей. С моими лучше не связываться, особенно если разозлить их.

— Не желаю потому, что у меня скоро отпуск заканчивается. А значит ваш приказ только командированных в Саки ребят коснется. И без меня те ребята и, правда, могут с вами тут лиха хлебнуть. А вот будь я с ними, ничего ваши орлы с моими бы не сделали.

— Ну, Колун! Не помрешь ведь своей смертью старлей. Он, гусь, оказывается, еще и в отпуске.

Майор хоть и злился, но было видно, что он рад успеху «штрафников». На пару секунд он задумался, а потом, глянув в глаза Павле, выдал.

— Слушай! Как там тебя? Павел. Бросай ты свои самолеты. Давай к нам в бригаду! Я договорюсь чтобы тебя в один из лучших батальонов сразу на взвод поставили. А через полгода, если также успешно будешь действовать, и в ротные выйдешь. А? Один-единственный раз такое предлагаю.

«А что? Тема конечно интересная. Без такой «руки» сама бы я, хрен знает когда, командиром роты десанта стала. А там глядишь, в 41-м уже батальоном командовать буду. Там, если хорошо постараться и в генералы выйти можно. Заманчиво. Но как же, я нашу реактивную тему брошу? М-да. И как этому майору ответить, чтоб хорошего человека-то не обидеть?».

* * *

— Ну держись, Колун!

— Упф! Угу. Ой! Хм…

«Тоже мне профос нашелся. Давай, давай. Нашел, чем меня пугать. Сроду боли не боялась».

— Чего затих-то, мститель? Али ослабел? Лупи давай! И еще вот там по другому боку. Эх хорошо! И еще по пяткам разок! И еще… Эй! Я сказал по пяткам, а не по ляжкам.

— Это тебе за Муай Тай твой ср.ный! А нефиг было тебе Рому коленями лупить. Он из-за тебя теперь нормально в парилку недели две ходить не сможет. У! Вражина!

— Да ладно тебе, Васек. Ххху. Мы с Романом еще до того аэродрома мир заключили. Все долги списаны, и знакомство с чистого листа начато. Не веришь, сам иди у него спроси.

— Вот когда ты с ним на брудершафт при мне выпьешь, тогда только поверю. Н-на! Нá тебе, вражина китайская!

— Мпфх. Обломись алкоголик. Нельзя мне Вася пить. Я же здесь на лечении и слово нашему комполка Петровскому дал. О-ох! Он еще сегодня вечером меня к себе на доклад ждет. Так что без обид, давай? Уй! Ведро квасу выпью за содружество бомберов и истребителей, а водки и вина, ни-ни.

— Ты что совсем обнаглел, скотина?! Вместе такое пекло прошли. Кому рассказать не поверит ведь никто. И после всего этого, ты с боевыми товарищами не хочешь рюмаху пропустить?!

«Угум. Только ты мне тут не лопни от гнева и обиды. Правдолюб хренов. Ох уж эти бомберы мне. Вот ведь широкая русская душа. Махать так махать, дружить, так дружить».

— Хочу, но не могу. Даже еще хуже. Права не имею! Фу-ух! Мне еще сегодня Петровскому объяснять, куда это я на целый день пропал. Ху-у-у!

— Ну и скотина же ты! Значит, твой полкан, тебе важнее, тех, с кем ты вместе кровь и пот проливал. На! На, тебе за это! Держи предатель! На еще! На!!! Все! Устал я тебя хлестать, теперь ты меня.

— Угу, только ты на пузо ляг. А то отхлещу тебе все причиндалы, и твоя красавица меня потом подкараулит и сковородкой прибьет. — «Вот ведь уродец бесстыжий, выставил прибор напоказ».

— Ничего. Главное-то я прикрою, а ты знай, хлещи давай! Сперва передок. Ага, вот так! А уж потом я тебе, предателю, спину подставлю. О-о-о-ух!

«Ненавижу мужской стриптиз. Да и к женскому так же отношусь. Ну больная я, видать, что теперь поделаешь. И все равно, вот ведь скоты бесстыжие! Так и норовят своими красотами напоказ потрясти. Шишкотрясы хреновы. Да и самой как-то стремно. Хоть и чужие у меня теперь стати, а все никак к новым половым традициям не привыкну. Хорошо, что хоть вид этих пацанских достопримечательностей, никак на мой душевный покой не влияет. А то, как встал бы этот черенок на них глядючи, так позор бы на всю армию был. Ладно. Хватит уже в душе копаться. Лучше итоги подвести. К чему мы там с майором пришли. М-да. Хрен знает, как ко всему этому относиться. Ну подарил он мне времени на раздумье до конца года. Ну и что? Не шибко-то ему мой гонор понравился, но явно виды у него на Колуна. То ли он сам в новую часть какую валить собрался, а меня с собой забрать хочет, то ли еще какая хрень…»

Павла от души обрабатывала новоприобретенного соратника. Тот блаженно мурчал, и пыхтел паровозом. Слегка добавив пару, она продолжила свои раздумья, не прекращая экзекуцию.

«Да, нá тебе, Васек! Этого ты хотел! На! Это тебе, чтоб ты меня больше Муай Таем не попрекал. И еще! Я ведь и веником из тебя дух выбить могу. Только, как ты, при этом вслух болтать не буду, чтоб самой сознание не потерять. Дыхание беречь надо. Давление-то мое никуда не делось. В засаде оно стервозное сидит, и мою глупость караулит. Та-а-ак! Что-то дышать мне все тяжелее и тяжелее становится. Еще ударов двадцать, и срочно валить из парилки надо. А обещанный майором взвод-то и не особо какая синекура. В этом году вон майоры могут и бригадами командовать, а некоторые старлеи и батальон потянут. Впрочем, никакая пехтура даже со старлеевскими петлицами сразу роту десанта не потянет. А в десанте сейчас ротами редко летехи рулят, все те же старлеи больше. Да и тех старлеев, для этого, чуть не из сержантов растят. У них за спиной уже пять-семь лет службы в какой-нибудь АБрОН, или в отдельном полку. Сотня прыжков и раза три по столько же пеших маршей. Да еще за спиной и несколько учений с выброской в условиях максимально приближенных. Нá, Васек! А я? Кто я такой? Да все лишь летун. Да, с боевым опытом. Да, Китай прошел. И хватит уже киксовать о былом. Павел прошел, значит и я прошел. Ведь Павел, это теперь я. Но сухопутный-то опыт командования старшего лейтенанта Колуна практически нулю равен. И майор это отлично понимает, хоть и приятно удивлен моими талантами. Вот поэтому и дает он мне шанс на постепенный управляемый взлет и переквалификацию. А то ведь, при потере скорости на наборе высоты, и в штопор свалиться мог бы. Явно Гаврилов хочет меня потом и повыше поднять, но смотрит, что за человек ему так чудесно в жизни встретился. Это наверное, как перед свадьбой гражданским браком пожить. Ладно! Договор есть договор. В течение всего 39-го года я могу еще к нему попроситься. Понимает ведь он, что вот так сразу никакой нормальный летчик штурвал не бросит. На, на последок! Ша».

— Васятка, вставай давай. Я тебя кабана ополаскиваться тащить не намерен.

— Что уже скис, Колун. Да! А я только было расслабился. Чуть было даже не закемарил. Больно уж ласково ты веником гладишь.

— Да это ты сам от моих плюх уже, как красна девица на первом свидании, видать с чувствами расстался. А сейчас мне тут про нежность втираешь. Живо пошли ополаскиваться, котяра запечный! А то, как в Саки приедем я тебя докторам местным сдам, чтоб проверили твои параметры. И прикуют они тебя «голубу» к конусу, так примерно на месяцок. Чтоб за своим да чужим здоровьем следить научился.

— Хрен они меня куда прикуют. Ладно, пошли оплоснемся. А попарились мы знатно. Словно и не бегали десятка полтора километров. А кваску десантники могли бы и побольше дать. Зато баня у них… эх, хороша!

* * *

Не особо обильное, зато очень душевное застолье в летней столовой тренировочного лагеря постепенно двигалось к завершению. После ряда взаимных тостов, хозяева уже перестали косо смотреть на своих гостей. Павла постепенно привыкла опрокидывать в глотку рюмку якобы коньяка живописно кривясь и крякая. Про ее филонство знали только коллеги по рейду и майор. Совесть бывалой защитницы правды слегка поскрипывала, но обижать хозяев отказом она не хотела. Впрочем обиды если и были поначалу, то к концу застолья уже сильно подзабылись, а разговоры стали раскованнее. И хотя водки было не слишком много, но результат был налицо, квартет летунов признали за своих. Когда поповский метод знакомства плавно перешел в официальное прощание начальство занялось анализом результатов случившегося учебно-боевого прецедента.

…

— Ну и наконец подведем итог, товарищи красные командиры. Что касается эффективности диверсионных действий в учебном рейде, а также мерам противодействия таким действиям, главные уроки мы с вами извлекли. И еще. Как для наших, так и для вражеских пилотов сбитых во враждебном тылу, важное значение для выживания будет иметь либо имеющееся знание местности или наличие толковых проводников. Вы согласны товарищи летчики?

— Так точно!

«Угу. А чего тут спорить. Правда, при отсутствии головы, это лишь немного сэкономит время до момента попадания в плен. Но в целом ты, майор, прав на все сто. Хрен бы мы все это выдержали, и всех так натянули, если бы трое «залетчиков» нам хвост не прикрывали и разведкой у нас не работали».

— Товарищ майор, разрешите добавить? — «Не хмурься майор, без причины не нагну. А вот к проблемам будущей войны, мои слова и тебя и твое начальство и еще кое-кого немножко да подтолкнут».

— Добавляйте.

— Во-первых позвольте от лица участников учебного рейда поблагодарить в вашем лице командование, за качественную поддержку, экипировку участников рейда, предоставленный отдых и оказанную нашим раненым медицинскую помощь. Во-вторых, в целях развития нашего совместного положительного опыта, предлагаю выйти на командование Киевского и Харьковского военных округов, а также на соответствующие управления НКВД с предложением, о проведении совместных учений. Учения предлагаю обозначить кодовым названием «Охота на лис». В задачи учений предлагаю включить, условные атаки объектов повышенной важности диверсионными группами десантников. Для противодействия диверсантам считаю целесообразным использовать мобильные и желательно моторизованные группы преследования. Ну, а чтоб наши сбитые летчики научились быстрее возвращаться в свои части, прошу также предусмотреть в этих учениях заброску в тылы округов условно сбитых пилотов из соседнего округа, с задачей выйти с условно вражеской территории в расположение своих частей. А противодействие всем этим задачам организовать силами частей округов и приданными оперативными группами НКВД.

— Хм. Предложение ваше, товарищ, старший лейтенант, интересное. Но… Но инициатива, как известно, наказуема. Поэтому вам, от лица командования даю поручение подготовить нам свои предложения, и передать их завтра вечером, или послезавтра утром, в письменном виде. И чтоб за подписью вышестоящего летного начальства. А наша машина будет завтра на аэродроме Саки в районе девяти вечера. Ну как, справитесь?

— Так точно, справимся!

— Ну вот и ладно. Мосол! Лейтенант, машина готова? Ну тогда давайте прощаться.

Получив богатырские объятия и шлепки по спине от недавних союзников и недавних противников, пилоты, стали забираться в остро пахнущий бензином пустой кузов местного грузовика. Майор, подошел ближе и, перекрикивая гул работающего мотора, поставил прощальную точку. Усилив эффект от своей краткой речи недвусмысленным жестом своего немаленького кулака.

— И вам спасибо, товарищи летчики! За вашу помощь в отработке навыков преследования и противодействия диверсантам. А ты, Колун, не забудь! И смотри у меня!

— Счастливо оставаться, товарищ майор. Свои предложения завтра в условленное время передадим. Или утром сами привезем. А ваше приглашение я не забуду, обещаю не затягивать с решением. Если что, сразу вам на бригаду отпишусь.

— Ладно, Павел. Удачи!

* * *

— Товарищ полковник, разрешите.

— Ко мне лейтенант подойдите. Ближе, ближе. А ну дыхни! — «О! Он меня уже и в звании понизил. Что-то сейчас будет».

— Ни черта не понимаю… Колун! Расскажи-ка мне о таком новом способе пьянства, чтоб вот так же, как ты пить, и при этом чтоб ни малейшего запаха не было. Через заднюю кишку, что ли заливаешь?

— Василий Иванович. С вами все в порядке, товарищ полковник? Может к врачам сходим. Вы мой отчет о лечении и выписку из лечебной книжки почитали? На совесть ведь работают люди. В своем деле это зубры. В общем, рекомендую.

— Угу. Рекомендует он. Я тебе пошучу с командиром, старлей. То, что ты трезвый пришел еще ничего не значит. Докладывай по минутам, где ты целый день был. Я уже и в клинику человека посылал, сказали что еще до обеда ушел от них. Так я тебя слушаю, Павел.

«Вот ведь дало верховное командование командира-родителя. Да меня даже тетя Нина в детдоме, и та в жизни ни разу вот так не допрашивала и не опекала. Что ж я такого сотворил-то, что совсем из командирского доверия вышел? Но раз вопрос поставлен конкретный, придется доложить правду».

— Есть доложить по минутам. С момента, как вы ушли из клиники, и до момента моего появления тут, произошли следующие события…

…

— Поэтому, докладывать фамилии участников и свидетелей той драки я не могу и не буду. Даже если за это мне грозит увольнение из армии…

— Да-а-а, Колун. И долго же ты, Паша, выдумывал всю эту хрень?

— Минут за пять до беседы с командиром 23-го ИАП, собрался с мыслями и все по полкам разложил. Что же до наших «ромашек» с десантниками. То завтра в двадцать один они ждут наши предложения, и вы сможете лично переговорить с их представителем. В том числе и по драке. Если и это вас не убедит, то можете в тренировочный лагерь съездить еще и там уточнить. Ну а предложения мои для того майора и его начальства будут готовы завтра примерно часам к шестнадцати или пораньше. У меня все.

Петровский помолчал с минуту. Иронично-злобное выражение его глаз постепенно менялось на удивленно-расстроенное.

— Так это что, все правда?

— Так точно.

— Павел, слушай, я глазам и ушам своим не верю. Ну день, ну два, но то что ты ЧЕТЫРЕ ДНЯ не пил. Может тебя подменили а? Ну не верю, что ты ни разу за все это время рюмкой не махнул.

— Махнул.

— Что?! Ах ты!..

— Сегодня и махнул. Минут сорок назад.

На лицо Петровского стало просто невозможно смотреть без ужаса и слез. Буря чувств видимо за пару секунд пронеслась под волевыми морщинами, прежде чем сменилась полной апатией.

— Это я, Иваныч, в том смысле, что мне раз десять рюмкой с квасом тостовать пришлось, чтоб хозяева не обиделись. Можешь сам у десантного майора спросить. Кроме него только наши ребята-летчики знали. Так что, так и не сподобился я за эти четыре дня твои ожидания оправдать. Ты уж прости.

— Паша, если ты сейчас надо мной смеешься, то это все.

— Нет, Иваныч. Не до смеха мне. Теперь пить не начну, пока ты мне лично свой приказ не отдашь, либо пока врачи от любых ограничений письменно не освободят. Вот так теперь жить будем.

Полковник медленно успокаивался, все еще косо глядя на подчиненного.

— А с предложениями теми, что еще за херня? Откуда ты их возьмешь?

— Так я, Иваныч, того… Ну в общем, как ты меня тогда главным парашютистом поставил, я все думал, чего бы такого полезного нашему полку в этой должности принести могу. Ну думал, думал…

— Угу. И в суп попал. Ой, чую, вот сейчас Павка ты точно крутишь. Помню я, как ты тогда «думал», когда тебя от полетов отстранили. Стакан за стаканом ты свои ценные предложения нарабатывал. Хорошо еще проверок никаких в полку в марте не было.

«Еу! Почуял полкан! Интересно, у меня уши не дымятся еще? Вот я дура-то! Не умеешь нагло врать брехню, учись врать чистую правду. Да говорить это так, чтоб верили, но только в то, во что надо! Не дай б.г, Петровский и все остальное теперь на вранье спишет».

— Ну это ладно. Весну мы с тобой, котяра ты мартовский, уже считай пережили. Сейчас-то тебе герою-десантнику какая от меня помощь требуется? — «Фу-у-ух, неужели пронесло!».

— Предложения мои, ты Иваныч покажи местному начальству. Скажи, что мы, в смысле 23-й ИАП и соседи наши, уже давно кумекаем. И этот опыт хотим развивать, углублять и опробовать на практике. А вот для этого, вроде как по твоему поручению, я ездил в тренировочный лагерь десантников, и нашел там их полную поддержку и одобрение. А также получил их собственную просьбу узаконить наш интерес по части ВВС. Ну в общем, ты и сам все понимаешь…

— Ой, Паша. Чую опять как в ХАИ, ты меня в какой-то блудняк вербуешь. А если нам за эту инициативу прилетит, что мы мимо комбрига свои дела крутим? Что скажешь на это? А?

— А у тебя Иваныч, какая причина командировки указана была?

— Вообще-то, это не твоего, Колун, ума дело. Но уж так и быть. На, читай.

— Иваныч, так это же то что нам нужно! Про новую авиатехнику можешь не рассказывать сам понимаю – военная тайна. А вот то, что там сказано про боевую учебу… Это ж и будет новая дисциплина «Выживание летного состава сбитого за линией фронта». А?

— Что «А»? Хрен на! Я с комбригом совсем о другом перед командировкой разговаривал. Как я ему потом эти твои бредни объяснять буду? Вот теперь «А»? Головой надо думать а не ж.пой!

— Придумал головой! Есть такой вариант. Ты сегодня позвонишь в бригаду по телефону и скажешь, что ты привез с собой в Саки меня на лечение, а вместе со мной там лечился какой-то десантник. И вот тот рассказал, что не подготовленный по выживанию парашютист за линией фронта живет ровно сутки. Я стало быть тебе это пересказал, а ты меня отправил к этому десантнику в гости поговорить о том, что нужно сбитым летунам, чтобы побольше суток в тылу врага жить, да еще и в свою часть вернуться. А ты сегодня же просишь официально включить эту тему в планы командировки. Ну и желательно попросить командование полка НИИ ВВС о присоединении к нашему начинанию. Ну как?

— Как? Да наперекосяк! Снова ты меня, Павка под монастырь подвести хочешь. Только я было порадовался, что ты пить перестал, как опять от твоих затей уже плакать впору.

«Сорвется! Все! Перегнула я палку! Эх, такая тема накроется. И десантура обидится».

— Ты, я вижу решил теперь из меня веревки вить. Так что ли, старший лейтенант?!

— Никак нет. Просто я о ребятах наших думаю. Ну не бывает войны без своих сбитых. Тебе ли не знать, Иваныч?

- «Тебе ли не знать». Если хочешь знать, о нас тогда на КВЖД никто вот так не заботился, сами думали, как из Китая назад выбираться, если что. Ладно! Хрен с тобой еще раз! Сиди тут, я звонить пойду. И гляди у меня! Только попробуй за моей спиной с танкистами о чем-нибудь договорись!

Минуты тянулись резиной. Павла присела на кровать Петровского, и на полях какой-то старой газеты стала потихоньку выписывать канву своих предложений.

— Сидишь?! Ладно, не вскакивай. Ну, Колун! Счастлив твой б.г, засранец ты этакий! Разрешил нам комбриг. Все разрешил! Еще минут пять и он бы спать ушел. Вовремя я его поймал. Доволен, мучитель?!

— Спасибо тебе, Иваныч! Не от себя одного спасибо говорю.

— Не пыхти, знаю, что дело это нужное. Все что ли, злыдень? Или тебе еще мою душу бессмертную надо?

— Без твоей души всему полку никак не обойтись, так что я уж как-нибудь переживу. Но есть у меня еще одна личная просьба.

— Што?!

— Иваныч, тише вокруг же люди спят. Просьба-то плюшевая. Если врачи завтра положительную динамику у меня зафиксируют, разреши мне завтра или послезавтра слетать?

— Паша! Ты это брось. Итак ты, злыдень, мне уже все нервы вымотал. Мало тебе Харькова? Ты же там недельную норму полетов за два дня осилил. И не стыдно тебе?

— Иваныч. Не на боевых прошу. Там чьи-то УТ-2 стоят, попросил бы их хозяев ты за меня. Пусть со мной какой инструктор слетает. Чтоб руки-то штурвал не забыли. А?

* * *

— Центральная! Это снова Саки. Повторите, пожалуйста.

— Да, еще раз с Харьковским авиационным институтом соедините.

— Профессора Проскуру… Что снова нет? Тогда, Лозино-Лозинского или Еременко…

— Ну, хотя бы с испытательной лабораторией, с кем-нибудь соедините. Занято? Да, спасибо, подожду.

«Вот говорят, что это у женщин язык, как помело. Ага, как же. Небось, одни мужики в той лаборатории, а я полчаса уже не могу дозвониться. Чтоб их всех икота замучала. И Петровский снова пропал. Спасибо хоть в штабе про меня предупредил».

— Товарищ дежурный, разрешите, я здесь подожду? Угу. Спасибо.

Павла уже почти привычным жестом повернула к себе левое запястье с командирскими часами. Цвет кожи после сегодняшних процедур стал намного здоровее. В чем причина, в лечении, или это вчерашняя баня и пробежки так подействовали? Точно Павла не знала. «А чего там гадать? Главное действует эта «многокомпонентная микстура» из грязелечения, процедур, драки, пробежек, полетов на бипланах, прыжков с парашютом, бани и регулярного общения со старшими по званию. Значит, будем жить! Раз уж, вроде как, оздоравливается тело… Но вот сижу, я, сижу. Жду, когда Харьков ответит, а сердечку моему что-то неспокойно. Почему? Хм…Словно шило в одном месте. Ой, чую я жабрами, или другим каким местом, не все у нас в порядке. Что-то должно случиться. А ну тихо, бабское начало! Мы ныне кто? Мужики! Стало быть, хватит тут всякую хрень с мокротой разводить. Узнаем о проблемах, тогда и дергаться будем. И вообще! Есть проблемы или нет, все равно не хрен дергаться! Вот, когда узнаем, в чем там суть да дело, тогда уже медленно, медленно…».

— Эй, Колун! Ты чего тут торчишь?

— Да вот, Вася, до Харькова дозвониться пытаюсь. А вы чего строем, но без песни?

— Так ты же нам эту занозу в одно место посадил по пикированию, вот и пошли к начальству договариваться. Прикинь, а тут, оказывается, лобастые уже пробовали.

— Это, какие лобастые?

— Да ДБ-шки. Сейчас у них там временное затишье, но еще совсем недавно отрабатывали эту беду на полигоне. Чего-то у них там не срастается. То ли скорость слишком большая, то ли целиться, нормально не получается. В общем, не выходит у них…

— Угу. Каменный цветок…

— Чего?

— Да это я так, задумался. Вам, «на когда» назначено?

— Да вот, через минут десять-пятнадцать и пойдем общаться. Ромку ждем. Мы же все втроем рапорта написали. Осталось с начальством переговорить, и…

— И хрен чего, таким макаром получится.

— Эй, Паша! Так ты же сам нам мозги у десантуры полоскал. Ты же нам, гад…

— Спокойно, Вася, тихо. Иначе нас сейчас всех пинком отсюда выпроводят. Видишь, дежурный косится уже. Да, я говорил. Только и у меня кочан на плечах не резиновый. Я одну важную вещь вам сказать забыл. Где ваш боксер? А ну живо его ищите!

«И как я им про скорости-то забыла сказать? И на старуху… Ага! Нашли! Ведут к тренеру чемпиона».

— В чем дело, Павел?

— Во-первых, здравствуй. А во-вторых, выйдем-ка на улицу, на минутку.

Перед крыльцом штаба полка боевого применения НИИ ВВС, происходило театрализованное действо. Четверо сталинских соколов, поочередно выполняли странный танец. Распростертая правая ладонь сначала взлетала вверх на поднятой руке, потом с верхней точки разгонялась вниз под крутым углом, а затем пыталась в районе коленей перейти в горизонтальный полет.

— Ну, поняли? Чем выше скорость, тем меньше времени у пилота на прицеливание.

— Погоди, Паша. Ты хочешь сказать, что входить в пикирование нужно на малых скоростях. Так? Но кто же, это нам позволит к цели ползком подобраться. А?

— Не только начинать пикирование, но и во время пикирования важно скорость снижать, иначе ты и цель в прицеле не удержишь. А вот к цели идти нужно, так, как идется – «не буксуя». А скорость, уже перед самым ударом сбрасывать надо.

— Угу. Сбрасывать. Так можно и мимо цели просвистеть, знаешь какие СБ летучие. Едва только газу добавил, как они с чуть отклоненными рулями сразу полкилометра высоты набирают. И, как нам тогда бомбер перед самой целью тормозить быстро?!

— Ты Лев, прав в том, что на обычном бомбере это делать очень трудно. По идее вообще специальный пикирующий бомбер строить надо. Ну, например, как у немцев. Но есть одна мысля. Вот глядите…

Летчики склонились над ползающим в пыли, и чертящим веточкой какие-то картинки, соратником по недавним приключениям. В этот момент дежурный выглянул на крыльцо, и зычным голосом предупредил.

— Товарищи летчики, пройдите в помещение. Минут через пять командир освободится и вас примут.

— Спасибо, сейчас идем.

«Может и мне с ними к здешнему начальству прогуляться. Глядишь, еще чего по дороге вспомню. Хм. Нет. Не годится. Рапорта они без меня писали. Да и светиться не хочется. Как-никак они-то в командировке, а я-то так, сбоку припека. Отпускник на отдыхе…».

— Колун, давай рожай уже! Живее можешь?!

— Я же тебе не художник. Вот как-то так. Сапогами не затопчите.

— И что это такое?

— Это, парни, воздушные тормоза. Работают они почти как закрылок. Только угол установки другой. И еще нужно крепко подумать, как их ставить, в каких местах конструкции, и какой формы. Ответ на эти вопросы нужно видимо уже в аэродинамической трубе искать. Можно, наверное, и на фюзеляже монтировать, но на крыле, я думаю, от них толку больше будет.

— А почему они щелястые?

— А что б слишком сильно подъемную силу не херить. Думаю для этого. Но в целом я ж не инженер. Главное сами думать начинайте об этом и начальству идейку подкиньте.

— И где ты такое видел.

— Нигде не видел. С другом моим вместе обсуждали, да прикидывали. Может он сейчас в ХАИ, как раз об этом, с учеными дядьками толкует. Все, орлы! Идите быстрее, а то опоздаете.

— Ладно, Паша, если не уйдешь, мы тебе потом расскажем, чего там нового узнали.

— Не пуха там…

— К бису ступай, типун языческий.

«Хорошо хоть что-то полезное вспомнила. А то я все же не инженер, хоть и люблю авиацию. А вот аэродинамику и прочую научную дребедень мне бы подтянуть-то однозначно не мешало бы. Я же, как-никак, теперь заочный слушатель ХАИ. Не какой-то там хрен собачий…».

— Старший лейтенант Колун! К телефону вас.

— Благодарю.

«Ну-ка, кто там прорезался? Только бы Глеб. Только бы Глеб. Ну, хоть на ногах фиги держи…».

— Алло! Это Колун Павел Владимирович! С кем я разговариваю?!

— Серега? Ты чего там делаешь?

— Что с Глебом. Сегодня снова в Питер умотал? Зачем?!

— Да ты что! А ну выкладывай поподробнее!

Дежурный просигналил Павле мимикой, разговаривать потише. Кивнув ему, она слегка уменьшила свою громкость. И продолжила свой телемост со столицей военного округа, старательно заслоняя ладонью рот и трубку.

….

— Ладно, давай успехов тебе в твоих начинаниях. На адрес полка мне пиши, если что. Удачи Серега!

«Все приехали! Повторенье – мать ученья. Только некоторым ученье, видать, не впрок. Голова вроде есть, а мозги там одно название. Может, мне в Москву нужно было сразу ехать, а не с харьковчанами в пятнашки играть? Как он там сказал – «Проверка из агроакадемии трудится. Всю твою новую агрономию пока тормознули. И твою тюльпановую клумбу могут под горох распахать. А Глеб с Архипом, так же, как и в декабре, в Питер за новыми семенами умотали…». Хм. Филолог-эзоповед. Но все же, молодец, Серега! Нашелся, как меня упредить от глупостей. Сам-то о себе намекнул, что тоже скоро домой валит. Боится капитан под раздачу попасть, оно и правильно. И выходит у нас… И выходит, что Люлька и Лозино-Лозинский, видимо еще с конца прошлого года наполовину в бегах. Там ведь в Харькове шустрая метла мела. Да уж больно размашисто. А они теперь, как Фигаро. Сегодня в Харькове, через месяц в Москве, потом в Питере, а потом снова по кругу. Видать не дали Люльке еще мощностей в Северной столице. А как они, значит, с Глебом повторение «генеральной уборки» почуяли, так с места и подорвались, поскорейча. Что-то и я уже прям, как матерый сиделец начала почти, что по фене трендеть. Эээх! Под такие новости, и руки опускаются, даже текущие дела делать. Хорошо, что я свои предложения за утро практически полностью набросала. Хотя бы не позабуду чего-нибудь записать в таких-то расстроенных чувствах. А вообще-то инженеры молодцы! Хоть не сгинут. Пусть позже, но дело все же, они свое сделают. Проскура, тоже наверняка чего-нибудь придумает для отмазки. Он-то жук тертый. И чего ж я тогда в Харькове у Глеба не выспросил-то, что у них там до меня с Люлькой было? В смысле, до кого добрались, и с кем уже «перетерли». Хоть знал бы теперь-то что делать. К кому с просьбами лезть, а к кому лучше и не соваться. И как мне теперь в одиночку бороться с этим?».

Павла мучительно думала о возникшей ситуации. Но решения начертанных реальностью уравнений пока обходили ее голову стороной. В сердцах плюнув себе под ноги, она пошла искать Петровского. Полковник снова был неуловим. Единственная надежда была на обеденное время. Вчера договаривались, что если раньше обеда встреча не состоится, то искать они будут друг друга в местных столовых.

* * *

«Только бы Василий Иванович смог местные власти уболтать. Только бы сумел! Что-то у меня каждый день теперь в молитве проходит. А с учетом лечения, не только в молитвах, но и в постах. Совсем я что-то в мистику ударилась. Вроде ничего мы с Иванычем не забыли. Честь по чести оформили бумагу. Но глаза его я теперь долго не забуду. Так смотрел перед этим походом. Словно… Словно я у него жену увел, и заодно любимый самолет пропил. Ладно, хоть насчет полета разрешил мне. Хотя, чую, все мои просьбы он еще отрабатывать заставит. Ну и ладно! Живы будем, не помрем. Мдяя. И сколько же можно плутать-то? Где же тут меня инструктор по имени Борис ждет? Угум. Вот этот, наверное. Молодой, года на два старше Колуна. А звания его и не разобрать. Стоит, шлемом, как веером обмахивается. Ну-ка, узнаем…».

— Приветствую. Колун Павел. Не меня ждете?

— И я приветствую. Глинка Борис. Если за вас полковник просил, значит вас жду.

— Может на «ты» будем общаться?

— Добре. Мы не гордые. Вон «восьмерку» видишь? В переднюю забирайся.

«Украина, судя по прононсу. Речь у него частит немножко. У меня в заводской бригаде так Бойко Виталя тарахтел. Знатный балобол был. Девчонки с соседних участков так просто млели. А у этого «композитора» слова чисто выходят, лишь чуть-чуть заметна казацкая кровь».

— Сколько у нас времени на полеты? И что тут можно делать?

— Хм. Времени один час примерно. А по профилю, я тебя, Павел, не ограничиваю. На УТ-2 летал когда?

— Да было немного. Все больше на истребителях.

— Ну и в путь тогда. Пока отдохни перед дорогой. Как автопускач мотор запустит, так и начнем.

«Угу. Навела понты. Гляди, как бы Боря подшучивать не стал. Хотя нет, не должен. Вроде простой парень, без закидонов. Только вот звание его я так и не углядела… Так. И каких же это удовольствий я от нынешнего полета хочу? Сразу надо для себя прояснить, это не ЯК-18. Тут и шасси неубираемое и двигатель не М-14, а раза в два с половиной послабее. И скорости другие соответственно. Что вертикальные, что горизонтальные. А шасси нынче, которое убираемое на истребителях жутко стремное. Хорошо в первых полетах в Харькове на УТИ-4 потренироваться успела, а то пришлось бы потом вот так же канючить. Вообще-то я сейчас могу почти на всех типах имеющихся в стране истребителей летать. «Ишак» знаю, хоть и мало я на нем летала. Бипланы мне даются. Хоть и не особо мастерски могу летать, но зато уже без инфарктов от собственной «талантливости». Так, не отвлекаться! Вернемся к «утке». Как же мне сейчас лететь? Что мне вообще от этой «птицы» нужно-то? Есть, нашла! Угу. Вот и пускач…».

— От винта!

— Ну что, готов, Павел?

— Готов! Разрешите взлет?

— Разрешаю.

Учебно-тренировочный самолет, чуть рыская на курсе, бежал по укатанной траве. «Угхм. Так. Нос в горизонте. Хорошо… Чуть газку, и отрыв…Есть! Что там с оборотами? Мдя. Словно не самолет, а мотопланер подняла. Правда я на них не летала. Не торопится он что-то летать. И вообще динамика у этой «утки» на мой вкус какая-то ленивая. Начинать буду также как на УТИ-4, коробочка, посадка-взлет…».

Колеса мягко коснулись земли. На пробеге Павла сперва положила хвостовой костыль на землю, потом развернув самолет снова пошла на взлет. «Села и взлетела. Вроде нормально. А что там наш «флюгер» показывает? Ага. Вот сейчас мы и посмотрим».

— Павел, ты чего делать-то собрался?

— Отрабатываю посадку с боковым ветром. Разрешаешь, Борис?

— Хм. Ладно, давай, только осторожно.

«Как я там в мемуарах читала? Садиться с газом, и «элеронами блох ловить», очень аккуратно все делать надо… Так, тихо, тихо… Еще нежнее. Еще! Есть! Сели… Повторим… Кружок и заход».

— Павел, слышишь меня? Ты все правильно делаешь, только ручкой чуть помягче води. Ты же ее так сильно зажал, что она у тебя дрожать начинает. Чуть-чуть пальцы расслабь, и немножко поплавнее ею работай. А в целом, нормально. Ну давай еще разок.

— Есть еще разок…

УТ-2 раз за разом садился и взлетал. Садился и взлетал, и с попутным ветром, и с боковым. Менял направление ветра на посадке с левого на правое. На счастье Павлы, инструктор оказался «золотым». То есть на все согласным.

— Ну вот, видишь? Гораздо лучше стало получаться. Что дальше планируешь?

— Спасибо, Борис. Сколько у меня там минут осталось?

— Минут двадцать пять есть. Я совсем уж строго с тебя не буду требовать. Десять минут сверху если что и не замечу.

— Спасибо! Слушай, я на пилотаж хочу сходить. Даешь добро?

— Запросто. А что конкретно?

— Да есть у меня один комплекс заветный. Да вот не знаю, на «утке» получится или нет.

— Набери полторы – две тысячи, и вон в том углу крутись. Там наша зона. Не будем соседям мешать.

«Эх! Где мои эннадцать лет! Хорошо-то как! Я этот комплекс тогда к соревнованиям готовила. Угу. Жаль сейчас мотору мощи не хватает. Все, как тогда, мне сегодня точно не повторить. Но виражит «селезень» знатно! Эх, хорошо!».

— Борис, ну как там мое время, вышло?

— Минут десять назад еще. Павел, ты еще раз вот эту связку мне покажешь, где ты с горки на боевой, потом на спираль, в бочку. Ну и финал. Сделаешь?

— А то! Со всем моим удовольствием. - «Для хорошего человека ничего не жалко. Тем более, что и самой приятно. Эх! Вот бы бензин не кончался, так и летала бы! Жаль нельзя».

УТ-2 зарулил на стоянку, и застыл с остановленным винтом. Пилоты отстегнули ремни и вылезли из кабин. После напоенного шумом мотора и запахом «авиакосметики» маленького урагана, лицо снова обдувал ласковый крымский ветерок, насыщенный растительными ароматами.

— Ну что ж, товарищ старший лейтенант. За упражнение ставлю тебе «Отлично». Летная книжка с собой у тебя?

— Неа. Можешь попросить, чтоб мне выписку у вас сделали?

— Не вопрос. Я полтора часа тебе поставлю, ты минут пять всего не долетал.

— Спасибо, Борис.

— И тебе спасибо. Я ведь сегодня тоже новому научился. Если снова договариваться будешь, меня спрашивай.

— Лады. Ну счастливо, «композитор»!

— И тебе, «художник».

Не успела Павла с листком выписки из летной книжки в руке отойти от самолета, как была остановлена слегка запыхавшимся молодым лейтенантом.

— Товарищ старший лейтенант! Вас просят подойти к зданию штаба.

— А кто просит?

— Заместитель командира нашего полка по летной части и еще там пара человек.

— Хорошо, иду!

«Это что еще за «выкидыш» судьбы. Опять ко мне у кого-то претензии нарисовались? Или, может, это по пикированию вопросы появились. Двигаться будем быстро, но не бегом. Я ведь не прикомандированный к полку».

В группе людей, стоящих у штаба выделялись три человека. Кряжистый майор, видимо и был тем самым начлетом, пославшим за Павлой лейтенанта. Рядом с ним стояли двое мужчин в гражданском.

— Товарищ майор, старший лейтенант Колун из 23 ИАП. Прибыл по вашему приказанию.

— А имя отчество у вас, старший лейтенант, имеются?

— Так точно. Павел Владимирович.

* * *

Высокий мужчина в короткой кожаной куртке и светлом тонком свитере выдвинулся чуть вперед. На его худом волевом лице выделялись слегка прищуренные глаза. В их умном и спокойном взгляде читался интерес к собеседнику. Несколько секунд молча рассматривали друг друга. И тут у Павлы в мозгу очередной раз щелкнуло.

«Да ведь это же сам Громов! Лучший пилот всех времен и всех братских народов СССР! Да и не только СССР! Человек, который летал практически на всем. Вот это мени пощастило, так пощастило! Как говаривал когда-то в будущем один отвязный слесарь-сборщик, которого я два раза чуть было из бригады не уволила, и один раз чуть ключом не прибила. А Громову вроде бы в начале 1938 комбрига дали. Ну, и как же мне к нему обращаться, теперь? По имени отчеству, наверное, нельзя, за панибратство сочтут. А может, это я путаю, и комбрига ему еще не дали? Скажу, и конфуз выйдет. Нет, не путаю. У нас в аэроклубе в стенгазете вырезка его биографии висела. Я этот текст в жизни не забуду. Сколько я его раз читала, когда решения повторной медкомиссии ждала. Значит все же комбриг. А второй парень с широким лицом, волжанина, это кто? Тоже какой-нибудь испытатель или, может, конструктор. На Поликарпова чем-то похож, но точно не он. Трудись родная, извивайся, давай сильнее. Ползи, ползи…Нет. Не помню я такого лица. Да и не физиономистка я».

— Это вы там, на УТ-2, недавно пилотажили?

— Так точно, товарищ комбриг!

— Хм. Я сейчас не в форме, так что можно и не по уставу. Предлагаю по имени отчеству общаться. Не возражаете?

— Ник… в смысле согласен, Михаил Михайлович.

— Ну, вот и отлично. А что это вы такое там, Павел Владимирович, только что изображали?

— Отрабатывал тренировочный пилотажный комплекс.

— Вот как? Если вам нетрудно расскажите о нем поподробнее.

«И чего мне ему рассказывать-то? Дураку ж понятно, что этот комплекс я не сегодня придумала. Это же мой коронный номер в свое время был. Начну сейчас врать, и наше знакомство тут же и закончится. Стоп! Я ведь этот комплекс тогда у чемпиона федерации срисовала. А потом, его элементы я, без разрешения, фактически подпольно отрабатывала. Пока не заловили меня с этим, и уже официально не разрешили тренироваться. Мне тогда Василькин, наш старейший инструктор, глядя на мои художества, так сказал – «И на кой хрен тебе эти соревнования? Каким медом тебе там намазано, а? Хоть ты и девка, а вот тебе мое стариковское слово – шла бы ты лучше служить. Не знаю, берут ли сейчас вашу сестру, а то в войну бы уже звеном командовала бы. У тебя ж талант, дуреха! Вот ты, красавица, научилась эффектно разные фигуры крутить, а ведомо ли тебе, для чего те фигуры умными людьми выдуманы? А? Вот, к примеру, что такое твоя любимая косая петля знаешь? А косая петля, девонька, это уход от скоростной атаки вражеского истребителя на средней дистанции открытия огня. Или маневр противодействия, если он сам на скорости на прямую петлю лезет. Это чтобы тебе и высоту сохранить, да и в стороне от него под углом к его курсу оказаться. Ну, а бочка твоя со скольжением? Этот же способ перехода от обороны к атаке. И скольжение с крутым пикированием, которое ты нынче делала, это ведь уход от атаки, когда по тебе метрах на двухстах уже из всех стволов шпарят. Ясно тебе «спортсменка»? А ты все трещишь, да в глаза заглядываешь «красиво ли выходит». Жив остался, значит красиво вышло!». А ведь Василькин был, между прочим, тоже не хрен собачий какой-нибудь. Он в свое время инструктором воздушного боя, в каком-то, не то запасном полку, не то в УАЦ служил. Вроде бы даже он еще на Ла-11 и первых реактивных, китайцев с корейцами вначале 50-х обучал. Угум. Вот в таком, видать, ключе и нужно нашей «живой легенде» все это рассказывать…».

— Данный комплекс планируется, как метод отработки элементов пилотирования истребителя в воздушном бою. Основными задачами для пилота при выполнении комплекса являются отработка точности и легкости переходов между фигурами пилотажа, контроль окружающего воздушного пространства, а также удержание достаточных скорости и высоты с целью обеспечения готовности к отражению атак противника, и своевременного перехода к собственным контратакам. Примерно так.

«Ух! Если бы я была Пиноккио, то уже своим носом Громову глаз бы проткнула. Научилась ведь врать, правдолюбка бывшая…Мдяя». Комбриг-испытатель повернулся к своему широколицему спутнику и слегка улыбнулся.

— Ну! Видал, Георгий Михалыч. «Примерно так». А ты говорил, «спортсмен».

— Да уж больно красиво это у него смотрится, Михал Михалыч. Словно человек к выступлению целый год готовился. Даже не верится, что это им для воздушного боя отрабатывается.

Павла стояла по стойке вольно, и не знала, куда себя деть. «Стою тут, как рысак чистокровный, которому покупатели в зубы смотрят, и по бабкам хлопают. И чего им от меня надо то?». Главный испытатель страны, на пару секунд задумался, и продолжил беседу.

— Павел Владимирович, а вы ведь вначале там, вроде бы, посадку с боковым ветром отрабатывали. Или мне показалось?

— Да, отрабатывал.

— С боковым ветром вы хорошо садились. Ну, а это вы для чего планируете использовать?

— Планирую подготовить командованию полка и бригады, предложения по безопасности полетов в боевых условиях.

— Поясните поподробнее.

— В боевых условиях ведь очень важно снизить количество потерь, как боевых, так и от аварий на посадке. В том числе и в обстановке применения противником тактики ударов по возвращающимся на аэродром подбитым и поврежденным самолетам. Вот я и тренирую посадку с любого ракурса к ветру и полосе. Чтоб если без топлива или подбитый возвращаешься, то сразу с одного захода садиться. Так мы вроде бы слегка увеличиваем риск во время учебы, но сильно снижаем риск в боевых условиях.

«Опять переглядываются. Надо чего, сразу говори. Хватит уже крутить-вертеть. А то, понимаешь, переглядываются, перемигиваются и порядочную девушку в краску вгоняют. «Ты скажи, ты скажи, чо те надо…». Ага, решили что-то. Ну и чем мы вам…». Голос Громова был тих и спокоен, диссонируя с фамилией владельца.

— Товарищ Колун. Вы на все вот это, в смысле пилотажный комплекс и сложные посадки, нам ваши планы боевой учебы сейчас показать можете?

«Были бы они, эти планы. Интересно, а для чего им это. Они ведь вроде бы новые самолеты испытывают. И причем тут тогда сложный пилотажный комплекс? Тех «гадких утят» вроде сначала учат просто в воздухе держаться. Ну, там виражить, и из штопора выходить, и уж потом принимают решение о запуске в производство. А боевой пилотаж отрабатывают уже, когда войсковые испытания проходят. Или это я путаю? А, может, им просто «свежий взгляд» нужен по боевому пилотированию какой-то опытной «крокозябы»? Типа моделируют они себе, моделируют, чего она принципиально делать не может. Вот потому и гребут под себя все, что шевелится из летного опыта. Угу, «и с Волги, и с Дону». Хотя уж у них-то там же в Раменском «летных зубров», наверняка как муравьев. И не такие, небось, а в разы покруче комплексы придумывают. Чем их этот-то мой «тройной тулуп» так зацепил? Ладно, надо мне дальше свою сольную партию блеять».

— Михаил Михайлович, планы я вам предоставить сейчас не могу. Дело в том, что комплекс мною осваивается самостоятельно, пока без согласования с командованием полка и бригады.

— И почему вы все это без согласования делаете, Павел Владимирович.

«Голос спокойный у него, а вопросами сыплет, как на перекрестном допросе. Правда я на таком не была, но по телевизору слышала – гадость это редкостная. Что же мне ему сказать? Врать? Нет, может и надо бы соврать, но вот ему, я врать не в силах. Такому человеку соврешь, потом вся жизнь под откос пойдет из-за мерзких воспоминаний и «кошачьего скрежета» в душе. Значит…».

— Дело в том, что я сейчас нахожусь в отпуске, и прохожу здесь в Саки лечение. А сегодняшний полет согласован с моим начальством, как тренировочный, для сохранения мной летной квалификации.

— Ну, а что мешает вам хотя бы ознакомить свое начальство с вашими идеями?

— Наверное, мои личные сомнения в эффективности самого комплекса. Думаю, еще немного причесать его, и уже тогда доложить по команде.

— Долго не раздумывайте. Комплекс хороший. Вам бы не в собственном соку вариться, а с людьми посоветоваться. Вот тогда и будет толк.

— Спасибо, Михаил Михайлович. Ваш совет учту.

Внимательно слушавший все это майор, неожиданно прервал свое молчание вопросом.

— Товарищ старший лейтенант, а это не вы случайно по совместным учениям с десантниками и по отработке выживания сбитых пилотов полковнику Петровскому документы готовить помогали?

«Угу. Помогал. Так помогал, что за всю ночь и поспал-то всего часа полтора. Здесь-то вас, что еще не устраивает? Вроде бы на совесть мы работу выполнили». Приняв стойку смирно, бодро ответила.

— Так точно, товарищ майор!

— Эх, лейтенант, лейтенант! Голова-то у тебя светлая. Вот, если бы не твое здоровье, то мог бы сегодня же в Москву улететь. Тут товарищи испытатели, как раз таких, вот как ты кандидатов подбирают. И такие можно сказать заоблачные перспективы предлагают, что… А, ладно, чего теперь… — майор, слегка расстроенно махнул рукой. Голос Павлы слегка дрогнул.

— Я могу быть свободным?

«А ведь это мой шанс был. Угум. Был, да сплыл. Судьба с.ка, опять мне в мозгу короткое замыкание устроила. Если бы я сейчас про свое лечение не болтала, глядишь месяц спустя уже через Громова бы, Проскуре с Люлькой, и Лозино-Лозинским помогла бы чем-нибудь. Да и «Тюльпан» бы наш… Э! Да что тут говорить. Нужен им «болезный», с таблетками в кармане. Как же». Спокойный голос Громова неожиданно вернул к действительности.

— Павел Владимирович. Мы тут сегодня еще до позднего вечера пробудем. Если сможете своими набросками с нами поделиться, то у дежурного по штабу узнаете, где нас с Георгием Михайловичем найти. Часов до десяти мы еще здесь.

— Непременно поделюсь, только сначала своего командира полка найду и доложусь.

— Будем ждать. Всего хорошего.

— И вам всего доброго.

«Да! ДАААА!!!! УРААА!!!.. И это, как там… Тьфу! Забыла… Не помню, что я там еще крикнуть хотела. Ну, просто не день, а целая «пасх.льная неделя» какая-то. Столько подарков мне сразу! И бомберы сегодня к начальству общаться ушли. Не добьются своего, так хоть нервы комбригам и комдивам потреплют. Все быстрее «пикирующая эпоха» начнется. И полетала всласть! И у Петровского вроде, как нормально срослось. Иначе чего бы майор, мне тут дифирамбы пел? Да и я с самим Громовым лично познакомилась, и даже сегодня еще раз пообщаться с ним смогу. А ну тихо! Что-то не нравится мне твое веселье, подруга. Не накликала бы ты беду. Про Харьков-то забыла что ли? Ну, вот то-то».

* * *

«Я скоро в графопостроитель с копиром превращусь. Столько чертить и писать, сколько я за эту неделю выдала, мне и за всю мою жизнь не приходилось. Так, ладно. Проведем инвентаризацию героически зробленного мною. Вот комплект для Громова по Пилотажу и посадкам. Вот мои предложения для командования ВВС по реактивной теме. Надо бы еще поподробнее, но сейчас просто не успеть. Ничего, потом наверняка будем много общаться, еще и добавлю. Вот список людей, которые были задействованы в испытаниях «Тюльпана». Правда я только вершину айсберга указываю, всех мастеров-то я пофамильно и не знаю. Если только в лицо увижу вспомню. Угу. А вот данные на арестованного Анатолия, мужа Маши, который на турбинном работал. Только бы людям после этого еще хуже не стало. Даже не знаю, лезть мне с этим или нет. Вообще-то Громов достойный мужик. Не должен подвести. Я слышала, что он многим репрессированным помог в свое время. Ладно. Что у нас там на «наручных ходиках»? Полдевятого. Так. Пора уже и к Громову идти. И где снова этот «русский ниндзя» Петровский?! Вот как уйдет из гостиницы, так его потом с собаками не отыщешь. Ладно, хрен с ним. Не буду ждать, потом ему все расскажу».

В маленьком здании гостиницы при штабе полка, было тихо. Павла представилась дежурному и предъявила документы. Получив кивок в сторону искомой комнаты, подошла к двери и постучалась.

— Войдите. — Войдя, Павла увидела широкое лицо спутника Громова, самого комбрига не было.

— Добрый вечер, Георгий Михайлович.

— Добрый, добрый, Павел Владимирович. Ну что, принесли? Показывайте.

— А Михаил Михайлович, здесь?

— Громов-то? Нет его, уехал. Ну что тут у вас?

«Что!!! Как уехал?! УЕХАЛ?! Спокойно, Паша, спокойно. Возьми себя в руки. Может он здесь куда-нибудь в город отъехал. В грязелечебницу там поплавать, пооздоравливаться, или там на базар за крымскими яблоками…».

— А он надолго?

— Да нет. На пару-тройку дней в Коктебель. Потом перед отлетом в Москву, наверное, во вторник заскочит сюда, на несколько часов. А в чем дело-то? Чего вы так расстроились? А по пилотажу я не хуже его и поглядеть и обсудить могу.

«Звиздец! Картина Айвазовского «На дно!». Или… Да по х. ру, как она там у Айвазовского называется! Ну что, порадовалась удачному дню, счастливица?! А?! Довольна?! Ты бы еще, как девочка на одной ножке попрыгала! Эх! Прав был Михалыч. Судьбе на наши планы чихнуть да вытереть. И что мне теперь делать?!!! Уууууу! Стоять, мокрота! Надо хоть с этим Георгием немного пообщаться для приличия. А то я сразу, как торпеду от судьбы получила, так и расклеилась, ну прям как баба. Я же коммунист, в смысле комсомолец, а не соска какая-нибудь!».

— Георгий Михайлович. Мои предложения по пилотажу, можно сегодня и не обсуждать. В том смысле, что я вам их в готовом к употреблению виде отдам, а вы если захотите что-нибудь ответить мне, уже потом по моему адресу отпишетесь. Но дело в том, что кроме предложений по пилотажу, я хотел именно с Громовым еще одну очень важную тему обсудить.

— Да? Что за тема, если не секрет? И почему только с ним обсудить хотели?

— В том-то и дело, что секрет. Причем уже не мой, а Харьковского авиационного института. И гриф соответствующий имеется. Вот я с Громовым потому и хотел поговорить, что тема секретная, а время дорого. Ну, а Михаил Михайлович разрешение на ознакомление с документами такого уровня секретности даже по телефону получить может. Надеюсь вы понимаете, о чем я?

— Гм. «Время дорого». Ну а хотя бы в общих чертах-то сейчас намекнуть можете? Вдруг и я вам чего разумного присоветую.

— Эгхм. Если в общих чертах речь идет об одном новом и очень секретном двигателе, для сверхскоростных самолетов.

— Вот как? Простите, Павел Владимирович, а сами-то вы к этой теме каким боком?

— Таким, что я один из авторов проекта, и создатель прототипа мотора.

— Так это же здорово! Поздравляю вас! Ну и?

— Ну и, сейчас наш проект вместе с опытным образцом «попал под пресс» в Харькове, в результате приезда какой-то там очень важной комиссии. Я только сегодня об этом по телефону узнал.

— Под пресс? Дааа. Чего только не бывает. А в чем причина «прессования» вашего проекта?

— Если б я знал. Но только не в его бесперспективности.

— Вы так уверены в этом?

«И чего же теперь делать? На остатки дней от моего отпуска надеяться бессмысленно. Не смогу я целыми днями Громова караулить. Если только прямо этому Георгию документы оставить. Нет, это у Чкалова с Громовым такой допуск всюду был, что почти что пинком ноги можно было любые двери открывать. А у этого парня? Мдаа…».

— Да. Уверен. Простите Георгий Михайлович, а вы испытатель или конструктор?

— Пока испытатель? А там уж, как повезет. А вообще-то у меня несколько профессий. Я и летчиком то стал не особо давно, до этого парашютистом был. А вот сейчас и в цехах бываю, да и на аэродроме учусь не только новые машины поднимать, но и на земле эту технику осматривать и обслуживать. Так что вполне естественно, всеми этими вопросами очень интересуюсь.

«Интересный мужик, вроде бы нормальный. Но отдавать ему документы стремно. А ну как он их, по простоте душевной, не в те руки отдаст. И как фамилия-то этого испытателя? Может я его хоть по фамилии вспомню».

— Простите, я при нашем знакомстве забыл узнать вашу фамилию.

— Так, Шияновы мы.

«Нет, не помню я такого. Подвел меня склероз, или вовсе никогда о таком не слышала. Придется нам все по другому это дело делать».

— Очень приятно, Георгий Михайлович. И извините меня, кроме вот этой папки по пилотажному комплексу и сложным посадкам, остальные документы по двигателю я вам оставить не смогу. Секретность, она на то и секретность. Скажите, а вы записку-то Громову передать сможете?

* * *

Павла покачиваясь и обхватив голову руками, сидела на кровати в своем номере. Роденовский мыслитель, глядя на нее в этот момент, был бы просто раздавлен осознанием никчемности собственных раздумий по сравнению с открывшейся ему сценой интеллектуальной трагедии.

«Хрен чего… Э-э-э… у нас… у нас выхо-о-одит

Вот… Гхм… да вот такие пирогиииии!

Словно… словно леееешииий в …в чаще во-одит

Ты мне… Гм… ты мне… Эээгхммм, тьфу ты… ты мне, дятел, помоги-и-ии».

Павла потерла усталые глаза, и продолжила свои тягостные раздумья. Плавно переключившись с воспевания тяжести мыслей о нерешаемых задачах, к уже более управляемым мыслям о собственном моральном облике, и чистоте самосознания.

«Какой еще тебе леший? Совсем уже в мистику ударилась, старая ренегатка! Давно партийных взысканий не получала? Гм. Правда сейчас я комсомолка. Да и не старая. И какой еще тебе тут «дятел»? Вот щас из-за твоих метаний какой-нибудь «дятел» до кучи еще стуканет куда надо. О странном интересе к заезжим товарищам, имеющим прямой доступ к сверхсекретной технике. Со стороны непонятно как тут оказавшегося, отпускного старшего лейтенанта. Вот тогда будут тебе «пироги». Ну и хрен с ним, с «дятлом», если наша «тюльпановая клумба» под горох пойдет! Хм. Может тогда не «дятел», а «заяц» какой? А? «Ты мне заяц помоги». Какой тебе на хрен заяц! Совсем уже мозги грязью пролечила?! Все Павлуша…».

В этот момент дверь в комнату резко распахнулась. На пороге стоял Петровский, держа под мышкой какие-то бумаги. Взглядом Бонапарта полковник медленно смерил вскочившую с кровати фигуру убитого горем подчиненного. Потом тот же геройский взгляд столь же медленно прошелся по комнате, остановившись на прикроватной тумбочке. И тут, бумаги резво выскочив из-под мышки начальства с резким хлопком приземлились на крышу тумбочки. И вот после этого спокойствие и важность стремительно слетели с расплывшегося в счастливой улыбке мужественного лица.

— Ну все! Пляши, Колун! Сколько я из-за тебя, засранца, седых волос сегодня нажил? Столько у тебя щетины на нахальной саратовской морде еще не растет! Все ж защитил я перед местным командованием эту твою бредятину. Вот оно письмо-то официальное! Аж в пяти экземплярах написано было. Два сегодня уйдут в штабы округов, а там уже с НКВД сами разберутся. Один остался тут, в штабе полка НИИ ВВС. А еще два отправляются десантуре. Одно в их штаб в Москву курьером. А вот этот экземпляр ты, голубь, завтра вместе со своими наработками своему майору и отдашь. Да заодно по согласованному с командованием решению, будешь с ними три дня учебные планы для ВВС составлять. Вот так-то вот! Все что смог, я для тебя, мучителя, сделал! Доволен?!!! Ну а ты теперь, Павка мне по гроб жизни обязан будешь. Эх и замучаешься ты, змий, со мной расплачиваться…

— Спасибо тебе большое, Иваныч. Только крепостное право вместе с рабством поди уже почти век, как отменили.

— Пошути, пошути у меня, «должничок». Хм. Отменили? Ничего, я его в нашем полку временно и персонально обратно введу. Чтоб всяким там шибко умным старлеям неповадно было поперек командования всюду свой нахальный нос совать.

— Иваныч, а ты когда назад в Житомир-то теперь?

— Да вот завтра уже для нашего полка материалы получу, и… в общем, в понедельник я этим постылым Сакам крыльями-то и покачаю. Ну а тебе, на вот! Держи командировку на три дня. С завтрашнего, то есть, судя по часам, уже с сегодняшнего числа. Чтобы ты со своими новыми знакомыми до конца дело довел. Съездишь к десантникам, разберешься там с ними и... и я не понял, Колун! Ты чего сегодня такой смурной, а? Ты что ли не рад, Паша?

— Иваныч…, да тут такое дело, даже не знаю, как и сказать тебе… Ты мог бы чуть-чуть изменить сроки командировки?

— Ой, Паша! Не нравится мне такое начало. Ну-ка живо говори, чего у тебя опять случилось?!

— Не могу я, Иваныч, пока из Саков уехать. Дело-то не доделано. Эх!

— Четко… внятно… по пунктам, доложи командиру, в чем там у тебя «дело»?

— Помнишь, ты за меня договорился о полете на УТ-2? В общем, снова прости меня, Иваныч…

— Что?! Ты что мне тут, гаденыш, еще и самолет разбил?! Ах ты!

«Ой! Его ж сейчас удар хватит. Надо ему как-то уж помягче рассказать».

— Да нет, Иваныыыч! Цел самолет! И инструктор даже не помялся. Хороший кстати парень, этот Борис Глинка. Если снова про меня договориться сможешь, то только с ним хочу летать. Просто…

— Да что ты мне тут сопли жуешь?! Что ты мне опять нервы треплешь. А ну живо, старлей, выкладывай, что там стряслось!

— Я пилотажный комплекс выполнял. А тут он…

— Кто он? Хватит мямлить! Павел! Ты лучше не выводи меня из себя. Живо четкий доклад!

— Докладываю! После выполнения мной пилотажного комплекса на УТ-2, был приглашен к начлету местного полка. А там они…

— Паша! Мне что ремнем тебя по филейной части вдеть, чтоб начал нормально докладывать.

— Там испытателей было двое. Они сюда из Москвы приехали талантливые кадры искать.

— Ну и?

— Да Громов это был!

— Чего?!

— Ну, Громов. Тот самый, который через полюс летал.

— И что? Колун, я тебя скоро точно ремнем начну воспитывать. Мне твои выверты уже вот где сидят!

— Он там вместе с еще одним испытателем Шияновым весь мой полет видел. Потом разговаривали мы с ним.

— Ты с Громовым говорил?! Чтоб комбриг Громов с таким, как ты, засранцем, разговаривать стал? Все Колун, достал ты меня окончательно…

— Погоди, Иваныч, я не вру. Потому и ехать пока не могу. Ты дослушай. В общем понравился им мой полет, даже в Москву меня с собой взять хотели. Но…

— Колун!

— Но, в общем, я им всю правду про свое здоровье, да про лечение рассказал. В общем не еду я ни в какую Москву. А сегодня я по Громовскому приглашению к ним в гостиницу по своему комплексу пилотажному разговаривать подходил. Предложения свои приносил. Но там один Шиянов на месте оказался. А Громов-то уже в Коктебель умотал. Во вторник он сюда вернется. Мне с ним до зарезу встретиться надо, или чтобы ты ему все от моего имени передал. Ты же тоже в испытаниях «Тюльпана» участвовал…

— Не врешь?!

— Не вру. Мне, Иваныч, снова твоя помощь нужна.

— Колун… Устал я уже от твоих просьб. Ты что, совсем не можешь, спокойно лечиться?

— Иваныч, я же тебе днем, перед твоим походом в штаб, помнишь коротко сказал, что из Харькова вести тревожные пришли. Я тогда просто в деталях тебе не стал пересказывать, чтоб ты от главной темы беседы с местными не отвлекался. Так вот, там в Харькове «Тюльпан» наш временно арестован. Мне Сивакин из ХАИ по телефону намеками обо всем рассказал. В общем хотел я сегодня, раз уж такой случай представился Громову все оставшиеся у меня материалы по «Тюльпану» отдать. Ну чтобы он в Москве за нас заступился. Если кто-то с этим и сможет справиться, то это он. Понимаешь?

— И сейчас ты хочешь, чтобы я, к Громову сходил пока ты с десантурой будешь водку жрать? Так что ли? Значит, как всю эту новую кашу заваривать, так тебе самому дела командира полка по х. ру. А как надо заваренную кашу расхлебывать, так ты сам в кусты, да?

— Водку жрать не буду! Пойми Иваныч, сейчас все на волоске висит. И никак нельзя нам эти дела бросать. Если я не приеду к десантуре, то вдруг у них что-нибудь забуксует. А если упущу случай, Громову нашу тему продвинуть, то …то хрен знает, на сколько лет там в Харькове эти «московские таланты» все тормознут. Помоги, А?

— Знаешь, Паша… Я тут подумал… Может зря мы в Харькове твою тягу к спиртному лечить взялись? Может лучше бы ты пил? Все суеты бы поменьше было. Подумаешь от проверки в полку тебя каждый раз прикрывать. Да, ерунда! Вон, на склад БАО тебя запереть с бутылкой, и все спокойно будет. А?

* * *

«Тихо в Крыму,
Только не спит Колун,
Был наш Колун, алкаш и шалун,
Вот и не спит Колун…»

Мурлыкая самокритический вальс, Павла очередной раз клевала носом над бумагой. Надоевшая ей в детстве перьевая ручка, за эти дни стала уже снова родной и привычной. Химкарандаши ей нравились больше, но для таких документов они не годились. Новоявленная «китайская прорицательница» сидела в своем номере и, пристроив лист бумаги на тумбочку, писала свое научно-техническое завещание потомкам.

«Хм. А если так – «Будучи в трезвом уме и в здравой памяти, прошу рассмотреть проект сверхзвукового…» Нет. Вот так, точно не стоит. После таких слов, мне гарантированно путевку на Канатчикову дачу выпишут. А может тогда вот так – «Ввиду нерационального использования авиационных конструкторских кадров за полярным кругом…». Нет, за такой толстый намек, можно с высокой степенью вероятности уже другую путевку на ту же «широту мужества» заработать. Дааа. Хреново быть тупым. И куда это мое былое красноречие делось? Небось на последнем митинге оно и осталось. Или это я постепенно на интеллектуальный уровень самого Колуна скатываюсь? Гхм. Чур, меня чур! Только не это! Снизойди же поскорей на старшего лейтенанта коммунистическое просветление… Или все же комсомольское? А может, мне мантры какие-нибудь кришнаитские попеть? Или там в позе лотоса посидеть, а? Мдя. Неее. Ну их эти мантры, вместе с лотосами. Уоааа. Опять глаза слипаются. Надо писать быстрее, пока мозги еще хоть как-то работают». На бумаге стал медленно появляться черновик некого документа. Если бы наиболее вероятные противники и союзники СССР получили бы хоть пару намеков о его содержании, то за голову товарища старшего лейтенанта была бы назначена соответствующая награда. Но никому в этот утренний час такие мысли в голову не приходили, что давало шанс молодому новатору пожить еще какое-то время без пристального к себе внимания.

* * *

- «ВОЗДУХ»! Дежурное звено, на взлет!

— А! Что! Где!

— А ну-ка подъем, старлей! Ты чего это тут разоспался, кошак обнаглевший?! Вот змий, понимаешь! Сам никому спать не дает, с самого вечера чужие мозги всякой хренью забивает. А тут разлегся себе, как котяра на печи!

— Уо-о-о-а-а. Иваныч. Скоооока времени-то?

— Часы себе, засранец, купи. Да чтоб с кукушкой. Времени столько, что ты сейчас все интересное проспишь, а сон свой досыпать уже на «губе» будешь.

Полковник, мельком глянул на свои командирские, и продолжил.

— Значит, так. В адьютанты я к тебе не нанимался. Мне вообще некогда тут с тобой лясы точить, меня на совещании ждут. А потому, живо давай сюда свои документы для Громова, и пулей к врачам лети. А командированные вместе с тобой к десантуре от полка НИИ ВВС, часа в два прямо там тебя в клинике найдут. Вместе и поедете. Слыхал меня, Павел? Чтоб пулей! Опоздаешь на процедуры… если опоздаешь на процедуры, в этом случае лучше сам к докторам на госпитализацию просись. Ибо если они тебя не положат, тогда я из тебя в полку точно вьючного ишака сделаю. И станешь ты у меня там навроде боцмана на флоте, за все ответственным…

— Иваныч, если ты мне поможешь нашу реактивную тему спасти, то я сам к тебе в батраки за одну еду наймусь.

— Угу. Дождешься от тебя, как же.

— Вот материалы, Иваныч… Только, товарищ полковник… В общем считай, что в эту картонную папку и в коробку с пленкой вся моя жизнь упакована. Попадет она не в те руки, и все. Амба! Один лишь Михаил Михайлович сейчас сможет правильно всем этим распорядиться.

— Слушай, а ты не обнаглел, Колун? С каких это пор, лейтенанты комбригов стали по имени отчеству называть?

— Иваныч, вот, как ты мне сам разрешил к тебе вне строя обращаться, так и Громов разрешил. В общем, Иваныч, спасай «Тюльпан», и я тебя хоть барином и высокоблагородием звать стану.

— С таким, как ты батраком любой барин через полгода на себя руки наложит. Ладно, бывай.

* * *

«Ах ты зараза с.сястая! Ты чего это тут ко мне своей толстым мясом трешься, уродина?! А ну пшла вон, не для тебя цвету! Расплодили тут во всесоюзной здравнице извращенок всяких…» Думала Павла, в то время, как совсем даже не худая медработница сноровисто снимала со спины красавца-летчика банки, и между делом, как будто случайно, прислоняясь к разным частям тела беспомощно распростертого на кушетке старшего лейтенанта.

Через полчаса после этой неприятной процедуры, Павла выслушивала наставления, говоря по-военному, начмеда клиники. После традиционных вопросов про частоту и качество отделки стула, наличие головных болей, одышки и прочего, разговор плавно переместился к режиму и диагнозу.

— Ну что ж, товарищ, Колун. Давление ваше плавно приходит в норму. Если камни и были у вас, то они по всей видимости вышли естественным путем. Сегодняшняя картина намного привлекательнее первоначальной выглядит. Но вот, с борьбой вашей, и с употреблением алкогольных напитков, я вам настоятельно рекомендую быть крайне осторожным. И давайте уточним, сейчас что-нибудь вас беспокоит? Просьбы, жалобы есть?

«Эх! Сказать бы тебе, товарищ Гиппократ, сколько меня всякого разного беспокоит. Ты бы мне сразу тогда постельный режим с успокоительными назначил. Года на два бы. А здоровье… Ну что здоровье? Самому себе нечего врать, вот сейчас я чувствую, что начинаю выздоравливать. Просто после моей четвертой степени онкологии, мне здоровье Павла сначала верхом совершенства казалось. Даже болей в боках поначалу не замечала. Зато вот после драки, пробежки и бани, точно что-то сдвинулось. И цвет кожи улучшился, да и орошать толчки стало в разы легче. Что бы мне еще с тебя такого полезного стребовать? Может на ту корову пожаловаться. Нет, ну ее. Ага, придумала».

— Уважаемый доктор. Жалоб у меня нет. А можно мне от вас получить подробную выписку из истории болезни, и рекомендации, как по дальнейшему лечению, так и по профилактике рецидива.

— Это мы все вам выдадим. А где это вы товарищ пациент, такую современную научную терминологию освоили?

— Да так случайно подслушал. А что?

— Да нет, ничего. Просто, как правило, боится ваш брат летчик, и нас, да и терминологии нашей медицинской опасается. И по врачам обычно не спешат они ходить, пока совсем уж поздно не будет. А вы-то вовремя обратились, почти ничего серьезного до вашего прихода с вашими органами и случиться не успело. Да и терминами шпарите как студент-медик. Вот это слегка и удивляет. Ну что ж. У вас ведь отъезд на среду намечен? Тогда следующее посещение давайте на среду и наметим. Вот тогда уж все документы и получите.

* * *

Павла вышла на крыльцо клиники и увидела спрятавшуюся в тени черную машину. «Не думай о секундах свысока… Это еще кто там нарисовался?». Из машины спокойно вылез лейтенант НКВД с непроницаемым лицом римского легионера и, не спеша двинулся к ней, вместе с последним шагом приложив руку к фуражке.

— Лейтенант НКВД Гусак Валерий Иванович.

— Старший лейтенант Колун Павел Владимирович. 23-й ИАП. Сейчас в отпуске.

— Уже не в отпуске. Я ведь за вами, товарищ Колун.

«Вот оно. «Мюллер вышел, и дверь камеры захлопнулась перед носом Штирлица». А где традиционный заход «Вы арестованы!»? А! Я что-то не поняла. Что тут вообще за цирк? Может он меня просто в ресторан зовет, и там вербовку в ряды проводить будет? Хм. Непонятно».

— И куда едем?

— Туда, куда написано в вашем и моем командировочном, только сначала снова в штаб заедем. Мы ведь с вами направлены штабом полка НИИ ВВС к десантникам. А у штаба нам еще одного члена нашей делегации забрать нужно.

— Ясно. А вы, товарищ лейтенант, разве тоже в нашу делегацию входите?

— Я ее фактически возглавляю.

— Понятно.

«Ни хрена не понятно. Причем тут НКВД? С другой стороны, руки он мне не вяжет, и на том спасибо. Пока будем сохранять спокойствие. А уж если возьмут… вот тогда мне спокойствия еще больше понадобится. Так что нервничать нам и вовсе не след».

Машина замерла в сотне метров от штаба. НКВДшник, не сказав ни слова, тут же куда-то умчался. Павла осталась предоставленная самой себе. Сержант-водитель караулить ее в машине тоже не остался, и вышел по своим водительским делам. Поэтому так и не оказавшаяся на грани провала «шпионка», обиженно постояла немного, и тоже пошла гулять. Она отошла от машины к краю летного поля, где стояли какие-то сараи. На ангары они явно не тянули. Оставленная всеми машина была хорошо видна отсюда, и Павла решила немного подышать воздухом. Ну а если что, то ее легко смогут найти.

Рядом с границей летного поля лежал на брюхе небольшой смутно знакомый самолет. По виду чистый транспортник с верхним крылом и иллюминаторами на борту. Шасси у самолета отсутствовало. А из-под раскрытых капотов одного из моторов чернели следы копоти.

«Хм. Как я его в первые-то дни по приезду на авиабазу не углядела? Оказывается не все так уж спокойно в «датском королевстве». И бьются они тут, и горят. Даже и без войны. Ну а чего же ты хотела, голубушка?! Вон у нас в аэроклубе и то, за один только 84-й год, двое разбились. И не на «ишаках» норовистых. А на ЯК-12, да на ЯК-18Т! Вот уж в жизни не подумаешь! И машины-то ведь шелковые. Если в руках, что из правильного места растут. Мдааа. А вот этот, удачно сел. А ведь мог-то и совсем размазаться. Хороший видать пилот на нем летал. Хм. А самолет-то гражданский. Вон и эмблема ГВФ. Странно. САКИ же вроде военный аэродром. Хотя… А может он на ближайшую к нему полосу аварийно садился. Горел ведь. Хгмм. Ладно, не так и важно это. Что же это за машина-то? Гофрированный. Нос как… как у маленького «Бурана» космического. Гмм. Точно знакомое что-то. Может быть, это… Это может быть… Хлоп себя по лбу! Тьфу ты, склерозница старая! Да это же АНТ-9, их просто сначала трехмоторными строили. А этот двухмоторный и без шасси. Вот я его и не узнала. Интересно, а чего они его чинить-то не хотят. Вот дураки, если он ремонтопригодный. Даже винты и то не сняты ведь. Неужели там шасси совсем в хлам? Надо бы узнать. И у кого бы нам спросить? Эх! Как назло никого рядом не наблюдается… А может, ну его? И чего это я всюду свой нос сую?! Вот и Иваныч от моих задвигов уже почти на пределе. Пока терпит, но долго ли это продлится? И все-таки… Хм. Ведь я же в отпуске! Что я уже просто развлечься не могу? Ладно, пойду, гляну этого «больного»».

Полазав вокруг интересного «авиатрупа», Павла отметила для себя, что шасси с самолета было кем-то очень аккуратно снято, а сами узлы их крепления замотаны какой-то клеёнкой. Залезла в кабину и с интересом стала рассматривать пилотское место. Попутно удивившись, что все приборы и рычаги управления еще на месте. Села за штурвал, пошевелила РУДы, и от нечего делать поводила рулями. Элероны послушно зашевелились. Хвостовые рули ей из кабины было не видно, но, судя по звукам, и там все было нормально.

«Гляди-ка! Да они тут еще совсем не пуганые. В наши-то «благословенные перестроечные», от него бы за пару дней и остова не осталось, все бы растащили и продали. А то, что нельзя на барахолке продать, то в «Цветчермет» бы сдали. А этот стоит тут себе… Уже явно не неделю тут торчит. Во дают! Да и не верится мне, что он совсем дохлый. Надо бы получше поглядеть».

Найдя вместо стремянки пару ящиков, она решила посмотреть, что там со вторым «не горелым» мотором. Осторожно сняла капоты, испуганно шуганувшись от прыгнувшего в лицо кузнечика. Через пять минут непрофессионального осмотра предварительный диагноз был поставлен.

«Гм. Я конечно не бог весть какой механик, но тут и идиоту стало бы ясно. Живой мотор! Топливо с маслом залить, ну может свечи или другие какие расходные поменять. И «вж-ж-ж». Они что тут, совсем охренели!? Из живого самолета музейный экспонат делать! А в салоне-то что? Сидения они сняли и… елки-палки! Тут что, дом свиданий у них! Два матраца с одеялами. Веночек из травы. Ё…ть! Прямо рядом со штабом?! Вот… Нет, ну что за п...ры! Это что тут за б..дское отношение к технике! А!? Уй, как жаль, что я не поймала хоть одного из этих деятелей за…, на горячем в общем. Уж я бы им…». Донесшийся со стороны открытой двери голос отвлек Павлу от выдумывания новых кар пока не пойманным «святотатцам».

— Павел Владимирович! Вы чего там ищите?

— О! Георгий Михайлович! Добрый день. Да понимаете, ерунда какая-то! Почти здоровый борт в «бордель» они тут превратили. У меня зла на эти местные «таланты» не хватает! Я хоть и не механик, но с этим самолетом мне все понятно. Будь у меня запчасти, я бы его дня за два опять на крыло поставил. А может и быстрее.

— Хм. Думаете, он тут зря простаивает, и можно восстановить?

— Уверен. А вы сами-то чего здесь? Громов, случайно, не с вами?

— Да нет. Еще пока не вернулся. А я вот решил вам у десантников компанию составить.

— Да ну! Как это вы так?!

— Да вот, Павел Владимирович, можно сказать случайно. Вспомнил я вчера, как местный начлет вас за помощь в подготовке каких-то совместных учений хвалил. Ну и зашел в штаб Саковского полка поинтересоваться. Вот мне бегло рассказали, про намеченные учения десантников с летчиками. Гляжу я. А сами штабные сегодня, как на иголках, дерганные все. Ну и, интересуюсь я у них, в чем дело. А у штаба полка, оказывается, проблема вылезла. Главный парашютист их, вчера в больницу с аппендицитом слег. И, как назло, все остальные, кто мог его заменить, сегодня по занятиям расписаны, а зеленых пилотов посылать они не хотят. Завтра вроде из отпуска вернется кто-то толковый. Но, то завтра. А сегодня вроде бы и срывается все дело. Единственного кого они найти смогли, это вот, товарища лейтенанта. Он тут к особому отделу приписан, а сам когда-то в АБрОН служил. Да и парашютная подготовка у него, как оказалось, немалая имеется. Но он-то все же не летчик. Тут я и думаю, отчего ж хорошим людям не помочь, вот и решил тряхнуть стариной. Громову дозвонился, разрешил он мне. Начальство местное тоже не возражало, даже обрадовалось. День у меня нынче «холостой», да и уехать все равно пока не могу. А тут такой случай. Да и самому мне интересно.

— Здорово! Прыгать с нами будете?

— А то как же. Летчику, а уж тем более испытателю, парашют забывать никак нельзя. Мало ли чего может в небе случиться.

— Это да.

Появившийся тут же лейтенант НКВД, поторопил со сборами, и вскоре машина уже тряслась по грунтовке. Потом было шоссе и снова грунтовая дорога подарила машине пыльный хвост, развевающийся, как за кометой. За окнами машины неслась, слегка украшенная очагами буйной зелени холмистая крымская степь. Шиянов беседовал с лейтенантом о затяжных прыжках. А Павла задумалась о судьбе найденного «подранка» АНТ-9. Какая-то важная мысль все крутилась за кадром раздражая ее своим «инкогнито», но так и не проявилась. Павла мысленно сплюнула, и переключилась на предстоящее общение с десантурой. День был жаркий. Разговоры в салоне на некоторое время смолкли. Мысли главного инициатора учений неспешно текли в направлении верстки учебных планов. Вспоминала свой аэроклуб с кучей учебных пособий и информационных стендов. Продумывала этапы подготовки летчиков к прыжкам. Вдруг среди мыслей затесалась одна, взбаламутившая чистоту ее «пруда размышлений».

— Георгий Михайлович…

— Да что вы так официально? Может лучше по имени и на «ты»? Разница в возрасте вроде не слишком большая.

— Согласен. Георгий, я вот что тебя спросить хотел. У вас там в Москве прыжки с парашютом из условно сбитых самолетов отрабатывают?

— А-то как же! Сам правда давненько не участвовал, но у соседей частенько наблюдал, как из учебных истребителей сыплются.

— А с каких фигур пилотажа? Штопор там есть?

— Хм. Прыжки при выполнении штопора сейчас обязательно применяют. Вот чтоб особо часто, врать не буду, не замечал. Но по нескольку раз точно делают. Еще с переворота видел. С петли. Ну и с пикирования тоже. А ты это, Павел, к чему спросил?

— Да вот кажется мне, что в настоящем бою не каждый пилот сумеет горящий самолет толково покинуть. Вот и прикидываю, как бы это количество выживших среди наших сбитых увеличить.

— Гм. Я вроде и сам много раз прыгал. И на штопор тоже. Откуда, Павел, такие мысли?

— Оно конечно. Хм. Когда кажется вроде и креститься нужно, но мне, как комсомольцу, это невместно. Я считаю, что только то, что многократно отработано, максимально близко к реальным условиям, дает уверенность в хорошем результате. То что, у нас сейчас на штопор прыгают это хорошо. Но вот насколько эти прыжки соответствует реальным условиям «воздушного боя»? Вот из-за невозможности пока внятно ответить самому себе, я и задумался, какими же еще методами можно снизить потери. Есть правда еще один хороший способ в живых оставаться. Самолет свой беречь, врага сбивать, а самому под пули не соваться. Но кто же на войне, от случайностей-то застрахован?

— Ну, а почему ты думаешь, что не сумеют? Если не раненные, то вроде должны справиться. А вы как считаете товарищ лейтенант?

— Я же не летчик. Хоть и умею с парашютом прыгать. Думаю у товарища Колуна есть какие-то аргументы. Может послушаем их?

«Мда. Вроде обычный парень этот чекист, но ведет себя и разговаривает, прям как рыцарь тайного ордена. Словно ему мерный аршин к позвоночнику стальной проволокой прикрутили. И фамилия у него подходящая «Гусак». Правда шея у него короткая, но нос свой иногда вверх очень характерно задирает. А может их специально этому учат? Хм».

— Аргументы у меня есть, но я вам сейчас их по дороге рассказать все равно не успею. Тут ехать осталось-то километра четыре. Лучше я вам их чуть позже на десантном аэродроме проиллюстрирую. Годится?

— Хм. Годится.

Майора Гаврилова в тренировочном лагере не было. Вместо него в штабе сидел знакомый по недавнему рейду капитан Бандура. После приветствий и представления новых гостей, пакет с письмом для ВДВ-шного командования был вручен, и гостям предложили пройти отобедать.

За обедом Павла сидела рядом со своим недавним противником, между делом негромко уточняя наличие необходимого ей реквизита. Мысли ее уже крутились вокруг окучивания иллюстрациями своих коллег по делегации. С момента их последней встречи, Бандура явно был слегка взвинчен. Павле даже показалось, что расстройство капитана уходит корнями в недовольство его начальства результатами рейда. Но оказалось, что дело тут в другом. Просто утром один из парашютистов сломал ногу, и был отправлен в Саки в госпиталь. А по поводу учений, извещенное по телефону начальство, хоть и было не в восторге, от того что инициатива принадлежала ВВС, но, имея тут свой интерес, дало теме «Зеленую улицу». В общем общение протекало нормально. С того памятного «банного дня», Бандура и Колун общались уже совсем по-свойски.

— Слышь, капитан. Для меня это очень важный вопрос, поэтому ты, Николай, с темы-то не съезжай. Можешь ты мне сегодня дать пару сигнальных дымов с электрозапалами к ним, и пулемет с холостыми патронами? А?

— А ты не обнаглел, Пабло?! Меня и так из-за тебя с твоим хулиганьем в позу прачки уже три раза ставили! Спасибо Гаврилову, хоть и ему досталось. Но потом он командованию по пунктам доказал, что против такой необычной тактики ни одна наша группа не готовилась. И что охрана наших объектов ведется по уставам мирного времени. Иначе всех твоих «башибузуков» уже в окрошку покрошили бы. В общем убедил он их. Но все равно шороху теперь после ваших подвигов … Эх! Нам из-за вас, кроме этих твоих учений, еще и свои учебные планы теперь менять придется.

— Да ладно тебе, Коля. Ну разве лучше было бы, если б не я это был, а какой вражина у нас в тылах вот так прогулялся? А так, глядишь, и нам, да и вам акромя пользы, никакого вреда не будет.

— Хм. Польза то, наверное, будет… Только вот башка моя уже устала намыленной ходить. Твои-то герои как? Как там твой Рома «болезный», ну тот, что двух моих с крыши ангара сбросил?

— Да нормально все. Зубы целы и ладно. На нем тоже, как на собаке, все быстро зарастает. Ну, так все-таки как, Николай? Не для себя прошу, мне ведь для дела надо.

— Ты, Пабло, прям, как чертополох какой. Как вцепишься, так и не отвяжешься. Точно самолет мне не угробишь?!

— Слово «китайское» даю.

- «Китайское»? А, ладно! Семь бед один ответ! Ну, смотри у меня, хулиган! Если что…

— Николай! Да расслабься уже. Все нормально будет. И еще… Если у меня потом договориться получится, то я вам еще один самолет для прыжков подарю. Только по поводу него нужно в Саках в штабе вопрос решать, да и ремонт ему требуется. Но если он все же полетит, то будут твои «орлы» не только с У-2 зачуханного прыжки отрабатывать, а еще и учиться в составе отделения с оружием выбрасываться. Ну а если не сможем его восстановить, то поставишь на деревянных подпорках, чтобы твои парашютисты, хотя бы просто учились из люка правильно выходить.

— Не врешь?

— Нет, Николай. Пилоты ВВС своим врать не станут. А кто же нам в РККА роднее, как не десантура.

— Ладно. Будут тебе четыре, слышал ЧЕТЫРЕ шашки, электрозапалы к ним, и ДА с сотней холостых. И больше не проси. Но главное, ты смотри, Пабло! В общем, не подводи нас летун.

Этот нежданный экспромт по АНТ-9 родился в иновременном мозгу спонтанно, прямо в этой беседе с капитаном. Но Павла, оценив красоту этой идеи, моментально включила ее в планы своей командировки. Тут она решила не мелочиться. Если одна не справится, то может Шиянов с Громовым за эту идею впишутся.

«А, что?! Они же тут в тренировочном лагере и, правда, не с тех ведь, с которых надо, самолетов учатся прыгать. В случае большой войны, им с «Дугласа» и ТБ-3 сигать. А они их только на учениях, да на картинках и видят. А ведь множество травм в этом деле часто бывает из-за слабой отработки навыков выхода из самолета. Либо заклепки мордой сосчитают, либо кости об стабилизатор ломают. Хорошо, хоть у них из-за зависшего на хвосте парашюта еще ни одного самолета с людьми не потеряно, а то я, когда прыгать училась, таких страшилок наслушалась…».

После обеда, делегация ВВС временно разделилась. Павла попросила Шиянова и лейтенанта Гусака осмотреть тренировочный лагерь, и идущие в нем занятия с целью подумать, что из виденного было бы полезно включить в парашютную подготовку пилотов. Сама же, сославшись на обсуждение с капитаном вопросов предстоящих учений, отбыла на мотоцикле на аэродром десантников. Там Павла, с помощью пары техников, незаметно прикрутила по дымовому патрону к дюралюминиевым листам на мордах обоих У-2. Время горения патрона, как ей сказали, было, минут семь. Бандура с интересом разглядывал эту поделку. От шашки понизу вдоль левого борта к задней кабине шел электрошнур подключенный к батарее через крохотный рубильник. В качестве дублирующей системы запуска использовалась веревка с терочным запалом хлопушечного типа. Испытуемые не должны были догадываться о «подставе» до самого последнего момента. Даже влезать в кабину им предстояло с другого борта. Но и это было только частью замысла.

Наконец прибыли испытатель с особистом. Шиянов все это время активно общался с десантниками по своим любимым парашютным вопросам. НКВДшник с интересом разглядывал незнакомый ему ранее парашют летчика.

Павла первой залезла в заднюю кабину У-2. По договоренности с пилотом, в первом прыжке ужасы никому не демонстрировались. У-2 набрал около полутора тысяч, а Павла ждала на своем месте в готовности покинуть самолет. С задней кабиной ее связывала трубка переговорного устройства.

— Все как договорились делаем, только дым не включаем, хорошо?!

— Да на здоровье! В право или влево штопорить будем?

— На ваше усмотрение, и чтоб понеожиданнее. Если можно несколько фигур сложного пилотажа сначала. Типа у нас тут «воздушный бой» шел, а потом нас сбили.

— Это всегда пожалуйста. Будет вам «воздушный бой».

У-2 выполнил несколько проходов над аэродромом. Потом сделал несколько виражей, горку, крутанул пару петель, сделал разворот и вдруг на очередном вираже, словно споткнувшись, сорвался в штопор.

«Страшно? Конечно страшно. Со всех сторон проволоки у этого фанерного чуда. А ну как затянет в них? И парашют тут без запаски. А ведь когда самолет в штопоре пилоты иногда даже из кабины выпрыгнуть не могут, если их сильно перегрузками вдавило. Вот я и себе и другим докажу, что смогут. Или я буду не я. Правда я сама такой опыт все один раз и получила, когда мы с Василькиным в тайне от всех «партизанили». Но ребятам большая помощь может выйти, если вот так прыгать научатся. В общем, пора».

У-2 успел сделать два витка, когда Павла, держась за кабину выбралась на крыло. Земля и небо сменяли друг друга перед глазами как в калейдоскопе. Она вздохнула поглубже, словно перед прыжком в воду. Смену декораций она сейчас наблюдала, словно в замедленном кино. Резко оттолкнувшись от крыла нырнула вниз под хвост и в сторону противоположную вращению самолета. Свободное падение закрутило парашютистку, но через несколько секунд она сумела выровнять горизонт перед глазами. Потом привычно отметила рывок кольца, и ленивый хлопок открывшегося купола. Дальше все было привычно.

После Павлы по одному прыжку сделали Шиянов и Гусак. Потом был небольшой перекур. Посидели на земле, разобрали насколько важно учиться покидать самолет с любой фигуры. На второй прыжок Павла пропустила вперед обоих своих коллег по комиссии.

— А сейчас товарищи, будет сложный прыжок. Сперва самолеты будут идти строем, и делать фигуры сложного пилотажа. А уже потом разойдутся и снова пилотаж. А прыгаем опять из штопора. Договорились?

— Без вопросов.

— Георгий, я потом лучше отвечу. Сейчас сделайте, как решили.

— Ладно, ждите нас внизу. Но вопрос я свой не забуду.

Пара У-2, как и договорились, сперва летела строем. Вот они прошлись над аэродромом раз другой. Казалось, сейчас они разойдутся. Но потом началась имитация воздушного боя. Задний У-2, как привязанный шел за ведущим. Вдруг на одном из разворотов, когда оба самолета уже летели пеленгом, сзади раздались пулеметные очереди. Было видно, что на пару самолетов, не прекращая стрельбы, пикирует этажерка Р-5. У-2 бросились врассыпную. Разойдясь метров на триста, каждый из них выполнил по нескольку маневров уклонения. Р-5 не прекращал стрелять из турельного пулемета. Но летел он между ними, так, что нельзя было понять, по кому ведется огонь.

Оба У-2 сделали еще по паре фигур, и вдруг задымившись, резко сорвались в штопор.

«Только бы они какую-нибудь глупость не отмочили. Вроде опытные люди. Но кто их знает. А если они на меня обидятся? Да и хрен с ним. Зато точно на словах их убеждать не придется. Такие впечатления не забываются. Наверняка потом всем расскажут».

Два парашюта медленно спускались на тактическое поле. Павла не утерпела и кинулась туда, куда отнесло Шиянова. Он приземлился первым. Судя по тому, что он сразу же встал и помахал руками, проблем у него не было. Павла остановилась шагах в пяти, и отдышалась. Шиянов стоял к ней спиной. Он спокойно делал бесконечную петлю из строп и готовился складывать купол.

— Ну?! Как ощущения, Георгий?

— Павел! Ну, ты даешь! Чего ж ты нас так пугаешь?! Так ведь и заикой стать можно. Я даже сначала рассердился на тебя, но сейчас… А сейчас, знаешь, Павел, я тебя поддерживаю. После такой встряски какой-нибудь неопытный пилот может и начудить при покидании самолета. Да и в бою оно все же пострашнее, чем сейчас будет. Так что…Раз уж мы с лейтенантом оба нормально выпрыгнули, то я думаю, надо этот метод в жизнь внедрять. Только больше вот так людей пугать не надо.

— Извини, Георгий. Это я чтоб чистоту эксперимента соблюсти. Я же обещал вам наглядную иллюстрацию своих мыслей.

— Ладно. Все нормально. Пошли с Гусаком пообщаемся.

Лейтенант НКВД, был спокоен, как удав. Его об ощущениях Павла спрашивать не стала. Зато, не сходя с места, предложила ему полетать на Р-5 и пострелять холостыми, когда инициатор случившегося недавно безобразия сам будет из У-2 выпрыгивать. «Рыцарь василькового околыша» несколько секунд рассматривал лицо Павлы, потом кивнул и направился к Р-5.

После первого шоу, продолжение уже не так сильно трогало зрителей. И все-таки Павле было стремно, когда сзади раздались очереди, кабина вдруг быстро окуталась дымом, а самолет закрутился, как сорванный ветром осенний лист. Но страх ее длился не долго, и очередной прыжок завершился также нормально, как и предыдущий.

Р-5 приземлился, и члены делегации вместе с хозяевами, наконец-то, смогли спокойно обсудить свой новый опыт.

— Товарищи. Я как инициатор этого шокового способа тренировки, хочу принести вам свои извинения. Даже мне было не по себе, хотя я заранее знал обо всем. Трудно представить, что же чувствовали при этом вы. Поэтому я еще раз приношу свои извинения. А вот после этого я хочу вас спросить. На ваш непредвзятый взгляд, действенный ли это способ для отработки нашими пилотами навыка покидания подбитого самолета?

— Хм. Павел. Я уже высказался и готов повторить. Считаю, такой театрализованный способ вполне эффективным. Единственные проблемы, которые я предвижу, это необходимость обоснования перед руководством, как повышенного расхода топлива на полеты, так и повышенного расхода холостых патронов и дымовых шашек. А вы товарищ лейтенант, что по этому поводу думаете?

— Если обученные таким способом пилоты, смогут оставаться в живых и потом снова воевать, то это оправдывает и расход топлива и патроны. Перед своим начальством я это предложение поддержу. А почему вы, товарищ старший лейтенант не предлагаете обучать пилотов еще и рукопашному бою, ведь, как я узнал, вы здесь в лагере уже тайский бокс распропагандировали.

«Опять этот Муай Тай ни к селу, ни к городу вылез. Чтоб моему болтливому языку пусто было. Придумала сама себе проблему. Вот уже и НКВД интересуется. А ну как они меня тренером заставят работать. А я ни одного названия приемов этого гребаного Муай Тая не знаю».

— Если поддержка упражнению «Прыжок из атакованного и сбитого самолета» единогласная и ни у кого возражений нет, то можем тогда начать черновое планирование учений по части ВВС. Что же до рукопашного боя, то я с вами, товарищ лейтенант, согласен. Рукопашный бой летчикам знать нужно. Только вот тайский бокс для этого изучать необязательно. Ведь у нас в СССР есть свой отличный стиль самбо. Тем более что этому стилю обучают у нас и в ВДВ и в НКВД, а, значит, инструкторов имеется достаточное количество. Поэтому самбо я и предложил бы обучать летно-подъемный состав. Да и сам бы с удовольствием поучился. И еще обязательно стрельбе из стрелкового оружия и управлению машинами и мотоциклами. Все эти дисциплины я и предлагаю включить в планы предстоящих учений. И отработать во время нашей командировки, в процессе учебного марша по территории условного противника.

— Ну ладно самбо, но зачем летчикам стрельба и управление машинами и мотоциклами, Павел?

— Да понимаешь, Георгий, если пилот бомбардировщика или разведчика сбит в глубоком тылу противника, и до линии фронта ему добираться километров двести, то использование трофейного автотранспорта может сильно повысить его шансы выживания во вражеском тылу. А вы как считаете товарищ капитан.

— С точки зрения успеха рейда по глубоким тылам противника, транспорт чаще всего значит даже больше чем вооружение. Так что я поддерживаю.

— А вы товарищ лейтенант?

— Не возражаю. Только сейчас не война и учения нужно проводить аккуратно. Поэтому чтобы глупостей не наделали к каждой группе условно сбитых летчиков желательно по сержанту НКВД приставить в качестве наблюдателя.

— Тогда собираемся, и в путь. Сегодня я прошу подготовить маршрут завтрашней пробежки с группами преследования и перекрывающими пути патрулями. Несколько огневых рубежей, и на последнем участке штуки три транспортных средства для захвата. Мотоциклы там грузовики. Все что сможем найти. Старт пробега, считаю правильным назначить часа на четыре дня. Хоть не так жарко будет, да и подготовиться успеем. Ну а на сегодня предлагаю завершить работу. И согласовать завтрашний рейд со штабом полка НИИ ВВС.

Предложение Павлы было поддержано. Вскоре делегация возвращалась в Саки в полном составе. В животах недавних испытателей новейшего парашютного упражнения предательски бурчало. Обед уже окончательно забылся, и сразу же после доклада в штабе полка о результатах первого дня командировки, трое невольных «коллег по несчастью» поспешили на ужин в местную столовую. Благо она еще не успела закрыться. Разговоры за едой, прогулявшись по полученным за день впечатлениям, плавно свернули к судьбе сломанного самолета. К середине обеда и с НКВДшником, наконец, установились нормальные товарищеские отношения, да и обращение перестало быть казенно-уставным.

— Павел, да зачем тебе этот самолет?

— Да понимаешь, Георгий, ведь сердце кровью обливается, когда вижу живой самолет, в котором местные «бордель» устроили. Судя по всему, никому он тут, кроме мартовских котов не нужен. А поскольку март уже закончился, предлагаю отдать его тем, кто сможет его использовать с большим толком, то есть десантуре. Они же с него отделение выбрасывать смогут. Вот пусть и отрабатывают групповое десантирование. Нам бы только запчасти к нему отыскать и разрешение в штабе получить. Неужели не сможем?

— Хм. Я тут вообще-то гость. Даже не знаю. С зампотехом местным я вместе с Громовым общался, конечно. В принципе можно попробовать его попросить.

— А ты Валерий по своим каналам помочь не сможешь?

— Да что тут можно сделать? Если к нему запчастей нет, то не из Москвы же их выпрашивать.

— А если мы на самолетных свалках поищем. Вот глядите. Все что ему нужно чтобы снова на крыло встать это: один двигатель М-17, арматура там к нему, может части моторамы, ну и шасси. Шасси у него конечно нестандартное, но если его куда-то утащили, то может оно и сохранилось, а мелкие детали… Да на тех же свалках найдем. Если что, я пару-тройку знакомых привлеку, помогут искать.

— Это не тех, которых ты Муай Таю обучал?

«Все вызнал, особист. Может он и про мои Харьковские ромашки с «Тюльпаном» в курсе. Да и хрен с ним. Вроде нормальный пацан. Даже после «подставы» с дымом букой не сидел, а сразу поддержал. Ладно. Там видно будет, но потрясти я его потрясу».

— Те самые. Мне же своего опыта не жалко. Вот и делюсь с теми, кому интересно. Только рассказывать о том, что да откуда узнал, я не могу, тут уж без обид.

— А если я попрошу, покажешь пару приемов?

— Сразу, как самолет восстановим. А, Валерий?

— Вообще-то прав ты Павел. Конечно же, не дело нормальный самолет вот так бросать. Допустим техников и инструменты мы тут найдем, но нам ведь транспорт может понадобиться. На чем мы запчасти повезем если что?

— Вот видишь, Георгий уже согласился. Ну как, чекист? Помоги нам по-родственному. Как-никак мы ведь тут все теперь десантники. Сможешь найти машину и узнать, где тут разбитые самолеты валяться могут. Нам и нужны-то Р-5, ТБ-1, Р-6. Ну, в общем, любые крылья с моторами М-17. Если найдем то, что нужно, то уже послезавтра действительно толковое дело с групповым десантированием может выйти. Поможешь?

— Ладно, попробуем. Но про занятие по Муай Таю не забудь, Павел.

/черновой вариант обновления от 18.03.12/

В животе приятно растекся последний стакан чая. Павла даже слегка потянулась от удовольствия. Потом взглянула на часы и призадумалась.

«Запчасти искать это хорошо. Чекист в этом наверняка поможет. Но вот отдаст ли штаб полка оставшееся от АНТ-9 «умертвие» десантуре? Вот в чем вопрос. Может тут у них свои виды на этот SPA-отель. Но, как говорят не только на аэродромах, но и в заводских цехах – «на хитрую гайку, есть победитовый метчик». Надо только с ребятами обо всем договориться».

— Вот что, товарищи «сбитые прыгуны». Есть у меня сомнение что нам вот так легко пойдут навстречу. И чтобы местное начальство нашу светлую идею не похерило, предлагаю реализовать следующий, совсем даже не пятилетний, план…

* * *

— Разрешите товарищ полковник?

— Заходите, товарищи. Что за вопрос у вас? Мы же вроде бы уже все сегодня обговорили. Да и почти уже ночь на дворе. Говорите старший лейтенант.

Брови командира полка НИИ ВВС заранее заняли командную высоту над переносицей. Но Павла насмотревшись в свое время на разных грозных владык, эту сигнализацию проигнорировала.

— Дело в том, товарищ полковник, что в процессе сегодняшнего планирования учений, мы с товарищами пришли к единодушному мнению. Прежде, чем проводить полноценные учения, чрезвычайно важно тщательно отработать ключевые элементы учебных планов. Одним из таких элементов учебного плана является этап выброски участвующих в учениях пилотов с парашютом. Сегодня, как мы вам уже докладывали, был проведен удачный опыт индивидуального десантирования с имитацией «воздушного боя». Это упражнение можно прямо сейчас включать не только в планы учений, но и в учебные планы строевых авиачастей. Однако в предстоящих учениях наверняка потребуется одновременная выброска с парашютом гораздо большего количества условно сбитых пилотов. Возникает вопрос – как выбросить такую ораву парашютистов с минимальными затратами? В частности с минимальными затратами на топливо, минимальным отвлечением летно-подъемного состава на пилотирование участвующих в выброске самолетов. Да и обеспечивать безопасность большого количества самолетовылетов и прыжков на большой территории дело не слишком простое.

— И, что вы конкретно предлагаете?

— Мы считаем, что для такой массовой выброски необходимо привлечь нормальные десантно-транспортные самолеты. А индивидуальные прыжки с имитацией воздушного боя пусть каждая часть отрабатывает самостоятельно на своей территории.

— Не вижу в этом проблемы. У десантников ведь тоже будут проходить учения. Им дадут транспортные самолеты, значит и для наших учений дадут.

— Так-то оно так. Но, товарищ полковник, сейчас-то нам, не на пальцах же все это отрабатывать. Вот поэтому и просим вас предоставить нам пару ПС-84, и пару транспортников поменьше. У-2, Р-5-е и боевые самолеты для массовой выброски парашютистов не годятся. И очень нужно за ближайшую неделю произвести выброску всех прикомандированных к вашему полку пилотов хотя бы по четыре-пять раз. Такая тренировка позволит тщательнее отработать планы будущих учений, и четче сформулировать положения учебных памяток и наставлений.

«Ой-ёй! Ну не надо же так нервничать. Я же всего лишь по ушам разок проехала. Ну, подумаешь, полный бред несу, зато от чистого сердца. А вдруг нам с этого наезда, чего-нибудь путного обломится».

— Старший лейтенант, вы о чем вообще?! …Вы случайно с ума не спятили!? У нас тут свои планы боевой учебы полка НИИ ВВС есть. Нарушать их нельзя. Да и кто же нам позволит в таком количестве, и так надолго, снять людей с занятий?! А продлевать командировки тем, кто по времени уже прошел курс подготовки, тоже целая проблема. И на решение этой проблемы времени потребуется немеряно. С транспортными самолетами тоже не выйдет. ПС-84 у нас в полку и на авиабазе нет. С ГВФ договариваться тоже не сахар. Дадут один борт на день, а стрясут с нас за это, как за месяц непрерывной эксплуатации. К нашему полку руководством НИИ ВВС временно приписан всего один ПС-40, сейчас он в Севастополе загружается. Но даже если мы вам его и дадим, то результат будет посредственный. Из него с парашютом прыгать неудобно. С таким же успехом можно и из обычного СБ прыгать. Да и вообще он нам, как грузовик нужен. В общем, думайте дальше, старший лейтенант. Пока все то, что вы только что предложили физически не выполнимо.

Изобразив на лице, осознание приближающейся катастрофы, Павла, продемонстрировала тягостные раздумья. Потом, искоса глянув взглядом ослика Ио, в глаза местного иерарха начала второе наступление.

— Товарищ полковник, ну а с летчиками-то как? Ну хоть человек сорок по три-четыре раза прыгнуть смогут? А то ведь если даже этих не разрешите, то нам придется составлять рапорт командованию, что до решения этих вопросов приходится учения откладывать, а лето-то оно ведь не резиновое, осенью и зимой намного труднее будет тренироваться.

— Хм. Нет и сорок человек это много. Двадцать, ну, может, двадцать с небольшим человек вместо отдыха раза по два выбросить разрешу. И все! Но где же вы самолеты-то для этого найдете?

— Гммм. А может в Симферополе все же попросить?

— Не надейтесь. Пару месяцев будете их упрашивать. А потом отдариваться устанете.

— Ну тогда последний вариант. Мы с товарищами сегодня утром рассматривали аварийный транспортный самолет там на краю поля. Вот Георгий Михайлович считает, что самолет ремонтопригоден и может быть очень быстро восстановлен. Да и я с ним согласен.

— Товарищ полковник, самолет действительно «живой» за день-два его восстановить можно.

«Ай умница! Просто красавец Георгий! Все, как по нотам выдал. А сейчас главный номер нашего циркового представления начнется».

— О чем это вы? Что еще за самолет? Где вы его хоть нашли?!

— Да тут у вас видимо недавно аварийная посадка гражданского АНТ-9 состоялась. Он сейчас, вон там на краю летного поля между сараев стоит. Метрах в ста, стапятидесяти от штаба. Вот мы его сегодня с товарищами, перед поездкой к десантникам, и осмотрели. Оставшийся двигатель у него точно живой, планер и управление тоже полностью в порядке. Только шасси нет, но снято все очень аккуратно, даже крепления от дождя замотаны клеенкой. Так аккуратно все сделано, словно это местные техники шасси на хранение убрали. Неужели же его ваши «технические боги» восстановить не смогут. Ведь если получится, то его можно будет передать в тренировочный лагерь десантников, а они будут регулярно с него ваших парашютистов выбрасывать. Ну, а самолет этот, товарищ полковник…Да, может, сходим и на месте посмотрим?

— Гм. Ну пойдем, глянем. У штаба меня, товарищи, подождите. Дежурный! Зампотеха срочно вызовите, если еще спать не ушел.

Осмотр «подранка» изумил местное летное начальство даже сильнее, чем бредовые предложения заезжего старлея. Пришедший зампотех, ходил вокруг аппарата хвостом за полковником. В процессе этого консилиума, он даже копировал манеру своего командира чесать затылок. При этом сам военинженер 2-го ранга, с выражением лица китайской панды, все время о чем-то недовольно бубнил, начальству на ухо.

«А может ты «дедушка» того, и сам в этой теме? Может у тебя самого рыльце-то в пушку? Вон, как в нашу сторону зыркаешь, и все за полковником шустришь. Или сам ты пользуешься, или покрываешь завсегдатаев. Ага! И чего это ты, дядя, все время полковника от салона к креплениям шасси оттаскиваешь? Чего он там не видел? Значит всё-то мы с парнями правильно сделали, что к тебе сами, дуром, за помощью не отправились. И еще. А где это ты «хомяк крымский» наши можно сказать кровные, непосильным мозговым штурмом вычисленные, запчасти прячешь? А? … Так, все! Этот жук полковнику уже все уши прожужжал. Мол и запчастей нет и моторов, да и вообще небось пугает, что ГВФ самолет еще отдавать придется. Пора мне с Георгием на сцену выходить, иначе у бедного полковника мозги в трубочку свернутся».

— Товарищ полковник! Разрешите обратиться.

— Что у вас, старший лейтенант?

— Раз сам самолет ремонтопригоден, и дело только в запчастях, то может нам через НИИ ВВС запчасти попросить? Думаю Георгий Михайлович и комбриг Громов нам если что помогут. В крайнем случае кое-какие запчасти к шасси и двигателю и на самолетных свалках в округе поискать можно. Например не сильно изношенные пары цилиндр-поршень и другие детали к мотору М-17. А, может быть, даже и относительно целые двигатели. И машину для перевозки мы найдем. Но вначале все же предлагаю созвониться с Коктебелем.

«Ох, как тебе, товарищ военинженер 2-го ранга, не понравилось упоминание комбрига Громова. А полковник вон уже укоризненно на «технического майора» смотрит. Мол, «вон, гляди, какой-то зачуханный старлей и самолет почти целый углядел, да и отремонтировать его берется». Ага. Сразу же по-другому на наш «трофей» смотреть стал».

В этот момент, осматривавший салон самолета, лейтенант Гусак, обратился по уставу к полковнику, и негромко сказав ему что-то в ухо, пригласил начальство осмотреть салон.

«Так его, Валера! Четко, вовремя и по делу! Оппаньки! А полковник-то похоже только что ведь этот «будуар» заметил. Даже цвет лица у него поменялся. Явно не знал он, что тут под самым начальственным носом творится. Эх как же его бедного пробрало-то!».

— Старший лейтенант, подойдите-ка сюда! Вы вот эти матрасы сегодня утром видели?

— Так точно, наблюдали.

— Почему же вы мне сразу не доложили об этом грубом нарушении дисциплины?!

— Товарищ полковник, мы нарушения в этом не углядели. Нам с Георгием Михайловичем показалось, что эти матрасы использует отдыхающая смена караула по штабу. А товарищ лейтенант госбезопасности внутрь салона не залезал. А что, разве что-то не так?

«Что, не читал ты, полковник, историй про бравого солдата Швейка? А Георгий-то молодец! С виду образцовый комсомолец, а сейчас такого наивняка сыграл, что хоть сразу в театр его на главные роли бери. И Гусак, тоже орел. Сделал вид, что впервые увидел, сразу же встрепенулся и давай поскорее себе в блокнотик все записывать. Да и командиру в салоне показал все грамотно. Ай молодцы, какие. Ну просто записные лицедеи! Да за такое представление их надо водкой неделю поить, жаль мне самой с ними нельзя».

— Значит так. Товарищ Военинженер! Самолет для десантников приказываю отремонтировать. Сроку вам даю, до завтрашнего вечера. Список недостающих запчастей чтоб к утру был! Вам старший лейтенант, если сможете, завтра до обеда поискать недостающие запчасти. Вы ведь к десантникам часам к четырем едете?

— Так точно!

— Ну а вы, Георгий Михайлович, поможете нам облетать это чудо после ремонта?

— Если до завтрашнего вечера или хотя бы послезавтра к утру все сделают, препятствий не вижу. Но послезавтра днем мне возможно улетать придется.

— Хорошо. Значит договорились. Зампотех слыхал?! Чтоб он к вечеру летать мог!

— Ну, а ты, лейтенант особому отделу от меня передай. Что еще один такой фортель мимо вашей службы вылезет, и я, вам такую жизнь устрою. Хорошо хоть, что ты сейчас сам первый все углядел и от меня скрывать не стал. Но имей виду… В общем, последний раз вам такое безобразие прощается. Да и старшему лейтенанту в поисках недостающего для ремонта помоги, чем с можешь. Все тебе ясно?

— Так точно, товарищ полковник!

«Суровый дядька. Молодец, всех построил и моментально доказал, что он тут самый главный и самый умный. Кто бы эту картину со стороны ни наблюдал, в жизни бы не подумал, что тут сцена легкого шантажа была нами разыграна. Наоборот, все так выглядит, словно бы рачительный хозяин не только своих, но и заезжих людей для важного дела припахал. В общем, пять баллов полковнику».

— Есть еще вопросы?

— Товарищ полковник, еще для наших тренировок нужны боеприпасы. Боевые и холостые патроны к ДА.

— Старший лейтенант… патроны вам выделят… У вас всё?

— Так точно, товарищ полковник!

— Тогда я вас вместе с товарищами не задерживаю.

«Вот оно как? Этот «крылатый тигр» только что ласково показал мне зубы. И мягко так намекнул, что хотя он наши начинания и поддерживает, но совсем наглеть с ним, и пытаться сесть ему на шею, лучше не стоит пробовать. Что ж спасибо ему и на добром слове. А то, я ведь впервые тут в армейские реалии окунулась. Может из-за того, что я все это время на рожон лезла, мне большая часть задуманного и удавалась. Но вот с такими дядьками точно нужно политес блюсти, и особо не нарываться».

* * *

Полный хлопот вечер плавно перетек в ночь. Не дождавшись Петровского, Павла завалилась в номер отсыпаться. Перед сном под дверь номера командира полка была подсунута записка такого содержания.

Этой запиской Павла убивала сразу нескольких зайцев. Успокаивала Петровского. Срывала попытки боевых товарищей похерить результаты лечения, и дистанцировалась от неравнодушного к старшему лейтенанту женского населения. Да и заодно убирала проблему по мгновенному врастанию в реалии полка и бригады. В общем никогда не кривившая душой правдолюбка, стала понемногу привыкать к обходным путям и почувствовала вкус к интриге. Потом мысли Павлы плавно перекочевали на поиск запчастей для будущего «десантного лайнера», и на предстоящий учебный рейд. С этими приятными мыслями о завтрашних учениях она и заснула.

Павла лежала на мокром, залитом водой и кровью, полу. Сквозь оплывшие веки углядеть она смогла только выглаженный бетон прямо перед своим носом. В теле была частая резкая боль. Боль не прекращалась. Она, то усиливалась, то ненадолго затихала. В ушах шумело. Словно сквозь туман доносились чьи-то истеричные мужские вопли.

— «На тебе, с.ка! На! Будешь рассказывать товарищу следователю?! А?! — Погоди бить! Видишь, уже поплыл гад. Принеси-ка ему водички». Она почувствовала, как ее окатили водой, потом подхватили под мышки и резко швырнули на деревянный стул. Заплывшие глаза почти не различали окружающего. Сквозь алеющие веки можно было лишь догадаться об искусственном характере освещения. Из-за спины послышался спокойный снисходительный голос – «Гражданин, Колун. Ну что же это вы? Может, хватит уже играть в молчанку. Мы про вас и так уже много знаем, а сейчас просто даем вам шанс исправиться и искупить свою вину перед народом. Расскажите все, что вам известно и вас отпустят». С разбитых губ и с носа Павлы капала кровь. «Хм. И чего это вы, соколики, узнать-то хотите? Рассказать вам, что я из будущего? Того самого будущего, в котором и страны и нашей партии уже нет. А народ нашей великой страны разбежался по национальным квартиркам и грозит друг дружке пальчиком под умильные разглагольствования общечеловеков. Или рассказать, что очень скоро многих из вас, кто верой и правдой грыз и своих и чужих, скоро тоже расстрельная стенка ждет. Хотя, кто еще вам «свои»? Это еще поглядеть надо. Своими вы считаете, тех, кто от вас зависит. Даже хозяев своих паразитирующих на теле нашей партии, вы до мокрых штанов боитесь и ненавидите. А может рассказать вам про двадцатый съезда партии, который все не только ваши, но и народные победы в унитаз спустит. Так это все без толку. На таких, как у вас должностях слишком умных и гибких людей просто не держат. Небось, сами свою жизнь и свободу отрабатываете, зная, сколько компромата на вас уже накопано. Ну и работайте, горемычные. Кто-то же должен и в дерьме копаться, да и тонуть в нем, когда уже не нужен станет. А вот меня вам, сынки, не напугать. Я уже была мертвой. И ничего страшного в этом нет. А боли я хлебнула достаточно, столько сколько никто из вас не переживал, и не переживет никогда. Поэтому и этим тоже меня не испугаешь. Так что… Язык свой обратно закатайте. Ничего я вам не скажу. Хотите стрелять, стреляйте! А появится у меня возможность, так я вам еще и помогу для этого повод найти. Хороший такой повод «при попытке к бегству». Только глупые вы, если думаете, что сейчас своими действиями, хоть что-то полезное для страны и для партии делаете. Вы не партию и не народ обслуживаете, вы смрадным гадам служите, которые право говорить от имени партии узурпировали. И твари эти ничуть не лучше вас самих. Плевать они хотели и на народ и на партию. Им власть подавай, а для чего и сами толком не знают. Забыли они, что партия это не место для дискуссий, а место где тщательно разобранные по косточкам проблемы, люди сообща решают, а не за любую херню единогласно голосуют. А вот, когда вся страна будет кровью захлебываться, вот тогда от вашей работы может какой-нибудь толк выйти. Да и то, если поумней руководители у вас появятся. Которые начнут по-настоящему работать, а не план перевыполнять, да фашистские доносы на толковых людей радостно и, причмокивая, хавать. Которые перестанут на каждый чих начальства кланяться, и в рот своим кормильцам ежеминутно заглядывать. Вот эти люди будут настоящим шпионам руки крутить, и пули от них получать. Только у вас для такой работы кишка тонка. Ну а от меня вы хрен чего путного узнаете, хоть сыворотку правды мне колите. Вот вам и весь сказ.

Давай-давай. Что-то совсем ты ослабел, бедолага. А ты страдалец, еще покричи-покричи, сегодня ты мне в ухо истерику закатываешь, а скоро сам перед расстрельной стенкой на пузе ползая, как резаная свинья вопить будешь. Желаю вам всем удачи, в вашем бесполезном желании уцелеть. А партия… НАША ПАРТИЯ! Наша партия, она не на таких, как вы паразитах держится. Гниет она заживо от таких, как вы червей, которые живое мясо от мертвого отличить не могут. А потом вот такие же, как вы зажравшиеся твари будут все, что было кровью миллионов добыто с г..ном мешать, и с культом личности бороться, который сами же своими глотками лужеными поддерживали, пока он их кормил и устраивал. И хрен с ним, если это моя последняя речь, которую и не услышит никто. Главное, я сама своей партийной совести в глаза без стыда глядеть буду. До самого последнего вздоха, а может и после. Стучи-стучи, мать-моржиха, головой в ледяной бубен. Мне твои пинки по ребрам, что монументу вождя дерьмо голубиное…». Сильная боль снова разлилась по телу и сознание, наконец, погасло.

Павла услышала шаги за дверью. Дернула головой, ожидая почувствовать боль. Боли не было. Лишь скрипнула крахмальной наволочкой подушка. Шаги за дверью затихли в отдалении. Повернувшись на бок, Павла с интересом прислушивалась к ощущениям тела. Напрягая поочередно спину, пресс, руки и ноги, она не почувствовала боли от недавних побоев.

«Неужели все кончилось? И где это я? Кровать, как в общаге. Блин, да это же и есть общага. Гордо называемая «Гостиница номер один». Выходит, мне все эти пытки приснились. Не! Ну, вот, зараза! Что за сны такие дурацкие! Тьфу ты, я же там уже с жизнью простилась. А теперь опять мучайся. Ищи, придумывай. Эх! Так, и что у нас там со временем?».

На наручном «будильнике» было еще пять часов. До времени отъезда на поиски «пригодных для пересадки органов, с относительно свежих авиатрупов» оставалось еще часа два с половиной.

«Идиотские какие-то сны были. То меня над лесом сбивают, то в подвале пытают. Хм. Словно… Словно чьи-то подсказки в голове всплывают. Типа «раз меня собьют, значит нужно о сбитых пилотах думать». Ну, а если из меня признание выколачивают, значит… значит… Ну и хрен знает, что это может значить. То ли нужно самому идти признаваться. То ли, наоборот, в бега пускаться. Ничего путного в голову не лезет. Да и кто, вообще, эти подсказки мне подсовывает? Мда-а-а. Вопросы-вопросы на мою бедную головушку. Но кое-что этот сон мне, все же, объяснил. Если меня возьмут сейчас, значит, не успеют мои слова в правильные уши попасть, застынут они ледяными глыбами, так и не став живой водой. А значит… значит».

Опасливо покосившись на хищный оскал золингеновской бритвы, Павла приступила к утренним процедурам, попутно планируя направления своих раздумий и поисков.

«Итак, что я могу еще путного придумать? Хм. Может по производству чего-нибудь вспомнить? Сварку бы неплохо перед войной продвинуть. Нет. Я сейчас летчик, мои навыки сварщика, вообще никак объяснить не удастся. Потом на эту тему думать буду. А с летной темой что? Парашюты уже были. Вообще-то… Вообще-то я хоть и не ас, но не только сбитым, но и крылатым летчикам кое-что полезное посоветовать могу. Но об этом пока ни гу-гу…»

Бритье у нее получалось со скрипом, бывали и мелкие порезы, но раз за разом качество брадобрейства все более прибывало. Умывшись и побрившись, Павла рванулась в штаб. Сонно жмурящийся дежурный по штабу был позавчерашний. Узнав ее, он приветливо кивнул.

— Ты чего так рано. Еще нету никого?

— Да у нас учения на носу, времени совсем мало. Слушай, мне для методичек по учениям пишущая машинка нужна, можно вашей попользоваться? Всю ночь не спал, текст этот придумывал.

— Пока нет никого, можно – бумаги и копирки полно, так что не жалко.

— Угу. Спасибо, я недолго.

Это «недолго» вылилось в час. Притом, что Павла не отвлекалась и писала единым духом. К концу ее бурной работы, в штаб уже начали прибывать наиболее ранние командиры, и она поскорее закруглилась. Кроме пары листочков методички по десантированию, в зажатой подмышкой картонной папке она несла два интереснейших документа напечатанные аж в шести экземплярах.

Вернувшись в гостиницу Павла, стала намечать себе еще несколько интересных тем. Вот тут ее, наконец, настигли сомнения и терзания творческих мук, при написании предыдущего опуса совсем не беспокоившие. Но, привыкшая забарывать любые препятствия, она и тут нашла несколько интересных решений. Потом хлебнув чая у дежурного по гостинице, отправилась на поиски лейтенанта Гусака. Тот явно не спал, и, судя по наполовину намыленному лицу, поднялся он совсем недавно. Суровый взгляд амазонской анаконды смотрел на Павлу непроницаемо.

— Здорово. Слышь, чекист! Валера, мне тут одна полезная идея в голову пришла. Поможешь мне найти какого-нибудь гончара, желательно умеющего работать с клеями и смолами?

— Слышь, пилот. А ты не забыл, что нам сначала запчасти к самолету найти нужно, а потом еще и к рейду готовиться?

— Ну, Валера. Ну, помоги. Обещаю, что тебе результат моих новаций точно понравится.

— Чего придумал-то?

— Заранее не скажу. Но сегодня вечером после рейда обещаю показать. Так как?

— Угу. Ты много чего обещал, и пока ничего из обещанного не выполнил.

— Если ты про Муай Тай, то мы с тобой договорились после полета «Антея». Он летал? Вот и жди назначенного срока. А я свое слово всегда держу.

— Ладно. Есть тут один местный старикан. Напишу я к нему записку, он поможет. Но чтоб через полтора часа ты у гостиницы, как штык был! Машина ждать не будет.

— Лады! Я успею. Мне только в магазин какой-нибудь забежать, где охотничьей дробью торгуют, потом к тому гончару и все.

* * *

— Уважаемый Исмаил, я же не прошу у вас, слишком многого. Просто мне сказали, что вы хороший гончар, да и клеить разными клеями умеете.

— Извини, хёрмэтле иптэш очучы, но сегоднэ никак не могу. Послезавтра приходи. А?

— Уважаемый Исмаил, ну помоги! Мне очень-очень надо, а времени ну совсем нет!

— Понэмаю, хезмэт. Но у меня гости приехали. Сегодня ну никак нэ могу помочь.

— Ну, хоть посоветуйте, того, кто сможет.

Пожилой усатый гончар на минуту задумался, и, просветлев лицом, выдал решение.

— Хочешь, сын мой все тебе сделает? Правда, он еще не мастер, но способный, хезмэтче.

— Согласен, только побыстрей, пожалуйста!

— Ахмет! Ташла-рга эш. Ярдэм иптэш очучы. Это мой сын Ахмет, ты ему все расскажи, он все, что надо, сделать может. Будет тебя, как меня самого слушаться. А если спорить с тобой будет, то ты сразу мнэ скажи, я сам его накажу.

— Благодарю вас, уважаемый Исмаил. Думаю, обойдемся без наказаний.

«Гм. Да пусть бы и спорил на доброе здоровье, лишь бы дело толково сделать мог. Мда. А паренек-то явно не глупый. Не глупый и хитрый видать жучок мне попался».

— Рад познакомиться, Ахмет, я Павел. Мне для начала нужна глиняная форма для отливки тренировочных пуль. Сделаешь?

— Смотря, что на самом деле нужно, товарищ старший лейтенант. Из чего этими пулями стрелять будут?

— Стрелять-то будут из пулемета, только сами пули должны при ударе в дюраллюминевый лист рассыпаться.

— Не слышал я о таких.

— А их и нет еще. Вот гляди. Что это такое, знаешь?

— Это мелкая дробь на утку.

— Правильно. Так вот представь, что пуля частично состоит из такой дроби, а частично из смолы или клея какого-нибудь.

Паренек задумался, подбрасывая на ладони дробинку.

— Товарищ…

— Да просто Павлом меня зови.

— Понимаете Павел, форму-то я для пуль сделаю. Только думаю, если смола будет слишком хорошей, то пули будут слишком крепкими. Слишком сильно бить такие пули будут, могут и пробить не очень толстый лист. Тут и толстый дюралюминий может не выдержать, если совсем близко стрелять. Да еще и вынуть пули из формы трудно будет, если пуля с формой склеится. Вам ведь нужно по своим самолетам стрелять? И, наверное, так стрелять нужно, чтобы не повредить ничего.

— Хм. Все правильно. И что же нам делать?

— Есть у меня одна мысль. Только она не бесплатная.

«Не, ну точно жук, этот Ахмет. Вот откуда, оказывается, корни растут у постперестроечной «базарно-ларечной» промышленности. Хотя мозги у парня работают, просто сказочно. Как рентген, всю мою идею сразу просек, да еще и узкие места нашел. Мда-а-а. Хотя, если этот пионер все толково сделает, то тогда и денег не жалко. А, и хрен с тобой, золотая рыбка, согласен я на твой развод, но на своих условиях».

— Предлагаю тебе такой договор. Ты ведь отцу должен деньги отдать, так?

— Так.

— Ну так вот. За мой исходный заказ, ты отцу деньги до копейки принесешь. А за то, что я лично у тебя закажу, себе оставишь. Ну как, идет?

— Хм. Идет, товарищ Павел. А сколько нужно таких пуль?

— Хотя бы сотню. Но лучше тысячу.

Юный новатор гончарного дела нахмурил брови и закатил глаза, пробормотав что-то вроде «О, мин бас-арга! Ярд омче кирик». Потом серьезно взглянул в лицо собеседнику.

— Даже не знаю, Павел. Это слишком много. А еще людей привлекать к этому можно?

— Лучше не надо. Я, правда, сейчас отъеду по делам, но к вечеру вернусь. Так что могу тебе помочь доделывать. Ты пока расскажи, что ты придумал?

— Думаю пулю надо меньше обычной калибром делать из какого-нибудь материала, который легко плавится и хорошо скользит. Чтоб когда нужно готовые заготовки для пуль из формы вынимать, можно было бы просто форму нагреть, и они бы сами выпали. А уже потом, их нужно клеем из смолы покрывать, и еще калибр потом придется как-то выравнивать. Только вот материал тот для заготовки с дробью, который легко плавится и скользит хорошо, я еще не придумал из чего его можно делать.

«Ай да умник-разумник! Ай да Ахмет! Как же мне повезло, что у Исмаила сегодня гости. Небось, старый мастер мне бы неделю мудрил. Молодец мальчишка! Ты свою лепту внес, теперь мой черед».

— А если мы, как ты и сказал тот сердечник пули из молочного сахара и дроби сделаем. Или из карамели какой-нибудь. Ну, вот, гляди. Укладываем в форму дробинки, а сверху заливаем молочный сахар или карамель. А когда остынет, то уже смолой их покрыть в несколько слоев и, как высохнет, сразу через кондуктор протащить.

— Павел, а что такое кондуктор?

— Это формочка такая будет. Внутренняя часть ее точно повторяет форму пули нормального калибра. А от этой выемки несколько щелей в специальные раковины ведут, чтобы стружка в них уходила. Вставляем в такую формочку заготовку пули, и вращаем. И она ее, как карандаш затачивает. Вот гляди, я тебе прямо тут нарисую. Ну как, понял?

— Понял

— Только материал формы кондуктора должен быть очень прочным иначе пяток пуль его быстро в диаметре расточат.

— Не беспокойся Павел, теперь я уже знаю, как это правильно сделать. Мне даже помощь твоя не сильно нужна. Мне только нужны деньги на материалы и несколько патронов настоящих и холостых. Я у отца карабин возьму, чтобы проверять, как новые пули стрелять будут. Вдруг прямо в стволе разваливаться начнут.

— Молодец! Правильно придумал. Патроны я тебе через полчаса принесу, а деньги…На, держи.

* * *

— Глядите, товарищи командиры! Вот еще один разбитый лежит. У него вроде прилично двигатель смотрится. Значит три эм-семнадцатых, мы уже, считай, нашли. И по списку мы тоже почти все собрали.

— А хватит ли нам этого?

— Конечно хватит, товарищ старший лейтенант. Кое-что из запчастей к М-17 и у нас у самих на складе есть. Так что из четырех полудохлых, мы один живой мотор точно собрать сможем. Мелкие детали уже все есть, нам бы сейчас, еще хоть один вот такой амортизатор, и можно обратно ехать. Жалко, конечно, что нам с этого Р-6 дутики брать нельзя, вот они бы идеально подошли, но с ними самолет никто в небо не выпустит.

— Как это так, воентехник? Это еще почему?

— Дак после аварийной посадки остаточный ресурс колес считается равным нулю. Если их поставить, то любая проверка за такое нарушение сразу же дело заведет. Наш зампотех этого точно не разрешит.

— А какие нам дутики нужны?

— Дак на том пассажирском 1100 на 250 стояли, но они во время аварийной посадки лопнули. Будь на складе шасси от Р-6-го, вот они бы точно подошли. От ТБ-1, те 1250 на 250, слишком тяжелые будут. Ну и от Р-5-го, те 900 на 200. По размеру, наверное, подошли бы, но тогда полную нагрузку нести не сможет, или лопнут при посадке. А от истребителей те и вовсе слишком маленькие. В общем, проблема. Мы ведь без них мы его к вечеру и выкатить не сможем. — Хм. А если пару колес помассивнее от какого-нибудь истребителя поставить на каждую стойку? Что-нибудь 750 на 125. Есть у вас такие?

— Гм. На Ди-6 похожие стоят. Но тогда придется оси из каких-нибудь других переделывать. Да и тяжелее все равно шасси будет. В общем, не знаю, да и по времени можем не успеть.

«Снова-здорово! Опять какая-то хрень вылезла. Гм. А что тут еще летающего, из похожего по массе? Может амфибии какие-нибудь? Или… Тут, наверняка должен быть… Угхм. Елки-палки, да где ж моя память-то! Да тут же СБ косяками водятся! А ну-ка».

— А если от СБ дутики взять? Там какие стоят?

— Там-то 900 на 300. Вот их, наверное, можно. Ну, может, чуть-чуть пониже шасси станет, зато с нагрузкой проблем быть не должно.

— И на складе они есть? А амортизаторы от СБ есть, может и они бы подошли?

— Да вроде были. Наверное, и они тоже подойдут, если покумекать.

— Ну так и не закручивай нам мозги, воентехник. Какого хрена мы вообще столько времени потеряли, если подходящие запчасти у вас на складе и так уже есть. Все, едем назад! Пора вашим гениям уже заканчивать ремонтировать этого «Антея». Нет, стой! Пойдем вон туда еще прогуляемся. Нам еще какой-нибудь дюралевый аппарат для отстрела оружия нужен. Вон тот фюзеляж от И-4 видишь? Проверь его, сильно помятый?

Пока воентехник с парой помощников устало осматривал очередной «авиатруп». Подошедший, со скучающим видом Гусак, невозмутимо поинтересовался.

— Ну, нашли что-нибудь?

— Представляешь, Валера, ваш зампотех, оказывается, знал, что к шасси АНТ-9 запчасти и дутики от СБ годятся. И что дутики, найденные на свалках он нам на «подранка» точно не даст ставить. Знал, но ничего не сказал. Вроде того, «помучайтесь пока, ребятки, а вот когда вы все сроки продинамите, и начальство начнет громы и молнии метать, вот тогда я и предложу это решение». Ну не жук ли?

— Даже если жук, ну и что?

— А то, что из-за него мы с тобой еще пару часов могли бы тут ерундой заниматься, а если бы приехали мы, несолоно хлебавши, то зампотех командиру полка наши шкурки в почищенном виде бы сдал. И охота тебе время терять и незаслуженную головомойку получать? Вот и мне неохота. И, слышь, Валера, есть тут в Саках стрельбище, какое-нибудь, на котором авиапулеметы пристреливают?

— Есть, даже не одно. А для чего тебе?

— Я же тебе вечером показ обещал. Вот для этого и нужно. Места там много? Где-нибудь в углу, с краешку стрельбища, вот этот фюзель поместится?

— Поместится, только он-то тебе зачем?

— Нужно, Валер. Скомандуй, им, пожалуйста, как запчасти выгрузят, съездить за ним и на стрельбище поставить. Ну, очень тебя прошу.

— Скомандую, но долгов за тобой с каждым часом все больше становится, Павел.

— Эй, воентехник, вытащите его к дороге, и как разгрузитесь на базе, за ним вернитесь.

* * *

По мотоциклу, несмотря на травму, никаких трудностей Павла не заметила. Самым тяжелым для нее оказалось освоение управления грузовиком, но, приученная к заводским погрузчикам она постепенно приспособилась и к новым для себя раритетам ГАЗ-А и М-1.

«Чертова крыша, а рука-то болит. Хотя разве ж это боль. Вот когда метастазы тебя заживо каждую секунду грызут. Хва уже страшилок. А Бандура – тетерев, за то, что перчатки не принес нам на старт, теперь должен мне. Уж я с него, засранца стрясу магарыч. Гм. Вот так аппарат, а я полуторку иначе себе изнутри представляла. Хм-м. Так, что тут у нас? Оп. А дорога серою лентою вьется, что же за х.рня со сцеплением тут… И пусть его заводскому папаше икнется… Чтобы… Чтобы … Тьфу ты… Так, чтоб он зимою был в лапти обут. Угу. И что же это за бред такой мне все время в голову лезет? А ладно, разобралась уже. Вроде бы и получаться стало. Это вам не И-16, разберемся».

Стрелять Павле было неудобно. В стрелковой секции ей разрешалось стрелять с двух рук. Чем она часто и пользовалась. На соревнованиях, правда, стреляла и с одной. И даже призы брала. Правда, так стрелять приходилось все больше из «Марголина». Из боевых стволов все же привычнее было стрелять, поддерживая правую руку левой. А вот сейчас левая рука висела вдоль тела перетянутая окровавленными бинтами, и помочь ею правой руке удерживать ТТ, было невозможно. Боль в безымянном и мизинце была надоедливая, но с постоянными пульсирующими болями от раковой опухоли, ни в какое сравнение не шла. Павла даже не морщилась.

«А как Гусак-то удивился, когда я его попросила перевязать. А инструктор только кивнул, мол, «да действительно когда летчики в рейде сами своим должны первую помощь оказывать». А Валера, пока мои ногти совсем отрывал, и рваные раны прижигал, все в глаза мне заглядывал с интересом. Вроде своим взглядом спрашивая – «Тепло ли тебе девица, тепло ли тебе синяя?». А ведь понятно мне, Валерик, и кто ты и для чего тут вокруг меня хоровод водишь. Не очень тебе моя улыбка тогда понравилась. Ладно. Прочь левые мысли! Сейчас стрелять нужно, значит, будем стрелять».

Она расслабила руку и решила особо мишень не выцеливать. А сама в это время стала внимательно прислушиваться к своим ощущениям. Мышцы ее нового тела немного иначе гасили отдачу ТТ. А нудная боль в левой руке все же слегка нет-нет да и отвлекала внимание. Часть выстрелов кучно ушли к левому верхнему краю, другие распределились равномерно по всей мишени. Лейтенант Мосол, принес ей мишень и прочел лекцию о том, как нужно правильно целиться и стрелять.

«Салага ты еще Мосол, меня учить. Хоть и десантник. Если бы меня левая разбитая немного не отвлекала, я бы и в первой серии, хоть одной пулей центр бы зацепила. А сейчас… Да просто я и к этому стволу, да и к своему телу еще не совсем привыкла, вот и подстраиваюсь. Как-никак, четверть века прошло с момента моей последней стрельбы, а тут еще и руки не те… Да и, кстати, слишком резко демонстрировать свои снайперские навыки мне тоже спешить не надо. И вообще… Сделаем-ка мы вот так…»

Следующую серию Павла положила со средней кучностью справа и чуть ниже от центра мишени.

— Ну вот, товарищ старший лейтенант. Уже лучше. Вам бы чуть-чуть руку потверже держать, тогда и точность появится.

После еще пяти серий, Павла, наконец, сжалилась над зрителями, и положила большинство пуль в районе восьмерки и несколько в девять и десять.

«Это вам, чтоб потом моей меткости не удивлялись. Считайте, товарищи, что это вы прямо вот тут меня стрелять и научили. Мелочь, а приятно вам. Я ж все понимаю».

* * *

— Ну как, Георгий, понравился тебе рейд?

— Мне-то понравился. А ты-то как теперь будешь? Рука-то ведь не скоро пройдет. Как же тебя угораздило на эту крышу приземлиться?

— Ветер помешал. А рука… Ничего, пройдет рука, куда ж она денется-то. Я даже особисту нашему приемы, как обещал, завтра утром еще даже до полета покажу. И, кстати, у нас сегодня по плану еще одно представление намечается.

— Еще одно! Павел, ты вообще, когда отдыхать-то будешь. Ты ведь, как-никак, раненый. Да и побегали мы все же прилично.

— Ничего, я вам с Валерой сегодня еще один фокус покажу, а потом и отдохнуть можно.

После ужина Павлу вызвал к входу в гостиницу долгожданный посетитель. Дежурный по гостинице с интересом глядел на встречу летчика с татарским мальчиком.

— Ну как, Ахмет, получилось?

— Павел. Я пока только три раза по сорок штук сделал. Одни из карамели, другие – на молочном сахаре, и еще одни – на клею. Все пристрелял по три патрона. В стволе не разваливаются. Если вам какие-нибудь из этих понравятся, то завтра, часам к двенадцати еще штук двести таких же готово будет. Если нет, придется заново сердечники придумывать. А что с рукой у вас случилось? — «Гм. Поскользнулся, упал… и далее по тексту».

— Сто двадцать? Здорово! А на руку внимания не обращай. Здесь меня подожди, я еще двух человек найду, и сходим, проверим твою работу.

* * *

На стрельбище стояла тишина.

— Павел, ты с ума сошел!

— Георгий, да не бойся ты так за меня. Я же еще изнутри по дюралевому листу поставил. Даже если первый из них пробьет, то дальше все равно не полетит. И вы сами слишком близко не подходите, кто его знает, какой у них разлет осколков.

— А если тебя ранит, тогда что?

— Да не ранит меня. Валера, как Георгий с рубежа отойдет, начинай!

— Ну, ты, Павел, и псих. Ладно, ухожу я.

«Тук-тук-тук. Мдя. Из ШКАСа, наверное, и покучнее, да и почаще раза в три пули пойдут. Главное, чтобы пули из патронов не доходя до казенников, от нагрузок не выскакивали. А то из ДА Валера поливает, как бычок траву. Половина пуль мимо идут. Вот ведь мазила! Эх, и мазила, наш товарищ дятел. А звук-то от расколовшейся пули не особо громкий получается. Теперь одна проблема останется с бронестеклом что-то мудрить. Ага, все патроны последней серии извел наш «снайпер». Вылезать надо».

— Ну, давайте смотреть. Перкаль с фюзеля снимайте, оба слоя. Это рванье уже не пригодится.

— Снова вмятины есть, а где же хоть одна пробоина?

— А нету их, товарищ испытатель! Что в первых сериях не было, что в последней. А дистанция тут метров сто пятьдесят-двести. Ну что скажете, товарищи коллеги?

— То есть, ты предлагаешь пилотов из боевого оружия такими пулями прямо в воздухе обстреливать. И зачем это?

— Это, товарищ лейтенант, чтобы находящийся под обстрелом пилот научился головой думать, а не тем, на чем сидит. Пару раз получит очередь в спину, услышит, как к нему смертушка в обшивку стучится, да и научится за своим хвостом глядеть. А вообще-то… вообще-то я вам товарищи остальное в гостинице дорасскажу. Эй, Ахмет! Ты молодец! Завтра я у тебя все пули выкуплю, делай два варианта поровну, второй и третий. Будем их потом на большей дальности смотреть.

— Нет, Павел. Давай лучше завтра. А то сегодня устали. Да и помыться нужно и в порядок себя привести.

— А это мысль, Георгий! Валера, слушай, ты насчет бани договориться сможешь? И помылись бы, и заодно по сегодняшнему договорили бы. А?

— Ладно. Но долги за тобой все копятся и копятся.

— Валер. А у тебя часом в роду банкиров не было?

— Посмейся, посмейся у меня.

На столе кроме пива стояла и бутылка «Московской». НКВДшник и испытатель степенно начали с пива. А Павла сразу же объяснила свою антиалкогольную политику, и получила понимание. Мыться и париться ей пришлось с резиновой перчаткой на левой руке, но это не беспокоило. Вениками похлестали друг друга без зубановского фанатизма. Выйдя из парной, Георгий сразу же пошел в наступление.

— Павел, и для чего все это было нужно? Ведь летают же на воздушный бой. Вон кинопулеметы как раз для этого и нужны.

— Все так, Георгий. Но разве ж это настоящий воздушный бой? Это же балет!

— Не понял, объясни.

— И я тоже не понял. Что тебе не нравится в системе обучения воздушному бою?

«Ух, как научили тебя, Валера, правильные вопросы задавать. Ну да расслабься пока, сейчас сначала я тебя маленько поспрошаю, а уж потом и сама кой-чего порассказываю».

— А что тут товарищи понимать. Вот скажи, чекист, ты женат? — «Чего так напрягся-то? Не боись, не за себя зову».

— Не женат. И причем тут это?

— Это было нужно для уточнения рассматриваемого образа. Вот представь. Ты летним вечером пришел в гости к своей любимой женщине, в надежде на приятный вечер. А там тебя встречают все ее родственники, коллеги по работе, соседи там по дому. Кроме того, сама дама одета в водолазный скафандр. И спряталась от тебя на балконе пятого этажа, закрыв за собой стеклянную дверь на щеколду. Каковы у тебя перспективы, что этот вечер все же будет приятным?

— Ну и образ ты придумал. И что же ты, Павел, этим хотел сказать?

— В этом образе можно увидеть некоторые преувеличенные черты нашей типовой обстановки обучения воздушному бою. Разве в воздушном бою тот, кого атакуют, всегда знает, когда какими силами и каким примерно набором тактических приемов он будет атакован? Или в бою он помнит о правилах, которые он нарушать не должен, поскольку снизу начальство за ним наблюдает?

— Хм.

— Вот поэтому, ребята, смысл таких учебных боев выхолащивается не только предсказуемостью начальной фазы боя, и единой тактической схемой обучения пилотов. Есть и другие моменты. Например, отсутствие реального фактора опасности от огня противника. То есть «дерущиеся» не боятся быть сбитыми, и потому могут себе позволить воевать без того напряжения сил, которое соответствует реальному бою. Они не опасаются подставлять самолет под кинопулеметы.

— Что же ты предлагаешь? Выдать им боевые патроны и самим сбивать свои же самолеты!?

— Сбивать. Но самолеты и пилотов при этом не терять. Вы же видели, как эти учебные пули бьют.

— А если в голову попадет такая?

— Жаль, у меня было времени мало. А то бы показал, как такая пуля от склеенного в четыре слоя бутербродом плексигласа рассыпается.

— Думаешь можно такое стекло склеить?

— Уверен. Покумекать над процессом, конечно, придется, но результат точно будет, и ждать его не долго. Главное чтобы руки были на месте у того, кто это делать будет. Вот такие же руки примерно, как у того мальчишки Ахмета.

Слушатели задумчиво и без тостов пропустили по паре стопок. Павла отхлебнула кваса и продолжила свои кроткие увещевания.

— Вот и представьте, товарищи соратники, что в учебном воздушном бою по крыльям, бронеспинке, бортам и даже остеклению кабины вашего самолета стучат такие пули. Вот только пробить кабину и достать пилота они не могут. А ты Валера представь, что когда ты в тот раз с У-2 прыгал, «дегтярь» эрпятого по твоей кабине такими вот пулями лупил, только сама кабина была дюралем и бронестеклом обшита. Представил звук?

Гусак задумчиво кивнул, и наполнил стопки заново.

— Вот когда такие штуки у нас в ВВС появятся, вот тогда можно будет строить бой максимально приближенно к боевым условиям. То есть у каждой стороны учений несколько своих аэродромов и несколько небольших полигонов с охраняемыми объектами. Самолеты обучающих несут раскраску и опознавательные знаки наиболее вероятного противника. Воздушные удары и вылеты не согласовываются между противниками по времени, а контролируются постами их воздушного наблюдения и… например, какой-нибудь аккустической разведки. Я вроде в каком-то журнале читал, что уже можно километров за двадцать по звуку определять, сколько и каких самолетов летят. Вроде даже высоту определять можно.

«Не зыркай, на меня, лейтенант, не зыркай. Есть уже такие технологии, даже если ты о них не слышал. А про радар я сейчас заикаться не буду, а то твое начальство после доклада Кондратий хватит. «Где это этот старлей сверхсекретную информацию добыл?»».

— Так вот. Получив сигнал об обнаружении воздушного противника, командование тренировочной авиачасти сводит все сообщения о своих и чужих самолетах на едином планшете воздушной обстановки. А противодействующая им специальная авиачасть в зависимости от легенды учений применяет оборонительную или атакующую тактику реального противника. Вот тут, наверное, встанет организационная задача либо собрать в одной авиачасти пилотов имеющих боевой опыт и знающих приемы противника. Либо обучить через таких пилотов других инструкторов, чтобы они наиболее реалистично могли имитировать тактику противника. Ну, а когда условно сбитым пилотам надоест глотать в кабине дым от сработавших пиропатронов, вот тогда они, наконец, научатся по-настоящему драться. И результаты вот таких учений уже можно будет разбирать по косточкам для своевременного обновления действующей военной доктрины применения ВВС.

— Даааа, Павел. Ну, ты и замахнулся. Это ж, сколько народных денег нужно?

— Народные деньги, Георгий, можно тратить по-разному. Можно потратить многие сотни тысяч, выкармливая, одевая, обувая, обучая и снаряжая пилота-истребителя, который в первом же бою, погибнет сам, погубит дорогущий боевой самолет, да еще и подставит своими глупыми и непрофессиональными действиями своих товарищей под вражеский огонь. А поражение этих пилотов на этом участке фронта, окажется просто подарком для врага, который успеет быстро провести свою контратаку, до появления над линией фронта хорошо обученных советских пилотов. А вот из таких кирпичиков как раз и складываются маленькие и большие победы воюющей страны. Так на чьих же победах, мы с вами товарищи, собрались деньги экономить, а? Вот и задумайтесь о сальдо этого баланса.

«Задумались, мыслители. Гм. И сколько же водки они уже, под мой ненавязчивый бубнеж, приговорили-то? Вроде бы не первая бутылка на столе. Хорошо мне с ними сопротивляться не надо. Хотя иногда и хочется расслабиться».

— Ну, а если сделать, как ты сказал. Тогда что?

— Тогда деньги народные будут потрачены. Жаль этих денег. Возможно, на эти деньги можно было бы построить сотню боевых самолетов. Но эти же деньги помогут сэкономить тысячи жизней наших пилотов и тысячи же самолетов, которые вернутся после боя на свои аэродромы, а не сгорят кострами на земле. И если уж если встретят такие обученные пилоты настоящего противника в воздухе, то, по крайней мере, уж точно удивляться ничему не будут. А будут они просто нормально воевать. Поставлена боевая задача охранять свои бомберы, будут охранять, не отвлекаясь на встречные бомберы противника, и не теряя сбитыми своих подопечных. Надо лететь на разведку, будут хорониться, и избегать встреч с противником, пока разведданные в штаб не доставят. А уж если поставлена задача прикрывать наземные войска, станут прикрывать их. На смерть стоять будут, не бросаясь за одиночными вражескими истребителями, а выбивая бомберов и штурмовиков. Вот тогда это будет война, а не балет.

— Все это здорово, но где же ты, Павел предлагаешь для всего этого самолеты брать. Ведь их же еще строить надо.

— Строить надо. Но! С самого чертежного листа ничего делать не надо.

— Как это?

— А вот так. Я и в Харькове слышал, да и тут ребята рассказывали. В позапрошлом году вроде бы перестали выпускать и уже даже возможно сняли с вооружения один цельнометаллический самолет. Вот, глядите, я его вам на столе нацарапаю. Узнаешь его Георгий?

— ИП-1, что ли?

— Он самый. Этот пушечный истребитель, как я слышал, скоростями не вышел, и со штопором там что-то неприятное было, но вроде бы исправили.

— Точно! Он недав…

— Правильно Георгий, не надо нам с Валерой тут ничего рассказывать. И у стен ведь бывают уши. Но вот про знакомых умеющих летать на такой машине я тебя прошу поделиться.

— А зачем они тебе?

— Ты же был на стрельбище с нами. Если взять тот самый ИП-1, да и снять с него все, кроме пары пулеметов, поставить бронестекло на кабину, а крылья и фюзеляж еще пропитанным лаком полотном обтянуть, то…

— То получится учебный истребитель. А, поскольку, его действительно сняли с вооружения, и, как я знаю, пока не придумали, что с ним делать, то получится хорошая экономия денег. Да и готовые самолеты ломать и в переплавку отправлять не нужно. Ну и голова у тебя, Павел! И не смотри на меня так, я тебе сейчас ничего секретного не выдал. А что, ведь толковая идея выходит. Кстати есть еще одна машина, которая для этих целей вроде бы годится, но про нее я сам Громову расскажу. Ты, Валера прости нас, что мы тут о своем пилотском общаемся. Но ведь здорово же, Павел придумал. Этих никому не нужных ипэшек сотни две, наверное. Да это же четыре учебных полка можно сделать!

— Думаю и побольше. Ведь для учебного полка шесть десятков самолетов не норма. Вдобавок и учебными машинами дополнить можно. УТИ-4, там УТ-1, может еще чего-нибудь. Ну, а СБ первых выпусков или Р-6 можно в качестве учебных бомберов туда же вписать. Даже И-Z старый, на котором я в Харькове летал, и тот может для чего-нибудь пригодиться. Будет какого-нибудь старого японца изображать. В идеале, самолеты тренирующих надо бы еще и внешне под вражеские замаскировать, чтобы они на них похожи стали. Но с этим, я думаю, что-нибудь придумается. Ну как, испытатель. Дашь мне прицел, чтоб со знающими ИП-1 дядьками пообщаться?

— Гм. В Харьковской 43-й смешанной бригаде, где на них летали, я, конечно, бывал и комбрига Самойлова года два назад видел. Но его, говорят, посадили за что-то. А с остальными я и общался-то раз или два всего. Хотя есть один майор Скрынников Алексей Иванович. Он вначале 37-го чем-то проштрафился перед Самойловым, а потом из-за этого вроде бы в Харьковское летное училище переводился.

— Напиши ему записку про меня, а? Очень тебя прошу Георгий.

— Только ты его там, в свои темные дела не вовлекай и под монастырь не подводи, жалко человека-то.

— Не боись. Вон Валера, своим скажет, что я к нему учиться летать на ИП-1 поеду. А, Валера?

— А по сопатке?

* * *

С баней им сильно повезло. Так поздно в этот день никто не мылся, поэтому торопиться было совершенно некуда. И хотя за столом «расслаблялись» лишь Шиянов с Гусаком, но постепенно и Павла почувствовала большую легкость во всем теле. Что называется «за компанию». Разговоры еще несколько раз возвращались к теме воздушного боя. Иногда даже разгорались яростные споры. Верх, как и прежде, в них был за Павлой. Вскоре обсуждение плавно скатилось и на другие темы.

— А я говорю. Дисциплина – это самое главное у нас. И в Красной Армии и в НКВД, да и в партии в первую очередь.

— Да кто ж, Валера, с этим спорит-то? Но, вот в личной жизни человека, какая же тут тебе партийная или ведомственная дисциплина? Коммунист и комсомолец должен ведь иметь еще и самодисциплину. Просто в своей личной жизни требуется определять, как свои личные цели реализовать не в ущерб, а, наоборот, на пользу общественным, партийным и ведомственным целям.

— У коммуниста и комсомольца личной жизни быть не может!

— Ребята, не надо так спорить! Валера, не кричи.

— Погоди, Георгий. Секундочку, Валера! А решать за тебя, с кем тебе спать, тоже партия будет?

— Если партия или управление мне прикажет с кем-нибудь спать, буду спать!

— Что, и с мужиком спать по приказу станешь?

— Чего?!!! — Рука лейтенанта безуспешно шарила на голом теле в поисках кобуры с ТТ.

— Валера, он шутит.

— Если и шучу, то не сильно. Мне в Китае наши предшественники рассказывали, что там всякие мужики-содомиты с мужиками живут. Ну так, как тебе твоя партийная совесть об этом тебе глаголет? А, Валера?

— Ты чего, Паша, охренел?! Да не может наша партия или наркомат такого приказать!

— А если от этого будет зависеть вербовка важного источника во вражеском тылу, и приказ тебе по твоему ведомству придет?

— Да ты…

Георгий, покачиваясь со скорбным лицом, пытался примирить обоих защитников схлестнувшихся в жарком споре воинственных философий.

— Павел, Валерий! Ребята! Все, хватит мужики, про всякую ерунду рассуждать. Давайте лучше выпьем за нашу непобедимую и легендарную Красную Армию, и ее крылатый меч и щит ВВС.

— И за «летающую гвардию» ВДВ!

— И за «карающую длань» НКВД!

— А про всяких содомитов, я тебя, Паша, очень прошу больше не рассказывать.

* * *

Следующий день был полон хлопот. Началось все традиционно с врачей и прощания с клиникой. Павла презентовала начмеду бутылку коньяка, выставленную ей за свой грех капитаном Бандурой. Привезенный из Харькова коньяк, она решила пока не трогать. Остальному персоналу клиники достался шикарный торт. Надо же как-то марку держать. Медработницы провожали ее уход томными взглядами, мол «эх, красавчик, ведь поматросил и бросил ты нас». На что Павла, мысленно вздохнув с облегчением, сама себе заметила.

«Хорошо хоть, той коровы сегодня не было. А ну, как на прощание целоваться бы полезла. А теперь наконец-то… свобода! Все! С глаз долой из сердца вон. Пусть другие летуны с вами шашни заводят».

Занятия по Муай Тай, прошли в сильно скомканом режиме. Гусак хмурился, но Павла спешила и показав десятка полтора связок приемов, через полчаса объявила об окончании занятия.

— Извини, Валера, времени нет. Если когда-нибудь пересечемся, продолжим. Да. Имей ввиду, я к тебе еще до отлета кое что занесу.

Потом были испытания наконец-то окончательно доделанного «Антея». Шиянов сделал четыре полета, после чего начал стажировать десантных пилотов в правом и левом креслах. Гонял их безжалостно, и, несмотря на неплохие результаты, все время был ими недоволен. Еще через пару часов с него выбросили в полной выкладке восьмерых десантников вместе с капитаном Бандурой. Кресла из салона были демонтированы, скамеек для десантников в салоне пока не сделали, поэтому сидели они все на ровном полу, с трудом удерживаясь при наборе высоты за шпангоуты и за своих соседей. Первое же что увидела Павла после возвращения выброшенного из «Антея» отделения десантников на летное поле, это широчайшую улыбку капитана.

— Ну, Пабло! Оказывается выгодно с тобой дело иметь. За это мне тебе никакого коньяка не жалко. А после учений-то оставят нам его?

— Коньяк ты, голуба, сам проср. л, обещал же мне перчатки и не принес к старту. А «Антея» вам оставят. Вон видишь, Гаврилов уже с местным начальством сделку заключает. Так что не переживай. О! Извини, кажется, меня кличут. Бывай капитан.

Бодрой рысью преодолев полсотни метров до стоящего кучкой начальства, Павла уже привычно вытянулась в струнку с рукой у виска. Рапорт был прерван повелительным жестом.

— Товарищ полковник…

— Значит так, старший лейтенант! Жаль, что ты сам из-за руки пока прыгать не можешь, но вот тебе новое задание. Бери вон те два десятка летунов и гоняй их в хвост и гриву, чтобы через час они были готовы из этого «Антея» прыгнуть. Выпускать их тоже ты будешь. Как половина прыгнет, собирай их всех и рассказывай, что нужно исправить, чтоб все нормально стало. И еще, подготовь из них сегодня двоих-троих на выпускающего. Все понял, старший лейтенант?

— Так точно, понял! Разрешите выполнять?

— Выполняй!

«А Гаврилов-то аж подмигнул. Доволен, как котяра, сметаной объевшийся. Ну как же, еще пока ему не подчиненный, а уже на его мельницу воду льет. Ничего, майор, может, и сойдутся у нас дорожки. Кто ж его знает, судьба – штука хитрая».

В первом старте оказалось двое из недавних знакомых. Буланова из-за синяков пока к прыжкам не допускали, а у Льва ноги зажили, и ему начальство разрешило прыгать. Василий все норовил поддеть нежданное начальство, но Павла ловко уходила от подколок.

— Ну что, товарищи условно сбитые летчики, сегодня вы выпрыгиваете можно сказать в тепличных условиях. Как самочувствие? В норме, тогда – в самолет, марш!

Поймав Василия за рукав, она усадила его на место правого пилота и сунула в руку пачку листов.

— Вот это пока почитай, расслабься. Буду тебя на выпускающего стажировать. И… Вася…, то, что ты сейчас прочел, мы не обсуждаем. Просто прочитай, если согласен подпиши, если нет, не подписывай.

— Колун! Это что это еще за хрень?

— Читай, Вася, потом поговорим. Ты, главное, сам почитай и не только бомберам, но и истребителям покажи. А подписи пусть ставят не все, кто согласен, а только те, кто в течение семи дней точно из Саков отбудет, чтобы местное начальство не гневить.

«Антей» легко оторвался от земли и заложил крутой вираж над тактическим полем. Наконец он выровнялся. И Шиянов с пилотского места показал правой рукой два пальца и подмигнул Павле.

«Ага. Ясно. Через пару минут, значит, на боевой курс выйдем. Надо бы потом хоть скамейки и лампочки как в Ан-2 поставить, а то неудобно. Гляди-ка ты, одни ржут, другие трясутся от страха. Мдя-я. А еще летчики. Хотя я когда-то такая же была. Ничего. Сейчас я этих «воздушных волков» в тонус приведу»

— Теперь слушайте, орлы. Никакой спешки сегодня нет. Прыгать спокойно и не спеша, никто вас не гонит. Поле прыжковое большое, «Антей» над ним кругами ходит. Не успели в одном проходе выпрыгнуть, на другом спокойно сиганете. Повторяться не буду. Делаем все точно так же, как на земле отрабатывали. На один борт и на хвост всей бандой не наваливаться. Вот так вот за петли держитесь. Все понятно? Ну и молодцы.

То и дело Павле приходилось подбадривать сквозь рокот моторов своих коллег-пилотов. После первого прыжка адреналин сделал свое дело и дело пошло лучше. Но для следующей группы все повторялось.

— Не с.ать, ребята! Чего лицами-то позеленели?! Мимо земли еще ни один не пролетал. Вспоминайте, как в детстве с печки прыгали, и вперед. Кольцо дергать только после счета. Главное, считайте не раз в минуту. И про ноги вместе не забудьте. Да чего я вас учу-то? Вы же и сами грамотные вроде!

Через четыре часа суеты, криков и мелькания лиц и амуниции перед глазами Павлы, мучения, наконец, закончилось. Голос выпускающего за это время охрип.

* * *

Вечером после всех хлопот и треволнений Павла отбывала из гостеприимной авиабазы в Симферополь. Прощальный ужин устраивать не стала. Навестила бомберов и их соседей, и забрала свои листы. Народ чесал в затылке, и глядел немного хмуро. Долго пообщаться им не удалось, время до отправки поджимало. Кое-что она все же ответила. Но вопросов было море, и, собрав со всех, кто до нее дотянулся адреса, пообещала, что ответит письмом. Булановцы долго не хотели отпускать «главный мозг авиации» требуя проставу, и пришлось сходить в гостиницу за коньяком. Сама Павла пить снова не стала, сославшись на спешку. Ее похлопали по плечам, и отпустили.

С Георгием они простились прямо у самолета. Новый конверт для Громова перекочевал в руки испытателя, потом недавние соратники пожали друг другу руки и расстались. Надолго ли, никто из них не знал.

— Удачи, Георгий. И запомни, прямо в руки Филину письмо надо вручить, сделаешь?

— Придумаю что-нибудь. Мы с Громовым, может, тоже чего напишем. Давай, лети беспокойный ты человек.

Последняя встреча с Гусаком, прошла быстро и сумбурно. Павла знала про него, он о чем-то догадывался по старшему лейтенанту Колуну. Но говорить им было, в общем, уже не о чем.

— Держи Валера.

— Что это?

— Подписи на конвертах видишь? Один отдашь, когда захочешь, своему начальству. А второй ровно через семь дней передай командованию полка НИИ ВВС.

— …

— Не спрашивай, не отвечу. Счастливо тебе, чекист.

— Ну, счастливо, летчик.

Сборы к отлету закончились. В этот раз лететь ей предстояло без Петровского. Перед самым отъездом полковник сам нашел ее в гостинице.

— Значит так, Паша. Ты у нас теперь, конечно, орел и десантник. И вот что я тебе скажу. Твой желанный карантин тебе будет. Созвонился я со Скоморохами. В общем, мы с комбригом покумекали и решили так. На неделю тебя приписываем к окружной школе младших авиаспециалистов. Через неделю вернешься из Пряжево в Скоморохи, но не к нам в полк, а временно в 46-й, пока тоже в парашютную службу. Потом, если летать тебе разрешат, начнешь с инструкторской работы. Ты же у нас недавно начал «Ишака» осваивать, вот и будешь на УТИ-4 ребят обучать. Сперва сам освоишься, потом другим поможешь. А то еще неизвестно, какие нам там самолеты дадут. Ну что, рад, что обратно возвращаешься? Так чего кислый такой? А?

— Да рад я, Иваныч. А только сердцу беспокойно что-то. А ну как сорвусь я там или еще какая-нибудь глупость случится.

— Ты мне это брось! Раз решил держаться, так держись! Мы с комбригом и комесками тебе всем, чем только можно поможем. Но и сам держись! Ну, а всех, кто мешать твоему выздоровлению вздумает, сразу к ногтю прижмем. Да и Громову я вчера все твое передал. Удивился он сильно. Даже минут пять меня вопросами пытал. Вот какие у нас теперь с тобой знакомые. Так что не куксись, он мужик толковый, чем-нибудь поможет харьковчанам.

— Спасибо Иваныч. А с Харьковом что? Можно мне туда на пару дней наведаться?

— Ладно. Знаю я, что тебя твой «Тюльпан» теперь сильнее родного полка заботит. Да и разбитых сердец девичьих, небось, вагон там оставил. А?! Ладно, можешь съездить. Только на рожон там не лезь и с органами не балуй. Ну, а если на один день позже из отпуска вернешься, я тебе прощу. Но если…В общем, гляди у меня Паша.

Сидя в кресле пассажирского ПС-84, Павла вспоминала эту странно приятную страницу своей жизни. На память ей остались два забинтованных пальца на левой руке, и выцветающие словно старинные фотографии образы людей и событий.

* * *

На следующее утро на столе у майора госбезопасности, начальника 4-го отделения 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР Бабича Исая Яковлевича в папку к уже собранным ранее бумагам добавился следующий развернутый документ.

— Пу-пу-пу-пу-пууу. Пу…Хэх! Пу-пу-пу-пу…

— И почему это вы, товарищ мастер опытного производства, таким ясным безоблачным рабочим утром отдыхаете от производства, в трудах на собственный карман? А?

— Павлуша! Неужт вернулся! А мы уж с Маринкой… Эх. Ну-ка, дай-ка погляжу на тебя. А загореть-то успел!

— Михалыч, погоди! Дай хоть переоденусь, иначе сам потом будешь мне форму отстирывать.

— Ой! Шо ж это я, пень трухлявый! Хотя… А, и правда, Паша! Давай-ка быстренько скидывай свое, и халат накинь, да помоги мне тут кое-шо доделать. А как управимся, сходим ко мне домой позавтракаем. А?

— Где хоть халат с калошами, эксплуататор?

— Стой! А ну-ка покажь! Ах, ты ж господи! Ой, Паша?!

— Успокойся, дядька. Это я так с парашютом прыгал, что чуть крышу с одного крымского дома случайно не снял. Вовсе не то, о чем ты подумал.

«А хоть бы и прав ты оказался, чего так шугаться-то? Или застращали вас всех уже по самые залысины? Подумаешь, пару ногтей с моей могутной длани ободрали. Стрелять все равно могу, прыгать могу, летать чуть попозже и то смогу, а работать даже прямо сейчас могу. Значит, не ранение это было, а так царапина. В общем, хорош тут панику наводить, товарищ «Диоген». Работаем».

— Точно с парашютом? Может, тогда просто постоишь тут, и меня подождешь? А я скоренько. А?

— Точно, Михалыч. Да и не болит она уже. Сейчас вот эту перчатку накину, даже и не замечу ничего в работе.

— Ну гляди у меня, пострел.

Пока руки делали, языки и уши, тоже без устали трудились. Михалыч, тактично интересовался делами в Крыму, не претендуя на глубокие подробности. На минутку впал в ступор после рассказа о Громове, но дальше выпытывать не стал. Павла потихоньку выспрашивала о событиях вокруг ХАИ.

— В общем, Паша, ерунда какая-то у нас тут творится. Одно хорошо, что профессор этот все по закону делал. Все бумаги у него в порядке оказались. Но вот Люлька с тем длинным Лозино-Лозинским, ну который крыло моему ИЖу помял, вот на этих видать зуб у кого-то большой вырос. Оба они, в тот же день, как началось у нас, попрощались с нами. Да в Питер, через Москву и уехали. А Архип-то Михайлович, который Люлька в первый день как сюда приехал, до глубокой ночи, все кино с испытаниями крутил. Радовался, ну прям, как дитё. Руками по ляжкам себя хлопал, через слово тебя хвалил. А еще, все-то ему хотелось с тобой покалякать, а тебя и нету. Уж как сильно он из-за энтого расстраивался. Зато мне он в отместку, все уши прожужжал, и такими вопросами меня засыпал, что у меня не только уши, но и мозги свернулись. Я про такую заумь в жизни не думал. А они с этим Лозино-Лозинским все время до приезда комиссии шалыми зайцами по институту носились, никому покою не давали. Ну и я, было, обрадовался, думал пошло дело-то. А тут – раз, и нá тебе. Приехали эти проверяльщики… Эх! Такому ведь важному делу мешают! Неужт не поймут, бесы!

— Тихо, Михалыч! Зря воздух не сотрясай. И еще, расскажи-ка ты мне дядька, а что с там «Тюльпаном» нашим сталось?

— С «Тюльпаном»? Не о том ты Пашенька беспокоишься. О себе бы лучше думал.

— Ты о чем это?

«Вот те раз! Только, что грустного ослика изображал, а сейчас словно Тарас Бульба сынов из Киевской Бурсы встречает. И чего это ты мне, аксакал тут опять своим нахальным оком подмигиваешь? Опять что ли за старое взялся. А может, это он про Маринку опять намекает? Хм».

— А о том. Сперва о здоровье своем надо думать, а потом уж и суету наводить. А потому давай-ка, мы с тобой, Пашенька, до завтрака к той бабке-знахарке прямо сейчас и съездим?

— Откуда спешка, у меня ж еще завтрашний день есть?

— Ты малец, лучше старших слушай, да не перечь! Убираем тут все, да поехали к ней. К Софье обычно натощак люди ходют. А вот уж, как вернемся от нее, так и поснедаем с тобой.

«Ой, что-то темнит, старый хрен. Прямо чую, своими вылеченными Сакской грязью почками, что этот кудесник мне какой-то «сурприз» приготовил. Ну да ладно, пусть тешится, старый деть».

Примерно через полчаса работа над каким-то насосом была закончена. Стальной конь владельца сарая снова пыхтел и плевался дымом из выхлопной трубы. Крыло было аккуратно выправлено, но былой красоты все же лишилось. Видать руки у владельца пока просто до него не доходили. Зато мотор ИЖа все так же услаждал слух. Дорога заняла минут пятнадцать. Сельский дом в пригороде Харькова был обычным крытым тесом бревенчатым пятистенником на каменном фундаменте. И на избушку на курьих ногах этот дом явно не тянул.

— Тёть Сонь! Ты дома, што ли?!

— Кто там? Ты ли, Саввушка?

— Я! Я тут к тебе человека привел, поглядеть. Не прогонишь нас?

— Коли нужда есть, чего ж гнать?

На крыльцо вышла высокая худая, но совсем даже не сгорбленная женщина неопределенного возраста. Совсем не крючконосое лицо, даже несло в себе следы былой красоты. На первый взгляд, она была лишь чуть постарше спутника Павлы, вот только в глазах плескалась такая усталость, словно жила она уже несколько сверхсроков.

— Баб Соней меня кличут. Ну а тебя как звать, воин?

— Доброго вам здоровья, баба Соня. Меня Павлом зовут.

— Саввушка, съезди-ка на базу, да мне пока керосину привези.

— Да я ж тебе неделю назад привозил, али торговать по соседям взялась?

— Ступай, говорю, и не перечь! Через часок сюда вертайся.

Знахарка обошла вокруг Павлы с чуть прикрытыми глазами. Потом постояла на месте, к чему-то прислушиваясь.

— Вон там колун возьми, да дров мне наколи. — «Угу. Каламбур выходит. Колун возьми колун».

— Как скажете. Только не забудьте скомандовать, когда уже хватит…

— Пошуткуй, пошуткуй, создание б жие…

«Гммм. Словно в сказку попала. Точно меня эта сонная Яга испытывает на что-то. Видать, это она диагностику проводит. Интересно, она мысли-то читать умеет? И что же мне тогда делать, если мою «нездешнюю сучность» эта «премудрая Василиса» сейчас возьмет и просечет? Может самой ей все рассказать, пока Михалыча тут нет. Она ж его специально за керосином спровадила, чтоб конфиденцию соблюсти. Хм. А толку-то, что спровадила? Всего-то дрова рубить, зачем-то заставила. Угум. Или, может, это она мне «огневые» испытания проводит, как я тогда «Тюльпану». М-да. Вот так «лаборатория разноцветных сил» тут у бабушки. Но если думает, что я по слабости женского нутра быстро выдохнусь, то хреновая она колдунья. На тебе! Получай, Буратино неструганое! На еще».

— Хватит уже колоть, в избу иди.

— Слушаюсь.

— Иж, как покладисто отвечает. Словно и правда, мальчишка. Да не бойся меня, не обижу.

— А кто это тут боится?

— А вам безбожникам, комсомольцам, да коммунистам и не положено бояться. Вы лишь тогда бояться начинаете, когда все, во что верили, трухой оказывается. А пользы от вашей боязни тогда тьфу, да вытереть.

«Вот, оказывается, кто Михалычу его политграмоту закладывал. Угу. Только не шибко далеко смотрит кудесница, не далеко. Ни хрена-то она в коммунизме и комсомолии не поняла еще».

— Нет, Баба Соня, не правы вы. Даже, когда все вокруг трухой станет, вера у нас все равно остается. И страхи наши очень быстро лечатся. А вот те, кто надолго испуганными остаются, те и вовсе не наши, и нашими не были никогда.

— Вот оно что. Значит, не ошибка это? Видать совсем уж я состарилась, что перестала своему первому взгляду верить. Да-а-а. Обмишулилась малость. За долгие годы единый раз. Ну, да и б.г с ним. Буду знать, что не перевелись еще чудеса на земле.

«Совсем вроде заговаривается бабка. О чем это она? Какая ошибка? Какой первый взгляд? Какие чудеса? Хотя если первым взглядом она рентгеноскопию делает, то… А ведь то, что со мной случилось, точно на чудеса тянет. Значит, все же дело толкует, стихийный диагност. Ну-ка, еще ее послушаем. Говори, говори бабушка. Не таи от пациента результаты исследований».

— Здоровье у тебя уже без скверны. Что было худого, то все проходит потихоньку. Хорошо тебя лечили, да и справится мужское тело-то. Ну и я кой-чем вспомогну тебе. А вот в челе да в сердце твоем лихая беда угнездилась. Нельзя вот таким человеку шибко долго быть. Наступит день, когда крепко выбирать тебе придется, вот тогда и заплачет снова душа твоя, страдалица.

— А может и не придется мне выбирать, если жизнь сама все по чугункам разложит. А душа пусть плачет, такая ей видать планида.

«Не знаешь ведь ты бабка, что нас ждет. Что из тех, кто с порога уйдет, едва половина назад вернется. А еще ведь и до начала той бойни дожить нужно. Хотя дожить я все же постараюсь, а вот когда мой час придет, точно беречься не стану. Вот так вот, знахарка».

— Зря я себя хулила. Вовсе не ошиблась я. От тех годов долгих одно название тут. Голова шибко умная, да разум дурной. Что было дитё, что дитём стало. Одно слово, орясина бестолковая. Ничё, ничё. Жизнь она и, правда, всех по шесткам рассадит. А жить тебе, создание б.жие, еще всяко дольше, чем тобой самовольно отмерено.

— Спасибо и на добром слове.

— Не благодари. А вот когда заплачет душа твоя, да так, что выть на луну захочется, тогда просто вспомни и проведай. Ну, ступай, помоги Саввушке бидон с керосином в сарай занести.

«Мда-а-а. Точно, как в сказке побывала. И правда, не все еще чудеса перевелись. А про душу пусть не свистит, «Ванга Харьковская». Нам бы только Победу нашу приблизить. Отвести эту беду у меня навряд ли сил хватит, а вот жизней людских нужно поболее спасти. Эх! Да лишь бы вышло у меня».

Бидон занял свое место на высокой скамейке. Михалыч утер трудовой пот, и снова хитро взглянул Павле в глаза.

— Ну что, летун, все еще страдаешь по своему «Цветку аленькому», а?

— Давай уже показывай, чего от людского сглазу спрятал.

— И тут меня просек. Ай да Паша! Ну, идем тогда.

Михалыч отодвинул в сторону половик и легко вынул доску внутреннего крыльца. В невысоком подвальчике было темно. Электричество тут явно не ночевало, и Михалыч споро зажег керосиновую лампу. Подождав, пока цветные пятна истают в глазах, Павла не спеша огляделась. На широком столе в ряд лежали несколько довольно странных агрегатов. На что они похожи, Павла сразу поняла, но размеры и детали отделки ее просто поразили.

— Что это дядька, такое здоровое?!

— Али не узнал? Это, Павлуша, «Тюльпан» нумер два. Только без мотоциклетного мотора он. Лозино-Лозинский тот, пока ты в отъезде был, умудрился с Турбинным заводом договориться. Видать у них похожие детали оказались. А когда учуял, что «первые холодные ветры» подули, он сразу же в мою сараюшку все детали-то и перевез. И пока те «архангелы» институт курочили, я все потихоньку доделал, сюда перетащил и собрал.

— А испытания как же?

— По три раза их «кадилом» испытал. Вроде правильно я их собрал, не напортачил. Ну, а «огневые», уж ты сам проводить будешь.

— А сколько они весят-то? И на что я эти дуры ставить-то буду?

— Весят они почти семь пудов, то есть килограммов по сто десять примерно. Ну а какую мощу дают, то пока не спытаешь, никто тебе не скажет. Длинный тот, Глеб Евгеньевич, говорил, что от восьмидесяти, до ста пятидесяти килограммов должны давать тяги. Но кто ж это заранее скажет-то.

— Да-а-а, дядька! Ну ты и колдун. Всего ведь неделю, как расстались, а ты уже четыре двигателя собрал. А работать они как будут, где у них мотогенераторный узел?

— Не суетись, Пашенька, все у них есть. Вон туда глянь.

Посмотрев в указанном направлении, Павла увидела пару немаленьких аккумуляторов с явно очень мощными электромоторами.

— Ну что, «огнелетчик». Все теперь понял?

— То есть, выходит, сразу два самолета по паре движков ставить можно. А компрессор прямо от основного двигателя запитан будет. Так что ли?

— Так, да не так. Запчастей еще штуки на три двигателя есть. Можно было бы и их собрать, если б по мелочи все недостающее добавить. Но сейчас я тихонько сижу, пока тут все не уляжется.

— Ну, дядька!

— Павлуша! Гляди у меня, от радости стол не сверни. Все поглядел, ну и поехали отсюда. Если Сонька тебя отпустила, значит, нечего ей тут глаза мозолить. Да и червяка нам пора заморить.

Обратно ехали молча. Павла в уме сводила баланс своих успехов и неудач. А кустарь-одиночка словно бы почувствовал ее состояние, и тоже помалкивал. В квартире Михалыча ничего не изменилось. На сковороде в этот раз вместо яичницы шкворчала жареная на сале картошка с луком. Тревоги и заботы Павлы словно растворились в этом шкворчании, и она впервые за эти дни почувствовала покой.

— Не на свадьбе сидишь, ешь, давай! Хотя, и, правда, что-то засиделся ты, Пашенька, в бобылях-то…

— Михалыч, не замай. Вот лет через шесть-семь можно будет и семью заводить и детей растить, если еще будет с кем. И не рычи, ем я, ем.

«Опять вру. Никакая семья мне не светит. Ни там у меня ее не было, ни здесь мне не сподобится. Бороться – вот моя судьба. А надо будет в землю лечь, уж постараюсь это сделать с большим смыслом, чем в том моем проклятом будущем. Эх, если поскорее б на пару истребителей эти новые Тюльпаны поставить да в боевых условиях их испытать. Э-э-э-эх! Но сейчас нужно очень аккуратно все делать. Главное, без глупостей. Хотя, как без них делать-то, ничего и в голову не лезет. Шила ведь в мешке не утаишь».

— Х-хе. И чего это ты Паша, своим деткам не спешишь, свое родительское слово передать? А? Всё планы свои агромадные строишь… Своей-то ведь судьбы никто не ведает, а ну как это последние спокойные годы у тебя выдались.

— Вот потому и не спешу, дядька. Что эти последние годы для дела использовать надо. А дети… Ну родят сейчас жены офицерские детей. А на долю тех жен, да и на долю детей их, может, такие скоро муки выпадут, что лучше бы и не рожали их.

— Тьфу на тебя, Паша! И что за язык-то у тебя дурной! Ну разве ж можно о таких страстях заранее говорить. Что будет, то и будет! И неча, допрежь времени беду кликать!

— Я тебя дядька очень уважаю, но иногда ты меня просто поражаешь. Если у тебя дом деревянный, ты что же это ни песка, ни воды на случай пожара, пока дымом совсем не потянет, и запасать не станешь?

— Ну не мешай же ты, Павлуша, все в одну кучу-то! Оружье клепать и землю оборонять-то, или детей рожать да растить, ну вовсе ведь разное дело. Одно с другим никак не связано. А ежели, по-твоему судить, то и вовсе скоро вымрет держава. Перестанут бабы рожать, так через полвека не только воевать некому станет, но и вооружать защитников народ переведется.

— Я ж не про всю Россию, а про тех, кто раньше всей страны хлебнуть может. Вот ты скажи, сколько километров от Житомира, где я служу до государственной границы?

— И к чему ты об энтом спрашиваешь?

— Всего-то километров триста, Михалыч. А знаешь ли ты дядька, что радиус действия, даже не дальней, а той же фронтовой авиации составляет те самые триста километров. А?

— Хм. Ну, а ты-то сам на что? Вот ты свой Житомир и защити. Иначе, на кой хрен народ вас кормит, поит, одевает и вооружает?

— Того, кто под моими крыльями окажется я, как сумею, прикрою. Надо будет ради этого самому под огонь подставиться, подставлюсь. А вот чтоб ты понимал чуть лучше возможности ВВС, я тебе эту картину немного поярче обрисую. У тебя в доме мыши или крысы водились когда-нибудь?

— Давненько у мамки в хате были, да повывели их всех.

— А сколько нужно котов чтобы тех мышей извести?

— Да одного и хватит, если конечно не ленивый, да умный.

— А вот теперь представь, что вместо одного умного у тебя их пять, но все только-только от материнской сиськи оторвались. А мыши, наоборот, огонь и воду прошли, и с парой-тройкой котов переведались, да живы остались. Ну и много такие коты, таких мышей наловят?

— Да те коты больше друг с дружкой куролесить будут, чем мышей ловить.

— Правильно! Вот и наши ВВС такие же. Вроде и много их, и не ленятся, а вот мозги, как у тех котят.

— Вот тебе и раз. Есть же вроде и у нас опытные, ну те, кто воевал. Да вон хоть ты сам.

— У отдельных людей опыт есть. А мозги, дядька, это ведь опыт, знания и умение управлять не только самим собой, но если понадобится и другими. У меня это есть. Вот только никто мне не позволит поменять уставы ВВС, и действующие инструкции, пока решение в Москве не примут. Нету, если по-честному, в наших ВВС, ни моих мозгов, ни моего опыта. Я ведь даже не один из пяти котят, а так, малая частичка его. Ну, допустим, у меня под началом целая эскадрилия, это дюжина самолетов. Да, я знаю, как правильно бить врага и самим в живых оставаться. Но если те, кто отдадут мне приказ, ни хрена в воздушных боях не понимают, значит и мои мозги мне тут особо не помогут. Конечно, в какой-то мере смогу я их использовать, но только уже когда придется с врагом в карусели вертеться. А коли прикажут мне строго на километровой высоте над городом крутиться, чтобы, значит, было лучше видно начальству, как это я Житомир от вражьего налета прикрываю. Вот, и буду я летать над городом до первой вражьей атаки со стороны солнца. Выполню приказ, зато собьют меня безо всякого толку. Не выполню приказ – под трибунал меня сразу отдадут. И так и эдак, у страны одним опытным пилотом меньше станет. А врагу от таких приказов сплошная польза. Теперь понял ты, дядька, каково это уметь воевать, но приказами и инструкциями по рукам и ногам повязанным быть?

— Да-а-а. Ну и дела! Ну, а бабы-то с детишками, причем тут?

— А при том, что жена красного командира, по месту службы с мужем обитает. И вот, когда враг начнет Житомир полутонными бомбами с землей мешать, я не хочу, чтобы дети под бомбами гибли! Ни чьи дети, значит и мои тоже. А еще, чтоб ты знал, темпы наступления механизированных частей через пространство, не защищенное долговременными укреплениями, могут достигать от шестидесяти до полутора сотен километров в сутки. Понял, к чему это я?

— Да неужто, за три дня от границы до Житомира твоего дойдут?

— Нет, за три дня, наверное, не дойдут. А вот дней за пять могут и справиться, но есть и другая арифметика. Чтобы эвакуировать в глубокий тыл хотя бы половину гражданского населения того же Житомира потребуется от двух недель до месяца. Ну как, сравнил два числа?

— Вот и поговорили. И где ж тебя сердешного так умучали-то? Вроде и «страсть огненную» он испытывал, и с парашютом вон сигал, а жить да детей растить боится человек. Мда-а. Феномен.

— Прости, дядька. Но мне сейчас сперва о деле думать надо. Пока поезд мой совсем еще не ушел…

* * *

Поиски рекомендованного Шияновым майора Скрынникова оказались нелегкими. Прежде всего, выяснилось. Что, как такового, летного училища в Харькове не было. А что же тогда было? А было военно-авиационное училище летнабов и штурманов, в котором майора Скрынникова, к огорчению Павлы, не оказалось. В авиационном отделе штаба округа Павла уже час с лишним мозолила глаза и уши дежурному, пока тот взятый измором, наконец-то, не вспомнил, что, оказывается, есть еще авиационное отделение Харьковского Военного пограничного училища НКВД им.Дзержинского. Павле повезло поймать машину от штаба округа, и уже через полчаса, буквально в дверях аудитории, она успела отловить, идущего на занятие майора. На вид ему было лет тридцать пять с небольшим.

— Старший лейтенант Колун, 23-й ИАП. Товарищ майор, разрешите передать вам записку.

— Гм. От кого записка?

— От Георгия Михайловича Шиянова, с которым я недавно виделся в полку боевого применения НИИ ВВС.

«Смерил незнакомого летуна наметанным взглядом. Ведет себя вежливо. М-да. Странно видеть майора в синей авиационной форме с зелеными петлицами. У внука моей подруги ярко-синий плюшевый жираф был. Вот он с бело-зелеными пластмассовыми глазками и зелеными рожками очень похоже, смотрелся».

Майор быстро прочел записку, и чуть наморщив лоб, задумался. Видимо вспоминал, кто такой Георгий Михайлович Шиянов. Потом кивнул сам себе, и спокойно подвел итог своим раздумьям.

— Товарищ Шиянов просит меня вас выслушать. Хм. Сейчас я занят, но через час у меня будет минут сорок на посещение буфета. Там все мне и расскажете. Договорились?

— Извините, товарищ майор, но в буфете это обсуждать нежелательно. То, о чем я хотел с вами побеседовать, нельзя обсуждать где попало. Разрешите, я организую перекус в любом более спокойном месте по вашему выбору?

— А в какой плоскости лежат приготовленные вами для обсуждения вопросы?

«Ух, как напрягся майор. Не забыл видать лихого 37-го. Сам-то ведь он тогда легко отделался. Его же, как сказал Шиянов, из-за «неполного служебного» перевели. Гм-м. А его бывшего комбрига Самойлова меньше чем через год после той истории арестовали. Забавно. При этом сам майор сейчас в НКВД служит, и пограничных пилотов НКВД обучает. Хм. Уж не наседкой ли у Самойлова этот майор работал? Интересная тут арифметика выходит. Мдя-я. Надо бы с ним как-то помягше, но лебезить не будем, обойдется».

— Вопросы касаются совершенствования методик обучения летно-подъемного состава. У меня есть ряд предложений, но выкладывание их для широкого обсуждения пока преждевременно. Сами знаете, что половину работы можно только умным людям показывать.

— Хм. Тогда не вижу препятствий. Можем пообедать и обсудить прямо в здании по окончании занятия. Дождитесь тогда меня вон там, в преподавательской.

— Слушаюсь.

Майор кивнул и скрылся за дверью. Павла сходила купила еды. В открытой всем ветрам комнате, она сервировала на две персоны немудрящий стол для будущих переговоров, и стала терпеливо ждать.

«И чего же мне ему сказать-то? В этом училище НКВД он на авиационном отделении преподает боевую подготовку. А боевая подготовка авиации да без летной практики, это примерно, как баба без… ну, в общем, в терминах Глеба Лозинского, это будет «неполнофункциональная женщина». Значит, наверняка, летает этот майор частенько. И на полигонах бывает. Да и новую летную технику назубок знать должен. Понятно, что основными боевыми задачами пилотов пограничников будут разведка и контроль госграницы. Но если уж придется «когти выпускать», то, как минимум, по наземным целям они тут стрелять точно учатся. Каких-нибудь польских партизан Армии Крайовой надо ведь гонять. Хотя это я поспешила, только к середине осени этого года такие боевые задачи у них появятся, но все же, все же… А, как максимум, они и вражеские самолеты сбивать, или к посадке на своей территории принуждать должны уметь. Тогда получается… Уж не знаю, как ему тренировочная концепция с полубронированным ИП-1 на вкус придется, но вот идею высотной разведки скоростными реактивными самолетами, точно должен оценить. А вот про реактивные двигатели, рассказать ему можно будет лишь после плодотворного посещения секретного отдела ХАИ, и получения майором соответствующего допуска. Хмммм. Кстати, а не погранцовские ли часом Р-10 в сборочном цеху 135-го завода лихорадочно клепают? Вроде видела я там на приемке пару дядек-пограничников, только значения этому не придала. А ведь 135-й завод, как мне шепчет извилина, выпускал не только Р-10, К-12 и И-Z, но и незабвенный ИП-1. Да, кстати, учебные «спарки» нашей бригады для них явно дополнительная халтура. Их же вроде бы в Горьком серийно выпускают. А из тех аппаратов 69-й бригады, что я тут видела, два УТИ-4 точно прошли капитальный ремонт, а из той тройки, пара ДИТов вообще, вроде из одноместных «Чижей» переделывалась. А вот у этого майора, на 135-м заводе наверняка хорошие знакомые водятся. Ведь принимают же они как-то Р-10, и учат они своих сине-зеленых «погранлетов» на них летать? ВЫВОД. Ни хрена заранее сказать нельзя, но вот контакт это очень интересный. У летунов НКВДшников явно руки длиннее и мохнатее, чем у пилотов ВВС. Вот если бы он еще через свое ведомство пробил решение правительства, или хотя бы надавил на 135-й завод, то очень скоро могли бы появиться и учебная авиачасть для отработки воздушного боя, и учебная реактивная авиачасть».

* * *

— Заждались?

— Не слишком. Приглашаю к столу товарищ майор. Надеюсь, мешать нам не будут.

— Не волнуйтесь, здесь летом никто не обедает. Сейчас большинство преподавателей в буфете сидят, или в столовой через квартал. Приятного аппетита, товарищ Колун.

«Фамилию запомнил мою, хотя мы с ним и не представлялись друг другу. Хоть и летчик, но чувствуется школа».

— Приятного аппетита. Разрешите доложить предмет обсуждения.

— Не стоит за обедом так официально общаться, Павел Владимирович. Зовите меня Алексеем Ивановичем.

— Благодарю.

«И этот Иваныч. Но, как ни пытается стелить майор, а спать все равно жестковато. Не то, что с Громовым говорить, хотя слова у него и похожие на те. Но дистанция в разговоре сильно заметна, его и мимика выдает и чересчур спокойный тон. А! Ладно. Начнем, только не помолясь, а просто укрепив комсомольской речёвкой пролетарскую силу духа».

— Алексей Иванович, я сегодня вернулся из полка боевого применения НИИ ВВС. Так вот, там с участием Шиянова Георгия Михайловича, мы отрабатывали один интересный опыт. Стреляли из пулемета по фюзеляжу старого истребителя И-4 вот такими пулями. А я при этом находился в кабине самолета. Как вы понимаете, если бы местное летное начальство узнало о таких опытах, то вышел бы скандал, но мы отработали это упражнение без огласки и свидетелей.

— Хм. Ну-ка, ну-ка. А патрон с такой пулей у вас собой есть?

— Есть. А кроме того есть, то что остается от этой пули после попадания ее в дюралюминиевый фюзеляж. Куда бы высыпать, чтоб на столе не мусорить?

— Да вот хоть в пепельницу, она пустая и чистая.

— Видите?

— Дробь, и… смола какая-то. Со скольких вы метров стреляли?

— Примерно со ста пятидесяти, может с двухстот. Но навеска пороха была стандартная, а ведь можно ее еще и уменьшить.

— Так в чем собственно суть вашего предложения, Павел Владимирович?

— Я с вашего разрешения отвечу на этот вопрос чуть позже, а пока очень прошу вас уточнить несколько моментов. Мой ответ как раз сильно зависит от них. Скажите Алексей Иванович, вы ведь пару лет назад на ИП-1 летали, это маневренная машина?

— Гм. ИП-1 самолет хороший. Он маневренный на виражах и очень простой в управлении. По маневренности в горизонте он даже чуть лучше И-16-го. Практически любой пилот, на чем бы он до этого ни летал, легко осваивал ИП-1. Только вот из штопора он выходил с проблемами. Ну и еще скороподъемность у него была слабовата. Слишком тяжел этот самолет для мотора М-25. Хотя горизонтальной маневренности это не мешало. Если я правильно понял ваши намеки, вы предлагаете использовать его для обучения истребителей стрельбе по самолетам противника. Я прав?

— Правы. Только предложение мое немного более развернутое. Я тут принес свои соображения, может, посмотрите, когда поедим?

— Покажите, еда от нас не убежит.

«Вчитался. И кому адресовано моментально отследил. Но, похоже, заинтересовался. Этот экземпляр ему даже подарить можно, благо он без подписей профсоюза прикомандированных летчиков».

— Хм. Очень интересные предложения. Но это же, все не к нам. Мы же только пилотов отдельных пограничных эскадрилий обучаем. Наше дело в основном разведка, ну еще немного противодействие нарушителям. А у вас ведь тут предложения по обучению пилотов для ВВС. Или не так?

— Именно так, Алексей Иванович. Правда есть небольшой нюанс. Упомянутые в документе специальные тренирующие авиачасти, на мой взгляд, должны отлично знать вероятный театр военных действий, местные условия боевой работы, поведение и тактику боя потенциального противника. На мой взгляд, такими навыками могли бы обладать авиачасти погранвойск.

— Оригинальный у вас взгляд, Павел Владимирович. То есть вы предлагаете из пилотов погранвойск создавать авиачасти условного противника, чтобы нападать ими на учебные авиачасти ВВС?

— Что-то вроде того. Только вот обучение складывается не только из нападений, но и из отработки наступления учебных частей ВВС на территорию условного противника. Учиться ведь нужно не только обороняться, но и бить врага на его территории.

«Задумался, «темнилкин». Поешь майор, поешь. Такой вопрос без еды в желудке с трудом в мозгу рассосется. А мне, как ни уговаривалась я от глупостей, да видать все равно одна дорога с твоим начальством общаться».

— Мне понравились ваши мысли, Павел Владимирович. Но что сейчас-то вы от меня хотите?

«Молодца. Прямо в лоб. Да и правильно! А чего нам крутить-вертеть, да слишком долго звуки русского языка в пустых фразах мусолить. Время дорого».

— Я хочу предложить вам совместный проект. ВВС – очень большая организация, и, на мой взгляд, слишком медленно принимает решения и выделяет средства. Да вы ведь и сами служили в ВВС, и на собственном опыте можете оценить это. Тем не менее, и в ВВС мои предложения также уже отправлены. Правда ждать ответа придется долго, но сидеть, сложа руки, я не собираюсь. Кроме того, я считаю, что к предстоящей войне нельзя готовиться по-старому. Через знакомых я много раз слышал, что наша подготовка мирного времени не дает пилотам надежной опоры в современном воздушном бою. Это касается всех недавних событий с участием наших летчиков. Сам я воевал в Китае и на собственном опыте знаю то, о чем сейчас говорю. Ну, а прямо сейчас для себя, я бы хотел получить практику полета на ИП-1.

— Совместный проект кого и с кем? Говорите яснее, Павел Владимирович.

«Небось, думаешь, майор, что не по чину я тут выступаю. Ничего, ничего. Поглядим, что ты об этом после нашей беседы думать будешь. И про полеты на ИП-1 взял да и проигнорировал, жук».

— Мною предлагается ни много ни мало, совместный проект погранвойск НКВД и ВВС.

— Вот как? И всего-то? Ничего, что мы с вами даже не представители штабов наших ведомств.

— Думаю это-то как раз неплохо. Нам легче скоординировать свои действия без сильной оглядки на начальство. А вы, Алексей Иванович, значит, сомневаетесь в реальности такого совместного проекта? Напрасно, думаю я смог бы вас убедить. Вы ведь Алексей Иванович могли бы выйти на свое руководство с предложением об организации нового учебного центра воздушного боя. Да, это не совсем по вашему профилю, но все же достаточно логично можно увязать и с вашей должностью, да и с задачами авиации погранвойск. А вот, как это увязать, я готов прямо сейчас набросать ряд идей.

— Попробуйте. До начала следующего занятия у нас есть еще минут двадцать. Так что я готов слушать.

— Благодарю, постараюсь уложиться. Итак, как вы понимаете в таком центре, в качестве основной методики повышения летной квалификации пилотов, будет использована, именно та методика, о которой вы только что читали. Центру понадобятся три-четыре небольших аэродрома. Один рядом с Житомиром, один – здесь, рядом с Харьковом, один где-нибудь под Мурманском, и еще один на границе с Монголией.

— По климатическим условиям их предлагаете распределить.

— Именно. Но кроме климата, чрезвычайно важно иметь возможность изучать местность сопредельной стороны. Каждый из этих центров сможет научить пилотов работать в условиях близких к условиям будущего фронта. Ну конечно, кроме тылового Харькова, здесь я бы предложил просто расположить главный тренировочный центр для обмена опытом. Не стану скрывать, меня на этом этапе больше всего интересует работа в Житомире и в Забайкалье. В Житомире стоит моя бригада, которую я хочу одной из первых обучить по такой методике. Что же до Забайкалья… По слухам где-то на стыке Маньчжурии и Монголии сейчас разгорелся какой-то конфликт с японцами или с прикормленными ими китайцами. Точных сведений у меня нет, но если это так, то я прогнозирую на начальном этапе конфликта большие летные потери с нашей стороны. Это в первые два-три месяца воздушных боев, но возможно, и позднее.

— Откуда у вас эти сведения?

— От знакомых пилотов. Вы же, Алексей Иванович знаете, что ВВС это как большая деревня, шила ведь в мешке не утаишь. Ну, а сведения, полученные от нескольких несвязанных между собой людей, с высокой степенью вероятности, будут правдивыми.

— Конкретных фамилий, кто вам рассказал, вы, конечно, не назовете? Нет? Ну да ладно, это мы сами проверим, продолжайте.

— Причины такой ситуации с потерями я вижу в слабой системе подготовки летчиков линейных частей, и ненадлежащем использовании опыта боев в Испании и Китае. В то же время самураи, почти наверняка, используют по максимуму и опыт Китая, и опыт Хасана. Я видел, как учат воздушному бою и у нас в бригаде и в других местах, да хоть в тех же Саках. И видел, как воюют японцы. Неопытные авиачасти будут быстро разбиты и сброшены врагом на землю. Прав ли я в своем прогнозе или нет, ваше начальство может легко уточнить по своим каналам. Но, не дожидаясь этого вердикта, я бы предложил начать специальное обучение пилотов-истребителей уже сейчас. И учить пилотов я предлагаю только на монопланах. Сам я начал учиться летать на И-16 еще в Китае, и продолжил по возвращении. А через две-три недели я пройду полную переподготовку с И-15бис на И-16 в нашей же 69-й бригаде. Потом начну обучать полетам на И-16 пилотов бригады. Вот только тот опыт, которым я обладаю, передать на УТИ-4 в полной мере не удастся…

— Хм. Мы вроде бы слегка отклонились от темы.

— Нет, не отклонились. Если к тому времени, как я начну обучать пилотов полетам на УТИ-4, из Харькова к нам в бригаду попадут четыре-шесть учебно-боевых ИП-1, забронированных от учебных пуль и с достаточным набором последних. То я смогу начать обучение не только наших бригадных пилотов, но и других летчиков прикомандированных к нам.

— Хм. Например, пилотов НКВД. Ну а дальше.

«Шустрый майор. Быстро схватывает. Вот только дистанцию уменьшать не хочет. Видать это у всех чекистов профессиональное. Вон Гусак, тот даже после той бани клюв задирать не перестал».

— Дальше? Примерно за месяц я такими методами смогу обучить бою с японцами одну полноценную эскадрилью на И-16. А еще бы лучше на И-14. Слышал я, что этот самолет в большую серию не пошел, и где-то служат их десятка два. Но вот, превосходит он «ишака» в бою, а, значит, такая эскадрилья не только тактикой, но и техникой своей будет японцев превосходить. В идеале эту эскадрилью сразу после обучения можно откатать в боевых условиях в Монголии. А через пару недель боев перевести ее на пограничный с СССР аэродром, и развернуть на ее базе полноценный ПОГРАНИЧНЫЙ центр воздушного боя.

— Вы что же, предлагаете пилотам ВВС перейти в погранвойска НКВД?

— Необязательно. В той эскадрильи пилотов может быть поровну и тех и тех. Летчиков ВВС потом можно отправить передавать опыт в полки боевого применения, естественно вместе с соответствующей боевой техникой, то бишь с учебно-боевыми ИП-1. А летчики НКВД органично вольются в учебный центр на границе СССР и Монголии.

— То есть будут передавать свой опыт пилотам ВВС.

— Обязательно будут. Передавая опыт, они, кстати, и себя не забудут. Эти пилоты станут лучшими не только в НКВД, но и в ВВС. А через такой центр в дальнейшем необходимо прогнать всех вновь прибывающих в зону конфликта новых пилотов, а заодно и тех, кто был сбит в Монголии, или лечился от ран. Я бы через этот Центр даже пилотов с боевым опытом Испании прогнал бы за пару дней. Для ускорения их знакомства с особенностями тактики самолетов противника, и с местными условиями. Обученные в центре пилоты по своей подготовке к боям с врагом станут на голову выше, чем зеленое не нюхавшее пороху пополнение. Такой пограничный центр, в дальнейшем будет не только учить по раз и навсегда заведенным методикам. Но и сможет постоянно обновлять свои методики обучения. Для этого инструкторов центра необходимо будет периодически отправлять на другие театры военных действий, для обобщения полученного там летного опыта и затем снова возвращать для передачи опыта во всех пограничных учебных центрах.

— То, что вы рассказывали, пока больше всего относится к пограничной авиации НКВД, а в чем же будет польза для ВВС?

— Что от этого выиграет ВВС? Да много чего выиграет, очень много. Во-первых, на какой бы новый фронт ни отправляли в дальнейшем линейные части ВВС, у них всегда будет возможность заблаговременно еще до начала боевых действий откатать в условиях максимально приближенных к боевым хотя бы командный состав полков и эскадрилий. Само по себе это уже даст большой выигрыш и времени и сил. Во-вторых, такие учебные центры могут и сами осуществлять выездные показы новой тактики прямо в частях ВВС. И, наконец, в-третьих, на учениях именно такие учебные центры значительно реалистичнее изобразят условного противника. То есть все эти меры помогут постоянно поддерживать ВВС в тонусе, ведь условно воевать они чаще всего будут не внутри себя, а с другим ведомством. А соцсоревнование по боеготовности никто не отменял. Да и просто стыдно будет ВВС слишком часто проигрывать пограничникам НКВД. А, значит, уровень подготовки ВВС будет расти значительно быстрее. Ну, а от этого уже и всей стране, кроме пользы вреда не будет.

— Хм. Звучит все это красиво. Но если наше руководство на это не пойдет, то… В общем, сами понимаете.

— Понимаю, и не питаю по этому поводу иллюзий. Как говорится, нет, так нет. Есть ведь и НИИ ВВС, и командование ВВС, да и не только эти пути решения задачи. Кстати, в связи с обсуждаемой темой, есть у меня одна идея по части контрразведывательной деятельности на границе с Монголией.

— Расскажите.

— Извините, товарищ майор, она касается очень секретных вопросов, и рассказать вам ее я смогу только в присутствии представителей особого отдела округа, либо в НКВД.

— Хм. Любите вы загадки. Сколько времени вы еще пробудете в Харькове?

— Завтра вечером постараюсь уехать.

— Где вы остановились?

— У знакомых, но там нет телефона, поэтому будет лучше, если вы дадите мне свой номер для связи, и укажете часы, когда лучше звонить.

— Номер телефона я вам дам. Давайте так поступим. После этого занятия я созвонюсь с особым отделом округа. А когда вы мне часа в три или позже перезвóните, назначим следующую встречу. Будете звонить, первым делом назовитесь. А сейчас извините, мне пора.

— Разрешите идти?

— Идите.

На входе в ХАИ, Павла застала безрадостную картину. Несколько сотрудников НКВД выносили большие коробки и загружали их в грузовой фургон.

«М-да. Тут мне пока делать нечего. Жаль. Очень мне хотелось у Проскуры выспросить про все, что без меня тут успели сделать. Ладно, видать в другой раз».

Немного поболтавшись по городу, Павла поняла, что до времени звонка по данному майором номеру, придется или сделать хоть что-то полезное, или целых полтора часа провести в обнимку с бутылкой. Поскольку второй вариант был под запретом, она направила свои стопы к знакомому зданию Технологического института. Дежурный по институту удивился услышанным вопросам, но подробно ответил красному командиру, что радиоделом в институте занимается небольшая лаборатория, приписанная к кафедре физики. Правда, выяснилось, что сама лаборатория закрыта, но зато на кафедре случайно оказались несколько членов институтского радиокружка. Беседа со студентами вышла слегка сумбурной. Оказывается кроме «ключевой» техники, ретрансляторов и простых детекторных приемников, другим оборудованием институт не располагает. На вопросы Павлы о возможности создания малогабаритных голосовых радиостанций для установки на самолеты, молодежь растерянно разводила руками. Единственным результатом беседы стали адреса и телефоны заведующего радиолабораторией и еще одного активиста радиодела. Поняв, что дождаться быстрого результата у нее не получится, Павла попрощалась со студентами и прямо с кафедры позвонила по телефону майора.

Разговор был по-военному кратким. Из трубки прозвучало приглашение, от которого у многих людей мог бы случиться инфаркт. Но Павла была готова и к такому варианту развития событий, поэтому не испытала ни капли сожаления по поводу услышанного в трубке предложения. «Ехать, так ехать. От судьбы не уйдешь».

— Это старший лейтенант Колун… Так точно.

— Могу подъехать в течение получаса, товарищ майор.

— Слушаюсь.

Перемещаясь по нынешнему Харькову, Павла в очередной раз отметила, что снова чувствует себя, как в бытность свою бригадиром в какой-нибудь дальней командировке. Та же относительная свобода планирования дня. И то же тревожное чувство, словно она забыла о чем-то важном.

«Так вот ты, оказывается, какое Харьковское управление НКВД в пятом доме по Совнаркомовской улице? Жаль. я не психолог. А то могла бы, опираясь на авторитет доктора Фрейда, вывести мысль, что у руководства НКВД гипертрофированная тяга к прекрасному, как компенсация хронического отвращения к собственной работе. Ша! Про устав не забываем».

— Старший лейтенант Колун. Мне назначено.

— Пока присядьте вот здесь. Сейчас за вами придут.

«Угу. «Погодите не спешите, я вас мигом проглочу. Проглочу, проглочу, не помилую…» И чего это я такая спокойная? Между прочим, некоторые посетители выходят отсюда отнюдь не через парадный вход. Хм. А вот потому, товарищи пионеры, комсомольцы и беспартийные, что от судьбы все равно ведь не уйдешь. Если уж прижмут мне тут хвост, значит, еще раз в бубен для «матери-моржихи» сыграем. А если кое-что другое удастся мне, то я эту толпу сине-малиновых бюрократов и самих припашу на оборону страны поработать. О! А вот и майор Скрынников».

— Здравствуйте, старший лейтенант.

— Здравия желаю, товарищ майор.

— У товарища капитана госбезопасности сейчас совещание, поэтому пойдемте, в помещении КРО его подождем.

— Слушаюсь.

«А ведь сначала майор говорил, что с особым отделом округа договариваться будет. Обманул меня, значит. Или все же нет? Так-так. А начальник вот этого КРО, где мы сидим, сам ходит в звании лейтенанта госбезопасности, что равняется армейскому капитану. Если не контрольно-ревизионный, то… то, значит, контрразведывательный это отдел. Мдя-я. Это за кого же они меня тут принимают-то? Неужели за Мату Хари? Смешно. И еще кое-что интересное. Меня ведь сюда пригласил аж целый капитан госбезопасности, звание которого равняется общевойсковому полковнику. То есть аж на целых два размера выше, чем у хозяина кабинета. Угхм. И что бы это значило? Это с кем меня этот Скрынников познакомить-то решил? Стоять мурашки! Вам фальшстарт забега. Ничего мы пока пугаться не будем, просто поглядим, да послухаем».

Дверь открылась, и в кабинет бодро вошел широколицый с залысинами мужчина, похожий на главного инженера какого-нибудь завода. Одет он был в цивильный серый костюм. Удивленно поднятые брови и веселое выражение глаз, придавали ему некоторое сходство с украинским начальником той самой на весь Союз известной бензоколонки из популярного фильма шестидесятых годов. Улыбнувшись, явно своей фирменной улыбкой, он бодро представился.

— Кувшинов Николай Иванович. Представляться не нужно, старший лейтенант. Про вас и так уже столько всякого известно, что понять, что из этого правда, а что вымысел довольно сложно. То вы простой летчик, то неожиданно превратились в конструктора, то вы уже летчик-испытатель, а то вдруг и десантником стали. Просто, как сказочный герой какой-нибудь. Который, то в волка, то в сокола, то в щуку превращается. А сейчас вы вон уже и делами пограничников занялись. В общем, поражает нас широта ваших интересов. Но раз уж вы, товарищ Колун, к нам в этот раз сами пожаловали, то сначала просто расскажите нам о ваших идеях, а потом, возможно, и другие темы для разговора найдутся.

«Угум. Пока я ему еще «товарищ» значит. Ну-ну, поглядим, надолго ли. А очертил он их информированность моими подвигами, видать, чтобы показать, мол «давненько ты у нас, «товарищ» на крючке уже». Так что лучше не отпирайся, а сам все добровольно нам расскажи. Угу. С моим удовольствием. Слух я вам, товарищ «капитан-полковник» конечно же, ублажу. Но не так, как вам бы хотелось, а чуток по-своему. А насчет других тем – перебьетесь».

— Разрешите, товарищ капитан госбезопасности, рассказать сразу о вашей профессиональной части вопроса, минуя наши сугубо авиационные тонкости?

— Да, про ваше предложение о центре воздушного боя нам уже известно, записку вашу читали, так что можете не рассказывать с самого начала.

— Благодарю. Так вот я предлагаю одновременно с развертыванием учебного центра в Монголии, подкинуть японцам мысль, которая их должна сильно заинтересовать. Полагаю, она их настолько заинтересует, что у вашей службы появятся хорошие возможности для игр с теми, кого пришлют японцы для выяснения подробностей на месте.

— Что еще за мысль? И, пожалуйста, давайте говорить без загадок.

— Есть говорить без загадок. Только, товарищ капитан госбезопасности, для прояснения темы беседы, я прошу вас сначала честно ответить на один вопрос, представив себя на месте японского командования. Как бы вы себя повели, если бы узнали, что во вражеском учебном центре не очень далеко за линией фронта, навыки воздушного боя гайдзинам преподает какой-то японец?

— Хм. Предлагаете их выманивать? И откуда мы этого вашего японца возьмем? Да и что нам делать, если выяснится, что за все время боев ни один из японских пилотов в плен так и не сдался?

— Даже если ни один японский пилот, еще не попал в плен, все равно хоть один или два пилота наверняка нашими летчиками могли быть сбиты над территорией, не контролируемой японцами. Если даже они сделали себе харакири, то пока не появится точное подтверждение об их гибели, они будут считаться «без вести пропавшими». А значит, отвергать такую возможность никто не станет. На худой конец за японца можно выдать корейца или представителя наших северных народов. Если информация об этом «предателе» просочится, то японцы обязаны будут ее проверить. Или я не прав?

— Ну, допустим, японцы поверят нам, и мы спровоцируем их активность. Но в этом центре ведь не удастся долго сохранять в тайне лицо этого «японца». Скоро все будут знать, и как он выглядит, и что он ест, и много чего еще. А через какое-то время японцы поймут, что их обманули.

— Если японец будет перед учебным вылетом садиться в самолет в закрытом ангаре, который и будет местом его проживания, то увидеть его будет практически невозможно. А кормить его можно специально подобранным рационом, о котором будет известно только то, что в основе рис и рыба.

— М-да. Фантазия у вас, товарищ Колун, богатая.

— Дело не в моей фантазии, а в фантазии окружающих людей. Если пара десятков техников и летчиков очень ранним утром, случайно увидят, как пятеро явно неслабых сотрудников НКВД привезли на аэродром невысокого человека с мешком на голове. И спешно запихали его в этот ангар. При этом сам ангар с этого дня защищен драконовыми мерами охраны. А еще через несколько дней из ангара, в котором держат «незнакомца» вдруг, ни с того, ни с сего, вылетает на учебный бой японский истребитель. То о чем через неделю будет судачить большая часть персонала авиабазы и ее гостей?

— Ладно. Допустим, вы меня убедили. А чего мы с вами таким путем добьемся?

— Да хотя бы нескольких отчаянных попыток уничтожения «предателя» вместе со сданным им самолетом. А вот, что даст перехват этих попыток виднее уже вам, товарищ капитан госбезопасности. Может, в этом случае удастся выявить целую шпионскую сеть, а может только одного исполнителя. Мало ли что из этого на деле может получиться. Детально ведь планировать все это будет НКВД, вот вам и карты в руки. Ну, а сам я готов в том тренировочном центре летать за «японца».

— Вот даже как? Что и в качестве арестованного в том самом ангаре постоянно жить тоже готовы?

— Зачем? Я же лицом русский. А значит, меня можно приписать к этому ангару, как пилота, обучающегося у «японца» на инструктора. И чтоб подозрений не было, можно мне, даже иногда вылетать и против «японца». Наоборот я еще буду, с вашего разрешения, рассказывать встречным поперечным, что там совсем не «японец» живет. А, например, сам товарищ Чкалов. Который вовсе даже не погиб, а смог отпроситься у командования бить японцев, но ему разрешили только учить монгольских летчиков, да еще так, чтоб его никто не узнал тут. Ну, а чтоб «японец» мог вылетать и без моего присутствия в ангаре, просто понадобится пара пилотов на смену, и все.

— Ну и фантазер же вы, товарищ Колун. А может лучше туда пригласить кого-нибудь из ваших китайских товарищей по оружию?

«Угу. Держи карман шире. Щаз прям, возьму и самолично сдам всех своих китайских друзей! Знала бы еще хоть одного, кроме Сереги Сивакина. Эх! Видать сильно тебе «капитан-полковник» хочется меня чем-нибудь зацепить. Да так, чтобы можно было бы всласть потом за веревочки подергать. Ан фиг тебе покудова. Сама тайны не знаю толком, но хранить буду, как Прометей зажигалку».

— Использовать в Центре советских пилотов, кто так же, как и я летал в Китае, можно. Но особой необходимости в этом пока нет, ведь начальная фаза обучения будет проходить здесь, на Украине. И какой нам смысл гонять пилотов туда-сюда? А привлекать самих китайцев я также не вижу смысла, не та у них квалификация, да и наши методики подготовки рассекречивать раньше времени не след. Лично мне все равно с кем совместно проводить обучение. В то же время на профессиональное взаимодействие с сослуживцами могут оказывать влияние прошлые отношения, а вот это я уже считаю нецелесообразным. В идеале, сотрудники центра должны вообще стать безликими и научиться думать, как японцы. А для этого возможно потребуется даже и вести себя, как японцы, чтобы глубже национальный характер постичь. Ну там, не знаю я, как себя ведут японцы. Может они там каждое утро читают вслух японские стихи, дерутся на японских саблях, а вечером выпивают пиалку чая или рисовой водки перед сном. Да, в общем, вашим сотрудникам виднее, как научить наших пилотов думать по-японски.

— Да-а. Шутник вы, товарищ Колун. Ну да ладно. Что-то добавить хотите?

— Да, товарищ капитан госбезопасности. Есть еще одна интересная и дорогостоящая идея, но рассказ о ней требует получения вами соответствующего допуска.

— Это, наверное, по поводу вашего «Тюльпана».

— Извините, но я не вправе отвечать вам подробнее, пока вы такой свой допуск мне не предъявите.

— Хм. А если я вам скажу, что являюсь начальником управления НКВД по Харьковской области?

— Пока вы не допущены к этим секретным сведениям даже этого будет недостаточно. Прошу понять меня правильно. Что же касается вопросов о моей служебной деятельности, то я также смогу на них отвечать, только когда получу на это письменное разрешение от командования ВВС.

— Хм. Ладно, старший лейтенант. Я правильно понял ваши слова. И, вы знаете, мне нравится ваш образ мышления. Да и ваша, товарищ Колун, настойчивость тоже. Главное чтобы эта настойчивость не превращалась в глупое и бессмысленное упрямство. Более того, с учетом вашей широкой эрудиции, я хотел бы вам даже предложить работать у нас, хотя, скорее всего вы не согласитесь. Или я не прав?

— Абсолютно правы. Но не соглашусь я по причинам никак не связанным с грозной репутацией вашего наркомата. Просто я считаю, что большая война для нашей страны уже не за горами. И вот чтобы подготовить Родину к этим боям я, как комсомолец, уже поставил себе ряд целей, которые требуется достичь. А надев форму сотрудника НКВД, я буду сильно связан своей должностью и субординацией. Прикажут мне забыть о своих идеях, и придется забыть. Вот этого я позволить себе не могу.

— Хм. Честный и прямой ответ. Определенно такие люди нам нужны, но ваша аргументация мне тоже понятна. Спасибо за ваши оригинальные предложения, мы их сначала тщательно обдумаем. И, товарищ Колун, я вас убедительно прошу обо всем этом никому не рассказывать. Подписку мы с вас пока не берем, но вы и сами все должны понимать. Договорились? Ну, вот и отлично. Давайте сюда ваш пропуск, я отмечу…

Павла ехала в трамвае задумавшись о вечном.

«Как там у Блока? «Ночь, улица, фонарь, аптека. И тусклый…» не помню, какой он там был, этот «свет». Вот и в трамвае, так же все. И через полвека и через сто лет, а может и через полтораста будет то же самое. Две бабки, зацепившись языком, трещат о никому, кроме них неинтересных проблемах и ужасах. Я ведь и сама там, в будущем, чуть было бабкой не стала. Может и хорошо, что я не увидела себя такой. В жизни у мужчины, конечно, не одни сплошные плюсы. Да, регулярных женских проблем нету, но и место в трамвае никто не уступит. Хотя мне-то это сейчас зачем? Я ж ныне молодой и бодрый парень. Угу. Молодой, только совсем не бодрый. Если бы Иваныча не ослепляли его родительские чувства ко мне, давно бы уже просек, что под знакомой личиной выпивохи и бабника Пашки Колуна живет уже другой человек. Хм. А мужиком все же проще жить. Стукнет тебя какой-нибудь «дятел» в спину, сам с ним и разберешься. Сам без милиции. И на помощь звать не будешь. Хотя я и раньше всегда сама во всем разбиралась… Правда если уж в качестве мужика попадешь под какой-нибудь «паровой молот», то жалости не жди к себе. А я и не жду. Жаль только мне друзей сейчас заводить нельзя, наверняка и они на крючке местных «правоохранителей» окажутся. Я ведь сегодня, можно сказать, вообще «легко обделалась». В смысле штаны сухие, и с жизнью новой прощаться не пришлось. Ладно, хватит уже. Сегодня-то чем бы мне заняться? Может тех радиолюбителей отловить, а? Эту ловлю и завтра можно будет с утреца начать. Хм. Пойду-ка я билеты в нормальный театр своей подружке куплю. Хотя я ведь для нее вовсе не подружка, а предмет тайных мечтаний. Настолько тайных, что все на расстроенном личике аршинным шрифтом написано. Мдя-я. Но на разврат меня что-то не тянет пока. А! Пусть эта жертва неразделенных чувств там себе, что хочет, выдумывает. А в театр я ее завтра вечером свожу перед самым отъездом. Да и у самой вроде интерес к искусству проснулся».

— Девушка, а в первый ряд есть билеты?

— Только с краю, товарищ командир.

— Ну, тогда пусть будет второй ряд, но желательно в центре.

— Могу предложить третий, зато уже совсем в центре. Возьмете?

— А куда ж деваться, возьму.

В этот момент Павла почувствовала сильную руку, вцепившуюся в ее плечо.

— А ну стоять! Старший лейтенант Колун, вы задержаны.

«Вот так номер! Неужели в Харьковском управлении такие идиоты водятся? Что не мог тихо спокойно подождать, когда я билеты куплю, и ласково руку на плечо положить. Как КГБ раньше делало. Или уж если жестко брать меня, то сразу удар по загривку, и прямо тут на ступеньках «ноги врозь». Как у нас в двадцать первом столетии ОМОН делает. А это-то что еще за фигня?».

— В чем дело, сержант? Позвольте мне купить билеты, и я с вами пройду добровольно.

— Обойдешься, старлей. У меня приказ доставить тебя быстро и без повреждений, но я все равно не советую оказывать нам сопротивления.

— Сержант не тыкать! Чей у вас приказ?

— Лейтенанта госбезопасности Юрасова.

«Угу. Это тот самый контрразведчик, под чьим кровом у нас с Кувшиновым и Скрынниковым беседа проходила. Ну и дураком же он оказался. Да-а. Дела. Ну, здравствуй снова «мать-моржиха». Вот только хамить я себе и сейчас не позволю. Раз вы законники, то по закону и действуйте. Или идите… лесом, пока документы ведомства и постановление об аресте не предъявлено. И как сказала Ракша-Сатана – «Пусть это будет моя последняя битва!». Сейчас поглядим, как тут сержантов ГБ учат».

— Для начала сержант, предъявите свои документы.

— Что-о-о!? Ах, ты с.ука. Ты чего сказал?!

— Во-первых, не ругайтесь! Здесь вокруг женщины и дети. Не надо позорить высокое звание работника НКВД. А во-вторых, я же вроде не шепелявлю и не заикаюсь. Ваше удостоверение, сержант, предъявите.

— Шас ты сам у меня шепелявить станешь! А ну живо в машину, с.ука!!!

— СЕРЖАНТ НЕ ТЫКАТЬ И НЕ ХАМИТЬ!!! Здесь вокруг женщины и дети. Ведите себя прилично, товарищ сержант. И пока я не смогу убедиться, что вы не ряженый диверсант, никуда я с вами не поеду. Предъявите мне документы, добровольно поеду с вами. А не предъявите… тогда попытайтесь сдвинуть меня с места на глазах у отдыхающих советских граждан. Только аптечку вы сразу готовьте.

— Да ты!

— Иван, предъяви ты ему документы. Нам же сказали пригласить и быстро доставить. Скандал нам тут не нужен.

Последние слова тихо произнес второй НКВДшник стоящий чуть позади агрессора, поставленного Павлой на место. Сержант явно опешил от такой наглости какого-то старлея, но слова напарника заставили его внешне успокоиться. С кривой улыбкой на лице он достал из нагрудного кармана удостоверение.

— ПОГЛЯДЕЛИ? А, товарищ старший лейтенант? Тогда ПРОШУ в машину.

— Благодарю. Сейчас я куплю билеты и проследую с вами.

— У нас нет времени на препирательства. Документы вы видели, следуйте в машину.

— Тогда так, если ваши действия потом вдруг окажутся самодеятельностью, то вы мне сами потом купите билеты, причем именно те, которые мне нужны.

— Куплю, куплю. Конечно, куплю. В машину!

— Руки уберите, сержант, а то окажу вам настоящее сопротивление и плевать мне на возможные последствия.

— Хм. Он еще и грозится. Поговори, поговори, старлей…

Павла ехала на заднем сиденье эмки, стиснутая с двух сторон нетощими сержантами.

«Руки пока убрал. Ух, как ему бедному обидно стало, аж задницей заерзал на сидении. Ничего, привыкай сержант. Ума в голову не вложили тебе родители, значит, через ж.пу до тебя смысл жизни доходить будет. «Ослик был сегодня зол, он узнал, что он осел». Эх! И чего бы мне такого арестантского спеть-то на прощание? «Владимирский централ» как-то вроде не в тему будет. Там вроде о любви к женщине слова. Может… «Вихри враждебные веют над нами… Темные си-илы нас зло-о-обно гнетут…». Мд-я. Что-то совсем мне сегодня не поется. А этот сержант, вон как пыхтит. Небось, предвкушает, как минут через пятнадцать мне с наслаждением будет почки опускать. Эх, и дурачок же ты Иван. Ты же и сам ведь расходный материал, только пока не понимаешь этого. Хм. И куда это нас везут? Вроде к управлению другой дорогой ехать надо».

Машина свернула к знакомому Павле зданию училища погранвойск НКВД. Притормозив у будки охраны, проехала через ворота на территорию и остановилась рядом с разлинованным асфальтом плаца.

«Явно не для допроса меня везут. А значит, ссамовольничал этот сержант. Ну, если опять будет руки распускать, наказывать буду засранца».

— Выходите из машины!

— Сержант отпустите рукав, иначе я вам руку сломаю, и ваш кадык с вашим же носом подружу.

— А ну, молчать! Живо из машины!

«Ах, вот ты как?! Ну, держись, салага! Будешь знать, как китайских ветеранов трогать».

— Ах, ты еще и сопротивляться гад! Федя, держи его!

— Не поможет тебе твой Федя, сержант. Лови в нос! И еще! И еще!

— Немедленно прекратить!

— Старший лейтенант Колун! Прекратить! Что тут происходит!? В чем дело я вас спрашиваю?!

Подоспевший лейтенант госбезопасности Юрасов заступил дорогу собиравшемуся кинуться в атаку сержанту Ивану. Тот одной рукой еще вытирал кровь, идущую из разбитого носа. А второй безуспешно пытался достать свой ТТ из кобуры.

— Сержант, немедленно прекратить! Что случилось, докладывайте!

— Этот… задержанный… он… он еще у театра нам сопротивление оказывать начал… А сейчас я ему из машины приказал выйти, а он…

— Максимов, окажите ему помощь!

— А теперь вы рассказывайте, товарищ Колун.

«И чего ты от меня лейтенант-капитан ждешь. Покрывать твоего урода я точно не стану. Стукачей и грубиянов я учила, и учить всегда буду. А, значит, кушайте с удовольствием».

— Слушаюсь. Этот сержант, выдернул меня прямо от окна театральной кассы, не позволив мне купить билеты. При этом он непристойно ругался в присутствии женщин и детей, о чем мной ему было сделано замечание. Замечание сержант получил дважды, но вел себя все равно по-хамски. Потом этот сержант отказывался предъявить свое удостоверение сотрудника НКВД. Только поэтому я, вначале, отказался следовать с ним. После успокаивающих слов своего напарника сержанта Максимова документы он мне все же предъявил, но хамить не перестал. По прибытии сюда, сержант схватил меня за форменный китель и попытался, заломив мне руку вытолкнуть из машины. Посчитав действия сержанта оскорблением личности, я попытался оттолкнуть его, но он начал драться. Мне пришлось защищаться, а дальнейшее вы видели.

— Сержант Тополев! Вы подтверждаете слова старшего лейтенанта.

— Он врет, товарищ лейтенант! Ну, старлей! Я тебя гада лично плакать заставлю!

— А ну смирно, сержант!

— Товарищ лейтенант госбезопасности, в качестве свидетелей недостойного поведения сержанта могу назвать кассира театральной кассы и находившихся рядом отдыхающих.

— Значит так, вы старший лейтенант идите к майору Скрынникову. Вон там он летчиков построил. А ты сержант…

— Товарищ лейтенант госбезопасности, прошу извинить, если перебил. Но из-за действий сержанта, я лишился двух билетов в центре третьего ряда на завтрашний вечерний спектакль. Я прошу отправить этого сержанта за билетами в кассу, а потом, непосредственно перед спектаклем, я буду рад получить от него билеты и выслушать его извинения.

— Хорошо. Мы тут дальше сами разберемся, идите товарищ Колун.

«Все я сегодня правильно сделала. Даже если они мне это запомнят. А может я еще и почистила НКВД от уродцев? Вдруг этого сержанта завтра уволят. Не-е-ет. Не захотят они это дело раздувать. Жаль, таких самовлюбленных засранцев одноразовые щелчки по носу ничему не научат. Тут надо бы его к нам на завод на недельку на воспитание. Сунулся бы к ребятам не по делу, раз эдак пяток… Вот тогда его нос, а может и другие какие части тела, каждый раз бы вопили в предчувствии, что мол «Одумайся, хозяин! Сейчас нам снова прилетит». Ладно, пусть пока живет насекомое».

— Товарищ майор! Старший лейтенант Колун по вашему приказанию явился!

— Вольно, товарищ старший лейтенант! Познакомьтесь с нашими курсантами авиационного отделения и инструкторами. Я предлагаю вам прямо сейчас отобрать несколько человек и за остаток вашего отпуска обучить их ведению воздушного боя на специально подготовленных учебных истребителях ИП-1.

«Обалдеть! Неужели решение уже приняли? Так быстро?! Нет, тут что-то не так. Просто Кувшинов и Скрынников меня проверяют. Точно! Решили поглядеть чему и как я за эти полтора дня курсантов научить смогу. Ой! Это что же мне, не имеющей ни одного вылета на этой гребаной ипэшке, нужно несколько человек… всего за ПОЛТОРА дня чему-то научить? Да это же бред полный! Хотя… А ведь запросто можно понять Кувшинова. Прежде чем выходить на свое начальство нужно, как минимум, убедиться, что заезжий старлей вообще хоть что-то может. Да, они много про меня всякого насобирали, но хотят своими глазищами убедиться, что это не вранье. Хорошенький получился вызов моей тяге к вечной борьбе. Хм. Принимаю! «Мы принимаем бой – кричали они, и проклятый лягушонок вопил громче всех!». Ведь обучала же я троих новеньких в нашем аэроклубе. Значит, и тут должна справиться. А! Будь что будет! Вот только пилотов для обучения я сама выберу! Только сама».

— Товарищ Колун, я бы вам рекомендовал взять на обучение вот этих трех лучших курсантов. Ну, еще, наверное, одного лейтенанта-инструктора. Хотите с ними побеседовать?

— А кто у вас тут самые плохие курсанты предвыпускного и выпускного курсов авиационного отделения.

— Не понял. А зачем это вам плохие?

— А затем, товарищ майор, чтобы сравнить результат моего обучения с тем, что было до этого.

«Удивился майор. Да я знаю, что я существо уникальное. Чаще всего, если трудностей мне маловато, я их и сама себе создать могу. Рискую, конечно, но зато это будет мой выбор. А я в людях редко ошибаюсь».

— Товарищ Колун. У вас ведь очень мало времени для их обучения. У нас еще даже самолеты не подготовлены. А вы самых плохих пилотов спрашиваете. Может, лучше не стоит экспериментировать?

— Товарищ майор, я убедительно прошу дать мне выбрать из всех летчиков, иначе результат я прогнозировать не берусь. Сможете послать кого-нибудь быстро найти этих залетчиков?

— Ладно, найдем. Но остальных я вас также прошу посмотреть.

— И еще, товарищ майор, мне нужен летный комбинезон…

Через пять минут выдернутые с «губы» и из нарядов перед Павлой стояли в строю чумазые и помятые восемь «залетчиков». Переодетая в летный комбинезон Павла, медленно шла вдоль строя, вглядываясь в глаза очередных «штрафников». Перед этим майор рассказал, что четверо из них загремели за «самоход», двое просто поздно вернулись из увольнения, один за неаккуратный внешний вид, и еще один за пререкание со старшими по званию.

«Мда-а-а. И что это за странная такая тяга у меня к «залетчикам»? Вот и в Крыму мне с ними повезло. А, может, мне просто хочется дать людям еще один шанс. Про тех ведь троих десантников мне потом Бандура рассказывал, что они сейчас в инструкторах по минной и рейдовой подготовке ходят. Вроде бы даже и бузить меньше стали. Может, для этого я тут себе приключений на одно место ищу? Хрен его знает! А эти… Нормальные вроде ребята. Вот эти двое вроде бы ничего. Вот этот злой, но сойдет. Но вот этот с полуулыбкой…».

— Разрешите, товарищ майор.

— Командуйте старший лейтенант.

— Нападайте на меня товарищ курсант.

— Не понял, товарищ старший лейтенант.

— Что вам не ясно, курсант? Нападайте на меня

— Слушаюсь.

«Нет. Не нравится мне он. Плавательным пузырем чую, это или подлец, или просто идейный стукач. Он кстати из той четверки, которую в самоходе взяли. Хм. Ну, вот не верю я, что без точного наведения сразу четырех самоходчиков взять можно. Помню, в северной командировке нам местный безопасник про свой режимный объект жаловался. Оп! Что там, как периметр ни охраняй, какую колючку ни вешай, а все равно постоянно всякие срочники к местным за самогонкой ходят. И уж если хоть одного поймают, то это целое событие на весь гарнизон. А тут обычное училище. Ну и что, что пограничников в нем учат. Просто не верю я в такой результат. Как-никак сама в своей бригаде с алкашами боролась. Знаю, о чем говорю. То ли просто сдал он их, то ли сам же на это и спровоцировал. В общем, не нравится мне этот «гусь». Хм. И дерется не по-людски. Не по-пацански как-то. Ладно, пора с ним заканчивать».

Курсант, оказался захваченным со спины. С заломленной рукой и даже слегка взвизгнул от боли в запястье.

— Товарищ Колун!

— Все-все, товарищ майор! С этим мы закончили. Из всех ваших «залетчиков» беру вот этих семерых. А этого «гладиатора» возвращаю вам обратно. Его убедительно прошу в нашу группу не направлять и по новым методикам не учить. Из оставшихся отберу тех, кто подойдет для сегодняшнего обучения. И, можно вас на минуту.

Остальные курсанты и инструктора продолжили занятия. А в углу плаца остались Павла со своими обучаемыми, майор, и лейтенант госбезопасности Юрасов. Перед началом полетов Павла, попросила майора объявить всем, что в сегодняшние занятия входят не только полеты, но и прыжки с парашютом. Скрынников с подозрением покосился на Павлу, но спокойно объявил перед куцым строем. Через четверть часа на учебном аэродроме Павла увидела шесть вожделенных ИП-1. Два истребителя были с остекленными кабинами. Они стояли рядом с ангарами. Рядом суетились техники. Было заметно, что самолеты только что откуда-то перегнали. Любоваться красотами было некогда, и Павла приступила к подготовке. Еще через десять минут, покричав на техников и отдав им последние распоряжения, к старту подошел майор. Он спокойно кивнул, заканчивающей предполетный инструктаж Павле. Вот, наконец, и сама она уже забралась в заднюю кабину УТ-2, посадив в переднюю того самого курсанта со злым упрямым взглядом.

— Курсант Симаго, выполняете комплекс сложного пилотажа по вашему выбору, пока я не дам другую команду. Как поняли меня?

— Вас понял. Есть выполнять сложный пилотаж.

УТ-2 крутился на виражах, делал боевые развороты, и даже крутанул четыре петли. Павла резко включила закрепленный рядом с кольцом Тауненда черный сигнальный дым, и так же внезапно перехватив управление, сорвала самолет в штопор.

— Товарищ старший лейтенант!

— Товарищ курсант, приказываю покинуть самолет!

Встретившись в прикрепленном к козырьку зеркальце с слегка удивленным и рассерженным взглядом, Павла еще сильнее положила ручку на борт, ускорив штопорное вращение. Долго ждать не пришлось. На высоте метров семисот из передней кабины рывком высунулись две ноги, еще через пару секунд курсант уже стоял на крыле, держась обеими руками за кабину. На мгновение их взгляды снова встретились, потом курсант резко сгруппировавшись, прыгнул под хвост. Павла убрала вращение и спокойно вывела самолет из пикирования. Потом выровняла его над полосой и, приземлившись, лениво и неспешно подрулила к группе людей. К ней быстрым шагом приближался майор Скрынников.

— Старший лейтенант! А вы не могли заранее предупредить людей об этом?

— Мог, но специально не стал этого делать. Этого курсанта Симаго я прошу на время обучения назначить старшим группы.

— Странные у вас методы обучения, Павел Владимирович.

— Какие уж есть, товарищ майор. Я еще прошу сегодня, каждому из тех, кто останется в группе, дать слетать на УТИ-4 с вашими инструкторами. Причем пусть каждый выполнит по десять взлетов и посадок, и немного попилотажит. И пусть их ужином прямо тут на полосе покормят. А на тех двух ИП-1, которых последними переделывать будут, пусть каждый сегодня сначала выполнит по десятку небольших подлетов. Потом по три-четыре коротких полета по кругу. Потом я с ними позанимаюсь. Ну, а завтра я за них уже серьезно возьмусь.

— Хорошо. Полетите со следующим?

— Обязательно.

По результатам первых учебных вылетов Павла отобрала из семи всего пять человек. У двоих отбракованных оказалась замедленная реакция, такие ей были не нужны.

— Товарищ майор, что с закрывающимися фонарями кабин? Два я уже вижу, а с остальными-то что?

— А вы что, и правда, собираетесь стрелять теми пулями. Может не стоит? Да и сколько их у вас будет-то?

— Сколько бы ни было, а на пару-тройку учебных боев с каждым нам хватит. Вы ведь хотели поглядеть результаты обучения по новой методике?

— Хм. Да, хотел. Я вижу упрямый вы все же человек, товарищ Колун.

— Просто я предлагаю не разочаровывать товарища капитана госбезопасности. Ему же как-никак перед начальством этот проект защищать придется.

— Гхм. Ну хорошо. А с остеклением-то, что вы делать предлагаете?

— Нарезать из толстого плексигласа кусков и обклеить ими снаружи в три слоя фонарь кабины. Только, обязательно, с помощью прозрачного клея. Пусть у нас хотя бы четыре самолета полностью забронированные будут. Сделают ваши техники до середины завтрашнего дня? И еще пусть с какого-нибудь другого самолета снимают на камеру наши воздушные бои.

— Надо сделать, значит, сделают. И камеру с пленкой, я думаю, найдем. А перкалем, что, действительно, обязательно самолет в два слоя на эмалите обклеивать?

— Да лучше бы вообще тремя слоями. Но до утра высохнуть не успеет. Не забывайте, товарищ майор, что после каждых пары боев их придется еще и снимать с самолета. Ну, или хотя бы заплатки ставить в тех местах, где пулями задело. И еще, товарищ майор. Добавьте, пожалуйста, всем курсантам группы в чай перед сном чего-нибудь легкого успокаивающего. Мне нужно чтобы они нормально выспались перед завтрашними полетами. Но так, чтобы завтра целый день сонными не ходили. Или пусть хотя бы километра три перед сном побегают.

— Ладно, за это не беспокойтесь, продолжайте заниматься. Если что, вон к товарищу Мещерякову подходите. Этого инструктора мы на два дня прикрепляем к вам, специально для решения всех вопросов по новой методике подготовки курсантов.

— Спасибо.

В этот раз поднимать самой И-16 Павле было стремно. Оба УТИ-4 были заняты «вывозкой» курсантов, и она решила не ждать, и слетать на одноместном. Хоть и успела она тогда перед испытаниями «Тюльпана» полетать на УТИ-4, но к «ишаку» относилась настороженно. В первых двух полетах была пара «козлов» на посадке. Но уже через полчаса активной тренировки она по-настоящему почувствовала эту машину. Даже ее заветный комплекс, частично удалось прокрутить над летным полем. Убедившись, что нерешенных вопросов по пилотированию И-16 почти не осталось, она отправилась осваивать ИП-1. По дороге попросила инструктора Мещерякова, чтобы каждого курсанта свозили на штопор.

— Очень прошу, Иван Иванович. Пусть каждый из них раза по три «ишака» из штопора выведет. А если сможете так же, как я, сигнальный патрон зажигать, то просто здорово будет. Сделаете?

— О чем разговор, Павел Владимирович. Я же понимаю, что если на ИП-1 сорвутся, то им без такого опыта очень трудно будет и машину спасти, да и самим в живых остаться.

— Благодарю. Очень на вас надеюсь.

«Не бойся меня «лошадка», я хорошая тетя, ну или дядя. Я ведь недавно на твоем старшем брате И-Z летала, так вот он на меня не жаловался. И еще он привет тебе передавал. В общем, давай дружить! Сначала мы с тобой просто по полю покатаемся. Туда-сюда. В воздух попрыгаем метров на тридцать. Поразвлекаемся, одним словом. А уже потом и полетаем. Хорошо, что все эти шесть машин, по словам майора, нормально из штопора выходят. Им в позапрошлом году форкиль за кабиной приделали. Правда сам этот форкиль все же обзор неслабо так закрывает. Нужно будет потом нормальный фонарь на них на всех сделать и поставить. Ну, это уже когда начальство зеленую улицу откроет нашему проекту. А пока, «карусель»…».

Когда каждый из курсантов уже по нескольку раз самостоятельно слетал на ИП-1, Павла начала их обучать парной тактике и тем приемам, которым когда-то учил ее инструктор Василькин. На воздушный бой успели слетать по паре раз на ИП-1 и еще по разу на УТИ-4. Из пяти последних полетов было два случайных срыва в штопор. Павла не ругала курсантов. Она просто заставила их сидя в кабине на земле отрабатывать раз за разом все свои действия, громко проговаривая вслух каждое движение рулей. Когда над аэродромом совсем стемнело, полеты и тренировки прекратили. Павла снова собрала курсантов.

— Товарищи курсанты. Мы с вами неплохо позанимались сегодня, завтра нас с вами ждет еще более интенсивное занятие. С самого утра начинаете летать на УТИ-4. Вон ваш инструктор, товарищ Мещеряков, будет с вами отрабатывать штопор и пилотаж. Остальные кто не в воздухе, должны не вылезать из кабины ИП-1. Отрабатывайте сначала подлеты, потом полеты по кругу. На пилотаж в зону я с вами позже схожу. В общем, дел у нас завтра очень много. Даже в туалет сходить завтра вам будет некогда. А вот времени на обучение у нас с вами остается очень мало. И поэтому, сегодня я приказываю всем хорошо выспаться. Кто завтра будет клевать носом, летать с нами не будет. Разойдись!

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

— Все свободны, товарищи. Обращайтесь, курсант Симаго.

— Скажите, а, правда, что нас к настоящим боям готовят?

«Вот пацанье желторотое! Аж глаза у них загорелись, когда сами себе объяснение сегодняшних «полетушек» придумали. Хотя Павел Колун и старше их всего-то года на два на три. Просто ему видать повезло вовремя в летную школу поступить, вот поэтому и видна эта разница. Хм. А ну как всю ночь теперь эти «пионеры» будут вместо сна обсуждать, куда их там, в Испанию, или в Китай отправят. Обломать мне их что ли? Не-ет. Жаль мне эту пионерскую искру в них вот так жестоко тушить. Ладно, придумаю, что ему ответить».

— Вас, товарищ Симаго, действительно готовят к настоящим воздушным боям. Вот только подготовка эта будет длиться очень и очень долго. Просто сейчас у нас короткий ознакомительный курс. А вот настоящие бои увидят и поучаствуют в них только те, кто хорошо учился. И если сегодня ваши начальники увидят, хоть одного из группы не исполняющим свой долг перед Родиной в состоянии глубокого сна, а, наоборот, к примеру, пьющим чай в расположении. То таким курсантам, я лично обещаю, что настоящих боев вы ГАРАНТИРОВАННО не увидите. Вам все понятно?

— Так точно, понятно, товарищ старший лейтенант!

— Идите, Симаго.

Попрощавшись с майором и с Мещеряковым, который сначала предложил переночевать прямо тут в училище, Павла отправилась на Пушкинскую улицу. В глубине двора в окне знакомого дома горел свет.

— Михалыч! Пусти путника переночевать.

— Павлуша! Заходи-заходи. А мы тут с Мариной как раз чай пьем. Так мне и думалось, что ты вечером к нам заскочишь.

— Да какой вечер, дядька? Уже ночь буйным цветом. Здравствуйте, Марина. Завтра хотел вас в театр пригласить, да вот с билетами непонятно пока будут или нет.

— В смысле еще не ходили?

— Да нет, ходил. Просто их мне перед самым спектаклем должен один сержант НКВД передать. Да вот не знаю, передаст он их вовремя или нет.

«Не хмурься, егоза. Знаю я, как ты местные органы «любишь». Тем более удивишься, если завтра вечером тот сержант мне действительно билеты привезет, да еще и извиняться станет. А я… чую снова мне сегодня не выспаться. Опять надо будет подружку до дому провожать».

— Странно. А что, без НКВД сейчас нельзя билеты купить?

— Можно. И я их почти купил. Если б не тот сержант, то уже и ряд и места бы знал, так вот теперь он свои грехи и замаливает.

— Очень странно. А расскажите Павел Владимирович, что вы сегодня делали?

— Что делал? Утро пересказывать не буду. Думаю, Михалыч меня в этом упредил. А за день только и успел, что с людьми пообщаться да на самолетах полетать. Завтра снова много летать придется. Но вечером, Марина, театр. А в Житомир я ночным поездом сразу после театра поеду. Правда добираться на перекладных придется. И еще мне нужно будет телеграмму командиру полка послать, чтобы встретили.

* * *

Капитан госбезопасности Кувшинов и майор Скрынников сидели в припаркованной на краю аэродрома автомашине с откинутым верхом. Ранний июньский вечер радовал теплом и свежестью. Духота настоящего лета еще не успела прийти на север Украины. Закинув головы мужчины, наблюдали очередной воздушный бой, вполголоса комментируя свои впечатления.

— Вот это да?! Жаль я не особо чего в этом танце понимаю. Но ты мне все же объясни, Алексей Иваныч. Он что, правда, всего за полтора дня их вот всему этому смог научить?

— Даже меньше чем за полтора дня он это сделал, Николай Иванович.

— Ну и какой они, по-твоему, показывают уровень подготовки?

— Даже мне трудно сразу оценить. Но вот то, что теперь они в воздушном бою для врага подарком не станут, это точно.

— А до этого, правда что ли, что это самые плохие пилоты у тебя были?

— Пилотами они, может, и не самыми плохими были. Залетчики по разным делам, это да. Но сейчас это уже совсем другие пилоты. И вдобавок сейчас он из них еще и сплоченную команду сделал. Вы видели, как они в парах друг друга прикрывают от атак вражеских. Тут и тактика и хорошая психологическая подготовка воздушных бойцов проглядывают. А ведь за эти полтора дня они всего лишь часов по двенадцать-пятнадцать слетать успели, ну может еще по паре часов на подлеты добавить. И из этого летного времени где-то по часу на УТ-2 у них, часа по четыре на УТИ-4, а все остальное на ИП-1. Тяжело курсантам конечно, но ребята молодые, вроде выдерживают. Думаю если им хотя бы неделю таких полетов меньшей интенсивности дать, то уже можно будет их в Монголию послать, хотя месяц-полтора, конечно же, лучше было бы.

— Вот это хорошо. А сколько пуль этих смоляных у него с собой было?

— Да где-то штук триста он с собой из Саков привез. Только я вас, товарищ капитан госбезопасности, прошу нам помочь бензин списать, и сами патроны тоже.

— Не переживай. Все спишем, для дела ведь не для развлечения тратишь. Ну а сам-то он как? В его деле же пометка была «отстранен от полетов по состоянию здоровья».

— Не знаю, что там в его деле написано, но я бы его уже сейчас мог спокойно у себя инструктором оставить. И летать умеет, и стрелять, да и учить может. Только вот странный он какой-то, ничего не боится. Ни начальства, ни НКВД. В общем, не пойму я его пока.

— А может и хорошо, что не он боится? Может это он потому, что ничего за собой плохого и не знает. А таких у нас уже много было, даже и в нашем управлении.

— Конечно и так может быть. Только все же странный он какой-то…

* * *

«Даже расстроились мои курсанты. Гм. Все порывались алкогольный подарок свой всучить. Да и Ваня этот Мещеряков, тоже вроде нормальный пацан, оказался. Хоть и старше Колуна лет на восемь, а разговаривает по-человечески, без зазнайства. Вот, уж с такими-то хлопцами летать и воевать вместе мне нисколько не зазорно было бы. Хм. А у курсантов-то, как глаза горели, когда мы после учебного боя майору докладывали. Видать сильно им понравилось со мной учиться. Оно и понятно, вместо занудства в классе, петли и бочки крутить, и на гашетки давить. Хоть и учебные, а все ж патроны. И как от стрельбы своих пулеметов самолет вздрагивает, и как чужие пули по крыльям щелкают, прямо кожей ощущается. Да и как твоя собственная трасса с искрами по чужому фюзеляжу бьет. Вот уж этот фейерверк увидеть тоже неизгладимое впечатление. Даже немного страшновато было. А ну как это клеенное остекление дробь в кабину пропустит? А я ведь и сама, можно сказать, впервые в воздушном бою побывала. Играли мы, конечно, в такие бои в аэроклубе. Но вот сегодня совсем иначе все это ощущалось. Оказывается, зашкаливает адреналин, когда от пластмассовых очередей уворачиваться пытаешься. И как я ни старалась, а все же сбили меня пару раз. Зато я сама этих орлят раз по пять-шесть каждого завалила. Эх! Было бы пуль побольше! Но последнюю сотню я все же, лучше для нашей 69-й бригады сберегу. В общем, день мой прошел неплохо, что-то нам вечер сулит? И что бы он там ни сулил, бегите прочь мои тревоги и печали. Я ведь сегодня асом стала, хотя и условным».

В кармане у Павлы лежала выписка из летной книжки на очередные летные часы. Показывать эту бумажку Петровскому она пока не планировала, но отказываться от налета тоже не собиралась.

* * *

— Давно ждете, Марина?

— Нет, всего минуты три, как пришла. У вас какая-то радость случилась?

— Да так, сегодня в учебных боях блеснуть получилось, вот и вся радость. Просто люблю я свою работу хорошо делать.

— Понятно. Ну что у нас с билетами?

— Пока не знаю. Но нам с вами у самой кассы стоять нужно.

— Зачем?

— Поверьте, это важно.

Павла огляделась, наконец, она заметила черную эмку, приткнувшуюся у тротуара. Из нее высунулся тот самый сержант госбезопасности Тополев, и лениво махнул ей рукой. Мол «сюда подходи!». Сделав вид, что она его не видит, Павла поглядела на часы, потом на входную дверь в театр, и небрежно пожала плечами. Марина просто стояла и ждала. По ее лицу было видно, что она немного волнуется.

«Ничего Марина. Никуда эти билеты от нас не денутся. А если он нам мелко мстить станет, то, думаю, потом сам не рад будет. Если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, то Юрасов его, как перчатку натянет за малейшую попытку срыва моей комбинации. А вот, когда нужда во мне пропадет, вот тогда этот сержант может Марине начать нервы трепать. М-да. Хотя радует, что Павел Колун им пока все же нужен. Судя по всему, здесь в Харькове решение о поддержке проекта уже принято. Осталось, видимо, согласовать все это с Москвой».

— Знаете, Марина. Если этот деятель не принесет билеты, то мы можем ведь, просто погулять. А потом в ресторанчике каком-нибудь посидим. Не пропадать же вечеру.

— Да необязательно, Павел. В другой раз…

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться?

— Обращайтесь, товарищ сержант госбезопасности.

— Я приношу вам свои извинения, вот ваши билеты.

— Ваши извинения приняты.

— Я могу идти?

— Можете, сержант. Всего наилучшего вам.

— И вам, товарищ старший лейтенант, всего хорошего.

«Жми-жми руку, паренек. Не для поцелуя же подаю. А мне и вовсе даже не зазорно тебе свою руку протянуть. Я ведь даже с бомжами дворовыми и с дворником нашим всегда за руку здоровалась. И моя рука от этого грязнее не стала. И хотя ты все же дрянь-человек сержант, но у тебя когда-нибудь могут родиться хорошие дети, которые будут любить театр и цирк. Хм. Интересно все же. И чего это он такой шелковый был? Даже глазки потупил «ангелочек». Аааа! Вон оно, в чем дело, оказывается! Просто на полпути к машине за сценой нашего примирения сам товарищ Юрасов наблюдает. Вон даже кивнул мне, главный контрразведчик Харькова. Кивнем в ответ, да и в зал пора идти. Два звонка уже было».

Через окошко за этой сценой со смешанным с ужасом восхищением наблюдала еще одна пара глаз. Это были глаза вчерашней девушки-кассира. Но что эта девушка успела углядеть в этой сцене, и о чем завтра будет рассказывать своим знакомым, Павле было уже абсолютно безразлично.

— Павел, что это было?

— Да вроде бы это утро они тут так изображают. Видите, солнце встает. Замечательные декорации!

— Я не про спектакль, я про то, как сержант госбезопасности у вас прощения просил.

— Ах, это. Да понимаете, Марина, я хамства не терплю ни в какой форме. Вот поэтому иногда глупости и делаю. Но в этот раз все ведь благополучно закончилось.

— Странный вы человек, Павел. А то, что на лице этого сержанта синяк большой, это случайно не ваших рук дело?

— Марина, ну какая вам разница? Вам, что не нравится этот спектакль?

— Нравится. Но зачем вы, Павел, меня снова в театр пригласили? Разве только, чтоб спектакль смотреть?

— Марина, разрешите я вам все после спектакля скажу?

— Товарищи, имейте же совесть, это же театр!

— Простите, товарищ, мы больше не будем…

Спектакль закончился. Глаза Марины горели восторгом, но сама она молчала. Павла тоже не спешила начать разговор.

— Марина, погулять мы, к сожалению, уже не успеем, мой поезд всего через час. Разрешите я вас до дома провожу?

— Хорошо, Павел.

«Э-э-эх! Небось, думает «харьковская Золушка», что сейчас этот «принц на краснозвездном коне» ей в любви признаваться будет. А нам ведь с ней прощаться нужно. Во всех смыслах и навсегда. Вряд ли она поймет меня и простит. Женщины не прощают такого, мне ли этого не знать. Я ведь, когда Ванька женился, три дня тогда плакала. Это потом все сгорело и травой сквозь пепел проросло. Вот уж и правда – «Поматросил и бросил». Сколько еще вот таких же фантазерок мне на моем новом жизненном пути встретятся. Ведь будут верить, что я им судьбой послан. А судьбе на наши планы…»

— Простите меня, Марина!

— Павел…

— За все меня Марина простите… если сможете.

— Пожа…

— Не могу я вам всего рассказать, но поймите! Нам обязательно нужно расстаться.

— Это я…

— Вы тут совсем ни причем. Марина у меня нет, и больше не будет женщины. Никогда!

«Угу. Ну да, и была-то у меня по-настоящему всего одна женщина. Чур, меня, чур! Гхм. Правда, если еще ту Тамару не считать. Не могу я этим развратом заниматься. Притворяться не могу».

— Боже мой!!!

— Вы неправильно поняли меня, Марина! Я не враг нашей Родине. Я обычный советский человек, вот только жить мне осталось совсем недолго.

— Сколько бы ни было! Павел…

— Нет, Марина! Все решено. Я скоро уеду и надолго. Потом… потом, может быть, даже вернусь. Когда, не знаю, и врать не хочу. Даже тогда между нами ничего не должно быть. Вас наверняка будут спрашивать обо мне, может быть даже этот самый сержант. Просто скажите, что как познакомились, так и расстались. Не вздумайте меня выгораживать. Надо будет написать то, что вас попросят, напишите. Скажут, что я враг народа, соглашайтесь. Мне это навредить уже все равно не сможет. Видите? Даже сегодняшним невинным походом в театр я уже подверг вас опасности.

— Павел!

— Марина! Я вас прошу! Я хотел бы быть вам братом или другом, но даже этого позволить себе не могу. Пожалуйста…, забудьте меня. И простите!

«Прощай, и ничего не обещай, и ничего не говори. А чтоб понять мою печаль в пустое небо посмотри». Вот и все. Снова чувствую себя героиней мелодрамы. Все кончилось, но жить-то нужно. Прощай подруга. Хотя какая ты мне подруга? Поклонница-воздыхательница, блин. А теперь и вовсе обиженный мной человек. Да, мы с ней еще много раз увидимся, но уже просто, как со слегка знакомым человеком.

Поезд лязгнул сцепками, и медленно покатился, оставляя за собой людей, события и город. Город, который нежданно-негаданно стал родным для странного пассажира этого уплывающего вдаль вагона.

* * *

Павла вышла из вагона в серое и дождливое житомирское утро. Ни в той, ни в этой жизни, побывать раньше в этом городе ей не доводилось. Чтобы хоть как-то въехать в текущие реалии, свой первый вечер в Харькове Павла посвятила чтению. В Научной библиотеке на улице Короленко, кроме уставов и литературы по турбинам и ВРД, она уже просто ради собственного душевного спокойствия прочитала несколько статей о тех городах, с которыми связывали ее разные обмолвки окружения. В этом списке кроме собственно Харькова, оказались и Кантон и Саратов, и на всякий случай даже Киев, Москва и Ленинград. Житомир, как будущее место службы занимал в том списке почетное третье место. Но книги, есть книги. Читать Павла умела быстро, и запоминала нужные ей сведения достаточно надежно. Вот только реальность оказывалась обычно и сложнее, и непредсказуемей написанного в книгах. Зайдя в вокзальный буфет, Павла не спеша заказала себе горячий чай с выпечкой. Больше всего ей сейчас хотелось побыстрее юркнуть в свою новую обитель, и неделю выходить из нее на разведку лишь в ночные и сумеречные часы. Но где расположена эта обитель Павла не знала. На ее счастье Павел Колун никогда не выбрасывал конверты полученных им писем, поэтому с адресами у нее особых проблем не было. В связи с этим перед самым отъездом командиру 23-го ИАП Петровскому Павлой было отправлена такая телеграмма.

Поезд Павлы пришел без опоздания и до назначенного ее телеграммой часа оставалось еще минут двадцать пять.

«Что день грядущий мне готовит? Какую хрень с собой несет?» Мдя-я. Когда в Саки летели, я так не дергалась. И даже когда в Харьковское управление НКВД ходила, как-то я спокойнее была. Хорошо хоть за ночь успела в уме ряд шаблонных реплик отрепетировать. Но все равно стремно. Никогда в театрах не играла, а тут придется дебютировать. Хотя, если задуматься, то мой самый первый театральный дебют состоялся, когда я Серегу Сивакина на съемной квартире встречала. Хм. Да уж хорошая же из меня тогда вышла дебютантка. Так. И долго мне еще эту делегацию по встрече ждать. Только бы целоваться ни с кем не пришлось. Бррр….

— А ну-ка, голубь залетный уступи-ка ты старику место. — «Не поняла юмора! Тут же ползала не занято».

— Ильич!? Извините товарищ полковой комиссар. — «Ой, мама! Непроизвольно как-то выскочило. Ой! Чую сейчас мне достанется. Я же полкового комиссара по отчеству назвала. «Чи гэпнусь я, дрючком пропертый, чи мимо прошмаляет вин?» Что-то сейчас будет».

— Нашел за что извиняться. Ну здравствуй, горе ты наше полковое. Наконец-то, человеком в родной полк вернулся! Скучал, поди? А? Чего сразу засмущался?

— Скучал…

— Ну то-то…

— Правда, пока еще не вернулся я толком, товарищ полковой комиссар.

— Вернулся, вернулся. И вот что, старлей, приказываю вне службы общаться не по уставу!

— Слушаюсь!

— Нет, все же чудило ты у нас Паша. Ни письма, ни телеграммы за весь отпуск, аж до самого отъезда не накатал. Знал бы ты, как тут о тебе все горевали. Думали уж всё, не вернется к нам «Китайский Дон Жуан». Да и у меня у самого на душе кошки скребли. Ведь совсем не по-людски это человека в беде бросать. Эх ты! А позавчера мне командир такого понарассказывал про тебя. Вот как он из Крыма вернулся, так мы с ним вместе весь вечер у комбрига просидели. Часа полтора мы Иваныча слушали, да дивились твоим подвигам…

— Да какие там подвиги?

— Заскромничал. Ну ты глянь! Как весь гарнизон своими шутками на уши ставить, так он раньше всегда первый, а как похвалы принимать, так выискался скромник.

— Товарищ по…

— А ну отставить! И чего это ты Паша, таким скромным вдруг стал? Как из Китая вернулся, так таким павлином по базе расхаживал.

— Сергей Ильич, мне ждать вас?

— О! Забыл тебя познакомить. Это Коля Малышев.

— Павел.

— Николай

— Коля вместо Борового во вторую эскадрилью из училища пришел, сейчас вот в ШМАС его вместе с тобой на неделю отправляем. Будет тут делиться последними новостями.

— Так мне подождать, Сергей Ильич?

— А давай, мы вот как сделаем. Ты, Коля, пока прокатись до главного корпуса ШМАСа, и в общежитии койки на обоих займи. А мы тут с Пашей посидим повспоминаем. Все равно шмасовское начальство раньше девяти не появляется. Да, вот еще. Жукову скажи пусть за нами минут через сорок подъезжает. И за это время пусть съездит почту получит. Ну а сам пока ляг отдохни, ты же этой ночью работал. Вот и давай, приводи себя в тонус. Ну, а как мы подъедем, растолкаем тебя и я вас уже Коробицыну сам представлю.

— Хорошо, Сергей Ильич. Забрать твой чемодан, Павел?

— Да, спасибо, я сам потом закину. Ты, Николай, если сможешь, места где потише выбери.

— Ладно, пока.

«И зачем это тебе, товарищ воентехник, мой чемодан понадобился? Правда там кроме пластмассовых пуль, копий писем в НИИ ВВС, да полковой фотографии ничего криминального и нету. Письма мои они уже читали, пули видели, может и фотография их не насторожит. Но все равно, не дело. Хорошо, что я в Саках, догадалась эту фотку прямо в комнате до самого отъезда спрятать. А то ведь местные «Пинкертоны» могли бы и догадаться, откуда все мои знания полковых реалий. А Вершинин хороший дядька оказался. Душевный. Всего минуты три знакомы, а уже хочется ему всю душу излить. Расскажу-ка я ему о своих планах. Ну не станет такой человек без причины толковому делу вредить».

— Сергей Ильич.

— Чего?

— Можно я о последних харьковских делах сразу расскажу?

— Исповедоваться решил? Рассказывай, меня уже мало чем удивить можно.

— Вот эти тексты прочитайте пожалуйста.

— Хм. Давай гляну. А ты сходи-ка пока Паша чаю с булочкой на меня закажи.

Минут через пятнадцать наморщенный лоб полкового комиссара, наконец, разгладился. А глаза его с интересом нацелились на лицо старшего лейтенанта. Пока длилось чтение, комиссар успел выпить чай и доесть выпечку. Очевидно в процессе еды информация им усваивалась быстрее. Сейчас он внимательно оглядел лицо Павлы и снова задумчиво сощурился.

— Об этом Василий мне не рассказывал. Сам ты это придумал?

— Вместе с испытателем Шияновым, кое-что там в Саках опробовали, обсудили. А уже потом я это все систематизировал.

— Чудно.

— А что тут чудного, Сергей Ильич?

— А то чудно, что когда вы по Китаю отчет писали, ты сначала все бурчал, что подготовка у наших пилотов слабая. А вот когда вы уже письменно все оформляли, то сразу все-то вас стало устраивать. Кучу всяких разных хвалебных слов накатали, а про то, что хреново у нас летчиков учат ни гу-гу.

— Да я…

— Что «я»? Знаю я, что с вами тогда беседы провели. Вот после тех бесед, вы все вчетвером сразу стали наше обучение хвалить. Знаю! Но ты, Паша, вот такую пословицу знаешь? «Дорогá ложка к обеду». Если бы ты тогда вот с таким вот документом вылез, может уже несколько месяцев бы правильно бою учились. А? Да могло и прилететь тебе по шапке. И не тебе одному! Но ведь сразу после Китая, твоим словам больше веры бы было. Да и мы бы с комполка сразу же на твою сторону встали бы. Ясно тебе, новатор?!

«Мне-то это ясно. Жаль, Колун всего этого не понял вовремя. Небось, всё своего заветного ордена ждал, чтоб покрасоваться, вот и прочирикал, то что ему продирижировали. Ну и что мне теперь товарищу комиссару ответить. Прав ведь мужик. Кругом прав».

— То, что надо было раньше обо всем говорить, я знаю. Но я, Сергей Ильич, тогда глупый был. Не о деле, а об орденах и об своих обидах я тогда все больше думал. Да еще за юбками я чаще чем за недостатками боевой и летной подготовки поглядывал. И даже если о чем-нибудь таком и думал, то в своей правоте я тогда еще не до конца уверен был.

— А сейчас ты стало быть поумнел, и вот так, разом в правоту свою поверил.

— Не скажу, что поумнел, но ордена на боеготовность летчиков я теперь точно не променяю.

«Задумался, Ильич. Вообще-то у таких людей часто обостренное чутье на вранье имеется. А я же тут врала внаглую. Только мне вот за это вранье ни капли не стыдно. Если мое вранье жизни людские спасет, то плевала я на это. Правда, она должна служить людям, а не вредить».

— Знаешь что, Паша. Вот слушал я позавчера комполка и удивлялся. Ну не может человек за короткое время так сильно поменяться. Не бывает так. Я сейчас гляжу на тебя, и… И, знаешь, Паша, хоть я и коммунист, а невольно перекреститься хочется. Что же с тобой, Паша, случилось такого. Расскажи, а.

«Угу. Это тебе не тетя Соня. Это наш, родной, коммунистический колдун. По прозванию комиссар. Сразу меня раскусил. Никакие ему очные ставки и отзывы не нужны. Такие люди сквозь человека как рентгеном смотрят. Снова, может и надо бы соврать, но врать ему совсем не хочется. Ну а правду сказать я тоже права не имею. Не мною эта история начата, значит, не мне ее заканчивать».

— Можете не верить мне, товарищ полковой комиссар, но стал Павел Колун другим человеком. Не хочу я больше, как бывало раньше куролесить. Хочу по-настоящему к бою готовиться. Некогда мне теперь будет ни водку пить, ни за юбками бегать. А вот учиться самому и других учить, буду сколько сил хватит. Ну, а в чем причина всего этого я не знаю. Учит нас партия в мистику не верить, вот и я верить не могу и не хочу. А нужен ли такой Павел Колун нашему полку – сами решайте.

«Эк, я мудрено завернула. Да-а. Только комиссар и не такого в своей жизни небось наслушался. Его такими кружевами не запутать. Это ведь не кристальной простоты Василий Иваныч, а универсальный коммунистический «Полиграф» Сергей Ильич. Еще пара вопросов и мы точнехонько приедем. Туда, откуда все дороги и тропинки в царство «Матери-моржихи» ведут».

— Да-а-а, Пашка. Вот и не верь после таких чудес в мистику. Если бы я тебя, хулигана саратовского два с лишним года как облупленного не знал, точно бы решил, что с другим человеком сейчас разговаривал. А уж раз ты с водкой и женским полом завязать решил… Это что же за «снежная королева» тебя таким сделала… Успокойся, и не дергайся, никому кроме Василия я про это рассказывать не стану. Да и сам я про твои амурные дела выпытывать не буду. Ладно. Но вот тебе мое слово. За слова свои, Паша, с тебя теперь спрос тройной будет. Хоть раз ты свое обещание не выполнишь, можешь больше ни о чем нас с комполка не просить. Понял меня?

«Нашел чем пугать, однопартиец. За свои слова я всегда ответить могла. Хотя ты, понятное дело, от Колуна такой праведности не ждешь. И как это ты так замечательно сам себе «амурное» объяснение придумал. Даже врать не пришлось».

— Понял. Но еще кое что рассказать хочу. Только прошу Василия Ивановича этим не расстраивать. Вот разрешат мне летать, тогда уж пусть узнает.

— Ну-ка давай рассказывай, без условий. Придумал тоже.

К концу рассказа о «погранцовских полетушках» выражение лица комиссара все более и более становилось озадаченным. На Павлу он глядел уже с легкой опаской.

— Ну-ка, покажь эту пулю.

— Вот такими мы стреляли.

— Сам придумал?

— Да нет же. Я ведь рассказывал. Что с испытателем Шияновым и еще одним из НКВД в Саках такие пули опробовали. Ну вот я и заказал их себе на сколько денег хватило.

— Сколь их у тебя осталось?

— Сто штук с небольшим еще есть. Есть и полная технология производства, даже образцы форм для отливки. Да и кондуктор я с собой привез. Вот только материалы нам местные подбирать придется. И еще, Сергей Ильич, если НКВД продолжит нас поддерживать, то через две три недели здесь в Житомире может появиться новый Центр воздушного боя. Могут и меня туда выдернуть, но я им условие поставил, чтобы обучение с пилотов нашей бригады начинать или хотя бы поровну. Половина наших, половина погранцов.

«Мдя-я. А не зря ли я все комиссару взяла и выложила. Может ведь и обидеться, что сначала с ним и с комполка это не обсудил».

Комиссар задумчиво помассировал шею. Взгляд, которым он одарил Павлу стал даже слегка опечаленным.

— Сам-то где потом служить будешь? Тут или…

«Вот оно что. Он видать решил, что Колун из ВВС соскочить решил и сам себе теплое место подыскивает».

— Если ко мне доверие будет и летать мне разрешат, то из бригады я никуда не уйду. Медицина крымская мне обещала выздоровление, но кто ж его знает. А вот, если запретят мне летать, тогда в Житомире точно не останусь. Меня один майор-десантник к себе бригаду звал. Чем не служба. Еще не согласился, но он до конца этого года подождет. В НКВД и авиацию погранвойск переходить я не собираюсь, но если прикомандируют к ним на время, сильно сопротивляться не стану. Мне сейчас главное, то что уже начато до ума довести. Вот так пока получается, Сергей Ильич.

— Да-а. Пашка. Я и не заметил, как ты вырос. А твою методику боевой подготовки и то, что по безопасности полетов ты написал, я все же Петровскому покажу. Не бойся ты Иваныча, не прибьет он тебя за умные мысли. Хоть и жаловался он, что ты его своими заумными идеями изводил, но он тебя бережет. Ладно, давай-ка в ШМАС собираться, вон и Жуков уже вернулся.

* * *

— Что же вы затихли? Громче читайте, товарищ Шиянов. Так, чтобы всем тут слышно было!

Люди за длинным столом напряглись, практически осязая кончиками ушей постоянное нарастание начальственного гнева. Проводящий совещание начальник НИИ ВВС налил себе в стакан воды из графина и залпом выпил. Могучий кадык комбрига Филина дернулся, как деталь гильотины, контрастируя с интеллигентным выражением его носатого лица. Шиянов взволнованно сглотнул, и продолжил чтение.

Шиянов остановился переводя дух. Над столом висела грозная тишина. Многие участники совещания прятали глаза. Но несколько человек глаз не прятали.

— С уважением, летчики ВВС. И тридцать четыре фамилии. Тут еще указаны звание, номер части и принадлежность к ВКП(б) и ВЛКСМ. В основном подписали капитаны и старшие лейтенанты. Пилоты и штурманы. Беспартийных среди подписавших нет.

— Прямо тридцать три богатыря с Черномором.

Последняя нервная реплика принадлежала полковнику 2-му заместителю начальника НИИ ВВС. Комбриг дернулся, услышав ее и хотел что-то сказать своему заму, но видимо передумал. Потом он обвел тяжелым взглядом помещение и немного нервно поправил ворот кителя.

— Ну что, товарищи? Доигрались мы с вами? А? Не слышу вашего ответа? Почему об этом пишут рядовые пилоты?! Почему не пилоты НИИ ВВС составляет об этом доклад, а непонятно кто?!

— Позор! Они смеют писать, что приказы командования о снижении аварийности скорее всего вызовут страх наказаний командиров на местах, которые якобы станут всячески ограничивать налет пилотов в сложных условиях. Перестанут разрешать им полеты на штопор и полеты на малой высоте. И вот якобы из-за этого пилоты не смогут нормально работать в боевых условиях и будут гибнуть в авариях. А?! Каковы нахалы?! Да это же обвинение командования во вредительстве! Товарищ комбриг, может сразу передать список этих фамилий куда следует?

— Подождите, полковник! Меня интересует, почему все эти проблемы ускользнули от нашего взора.

— Разрешите, товарищ комбриг?

— Слушаем вас, товарищ Громов.

Пока Шиянов читал письмо летчиков, на лице Громова не дрогнул ни один мускул. Когда зам Филина начал причитать, ссылаясь, что письмо обвиняет командование во вредительстве, на лице испытателя появилось раздраженно-брезгливое выражение. Сейчас и поза и выражение лица Громова снова выражали спокойствие и уверенность. Голос его был тих и звучал слегка удивленно.

— Товарищи. Лично я не считаю эту ситуацию позорной. Ситуация тяжелая, но настоящий позор еще впереди.

— Вот как? Объяснитесь.

— Летчики написали правду, и я с этой правдой согласен. Более того, сам форма письма и способ передачи его в НИИ ВВС, показывают, что наши бюрократические пути передачи информации, видимо уже давно и сильно тормозят передачу важных сведений с мест. Возможно, что многочисленные отдельные сигналы людей, просто не доходят до нас. То, что пилоты не стали звать в свои части комиссии от НИИ ВВС, которая могла бы выявить такие проблемы, говорит о том, что они перестали верить в то, что члены этих комиссий окажутся такими же храбрыми как они, и возьмут на себя доведение до командования этой страшной картины. Но вот то, что документ направлен к нам и командованию ВВС, а не в ЦК или в правительство говорит, что эти люди пока еще верят в нас. А вот если мы предадим эту веру, то это, действительно, станет нашим настоящим позором. Думаю всем здесь присутствующим известно, как в последние годы почти повсеместно относились почти к каждой аварии и катастрофе. Жаль, что за действительно нужной борьбой с врагами, мы упустили такой важный момент, как обучение людей, и вместо решения выявленных авариями проблем стали обвинять во всем людей. Жаль, что мы начали бояться обвинений, и из-за этого стали плохо выполнять нашу работу. Но вот этим летчикам за их слова, я хотел бы сказать спасибо. И лично мне не обидно, что они ткнули меня носом в проблемы, которые сам я вовремя не увидел, или даже видел, но просто недооценил. А стыдно мне только за то, что сам я не был инициатором написания такого письма. Потому что это письмо писали настоящие коммунисты и настоящие комсомольцы, которые не боятся гнева начальства, и думают в первую очередь о своих товарищах и о своей стране, а уже потом о самих себе. Я считаю своим долгом присоединить свою подпись к подписям рядовых летчиков. У меня все.

Выступление Громова по своему спокойному тону более походило на лекцию. Но в середине этого выступления за столом поднялся встревоженный гомон. Комбриг Филин молчал, но было видно, что он согласен с выступающим. Наконец Громов закончил говорить, и оппонирующий ему полковник сразу же потребовал объяснений.

— То есть как это «всё», товарищ комбриг?! А как же быть со всем тем бредом, который они в своем письме предлагают?!

— Например с каким бредом, товарищ полковник?

— Ну ладно, их дурацкое требование о внедрении наземных тренажеров. Они просто не понимают какие это огромные деньги, и не знают, что нигде в мире такого нет, вот и бузят по молодости. Но вот их предложения привлекать для обучения слепым полетам полярных пилотов ГВФ. Или делать летающие классы-тренажеры на базе ПС-84 и других пассажирских машин. Ведь это же полный бред! Да и их обвинения командованию… Это же неслыханно!

— И в чем же тут бред, товарищ полковник? Летчики хотят резко увеличить количество времени на отработку сложных полетов. И не просто тихо и испуганно пищат об этом, чтобы снять с себя ответственность. Нет. Они предлагают РЕАЛЬНЫЕ способы добиться резкого повышения своего летного опыта. Где лучшие специалисты по слепым полетам? Конечно в полярной авиации ГВФ. Значит и думать тут не о чем, надо просто начинать учиться у тех, кто знает и умеет. Допустим с прозвучавшим утверждением, что программа боевой учебы ВВС перегружена дисциплинами, не дающими сбалансированного и качественного обучения полетам летно-подъемного состава, и ограничивающими действительный налет пилотов, можно было бы поспорить. Спорить конечно можно, если бы только наши собственные наблюдения не подтверждали этого. Ведь с каждым годом количество летных происшествий непропорционально растет. Задумайтесь, количество полетов на одного пилота уменьшается или на том же уровне, а количество аварий растет. Да, часть аварий можно было бы списать на халатность и безалаберность, другую часть на освоение новой техники, но подавляющее большинство аварий ДЕЙСТВИТЕЛЬНО связаны с недостаточной подготовкой летчиков. Сделать из ПС-84-го летающий класс-тренажер, великолепная идея. Мы ведь в ВВС постоянно жалуемся на нехватку топлива на учебные полеты, и на большое число аварий при их выполнении. Так почему бы нам не «возить» для обучения сразу один или полтора десятка пилотов или штурманов? Такой подход почти мгновенно и на порядок увеличивает налет пилотов и штурманов, и помогает в режиме группового обучения быстро освоить сложные полеты. Наземные тренажеры нашим ВВС тоже нужны, хотя дело это достаточно дорогое. Эти тренажеры не заменят настоящих полетов, но хорошо их дополнят. Да и что же нам, товарищи, мешает объявить по ВВС и ГВФ конкурс на лучшие предложения по разработке тренажеров. Давайте дадим людям самим придумать решение этой задачи, а потом поможем эти решения реализовать. И обязательно таких людей надо премировать за рацпредложения. А по поводу озвученного в письме предложения о заполнении перед и после каждого вылета стандартной типографской анкеты осмотра самолета, я сразу могу сказать. За такое предложение, я того новатора сразу бы в звании повысил. Ну, так в чем же вы видите бред, товарищ полковник?

Совещание длилось уже не один час. Споры разгорались по многим вопросам. Но если в начале заседания частые сомнения в общей правоте летчиков звучали хором и почти непрерывно, то в конце от этого хора остался лишь один обиженный голос.

* * *

У здания Генштаба стояла припаркованная эмка. За рулем сидел человек, явно не отличающийся профессиональной шоферской выдержкой. Шиянов нетерпеливо постукивал ладонями по рулю, беспокойно поглядывая на вход в здание. Наконец, тяжелые дубовые двери открылись, и по лестнице спокойно спустился известный на всю страну человек в форме комбрига ВВС. Он неторопливо расположился на сидении рядом с водителем, негромко хлопнул дверцей, и лишь после этого кивнул Шиянову.

— Ну как, Михал Михалыч, удалось? Не томите.

— Забрали они, Георгий Михалыч, наши материалы на изучение. Говорят на первый взгляд очень интересно все написано. И судя по намекам, проверять будут в первую очередь все, что по зарубежным разработкам и людям там изложено. Но, вот пока по всем выкладкам этого старшего лейтенанта Разведуправление в точности не убедится, что это все правда, своего заключения они нам не дадут, и ходатайствовать об ускорении этих работ, тоже не будут. Так что придется нам ждать, Георгий Михалыч. Хотя мне кажется, что если все это правда, то время сейчас терять просто преступно.

Шиянов досадливо пристукнул рукой по рулю. Громов ненадолго погрузился в свои мысли, и задумчиво продолжил.

— Одно хорошо то, что запрос в НКВД о выдаче разрешения на продолжение исследований инженерами ХАИ уже ушел. И по людям тоже. Не смогут они такой запрос от ВВС проигнорировать. Филин сам с Локтионовым общался. Вместе они ту пленку испытаний смотрели, да удивлялись. Ведь уже ведутся у нас, оказывается, похожие работы, но харьковчане явно в этот раз Москву обогнали, да и двигатель у них перспективнее. А Локтионов…Тот, конечно, сверкая лысиной, ругался, на чем свет стоит. Особенно за то наше письмо по безопасности полетов. Хотя, не совсем оно наше, а пилотов из Саки то письмо. Но в итоге поддержал он нас. Он от себя, не только в НКВД, но и Кагановичу, и в ЦК, и в правительство письма написал. Ну и наше письмо по реактивным аппаратам тоже своими путями ушло. Что-нибудь из этого всего да получится. А если у меня выйдет, то я, может, и с САМИМ эти вопросы как-нибудь в беседе подниму. Ну, поедем что ли?

— И сколько же нам теперь ждать, Михал Михалыч?

— Сколько надо ждать, столько и будем. Теперь-то уж чего дергаться? Мы со своей стороны все сведения дальше передали, теперь уже бумаги дело ведут.

— А как же опыты с учебными пулями и тренировочными самолетами?

— Нам же Филин разрешил четыре ИП-1 таким образом забронировать и пострелять по ним этими пулями. Правда, и НКВД, вдруг, откуда ни возьмись, сразу этими пулями заинтересовалось. Не иначе, тот лейтенант госбезопасности расстарался, с которым вы прыгали, и первые опыты со стрельбой по И-4 смотрели. Ты сам-то договорился с Саки, чтобы нам хотя бы тысячи две этих пуль дали?

— Гусак мне по телефону обещал наладить мелкосерийный выпуск. Половину нам отдавать будет. Может, они сами на наземной технике такую учебную стрельбу отрабатывать будут. Нам то что? Пусть себе отрабатывают, не жалко. Ну, а с И-14-ми что?

— Ничего. Не дают и все, а почему не дают даже не объясняют. Локтионов откуда-то с самого верха запрет на это получил. Вроде бы он сейчас готовится их на какой-то завод передавать, а вот зачем, почему, не ясно.

— Жаль. Тогда вот что, Михал Михалыч, нам бы еще того Колуна Павла выдернуть сюда для испытаний.

— Как ты его выдернешь, если он пока к земле прикован? Пусть вылечится сначала, тогда и будет с ним разговор. Хватит, Георгий, уже о несбыточном мечтать. Ты сам давай лучше о нашем деле в первую очередь не забывай. Наших задач с нас никто не снимал. И с СК испытания нужно ускорять, да и кандидатов новых отбирать и обучать тебе придется.

— Мне?

— Не тебе одному. Не бойся, не бросим мы тебя. Давай уже поедем, а то времени мало…

* * *

— Ну, здравствуй, Петр Иванович. Принимай в свой университет пополнение.

— Здравствуй, здравствуй Сергей Ильич. Приветствую вас товарищи. Пополнению мы всегда рады

— Здравия желаем.

Начальник 99-й окружной ШМАС майор Коробицын улыбнулся вошедшим и протянул им руку для рукопожатия.

— А чего ж ты, Сергей Ильич, нам их так ненадолго даешь? Какой же курс они за ту куцую недельку прочитать-то успеют?

— А вот мы сейчас у них спросим. Малышев, ты с чем там в своем училище самым новым познакомиться успел?

— С ДБ-3б, СБ-2 и с И-16 тип 10, товарищ полковой комиссар.

— Ну, ДБ у нас пока не водятся. А с какими моторами вы эти аппараты изучали?

— С М-85, М-86, М-100А, и с М-25В.

— Тогда вот как мы поступим. По М-25 и М-100А у нас тут есть, кому читать. А вот по М-85, М-86 краткий курс обслуживания, думаю, нашим полезно будет послушать. Кто ж его знает, что там начальству еще в голову взбредет. Вдруг на нашу авиабазу с такими моторами кого посадят. Понял меня, воентехник?

— Так точно, все понял.

— Не шибко много ты пока понял, товарищ Малышев. Методички-то по тем моторам к нам уже поступили. А вот по учебным пособиям и плакатам негусто, так что об этом снова тебе, воентехник кумекать придется. В общем, жду твоих предложений. Ладно, с тобой мы вроде разобрались. Иди к начфину, документы пока свои занеси.

— Слушаюсь.

Майор проводил уходящего воентехника взглядом. И задумчиво протянул.

— С воентехником Малышевым мы вроде придумали. А вот что же нам со старшим лейтенантом Колуном делать? Что посоветуешь, Сергей Ильич?

— А чего ты у меня спрашиваешь, пусть он сам для себя дело и предложит. Парень он боевой, за словом в карман не лезет, да и в конструкторское дело нос уже совал. А? Что скажешь, Колун?

«Угу. Очередная проверка на вшивость. И чего бы мне такого интересного, этим боевым «авиамамонтам» порассказать. Гм-м. А что я собственно о Павле вообще знаю. Биографию Павла я ведь не заучивала. Но в школе-то, он уж всяко учился. Да и в письмах от матери намеки на школьных подруг попадались. Хотя на школьные знания слишком опасно ссылаться, это все проверяется на раз. Может он, где-нибудь перед училищем работал. Угум. Только вот где, и кем? А если от моих собственных знаний идти… Ну, а самое ценное из моих знаний сейчас, это, конечно, опыт и навыки сварщика, но вот их тут показывать пока нельзя. Хотя попробовать свои силы в этом деле мне, может быть, и удастся. Остальное касается наземного обслуживания ЯК-18 и производства ГТД. Если яковский опыт и можно хоть как-то адаптировать, то про ГТД пока лучше вообще не заикаться. Вот сдам пару сессий в ХАИ, тогда да, уже можно станет какую-нибудь пургу нести. Но опять же, не нарушая подписанные в ХАИ допуски. Ну, а парашюты в Крыму у меня уже были. И поукладывала я эти местные раритеты, и методички по парашютному делу пописала, да и сама попрыгала. Но это все так, если уж совсем на безрыбье будем. О! Опять мозги клинят! Я же электротехнику им почитать могу. Хм. Могу-то я могу, но что из моих знаний в эти условия нормально впишется, а что явно лишним будет? Вот в чем вопрос. Да и как им вообще объяснять мои электрические знания? Мдя-я. Ладно, все равно одна тема уже есть. Ее потом додумаем. А вот вторая… вторую наверняка надо из расписания занятий выяснять».

— О чем задумался, Павел?

— Да вот, товарищ полковой комиссар, вспоминал, чем из своих знаний я ШМАСу полезным быть смогу.

— Ну и много навспоминал?

— Много чего вспомнил, но наверняка из всего этого не слишком много тут пригодится. Товарищ полковой комиссар, товарищ майор, а можно мне сперва с расписанием занятий и с вакансиями преподавателей ознакомиться. А уже потом я буду готов и свои собственные предложения высказывать.

— Видал, Петр Иваныч, вот такие ухари в нашем полку водятся. Оказывается знаний у него столько, что тебе и половины много будет.

— А и хорошо. Мне нравится, когда человек себе цену знает. Но при этом попусту не бахвалится обо всем и ни о чем, а сначала все досконально выясняет. Ну, а его парашютные знания ты мне уже и так расписал. Добро, старший лейтенант! Сегодняшний день вам все равно дан на обустройство. А с завтрашнего дня, уже семь-восемь дней вашей командировки и пойдут. Меня вы тут, если что после обеда найдете, с двух часов и часов до шести я никуда не уеду. Можете пока по школе прогуляться, когда разберетесь с предложениями, подходите.

— Товарищ майор. А разрешите мне, пожалуйста, еще и самому здесь в Школе некоторые занятия посещать?

— Хм. Сначала надо вам график ваших занятий составить, а вот уже потом можно будет и по графику посещения других занятий договариваться. Вам все понятно, товарищ старший лейтенант?

— Так точно. Разрешите идти?

— Идите.

— Павел, далеко-то не убегай. В коридоре меня подожди.

Пока Вершинин о чем-то договаривался с Коробицыным, Павла успела прочитать расписания занятий. Из всего многообразия предметов в качестве направлений повышения собственной квалификации ее заинтересовали целых пять. Радиодело, стрелковое вооружение самолетов, бомбовое вооружение самолетов, гидропневматические системы и электрохозяйство самолета.

«Да-а-а. За эти семь-восемь дней все вот это мне точно не освоить. Хотя, если вообще по ночам не спать, может чего-нибудь на троечку и выучу. Угум. Выучу. Только раньше скорее коньки отброшу. А ведь мне еще и свои предметы тут читать придется».

— Стоишь? Ну пойдем, Паша, немного прогуляемся.

Отойдя от здания метров на сто, комиссар снова пристально поглядел в спокойные глаза подчиненного.

— Сергей Ильич, а чего у них здание такое неудобное?

— Так в Скоморохах их старое здание сейчас временно под общежитие выделили, а новое все еще строят. Вот доделают, тогда…

— Сергей Ильич, я все понимаю. Много чего за мной тут в гарнизоне было. Но я очень прошу, подскажите, что мне нужно сделать, чтобы снова ваше с комполка доверие вернуть?

— Как ты все-таки быстро вырос, Пашка. Да-а. Сдается мне, ты сейчас стал сильно на отца своего похож. Хоть ты его и помнишь плохо, но наверняка он вот таким же, как ты сейчас был. Кем он…

— Сергей Ильич. Я вас очень прошу не надо об этом.

«А то еще пара слов и я прямо как двоечница в кабинете директора разревусь. Не потому, что это тяжелые воспоминания для меня. А потому, что нету этих воспоминаний. Кроме старой фотографии, где совсем зеленый мальчишка Колун с матерью и отцом веселые на каком-то празднике. Ничегошеньки-то я о «своей» юности не знаю. Отец был на том снимке одет в форму речника. Судя по всему, погиб он вместе со своим судном. Но рисковать я, все же, не хочу. Если те силы, что забросили меня в тело этого парня, хоть немного меня берегут, то будет у меня еще время для выяснения всей своей биографии. Ну, а если нет, то придется мне потерю памяти симулировать. Хотя вот этот спектакль наверняка станет моим бенефисом».

— Ладно, не будем память бередить. Доверие к тебе не сразу, конечно, но вернется. Просто делай свое дело, и в душе камня не держи. Чувствуешь, что с катушек съезжаешь, подойди и скажи. Лучше самому себя в таком деле сдать, чем по углам таиться. Понял меня, Павел? Вот так-то. И вот еще что. Ты мне сам, Паша, скажи, тебе-то какая-нибудь помощь сейчас от нас с Петровским требуется?

— Да пока не знаю, Сергей Ильич. Идей-то у меня много. А вот с какого конца за них браться, тут еще разобраться нужно. Хотя… я прошу вашего разрешения на посещение местного управления НКВД. Меня-то они все равно в покое не оставят. Так лучше уж я сам тогда время для этих встреч выбирать буду.

— Ты, Павел…

— Простите, что перебью, Сергей Ильич. Я обещаю вам и Василию Ивановичу, что ни о ком ничего докладывать не стану. И о службе рассказывать не буду без письменного разрешения командования. Слово даю, так все и будет. Но вот ту, свою начатую тему я хочу постепенно к результату двигать. Ждать, сложа руки, когда там начальство примет решение, я считаю делом бессмысленным. Только для этого и хочу я с ними встретиться. Пусть уж и они нашему делу помогают. Не все же нашим летчикам перед ними свой социалистический долг и обязанность советского гражданина выполнять. А если кто из ребят увидит и спросят обо мне. Скажите им, что, мол, Колун разных глупостей наделал, вот и расплачивается за это.

— Слово даешь? Ладно, Паша, действуй, как решил. Но ты, там, все же, поосторожнее будь. С органами шутить не надо.

— Не волнуйтесь, Сергей Ильич. И еще по производству у нас здесь учебных пуль, нужно что-то придумывать. Тут мне ваш совет может очень ценным оказаться.

— Ну, а про это не переживай, придумаем. Тем более что нашей же бригаде потом всеми этими новинками пользоваться придется…

* * *

Своей буйной зеленью Житомир явно превосходил индустриальный Харьков. По всему было заметно, что лето здесь уже в самом разгаре. Влажный воздух впитал в себя и запах расцветающих садов, и свежий воздух со стороны полноводной реки Тетерев. Несмотря на будний день в городе работало множество танцплощадок. Русский говор отдыхающих причудливо переплетался с украинским. В округе сквозь отголоски музыки разносился веселый смех и тех, кто в этом году вышел на очередные каникулы, и выпускников, кто уже попрощался с законченной учебой навсегда.

«Угу. «Городок провинциальный, летняя жара…». Прямо как в той песне. Только что год пока еще не 41-й. Танцуйте ребятки, танцуйте. Сама я за свою жизнь так и не научилась танцам. Многому чему я в жизни научилась, а вот этому так и не сподобилась. А вот музыку я очень люблю, хоть сама ни на чем играть и не умею. Но песни я бы с удовольствием попела, вот только одной это делать как-то глупо будет. Ничего, война начнется, придется мне между боями и песни попеть. Чтобы боевой дух поднять. Тьфу, на меня! Как говорит Михалыч. Снова я беду кличу. Гм. А что мне еще делать, кроме как к бою самой готовиться и других готовить. Вот только рассказами о близкой войне мешать людям отдыхать мне что-то совсем, совсем не хочется. Пусть танцуют пока. А у меня и более важные дела есть. Я же сама себя в «гробовые гвозди» записала, вот и будем соответствовать. А сейчас мне лучше сесть и все обдумать спокойно. Да и весточку кой-кому черкнуть не мешало бы».

Павла издали посмотрела на танцы и, пошла дальше искать место для эпистолярного вдохновения. Искомое место нашлось недалеко от центра города в районе Подола, где оказалось несколько скверов упирающихся в шустро бегущую речку Каменку. Чуть ниже этого места речушка вливалась в могучий Тетерев. Купив в киоске почтовые конверты и бумагу, Павла присела в скверике на скамейку, положила на колено командирскую сумку, и принялась писать. Одно письмо было адресовано Шиянову. Там описывались составленные ею планы на ближайшее будущее. Среди общих слов мелькнуло несколько аккуратных намеков. И на то, что по записке Георгия удалось не только пообщаться, но и проверить теорию практикой. И на подготовку условий для развития «учебной стрельбы» в Житомире. Следующее письмо было Михалычу. В нем Павла, просила старого мастера беречь здоровье и тяжестями не баловаться, Марине передавался дружеский привет.

«Михалыч умный мужик, не должен глупостей наделать. А вот Марина… Только бы чудить не начала. Нехорошо мы с ней расстались, но иначе было нельзя».

Еще одно письмо она написала Гусаку. В двух предложениях просила его организовать производство учебных пуль, гарантировала оплату и давала координаты для отправки. Над новым же письмом Павлу обуяла суровая задумчивость. Написав на конверте «Начальнику УНКВД по Харьковской области капитану госбезопасности Кувшинову и начальнику КРО лейтенанту госбезопасности Юрасову», Павла надолго выпала из реальности, блуждая среди ускользающих идей и порожденных встревоженным сознанием запрещающих дорожных знаков. Наконец, она решилась нарушить девственную чистоту бумаги. Мысли ложились на бумагу тупыми рублеными фразами.

«…Предлагаю выйти на руководство НКВД и НКАП с запросом о предоставлении для испытаний добаботанного варианта «Тюльпана» следующих аппаратов. Цельнометаллический истребитель И-14, и деревянный разведчик Р-10. Первых нужно четыре-шесть экземпляров в варианте перехватчика желательно с пушечным вооружением. Вторых потребуется два-три экземпляра с дюралюминиевым центропланом, с дополнительными топливными баками в крыльях, с высотным турбокомпрессором, высотной аэрофотоаппаратурой и с кислородным оборудованием позволяющим летать на высоте 11 тысяч метров. Двигатели на все машины нужны мощнее, чем М-25В. Тогда результат будет лучше. Доработка и пробные испытания опытных машин потребуют от нескольких недель до двух-трех месяцев. Считаю, что за то же самое время, которое потребуется для обучения пограничников, будет возможно подготовить хотя бы несколько таких машин и экипажей к ним для испытаний новой техники в полевых условиях. Возможно также, что дезинформация об этих испытаниях поможет еще надежнее привязать внимание «соседей» к нашему проекту. Причем И-14 также чрезвычайно желательно применить и для дальнейшей «работы» участников обсуждавшегося ранее проекта, но уже в составе усиленной эскадрильи. Более подробно готов рассказать и показать на схемах чертежах при личной встрече, после подтверждения вами допуска к «Тюльпану»». Еще после нескольких предложений муки творчества, наконец, отпустили Павлу, и текст был закончен.

«Да-а. Такой конверт можно отправлять только через местное управление НКВД. Да и то, как-то стремно. А вдруг они тут с харьковчанами не дружат, или вообще, на Польшу работают. Но идти в Управление все же придется. Хорошо еще, что с Ильичем я договорилась, что буду к ним иногда захаживать. Хоть мои командиры меня курвой считать не станут. Так. Сегодня у меня день почти свободный, вот и использую его. Уточнить бы еще, где оно тут это здание УНКВД».

— Эй, мальчик! Не подскажешь, как отсюда к управлению НКВД побыстрее пройти?

— Это вам, товарищ старший лейтенант, на улицу Парижской Коммуны надо. Вон туда до Пушкинской улицы идите. По ней дойдете до самой улицы Парижской Коммуны. А уже там и автобусом можно доехать, да и пешком не очень далеко будет.

— Спасибо.

«Ноги у меня вроде бы не больные, а, значит, как-нибудь дойдем. Еще пару минут на солнышке понежусь и в путь. Угу. Понежилась. Вот блин!».

— Пашенька! Голубчик!

«Началось! Вдохнули, выдохнули, морду кирпичом и алга! Хрен вам, товарищи бабоньки, а не Пашенька Колун. Так, кто это там? Угу. На фото была подпись «Лена». Значит, называть ее будем официально «Елена». Ну все. Только не выдай меня летно-детдомовская смекалка».

— Здравствуй, Елена.

— Ты чего, Павлуш? Это же я, Ленусик. Паша…

— Был Паша, да весь вышел. Вот так, Елена. Теперь я буду Павел Владимирович.

— Шутишь да?

— Нет, не шучу. Не до шуток мне теперь, Елена.

— Разлюбил, значит, да? Другую себе нашел? Аа-а-а! Знаю я с кем ты нынче вальсы-то крутишь! Мне Манька все про вас рассказала. Только так и скажи ей, что я все глаза ее бесстыжие выцарапаю! И кудри ее рыжие повыдергаю! Тварь она така-а-ая. Паша! Ты ведь мне про замуж сам намекал. Никто тебя за язык-то не тяну-у-улл. Ухуху-у-ууу! Ааыыыыаааа!

«Спокойно, спокойно! От этого пока не умирают. И чего это я с собой нашатыря в кармане не таскаю. Гхм. С амурной репутацией Павла, в кармане такой набор «на каждый день», мне бы точно не помешал. Да хватит уже реветь. Ну, найдешь ты себе какого-нибудь майора побогаче. Мдя-я. И как же мне ее теперь успокаивать? Или, может, хрен с ней, с мечтательницей? Может встать и уйти? Мдя-я-я. Нет, уходить рано. Но и сидеть рядом истуканом тоже ведь не дело. Так, ахтунг! Очень скоро здесь куча народа соберется».

— Елена, тебе платок дать?

— Угм-угму-у-уу.

Хнычущее создание в это время сидело боком на скамейке и с подвывами продолжало свой эмоциональный концерт. Вскоре первый заряд слез, вроде бы начал иссякать, но Павла не рисковала к ней сильно приближаться, и осторожно выдерживала дистанцию.

— Елена! Слышишь меня?!

— Ну, Пашенькаа-а-а. Ну брось ты ее, дуру-у-уу. Ну я же тебе…

В этот момент в негромкую рыдающую молитву расстроенной дамы откуда-то сбоку ворвался сильный обличающий сольный глас.

— Вот они, оказывается, где, голубки! Ну и предатель же ты, Пашка! А ты, зараза коротконогая! Ты чего это, решила, уродина? Пашку у меня отбить хочешь? Так не выйдет у тебя! Твой нос еще до этого не дорос! Он мой! Я уже два года с ним была! Все! Уматывай отсюда, мочалка облезлая! Поняла!?

— Сама ты оглобля длинноногая! Мой Пашенька! И не лезь меж нами! Если бы не я, его бы уже давно в запас уволили! Я за него договариваться ходи-и-ила! Мой он, Пашенька! Не тебе, дылде, мне дорогу заступать!

— Да ты на себя-то погляди, уродка крашеная! На кой ты нужна-то ему!

— Да уж не тебе, кривозубой, со мною равняться! Это ты, что ли, ему нужна!?

Две раскрасневшиеся дамы, выпятив вперед свои бюсты отнюдь не постперестроечных размеров, яростно высказывали друг дружке свои антипатические ощущения. Даже разница в росте не сильно перевешивала их шансы в рукопашной. И хотя до рук с длинными ногтями дело еще не дошло, но градус закипания дискуссии уже сигналил о будущем кровопролитии.

«Уйюй!!!! Вот ё… вот ведь ёжики беременные! МАМА! Михалыч! Какой тебе, нахрен, Михалыч? Он же в Харькове остался. Тьфу ты! Ну, тогда просто Мама! Ну, Колун! Вот уж спасибо тебе, парниша за такую мою бешеную популярность! Знала бы я об этом заранее, перевод бы из Житомира у Петровского выпросила. Они же сейчас поубивают друг друга. А мне самой туда точно лучше не лезть. У них у обеих мозги уже набекрень. А уж какие у теток когти острые бывают, это я еще на дежурствах по району узнала. Мдя-я. Ой, что сейчас будет!!! Ко всему я готовилась, но к такому… Чудеса просто! Много чего я в детдоме и в общагах разных видывала. Но тут такой зоопарк оказался, что хоть вприсядку пой. Жаль, ни подсечки делать, ни по щекам их бить нельзя, а то я бы быстро их в чувство привела. Так, вторую вроде бы Светлана зовут. Только бы не перепутать».

— Елена, Светлана, успокойтесь! Слышите меня!?

— Не встревай, Паша! Я эту дуру счас быстро отучу чужих парней отбивать!

— Сама ты дура! Мой Паша! Он с тобой с зимы не живет уже!

— Девушки, не ссорьтесь! Я уже женат!

Но девушки не слушали и уже начали толкаться. Но в этот момент раздался новый голос.

— ПРИЕХАЛ! ПАВЛУША!!!

«Ну, все! У меня уже терпение заканчивается. Сейчас начну их, каждую, вокруг деревьев в узел завязывать. Это что еще за явление новой блудной козы? Ага. Узнаю. Ирина собственной персоной нарисовалась. Ну, держись Ирина».

— Ирка, тварь! Не лезь к Пашке! Не лезь, тебе говорю! Ленка, бей ее лахудру!

— Ах, вы шмары вокзальные! Думали, я не узнаю, что он приехал?! Да!? Щас я ваши глазенки-то свинячьи выцарапываю! Щас вы у меня…

Но в это время, только что агрессивно дискутировавшие между собой конкурентки, с завидным единодушием футболистов одной команды повернулись в сторону нового противника. Растопырив свои длинные ногти, они стали приближаться к ней. Как оказалось, они обе питали одинаково суровые чувства к этому общему и дружно ненавидимому врагу.

«Если я сейчас ничего не сделаю, то буду потом до конца своих дней чувствовать вину за гибель одной из этих дур. И милицию звать нельзя. Вызову, и меня же первую и заметут, на горе и утрату ко мне веры командованию полка. Вот ведь ситуация! Мдя-яя. Что же делать!? Меня они уже не слышат. Глаза у них вон, как у коров бешеных стали. Что же делать? О! Эврика! У меня же с крымского стрельбища десантуры пара ТТ-шных патронов в кармане валяется. Скорее, скорее».

Павла быстро открыла кобуру, достала ТТ и выщелкнула магазин. Закусив магазин во рту, она непослушными пальцами несколько секунд вылавливала патрон из кармана галифе. Наконец, поймав его, Павла стремительно снарядила магазин и втолкнула его в рукоять пистолета.

— А НУ, СМИРНО, ТОВАРИЩИ ЖЕНЩИНЫ!

Вслед за громовым раскатом молодого баритона, воздух всколыхнул резкий хлопок пистолетного выстрела.

— Я СКАЗАЛ, СМИРНО! Ну-ка, сели все на скамейку! Живо! Это приказ!

Опешившие и даже в ужасе присевшие от громких звуков дамы, позабыли о своих недавних разногласиях. И, путаясь в ногах, быстро присели на скамейку. Их взгляды на возлюбленного мужчину в этот момент выражали крайнюю степень растерянности.

— А теперь все втроем приготовились внимательно слушать меня. Очень внимательно слушать, все, что я сейчас вам скажу. Так вот. Ни с одной из вас я больше жить не буду. И более ни с какой другой бабой в гарнизоне. Кончилась эта сказка. Ясно вам? Для всех вас она кончилась. Навсегда вот это запомните. А кто из вас станет мне дорогу заступать и нервы трепать, про тех я лично в НКВД на каждую заявление напишу. А коли станете мне через своих хахалей да знакомых, еще какие козни строить, без разбору про каждую таких слухов по городу и гарнизону пущу, отмываться устанете. Ясно вам? А за меня более не беспокойтесь, если надо мне будет, то я и перевестись отсюда легко могу. И вот еще что. Что там когда-то меж нами было, то было. Было и прошло! Навсегда! Ни с какой женщиной я отныне тут гулять не буду! Вот так всем и передайте. Захочу когда-нибудь себе жену взять, подальше отсюда выбирать ее буду. Все! Вот вам и весь мой сказ. И за мной сейчас хвостом ходить, не советую. Я сейчас как раз в Управление, что на Парижской коммуны иду. Так что лучше не лезьте. За все, что меж нами раньше хорошего было, я вам сейчас в пояс кланяюсь. Но запомните! Прошла та любовь, навсегда! Больше не будет Паша Колун по гарнизону куролесить. Служить Колун будет, только служить! Прощайте, Елена, Светлана, Ирина. Прощайте и простите меня за все. Если сможете.

Договорив эту пламенную речь, Павла убрала в кобуру еще слегка дымившийся ствол ТТ. Где-то вдалеке уже заливался милицейский свисток. С грацией мавзолейного часового развернувшись кругом, Павла четким строевым шагом двинулась в сторону Пушкинской улицы Житомира. Улицы совсем не похожей на ее однофамилицу из города Харьков.

* * *

В кабинете нового начальника 4-го (особого) отдела ГУГБ НКВД Виктора Михайловича Бочкова только что закончилось очередное совещание. После обсуждения и согласования ряда вопросов, в помещении остались только два человека.

— Слушаю вас, Исай Яковлевич.

— Товарищ старший майор госбезопасности, разрешите мне сначала доложить вам по теме «Флористика», а уже затем и по планам оперативной игры «Степная охота»?

— Докладывайте, Исай Яковлевич. И давайте сейчас без званий, оперативных кодов и псевдонимов. Привыкайте экономить время.

— Слушаюсь. На сегодняшний день считать «Кантонца»… то есть, старшего лейтенанта Колуна фигурой, подсунутой нам вражеской разведкой, достаточных оснований не имеется. Ни графологическая экспертиза, ни признание его рядом сослуживцев не позволяют нам считать его двойником. Личные контакты близких ему в прошлом людей также подтверждают идентичность его личности. Сам Павел Колун интересен, как летчик, как изобретатель, да и как секретоноситель. А вот как разведчик он смотрится махровым дилетантом. Хотя, несомненно, у него присутствуют некоторые полезные для разведчика навыки, например хорошее аналитическое мышление. В частности, из услышанного он умеет вылавливать значимое. Но этих его способностей явно недостаточно, или они у него пока недостаточно развиты.

— Ну а что за личность, этот Павел Колун? Опишите его поподробнее.

— Слушаюсь. Судя по большинству отзывов, это обычный советский паренек из пролетарской семьи. Мать из крестьян. Родилась в семье прислуги. Сейчас работает учительницей в Саратовской средней школе. Отец его из солдатской семьи унтеро-фицера. Работал в речном пароходстве. Сам Павел Колун, в юности ничем особо не выделялся. В одиннадцать лет потерял отца, когда тот на своем буксире погиб во время ледохода, спасая людей. В школе Колун учился хорошо. Его хорошей успеваемости, очевидно, способствовали усилия матери в дополнительном обучении на дому. Хулиганил он, как и все мальчишки, но в меру. Приводов в милицию нет. Окончил семь классов, шестым в классе по успеваемости. После школы поступил на судоремонтный завод. Чуть позже закончил курсы электриков. На заводе работал чуть больше полугода, там и вступил в комсомол. Заводское начальство его хвалило. Вообще большинство отзывов о нем уже тогда были чрезвычайно благоприятными. Потом ему повезло с аэроклубом и направлением в Одесское училище. Это достаточно редкое явление, обычно молодых людей приглашают в ВВС, когда они уже призваны в РККА, но тут ему повезло. Его талант разглядело аэроклубовское начальство. С их слов, на У-2 Колун вытворял такое, что молодым летчикам обычно не под силу. Наши сотрудники подтверждают, у него действительно редкий талант летчика. В ВВС РККА начал служить с 1936 года. Летное училище окончил с отличием, сразу с присвоением воинского звания «лейтенант». Хорошо стрелял и мастерски пилотировал истребители. Освоил И-5 и И-15. Завоевал себе репутацию спортсмена. Классическая борьба и борьба вольного стиля, немного занимался самбо. Боксом начал было заниматься, но быстро бросил. По борьбе выступал на областных соревнованиях, а во время учебы в летном училище и во время последующей службы в ВВС РККА выступал за сборную Киевского военного округа. Получил серебряную медаль на окружных соревнованиях вначале 1938 года. В Житомире стал отличным парашютистом, и в течение месяца был инструктором по прыжкам с парашютом. Освоил затяжные прыжки. По свидетельству сослуживцев, почти во всех делах, за которые он брался, все у него получалось. Большинство знакомых с ним считали его очень везучим. Пользовался большим успехом у женщин.

— А почему последнее высказывание звучит у вас в прошедшем времени?

— Тут пока есть некая неясность. Дело в том, что Павел Колун сейчас осознанно рвет многие из своих связей и личных привязанностей. Словно бы он опасается навести на этих людей внимание наших сотрудников. Сам он не прячется, но словно бы готовится к аресту. Недавно он даже разорвал довольно бурно начавшийся роман с одной харьковской девушкой.

— Хм. Понятно, продолжайте.

— Слушаюсь. С начала 1937 года лейтенант Колун служил в 23-м ИАП 69-й авиабригады в Житомире. За пару месяцев из младшего летчика поднялся до старшего, и стал инструктором по пилотажу на И-15 и И-15 бис. К моменту начала набора в Китайскую командировку, Павел Колун уже дважды примерно по месяцу временно исполнял обязанности командира звена. В 69-й авиабригаде он был одним из лучших, и потому успешно прошел отбор. В Китае более-менее продолжительное время был в Нанкине и Кантоне. Общая длительность командировки чуть больше полугода. Над Кантоном сбил в группе четыре самолета противника. Причем по некоторым свидетельствам сбил он в группе пять самолетов, но одного «подарил» своему командиру звена. Кроме того, отбивая японский воздушный налет, лейтенант Колун погнался еще за одним японцем и сбил его над морем. Подтверждение этого сбитого запоздало, поэтому на награждение уже старшего лейтенанта подали только в начале мая этого года. А по результатам командировки ему в ноябре прошлого года было присвоено звание старший лейтенант, после чего был назначен командиром звена в 23-м ИАП. По ряду свидетельств в Китае Павел Колун тесно общался с американцами, но более точных сведений нет. После Китая кое-кто из сослуживцев сигнализировал, что Колун неоднократно упоминал о превосходстве наших потенциальных противников. К сожалению более точных свидетельств опять же не имеется. Через некоторое время такие сигналы о нем прекратились. При составлении отчетов по Китайской командировке по свидетельству особого отдела 69-й бригады сначала Колун хотел описать многочисленные недочеты в боевой и летной подготовке наших пилотов, но после беседы с комиссаром бригады, написал, то же, что и остальные вернувшиеся из Китая летчики. Это был конец осени 1938 года. По всей видимости, его бригадное начальство боялось попасть под горячую руку, и вот так снижало для себя риск оказаться под следствием. Зимой Павел Колун активно летал, но было несколько эксцессов дисциплинарного плана. Дело в том, что когда в начале этого года награждение на Павла Колуна так и не было подано, некоторые сослуживцы стали над ним подтрунивать, мол, зря он хвастался своими сбитыми. В результате зафиксировано несколько случаев драк с участием старшего лейтенанта Колуна. Один раз он даже неделю отсидел на бригадной гауптвахте. После этого старший лейтенант стал демонстрировать охладение к службе. Часто выпивал в компаниях с женщинами. У особого отдела бригады появились претензии к моральному облику старшего лейтенанта. На очередной медкомиссии у Павла Колуна были зафиксированы проблемы со здоровьем. Особый отдел в это же время требовал увольнения старшего лейтенанта из армии. В их рапорте, старший лейтенант предстает разложившимся пьяницей. В связи с этими проблемами и ходатайством перед командованием бригады командира полка Петровского, старший лейтенант Колун был временно снят с должности командира звена, отстранен от полетов и назначен начальником парашютной службы 23-го полка. После этого его проблемы с алкоголем стали еще более усиливаться. Один раз в нетрезвом виде он ночью попался патрулю комендатуры. С гарнизонной гауптвахты его под свою ответственность забрал на полковую гауптвахту командир 23-го полка полковник Петровский. Предпринятые командованием полка попытки принудительной отправки на лечение результата не давали. Был уже инициирован вопрос об увольнении Павла Колуна из армии. В середине мая ему был предоставлен отпуск для прохождения санаторного лечения. Несмотря на то, что предварительное решение об увольнении Колуна из армии было уже принято, полковник Петровский и комиссар Вершинин упросили комбрига дать старшему лейтенанту Колуну последний шанс.

Майор госбезопасности перевел дух и продолжил. Начальник отдела не спешил прерывать его вопросами и внимательно ждал продолжения.

— Дальше начинаются странности. Следующий раз Колун попал в поле зрения уже нашего Харьковского управления в момент посещения 135-го авиазавода вместе с полковником Петровским. Очевидно, между отбытием Павла Колуна из части и прибытием его на завод произошли еще какие-то важные события, которые нами не установлены. На 135-м заводе вел он себя чрезвычайно активно. Наибольшее подозрение вызвал его непонятный на тот момент интерес к конструкции бомбардировщика К-12. Следующий эпизод произошел в Харьковском авиационном институте. Туда Павел Колун прибыл одновременно со своим китайским сослуживцем капитаном Сивакиным, направленным в командировку в ХАИ руководством своей бригады. Обстановка в институте к моменту прибытия в него Павла Колуна была непростая. В самом же ХАИ с октября прошлого года шли наши активные оперативные мероприятия. И хотя сейчас уже можно сказать, что были многочисленные следственные ошибки, но некоторые из них исправить уже нельзя, поскольку часть приговоров уже приведены в исполнение.

— Об этом сейчас не обязательно упоминать. Расскажите лучше о взаимоотношениях Павла Колуна с администрацией ХАИ.

— Слушаюсь. В силу приведенных выше причин в мае из руководства ВУЗа остались буквально единичные люди. Причем часть из них находились в столице с отчетом. Должность ректора временно исполнял профессор Проскура. Настроение сотрудников ХАИ было нервным и настороженным. Тем более непонятно почему предложения Павла Колуна и опытный образец созданного им реактивного двигателя так быстро получили полную поддержку ВУЗа. Причем буквально за пару дней были проведены полноценные наземно-летные испытания. А в последний день еще и защита проекта старшего лейтенанта. По последним данным старший лейтенант Колун уже принят в ХАИ на 2-ой курс заочного отделения факультета авиадвигателей. Наши эксперты, получив доступ к документации его проекта, отметили высокий уровень технической культуры и оригинальность самого проекта. По всей видимости, проект опирается на предшествующие длительные исследовательские работы. У самого Павла Колуна, ни времени, ни возможности проведения таких работ просто не было. Однако прозвучавшая от Павла Колуна ссылка на полученную им информацию от американских добровольцев в Китае вроде бы хорошо объясняет истоки таких успехов и такую скорость разработки прототипа. Причем интересен тот факт, что несколько из разработанных в самом ХАИ с 1937 по текущий год проектов реактивных двигателей даже чем-то похожи на представленный старшим лейтенантом опытный образец. Это проекты двигателей Архипа Люльки. Вот только создать свой натурный образец двигателя инженерам ХАИ до сих пор не разрешили. В какой-то степени причиной задержки создания опытного образца такого двигателя могли стать и следственные действия сотрудников нашего наркомата. Даже сейчас ряд сотрудников нашего Харьковского управления, опираясь на решения и директивы принятые в еще прошлом году, продолжают усиленную разработку инженеров ХАИ. Между тем отправленный Архипом Люлькой проект его реактивного двигателя уже получил высокую предварительную оценку профессора Уварова из ВИАМ. Сейчас экспертиза его проекта еще продолжается. В целом положительное решение по нему уже принято, но мощности для конструирования Архипу Люльке пока не выделены.

— То есть вы, что же, считаете, что следственные действия нашего наркомата затормозили выпуск этого нового двигателя?

— Я считаю, что это возможное побочное действие работы наших сотрудников. Вряд ли имел место злой умысел. Скорее всего, это связано с излишним служебным рвением и недостаточной профессиональной подготовкой ряда наших сотрудников.

— Хм. Это очень смелое высказывание, товарищ Бабич.

— Товарищ старший майор госбезопасности. Если ошибка уже была совершена, то я считаю, что ее нужно незамедлительно исправлять, а не покрывать, создавая новые ошибки.

— Ладно, продолжайте доклад по теме. И давайте сейчас без званий…

— Слушаюсь. На сегодняшний день прототип реактивного двигателя конструкции Колуна, называемый по документам «Тюльпан» это единственный такой двигатель в нашей стране. Есть правда работы по прямоточным двигателям, но по предварительным заключениям экспертов они не годятся в качестве самостоятельной двигательной установки самолета. «Тюльпан» также пока не готов стать таким полностью автономным реактивным двигателем, для этого ему нужна дополнительная ступень, которая присутствует, как в одном из проектов Павла Колуна, называемом ТРД-2 «Кальмар», так и в проектах Архипа Люльки, называемых РТД-1 и РД-1. Судя по заключениям привлеченных нами экспертов такие двигатели способны разгонять самолеты до околозвуковых скоростей. Это свыше 900 километров в час. Ни один поршневой мотор таких скоростей самолетам не обеспечит. Таким образом, на сегодняшний день в СССР появилась возможность создания самолетов качественно превосходящих любые зарубежные образцы кроме таких же реактивных летательных аппаратов. Вот только ни проект скоростного реактивного истребителя Анатолия Еременко ХАИ-8 с двигателем Люльки, выдвинутый им в 1937 году, ни проект реактивного учебно-боевого самолета Павла Колуна в настоящее время не реализуются. В то же время, в процессе защиты своего проекта, Павел Колун предложил проект летающей лаборатории для ускоренного испытания прототипов реактивных двигателей на базе того самого К-12. Создание такого комбинированного аппарата с поршневыми и опытными реактивными двигателями, по мнению экспертов, может резко ускорить разработку таких двигателей в СССР. А значит, примерно через год у нас появится мотор, который можно будет ставить уже на боевые реактивные самолеты. Именно об этом мы только что получили письмо от руководства ВВС. Локтионов и Филин просят разрешить ХАИ продолжить работы и над двигателем и над самолетом. Причем, если верить Павлу Колуну и его источнику, такие аппараты уже создаются в Германии, Англии и даже в Италии.

— Вы что же, хотите сказать, что и наши противники также быстро могут построить такие сверхскоростные самолеты?

— Теоретически могут. Практически же, для этого требуется решение на самом верху. А ни в одной из этих стран такие решения, как правило, быстро не принимают. Хотя через год-два все может быть. И вот поэтому именно сейчас мы их можем сильно обогнать. Это тем более важно для нас в связи с тем, что их промышленность намного быстрее нашей сможет освоить массовый выпуск таких машин. По «Флористике» у меня все.

— А что нам требуется прямо сейчас, чтобы вот эта работа, наконец, ускорилась?

— Если все делать всерьёз, то требуется решение правительства, и постановление НКАП о разработке таких моторов и самолетов. Но даже без такого решения, только за счет дешевых опытных прототипов двигателей, построенных в ХАИ по проекту Павла Колуна уже сейчас можно создать несколько прототипов таких самолетов и начать их испытания.

— Понятно. Хотите что-то добавить?

Глаза начальника 4-го отделения встретились с взглядом его начальника отдела. Бабич вздохнул и, кивнув, проговорил.

— Я считаю, что с оперативной точки зрения дальнейшая усиленная разработка Харьковским управлением сотрудников ХАИ нам уже ничего ценного не принесет. А, с учетом озвученных мной перспектив, всю информацию по «Тюльпану» и аналогичным проектам ХАИ нужно безотлагательно передавать руководству для принятия решения об ускорении этих работ. Тем более, что информация полученная Павлом Колуном из Китая, и переданная им в ХАИ, и в НИИ ВВС уже частично подтвердилась. Кстати, ГРУ также выясняет это по своим каналам. Вот поэтому вести дальше эту тему мы сами уже не можем. Если только не будет принято решение проводить испытания таких опытных аппаратов в Монголии или где-нибудь еще под нашим контролем. Вот тогда наше участие потребуется.

— Хорошо, я вас понял. Что-нибудь еще у вас? Нет? Тогда расскажите подробнее о планах этой «Степной охоты».

— С вашего разрешения, я начну с технических вопросов. Предварительные исследования уже проведены. Во-первых, в Монголии наша авиация сейчас действительно несет большие потери. И привлечение «японца» для обучения наших пилотов будет выглядеть вполне обоснованным. Во-вторых, наши эксперты высоко оценили потенциал этой новой методики обучения воздушному бою. Ну и, в-третьих, как вы помните, наш наркомат уже получил принципиальное разрешение Политбюро ЦК о выделении пограничной авиации НКВД пушечных истребителей Григоровича ИП-1 и истребителей Сухого И-14. Таким образом, непреодолимых препятствий к реализации этого проекта в настоящее время не существует. Сейчас дело уже за решением частных в основном технических и организационных проблем. Ну и, конечно же, за более четким планированием самой операции. Если наше руководство даст разрешение, то можно, не откладывая, начинать нормальную подготовку операции…

Три женщины уныло сидели за неубранным столом. В этом почти пушкинском сюжете не хватало только прялок с чесаной шерстью и веретен. Зато в рюмках участниц застолья плескалась кристально прозрачная жидкость, которую даже какая-нибудь «звезда наивности» визуально не спутала бы с березовым соком. Сидящая ближе к окну могучая дама, сокрушенно, подперев щеку кулаком, нарушала тишину горестных дум, своим глубоким контральто.

«…Не упрекай несправедлииииво,
Скажи всю правду ты отцу-у-у —
Тогда свободно и счастливо
С молитвой мы пойдём к венцу».

Она опрокинула в вытянутый трубочкой рот очередную порцию прозрачного «антидепрессанта», который явно не мог справиться со своей безнадежной миссией. Ее соседки по застолью сидели, молча, углубившись потухшим взором в туманные глубины своего богатого внутреннего мира. Оглядев унылые лики подруг по несчастью, певица зябко передернула плечами, и продолжила.

« И не твою ль… э-э-э… голубь, руку
Просила я у… тебя не раз,
Но ты не понял моей муки
И дал жестокий мне отказ…».

Наконец, еще одна «жертва девишника» вышла из шокового состояния, но вместо присоединения к этой сольной партии, горько заголосила.

— И что же это за с.ука ему там, в Харькове не дала-а-а-ась! И чего же он, касатик мне о том сразу не сказа-а-ал. Эх! Позвонил бы только… Я бы все бросила-а-а и к нему бы … Ууумх-умх! Ух, я бы ей, гадине, за это все волосы с ее подлой башки-то повыдергала-а-а-а! Что она с нашим соколом сделала-а-а!

— А ну хватит скулить! Он-то сам тоже хорош! В пояс он нам кланяется. Ну и гадом же стал Пашка. Забыли что ли? Как он впервые-то сюда из училища попал, словно ангелочек был. А потом? То с одной, то с другой. Ни стыда у него, ни совести нету. Сегодня одной намекает мол «решил завязывать с холостой жизнью», а завтра уже с другой. И правильно та зазноба харьковская ему дулю-то показала! Хоть одна баба стоящая нашлась. А-то он раньше, чуть улыбнулся, так любая сразу же сама подол задрать была готова. ВСЁ!!! ХВАТИТ ЕМУ! Пусть теперь сам страдает! Пусть узнает, как мы из-за него мучались!

— А ты, Ирка, и не любила его. Так, просто его молодостью и задором пользовалась. Да и тебя бы он точно замуж не взял.

— Рот свой захлопни, карлица. Это меня-то он бы не взял? Да мне только глазом моргнуть, и за мной любой с базы хвостом ходить станет. И не с базы тоже любой! Нужен мне твой «Пашенька»! Вертихвост хренов!

— Эх! Не ссорьтесь бабоньки. Правильно он сказал. Кончилось это счастье – было да прошло. И ну его, постылого, нахрен. Пусть ничей он так и остается. А я завтра пораньше со службы отпрошусь, да и на танцы пойду. Жизнь-то ведь она еще не кончилась. Глядишь, еще с кем повезет.

— А что, Ир! Права Светка-то. Давай помиримся. Пошли все втроем завтра на танцы сходим. А если Пашка туда сунется, я специально мужиков попрошу чтобы ему рожу бесстыжую начистили. И плевать мне и на пистолет и на угрозы его.

— Точно, девки! Давайте глядеть, чтоб он на танцы больше ни разу не совался! Дал ведь нам слово служить, и любовь в гарнизоне не крутить больше? Вот пусть и держит слово! А если поймаем на вранье… Ух, как он у нас об этом пожалеет!

— Ладно, подружки. Давайте расходиться уже. Завтра утром с опухшими глазами показываться неохота. И так уже про Пашку полгарнизона судачит. Нечего их поганым языкам еще и нового повода давать…

* * *

Тем же вечером в совсем даже обратном формате собрания обсуждались несколько другие вопросы, но, однако, имеющие прямое отношение к той же, недавно вернувшейся в гарнизон, персоне. На столе между суровыми фигурами красных командиров, стояли несколько стеклянных банок с пивом и пара тарелок с копченой рыбой. Было заметно, что мужчины бдят о чистоте своих мыслей и собрались тут не для попойки, а для обсуждения серьезных вопросов.

— Да-а, Вася. Мы с тобой уже пятый десяток давно ломаем, а таких страстей не помним. Чтобы нормальный парень за один-единственный год столько раз поменяться успел…

— Думаешь, не бывает? Не скажи Сереж, ты Диму Бельского помнишь? Ну, который с нами в Китай в 29-м поехал. Он же после первой же аварии, когда едва в «Фоккере» не сгорел, пил ведь тогда не просыхая. Мы думали все, потеряли человека. А уже потом, когда нас под Чжалайнор кинули, он ведь сам в бой рвался. К командиру отряда раз семь ходил. Да только начальство запретило ему самолет давать. Когда еще затемно вылетали, хорошо, что из нас никто его лица не видел. Потому что с какими глазами он нас на земле после того боя встречал, мне вовек не забыть. Мне тогда казалось, что ну никак нельзя его в небо не пускать. А когда приказ отдали ему в Россию возвращаться, он же плакал. И до самой своей смерти в 35-м не пил ведь человек. Я потом от многих слышал. Беззаветной храбрости стал летчик. Эх, если бы не та последняя авария… Я бы с ним сейчас в любой самый тяжелый бой спокойно бы пошел. Так что все ж бывает такое, Ильич.

— Хм. Наверное, прав ты, Иваныч. Хотя когда я рядом с Пашей сидел, ну никак поверить не мог, что это тот же Колун. Не мог это быть тот же Паша, который в марте прямо в казарме блевал с перепою. Глядел я ему в глаза, и казалось мне, что не в Пашкины глаза гляжу. Мне колючий взгляд нашего летного Батьки, Петра Баранова покойного, вдруг почудился. Глупость конечно, но мне, Вася, даже на пару секунд страшно стало.

— М-да. А ты знаешь, Сереж, появилось в нем что-то такое странное. Я все отмахивался от этого ощущения, думал, мне кажется. Да и никак это поточнее ухватить у меня все не получалось. А вот когда он мне сказал, мол, коли в этот полет с ракетой не пустишь меня, я в десант переведусь… В общем, сразу я ему поверил. Видно было, что ни хрена этот ухарь уже не боится. Плевать ему было в этот момент, и на то, что взорваться мог, и на то, что мать одна останется, и даже на то, что его из ВВС выкинут. Он словно одержимый теперь. В общем, другим стал Паша. Видать что-то случилось с ним за ту неделю.

— Даа. Вот и верь после такого в то, что мистику придумали. Мы-то с тобой старые материалисты. В партии уже хрен знает, сколько лет состоим. Но вот после такого хочется канистру святой воды в Ленинской комнате на всякий случай держать.

— Брось дергаться, комиссар. Ведь лучше стал человек. Нам бы радоваться с тобой. Вон сколько полезного он всего за пару недель высыпал. Светлая у него башка, Ильич.

— А если темная?

— Опять ты за свое. Ну чем он тебя испугал. Тем, что перестал о себе думать, и хочет, чтобы наши хлопцы любого врага порвать могли?

— Нет, Вася не этим. Ну ладно, по этим реактивным движкам ему и, правда, американцы наплести могли. И то мог бы и не поверить. А он ведь верит, да так словно ему родная мать это сказала. Но вот скажи, откуда у него эти знания по пулям? Да и насчет того, что ребята не смогут нормально из вражьего тыла выбраться. Он ведь верит в это так, словно бы точно знает.

— Вот это ты брось, комиссар. Даже если ему какое-то откровение после очередной бутылки было, мы должны к этому с точки зрения материализма подходить. На пользу или во вред оно нашему полку. Ну и как эти новые придумки полку навредить могут? А?

— Хм. Полку и ВВС может и не могут. Но ты же сам жаловался, что устал от его безумных идей.

— Я? Жаловался, да. Устал я с ним сильно. И волос я седых из-за этого засранца и, правда, нажил. Но я в него верю. Пока все, что этот змий ни придумывал, все для нас полезно было. Да, приходилось часто глаза начальству мозолить. Да, и матюки за его бредни выслушивал. Но я тебе вот что скажу. Наш это теперь парень, со всеми потрохами наш. До самой печенки наш. Я своим нутром чую.

— А НКВД?

— А что НКВД? Подумаешь, не захотел наш изобретатель ждать два года. Пока в дебрях управления ВВС примут решение, со всеми его согласуют, да нам его обратно сверху и спустят. Просто Пашка дюже хитрым стал. Если погранцы такие самолеты быстро получат, то и мы их скорее увидим. Трудно ведь просить то, чего в природе нет. Вот тут он тысячу раз прав! Ну а когда оно уже появилось, то попробуй нам откажи, особенно если для ВВС с того толк будет. Так что я пока вижу, только то, что Пашка свою хитрость нам на пользу применяет.

— А если…

— А вот на это ты, Ильич, нам и нужен. Гляди в оба за ним. Увидишь, что он не к добру, а к худу меняется. Сразу же за рога или за хвост его хватай, и полковым знаменем, вместе с уставом ВКП(б) его осеняй. Чтобы, значит, эта адская сущность-то отпустила его.

— Все бы тебе, Васька, шутки шутить. Сам бы попробовал парням в душу влезать. Думаешь легко?! А? То-то. Ладно уж, пригляжу я за ним…

* * *

Сегодня Павла наконец-то приступила к своим обязанностям в ШМАСе. Суета первого рабочего дня слабо контрастировала с нервными событиями предыдущего. Утром Павла вспомнила и подвела итог своим недавним успехам на новом месте службы. Незадолго до той эмоциональной сцены в сквере, она сходила, записалась в гарнизонную библиотеку, и успела пообедать. Уже после шекспировских страстей, Павла сходила, отправила письма, и посетила Управление НКВД на улице Парижской Коммуны. Там к ней особых вопросов не возникло, хотя письмо в Харьковское управление и вызвало немалый интерес, как впрочем, и письмо майору Скрынникову в пограничное училище. Но сами конверты никто вскрывать не стал, наоборот в секретной части их быстро опечатали в присутствии Павлы, и выдали ей на руки какой-то квиток.

«Мдяяя. Как на идиота на меня местные контрразведчики вчера пялились. Хорошо хоть нормально под расписку документы у меня приняли. Я-то я грешным делом уж подумала, что на меня и тут охота объявлена. Как же…Нужна я им в этом их сонном царстве…».

После этого она успела посетить три занятия в ШМАСе. А около шести вечера состоялась ее новая встреча со школьным начальством. Честно признавшись майору, что кроме двух дисциплин без подготовки она читать пока ничего не может, Павла выпросила себе еще несколько посещений чужих занятий, и была великодушно отпущена. Майор спокойно разрешил ей пока взять на себя уже полностью освоенные темы, с возможностью расширения состава предметов после более детального ознакомления с программой школы. Вечером снова было утомительное чтение, на этот раз методичек и учебников. Спать она отправилась, когда остальные койки ее комнаты уже были давно заняты счастливо разглядывавшими сны парнями. Ночь просвистела незамеченной, проснувшись, Павла даже не удивилась своему новому месту жительства. Но вот, наконец, после завтрака началась ее новая преподавательская карьера. Так толком ничего и не решив со своими альтернативными предметами, Павла начала со своей бесспорной ключевой компетенции. Первое занятие у нее было с укладчиками парашютов. Занятие прошло привычно и рутинно. Среди обучаемого контингента попадались в основном ловкие ребята, но была и пара «безруких». Обоих она усиленно гоняла, заставляя многократно переукладывать ЛП-3. При этом она подробно и в красках рассказывала недотепам, чем для парашютиста могут обернуться их неаккуратные действия. После занятия, Павла успела еще раз бегло пробежаться по школе, внимательно прислушиваясь к проводящимся занятиям, в надежде зацепить еще что-нибудь интересное. К ее сожалению, у оружейников был перерыв, и Павла только и сумела, что расспросить одного из преподавателей о номенклатуре изучаемых боеприпасов. Пожилой дядька с петлицами военинтенданта второго ранга добродушно и неспешно рассказал об имеющихся экспонатах. Они более-менее подробно успели обсудить только взрыватели осколочных бомб, на большее у Павлы времени не хватило. Поблагодарив старика за беседу, она отправилась на свой следующий урок. В этот раз она вела «Воздушную стрельбу» для стрелков бомбардировщиков, в паузах между репликами, продолжая свою неистребимую внутреннюю дискуссию.

— Товарищи. Я знаю, что у вас это не первое занятие по этой теме. Но я сегодня коснусь немного других моментов воздушной стрельбы. Как я уже сказал перед началом нашего занятия, сам я летчик-истребитель. И вот, поэтому расскажу вам о том, что происходит в воздушном бою не только по эту, но и по другую сторону вашего прицела. У каждого из вас на столе лежат схематические изображения вида из вашей кабины стрелка. Их несколько. Это вид в направлении хвоста самолета СБ. Виды в направлении обоих крыльев самолета СБ. Вид вниз под хвост. И вид строго вверх. Сейчас мы с вами проиграем один учебный воздушный бой. Я буду играть за истребители противника, а вы за самих себя. Свободные места у нас в классе есть, поэтому рассаживаемся тройками, так же, как летят самолеты в строю. Солнце пусть находится, например, сверху в направлении левого крыла нашей колонны клиньев. Затем возьмите проекции соседних с вами самолетов и приложите их к тем секторам на схемах, которые они должны занимать в связи с вашим местом в строю. Обведите красными карандашами сейчас те сектора обстрела, которые вам, исходя из вашего положения в строю, требуется контролировать в первую очередь. Затем желтыми карандашами те сектора, которые требуется контролировать во вторую очередь. И после этого обведите зеленым те сектора, которые и без вас хорошо контролируются другими стрелками.

«Ничего-то я по вооружению своих огненных птиц пока так и не узнала. Блин. И снова этот вечный вопрос людей со средним техническим образованием. Что же мне делать? Хотя раньше это вроде был просто лозунг агонизирующей интеллигенции с корочками о высшем гуманитарном в кармане? Хм. Но сейчас-то этот вопрос должен мои лыжи в нужную лыжню направить. Значит, не «что», а «куда» мне делать? Угум. Так. На подозрении у НКВД я все равно остаюсь. Значит, делиться со мной сведениями о новинках никто не станет. А чем же я тогда своих «крокозяб» вооружать-то буду. Ну, допустим, дадут мне жутко секретные ШВАКи. Хватит мне этого? Смотря для чего. Если для стрельбы по чему-нибудь вроде ТБ-1, то, наверное, хватило бы. А вот для стрельбы по плотно сбитому строю даже не немецких, а всего лишь японских бомберов, этого уже маловато будет. Хм. Так я вроде бы и писала в предложениях, что для реактивных машин требуется, в том числе и реактивное вооружение».

— Закончили обводить? Хорошо. А теперь будем считать, что вашу эскадрилью на пути к цели атаковали истребители противника в составе двух стандартных звеньев. Причем одно из звеньев атакует эскадрилью, справа снизу по ведущей тройке. Сначала рассмотрим его атаку. Для этого всем нужно найти соответствующий сектор на одном из рисунков, соответствующий вашему положению в строю. Треугольники лобовых проекций вражеских истребителей выложите в атакуемый сектор. Вопрос всем, если противник замечен вовремя, то кто из стрелков эскадрильи должен первый успеть открыть по ним стрельбу? И сразу же второй вопрос куда дальше будут перемещаться вражеские истребители, уходя от оборонительного огня эскадрильи? Не спешите отвечать, сначала сформулируйте четкий ответ и обоснуйте его.

«Задумались «защитники хвостов». Ничего пусть подумают. Итак, о чем я там себе извилиной скрипела? Да. Реактивное вооружение. Ракеты. Хм. Тогда уж не просто ракеты, а блоки неуправляемых ракет. Или, все-таки просто РС-82 на подкрыльевых установках? Угу. Так они мне и выделили это «супероружие», хотя бы по паре снарядов на борт. Может, хотя бы шашками твердого топлива поделятся? Щаз! Затопыривай голубушка губу обратно. Хрен они, чем поделятся. Нет, к реактивным снарядам РНИИ меня наверняка и на пушечный выстрел не подпустят. Как же, такая «великая тайна». А может, хрен с ним, и уже потом обойдемся теми готовыми «катюшными эресами», когда это вооружение стандартным станет? Угу. Значит в сорок первом. То есть в Монголию мои «крокозябы» полетят, как обычные пулеметные «ишаки» только чуть более скоростные из-за своих «Тюльпанов». Мдаа. Тогда не видать нам нормальных блоков НАР до самого начала войны, а может и до ее окончания. Испытать-то их в воздушных боях мы не успеем. А без такого оружия скоростные атаки вообще могут оказаться малоэффективными. Ну и на хрена козе баян? В чем тогда будет смысл, создания реактивной авиации, если ее даже использовать с толком не удастся? Ведь без блока НАР никакого нормального перехвата одним реактивным истребителем звена бомберов не выйдет».

— Готовы отвечать, товарищ сержант? Я вас слушаю.

— Сержант Максименко. Первым, товарищ старший лейтенант, откроет огонь крайний правый стрелок ведущего первого звена. И когда противник окажется в зоне действия нашего огня, то уйдет вправо с набором высоты.

— Обоснуйте свое утверждение. Только учтите, истребителю для сокращения дистанции с дальности предельной для обнаружения его самолета, и до дальности открытия огня, требуется от 10 до 30 секунд. А сами истребители трудноразличимы на фоне земли из-за хорошего камуфляжа. Додумайте ответ, я не тороплю.

«Итак, продолжим, в чем смысл козы с баяном? И что там еще у меня звучало о перехвате звена одним истребителем? Гхм. Это-то вообще откуда? Кто это у нас такие нормативы в тактику реактивной авиации заложил? А? Хм. Известно кто. Непризнанный стратег из эпохи развала социалистической системы. Ладно, возьмем этот средней хреновости вариант вооружения с РС-82. Что мы с него иметь-то будем? Максимум попадет залп эрэсов в один Юнкерс, да и то чудом. Зато «мессеры» своими «эрликонами» за это время из «реактивного ястреба» сито сделают. А может и не сделают, ведь скорость то у него есть. Или нет? Скорость-то у него есть, но лишь до начала атаки. Ему же для надежного поражения бомберов придется ее снижать километров до четырехсот с небольшим, а уже потом заново скоренько так набирать. Даже если пару раз у наших пилотов такое получится, все равно «фрицы» быстро противоядие найдут. Ведь атакующий фашиста истребитель каждый раз будет вынужден сам сбрасывать скорость и подставляться под огонь. Ну, а любым скоростным машинам для такого быстрого гашения и набора скорости требуется мощная крыльевая механизация. Которую доводить мы будем как раз до самого конца войны. В общем, ерунда пока получается. Это что же выходит? Что не нужны тогда вообще реактивные самолеты? Сделать поскорейча массовый ЯК-9 и конец Люфтваффе. Мда».

— Товарищ старший лейтенант, я не готов ответить на вопрос.

— Тогда присядьте пока. Кто готов отвечать?

— Красноармеец Музычко. Разрешите, товарищ старший лейтенант?

— Слушаю вас, товарищ боец.

— Первыми откроют заградительный огонь с дальней дистанции штурмана ведущего и правого ведомого замыкающего звена. Увидев их очереди, противник может уйти еще ниже, чтобы атаковать строй со стороны бомболюков. При такой тактике часть стрелков и штурманов огонь вести не смогут. Или для этих стрелков и штурманов время наблюдения врага в прицеле будет измеряться всего парой секунд, недостаточных для надежного поражения самолета из пулемета.

— Хороший ответ, товарищ Музычко. Товарищи стрелки, всем все стало понятно?! Или у кого-нибудь есть вопросы?

— Хорошо. Если ситуация понятна, то рассмотрим пока вторую атаку со стороны солнца уже другого звена вражеских истребителей. Расположите их на схемах. Представьте, что эти удары произойдут почти одновременно. Когда представите, подготовьте описание своих действий и тех секторов, где по логике должны будут появляться атакующие истребители….

«Пишите, ребятки пишите. Была бы еще польза от этих занятий. Хотя вот этот ухарь точно свою «Катюшу» в обиду не даст. Если, конечно, пилот и штурман у него толковые будут. Молодец Музычко! Вот таких «солистов» да побольше бы было в наших «оркестрах». Ладно, продолжим наш «ракетный мозговорот». О чем я там с собой трендела? Угу. Так прям и разбежалось Люфтваффе. Как же, держи карман шире. В общем, или все или ничего. Или полностью вооруженный реактивный перехватчик, или бестолковые полумеры типа ЯК-15. Я, конечно, выбираю первое. А, значит, блок неуправляемых ракет нужно обязательно хоть в суррогатном виде, но надо его сделать и испытать. И испытать их надо в Монголии. Ни в Польше, ни в Финляндии для него целей не будет. Зато, если сделать такую страсть, то даже без реактивных ястребков, хотя бы те же Ил-2 смогут под крыльями таскать не по 8 РС-82. А уже по целых 28 РС-57, а то и по 80. С таким залпом от реактивных истребителей сразу бы стало больше толку. Только где же мне взять готовую шрапнельную БЧ да еще и калибра 57мм. А может все же обычную шрапнель от трехдюймовки использовать, а? «Хрен, на!» Как говорит Иваныч. С таким же успехом, можно обычные РС-82 использовать. Размеры корпусов у них отличаются мало. Только вот больше четырех штук их в блоке не поместишь без сильных последствий для аэродинамики «ишака». Хотя четыре таких блока это уже 16 эресов. Угу. Правда с такой нагрузкой скорость его сразу километров на 60–80 скиснет. Но самураям этих километров ведь может и хватить. Нет. Перехватчики все же нужно делать с парой пушек и двумя-четырьмя блоками ракет. Кстати, сами блоки можно ведь и на конце крыла вешать. Гмм. Нет, наверное, это сильно маневренность снизит. Ведь чем ближе все тяжести к центру масс, тем маневренней самолет и по крену и по виражу. А нужен ли нам вираж. У нас ведь полуреактивные монстры. Втопил газ на обоих «Тюльпанах» и… И, стоит им сдохнуть в бою, как превращается эта «Царь-полетушка» в тяжелую неуправляемую хрень. А ведь даже сбросить эти реактивные орудия летчик не сможет, ибо они жутко секретные. Мда-а-а. Ладно, послушаем пока наших «хвостострелов».

…

— А если ваш сосед слева уже ведет огонь по вражескому самолету, то вы что же, товарищ боец, этого противника вообще что ли незамечаете? Думаете, ваш сосед вечно по нему стрелять будет, и вам самому вообще не придется на эту цель огонь переносить?

— Товарищ лейтенант. Но меня ведь с другого борта атакуют!

— Ну и что, что вас атакуют. Для вас и для всего строя, какая из этих атак опаснее? Ну? Поняли меня? Про дистанцию огня ведь тоже забывать нельзя. И заодно посмотрите в глаза своему ведущему, из-за ваших действий его уже сбили …

Поиздевавшись над стрелками своей дотошностью до самого конца занятия, Павла, наконец, частично получила тот результат, на который рассчитывала. Стрелки стали четче отслеживать эволюции вражеских самолетов, и надежнее контролировать своих соседей. Хотя Павле было непонятно, почему при наличии на СБ радио, занятия по воздушной стрельбе проводятся без учета переговоров между бортами. Дав себе задание потом разобраться с этим, она вышла из класса. Вместо перекура Павла снова отправилась к добродушному военинтенданту. Тот в это время прямо в классном помещении пил чай из блюдечка.

— Приятного чаепития, Мирон Лукич.

— Заходи, заходи молодежь. Снова про взрыватели старика пытать будешь?

— Да не совсем. Мирон Лукич, скажите, а калибром корпуса 57мм у вас бомб часом нету? Ну, там из артиллерийских боеприпасов переделанных или самих снарядов.

— Ишь, чего спросил. Давненько меня о таких снарядах не спрашивали. Это же английский морской два с четвертью дюйма. И на кой он тебе сдался?

— Понимаете, Мирон Лукич, очень мне для одной богатой идеи нужна шрапнель такого вот калибра.

— Темнишь ты чего-то, старший лейтенант. Почему нельзя обычный трехдюймовый калибр взять? Вон их, сколько шрапнелей на складах валяется.

— Потому, товарищ военинтендант, что шибко уж он тяжелый да толстый. А мне их в тесный пучок вязать нужно. Меня бы наверно и калибр 45мм устроил, но для них ведь шрапнелей не делают.

— А почему ты спросил именно про этот калибр?

— А я про другие и не слыхивал. Так как, есть такой хоть где-нибудь?

— Такой? Навряд ли. Когда Гражданская закончилась, видел я году эдак в 23-м такие снаряды в Псковском арсенале, но уже тогда их совсем мало было. На бронепоездах тогда стояло всего несколько таких зенитных орудий, вот для них видать и лежали. Ну, а чуток другие не пойдут тебе?

— Это, какие же?

— Да хоть от 2,5 дюймовых горных или десантных пушек к примеру.

— А они разве остались еще? Это ж, какая древность! Годов восьмидесятых, наверное, еще.

— Те снаряды, что я в 32-м в Крыму видел, были 1891 года выпуска.

— Хм. И много их там было?

— Да пол пакгауза забито. Там в основном морские снаряды к сорокасемимилиметровке Гочкиса лежали. Ну, а эти видать для десантных пушек Барановского не иначе еще с начала века так никто их и не трогал. Сами-то пушки еще в двадцатых признали утратившими боевое значение. А вот снаряды, наверное, остались, может, для чего и приспособят их.

«Так, так, очень интересно! Если такие снаряды есть, но никому не нужны, то может они нам как боеголовки НАРов сгодятся. Гммм. Вроде даже что-то из моего времени вспоминается. То ли по телику я смотрела, то ли по радио слушала. Там вроде про Карабахский конфликт что-то рассказывали. Угу. Упомянули так мельком, что, мол, при разоружении одного из банд-формирований был захвачен аж целый шестидесятичетырехмилиметровый миномет кустарного производства. Мелочь вроде? Ага. Это во время чеченской войны такому уже никто не удивлялся, а в то время такое еще в новинку было. А вот откуда в стране такому оружию взяться в конце 80-х?! При том, что границы еще были не такими дырявыми как тремя годами позже. А? Вот это вопросец! Очень может быть, что ствол орудия и, правда, был самодельный, хотя мог и оказаться переделкой той же горной пушки. Но вот мины к нему… Чтобы их выпускать хотя бы сотней штук, это же, целый маленький завод создавать надо. И гораздо проще и выгоднее взять те же готовые снаряды и просто их доработать. Ну, а единственные российские снаряды, которые имели похожий калибр это те самые обсуждаемые с этим делом, снаряды к пушкам Барановского. Здорово! И если уж тех снарядов до самого Карабаха хватило, то для моих затей и подавно хватит!».

— Мирон Лукич, огромное вам спасибо за идею. А где их достать-то можно, и какие примерно это были снаряды? Ну, там вес их, радиус зоны поражения.

— А все ж тебе-то они зачем?

— Да вот хочу предложить командованию кассеты для мелких бомб под крылья истребителя подвешивать. Чтобы зенитки штурмовать при атаках вражеских аэродромов.

— Хм. Что ж. Это дело. Только не пойму, зачем тебе именно такой калибр? Ну да ладно, расскажу что знаю. Граната у тех снарядов весит пять с половиной фунтов, ну в смысле 2,5 килограмма. А шрапнельный стакан около трех килограммов весит. Сам-то он стальной, только донце у него чугунное, чтобы, значит, при выстреле шрапнель-то не шибко нагревалась. А вот на какое расстояние она бьет, этого я не знаю. Это тебе уже надо самому в справочниках глядеть.

— А достать эти снаряды, где можно?

— Так в Севастополе. Если шибко надо, я тебе могу письмо к одному моему другу написать. Надо тебе што ли?

— Надо, Мирон Лукич! Только поехать сам я не смогу, сможете для моего крымского товарища письмо написать?

— Да на здоровье. Чего ж тут жалеть то…

Занятия продолжались. До конца дня Павла успела провести для стрелков и бортмехаников наземное занятие по покиданию самолета с парашютом. Еще прочитала укладчикам короткую лекцию по правилам и нормативам хранения и переукладки парашютов. Потом уже сама Павла посетила занятия по электрооборудованию самолета СБ. Посетить параллельно идущее занятие по обслуживанию и ремонту убирающегося шасси у нее не вышло. Зато она смогла выпросить у ведущего те занятия военинженера 3-го ранга пару методичек с обязательным их возвратом владельцу. Чуть позже с начальником ШМАСа она согласовывала планы проведения учебных прыжков из СБ. Запланированные ею прыжки с имитацией падения сбитого самолета Коробицына сильно озадачили. После четверти часа уговоров тот все же согласился, но с условием его личной предварительной проверки методики. А предложение Павлы вести кусочек занятия по электрооборудованию самолетов, майор хоть и воспринял критически, но потребовал подробный план занятий к середине следующего дня. Потом Павла смогла посетить занятие по обслуживанию пулемета ШКАС. Потом снова библиотека. В более длительных паузах между делами она успевала перекусить. В общем, к вечеру Павла честно призналась себе, что из этого дня ею выжато вполне достаточно. Когда Павла уже пыталась заснуть, раздался осторожный стук в дверь.

«Ну, если это очередная «пассия», то я ее прямо тут командирским ремнем воспитывать буду».

— Разрешите?

— Проходите, товарищ…

— Не обязательно общаться по званию. Мы можем с вами прогуляться?

— Конечно.

Быстро одевшись, Павла вышла в коридор. У лестницы ее ждал мужчина в летном реглане. Этого человека она видела не так давно в другой форме. В форме лейтенанта госбезопасности.

— Машина ждет вас, товарищ Колун.

— Хорошо, через пять минут буду готов.

Не зная, долго ли продлится эта поездка, Павла успела сходить перед отъездом в туалет. Лейтенант госбезопасности не возражал и не торопил ее. Машиной оказался шикарный по нынешним временам ЗИС. Несмотря на темноту ночи за окнами машины, занавески внутри были тщательно задернуты. Ехали уже почти час. Шофер и сопровождающие молчали, а сама Павла тоже не собиралась свои тревоги и волнения выдавать вопросами о своем скором будущем. Сперва она для развлечения еще пыталась считать повороты и отслеживать курс движения. Минут пятнадцать ей это даже удавалось, но после еще нескольких поворотов почти в обратную к направлению движения сторону, она поняла, что может определить только примерное направление. Вроде бы ее везли куда-то на северо-восток, а может и на север. Усталость незаметно делала свое дело, под мерное урчание мотора глаза Павлы начали слипаться. Поначалу она стойко боролась со сном, то насвистывая в уме бодрящие шлягеры типа «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди…», то старательно вспоминая намертво заученные когда-то в аэроклубе положения Наставлений по производству полетов авиации Вооруженных Сил Союза СССР 1957-го года. Но видимо приемы этой борьбы для данного поединка оказались не слишком эффективными. Поскольку через какое-то время силы ее закончились, и ее накрыл очередной странный сон.

...

— Батя, гляди! Осетр играет.

— Да-а, Панька. У тебя шибко зоркого, вроде и готово, да бестолково. Это же, Панька не осетр. Это же карп-годовик плеснул. Неужт не понял? Эх ты, рыбак не моряк. Вроде и любишь ты, Панька, это дело, а видать другая тебе планида. Чёй-то не верю я, что твоя жизнь на реке-то пройдет. Лучше уж покуда малый, приглядывай-ка ты себе другое дело.

— Батя! Ну чего ты сразу? Колуны ж отродясь всегда на реке жили. Сам же мне рассказывал. А я всё-всё запомню, только ты меня почаще на путину бери.

— Ну-ну, пострел. Ладно, спешить-то нам покуда некуда. А может, тебе из всей нашей фамилии и вовсе великая судьбина уготована. То ли совсем уж грамотным станешь, мамку переплюнешь, то ли еще каким знатным начальником. А? Кто ж его заранее узнает? Ну а жизнь-то, она потом уж сама всех по кочкам рассадит.

Удивление сменилось каким-то странным оцепенением, горло Павлы перехватило. Но в глазах ребенка, которыми она смотрела на воду с борта маленького кораблика, не было ни слезинки. Павла вдруг почувствовала, что с самого детства ей очень хотелось вот так же просто быть рядом с таким же сильным родным человеком. Ласковые и немного насмешливые упреки этого дядьки, разбудили в ней детскую мольбу о семье. У каждого детдомовца, эта мечта тлела где-то в самой глубине души. И каждый хранил в себе эту искру по-своему. Одни бравировали своей беспризорностью, другие, наоборот, отовсюду пытались зачерпнуть хоть капельку ласки и участия. Ну, а третьи закрывались от внешнего мира за маской спартанской невозмутимости. Себя она относила как раз к последним. Даже тетя Нина не смогла толком пробиться через выставленную ею наружу упрямую защиту. А вот эта сцена нежданно-негаданно, словно автогеном прожгла в несокрушимой сверкающей броне ее характера широкую брешь.

Мир качнулся перед глазами, и новая сцена разрушила хрупкое наваждение. Павла видела занятие в школе. Какой-то мальчишка, краснея, мялся у доски. Строгая учительница, зябко кутаясь в шаль, требовательно задавала вопросы. Она то и дело обращалась к классу «Кто из класса может ответить?». В такие моменты глаза Павлы оказывались уткнувшимися в стол, в тщетной попытке спрятаться за спинами товарищей. Но пригнувшемуся телу приходилось разгибаться, когда звучала слова «Паша Колун! Ну-ка, помоги своему приятелю». Голос ее маленького тела смущенно бубнил что-то. Павле становилось смешно. Сама она с самого детства училась хорошо. Потом ее веселили сцены выяснения отношений между мальчишками. Как, ругаясь глупыми словами, толкались в коридоре. В драке на кулаках парень чаще терпел поражения, и потому старался побыстрее сократить дистанцию до ближнего боя. Вот катаясь по полу, он быстро опутывал своими руками тело противника и одерживал победу.

«Так вот откуда твоя тяга к борьбе взялась, Паша. Хм. Стало быть, терпения и ловкости тебе в кулачной потехе не хватало. А вот я бы, наверное, и в боксе могла кой-чего добиться, если бы в СССР разрешали девчонкам перчатки одевать. У меня-то в детдоме просто выбора не было. А задирали и били меня ничуть не меньше наших мальчишек. Так что, Паша, надо мне будет твои слабости, потом как-нибудь изжить. Чтобы, значит, наше общее тело, мне какую-нибудь бяку в рукопашном бою не выкинуло».

Школьные сюжеты сменяли картины и запахами домашней жизни. Тишина маленькой уютной квартиры нередко сменялась резким материнским окриком. Павла привычно пыталась уворачиваться от мокрого полотенца в руках красивой рассерженной женщины. Ей самой в детстве часто попадало за разное и от преподавателей и от воспитателей. Но этому мальчишке, похоже, доставалось не меньше. Впрочем, его неуемный характер тому немало способствовал.

— Ну-ка, живо сел за уроки! Я кому сказала?!

— Ну, мам! Я потом все сделаю.

— Когда это потом?! Я тебе дам потом! Живо садись! Пока все ответы не проверю, гулять у меня не пойдешь.

— Ну, можно я у Лехи дома все напишу?

— Нечего мешать дело с бездельем! Сначала сделаешь, потом уже иди. Гляди у меня Пашка! Сбежишь сейчас, накажу отцу, чтобы в пятницу не брал тебя с собой.

Павла мысленно сочувственно хмыкала. И все равно она бы не отказалась даже от такой суровой мамы. В материнском взгляде мешались, тревога, злость и беспомощность. Было ясно, что женщина выбивается из сил пытаясь выучить своего бестолкового отпрыска, в надежде дать ему хорошую судьбу. Ребенок этого явно не ценил. Иногда она сердилась на Пашку, когда его взгляд начинал шарить по фигурам не только одноклассниц, но и взрослых женщин.

«Куда смотришь стервец! Еще нос твой не дорос на теток пялиться. А ну живо отвернулся! Гм. Не слышит меня это чудо в перьях. Да и хрен с ним, на то и мальчишка. Это же не я, которая всю юность и молодость «членским билетом в юбке» была. Тут нормальный, а не безполый пацан. Вот только сопля он еще, а туда же под юбки заглядывать».

События сменяли друг друга. Чувства уже не так сильно одолевали Павлу. Она понимала, что спит, и лишь дивилась своим ощущениям. Даже неумелые поцелуйчики Пашки с его школьными подружками её не смущали. В ее детстве это не считалось сильно предосудительным. И плакали девчонки на груди друг у друга и целовались при встрече и прощании. Но для паренька это явно был знаковый опыт. А Павла просто удивлялась этому нежданному «кинопросмотру».

«Гхм. Ну и дела. Сплю и сплю я себе в машине, как сурок. Голова моя, небось, уже на плечо лейтенанту госбезопасности сползла. А тут вместо нормального сна, словно бы кино смотрю в кинотеатре. До чего же это техника дошла? Вот хотела я биографию Павла заучить. Вот и получила. Только расписаться в получении негде. Мдяя».

Перед ее взором продолжали мелькать события и люди. Водоворот имен, слов и образов, то бурлил своей огромной воронкой, то обволакивал ее тенистым омутом. Она с удивлением отмечала, что вспоминает имена этих людей, и связанные с ними истории. Но новые сюжеты тут же смывали эти мысли, и переключали ее внимание на другое и более важное. Один раз ее сердце замерло и наполнилось горечью. Такое чувство она испытала всего раз лет двадцать назад, когда хоронили тетю Нину. Тогда ей было никак не заплакать, и сейчас глаза мальчишки удивленно переводили свой взгляд с одного лица на другое. Словно бы не понимая, почему эти люди собрались здесь. Несколько пустых гробов хоронили на маленьком кладбище. Большой группой стояли с непокрытыми головами люди в черной одежде речников. Широко распахнутые и полные слез глаза девочки-подростка. Воющие рыдания матери Павла. Пожилой усатый дядька с влажными глазами сотрясающий рублеными фразами зябкое утро. А вокруг студеная весна и в поисках зерен, скачущие по могилам пичуги.

«Пустые гробы… Они погибли в реке и тела их никогда не найдут. Как никто и никогда не найдет тел наших погибших пилотов. Батя Павла своей жизнью и своей гибелью словно показал сыну, как надо жить и как надо умирать. А мне все это когда-то показала наша тетя Нина. Я запомню и это. Мне теперь за двоих жить придется. А смерть свою я хочу встретить вот так же, как и отец Павла. Как ее встретил МОЙ отец, так будет правильнее».

Картины продолжали сменять друг друга. Мальчишку отчитывали рассерженные мастера на заводе. Его били пацаны в подворотне, а потом сидел у колонки и холодной водой успокаивал свежие синяки. Потом его материл начлет аэроклуба за хулиганский пилотаж на У-2. Потом ее гоняли в хвост и в гриву в Одесском училище. Размазанным перроном промелькнули будни молодого летчика на Житомирской авиабазе. Потом было еще много всего. И вдруг сюжеты замедлили свой бег.

«Чего это? Никак эта чехарда помедленнее пошла. Может, что-то важное кажут. Раз так заострили мое внимание на этом. Ну, там экстренное сообщение Совинформбюро. Только вот я пока никак не пойму. Где это мы? Вроде не Житомир».

Павла ощущала себя сидящей в знакомой кабине И-152. Мотор урчит на малых оборотах. Полупрозрачный диск винта гонит потоки прохладного воздуха мимо козырька кабины. Пилот поправляет очки на лице и вертит головой. Обрамленное верхним крылом небо покрыто далекими перистыми облаками. Мимо кабины с гортанными криками бегут какие-то низкорослые люди в смешных треугольных шапках. На плечах у них коромысла со странными квадратными ведрами. Грозно кричит чуть более высокий человек, который бежит рядом с этой цепочкой, подгоняя палкой отстающих. Павла не может понять кто это такие. Но летчика эта картина видимо уже не интересует, он поглядывает на стоящего у края поля человека с флажком. Наконец тот махнул флажком, и ее руки сами отпустили тормоза и прибавили обороты мотора. Разбег. Вот руки пилота привычно отрывают биплан от полосы и за ведущим разворачивают его в сторону моря. Море искрится солнечными зайчиками. Истребители делают несколько кругов собирая строй эскадрильи. Постепенно набирая высоту, самолеты все дальше уходят от берега. Вот ведущий покачал крыльями и начал с набором высоты забирать севернее. Оглянувшись назад, Павла заметила тающие в дымке контуры береговой черты. Характер полета меняется. Маневры становятся резче. Глаза пилота пристально вглядываются в туманную даль, выискивая далекую цель.

«Сивакин, если он наш ведущий, их явно видит. А вот Паша крутит башкой бестолково. Куда это он смотрит, балбес!? Ага, перестал тупить. А вот и они! Словно слепни за коровой вьются. Десятка полтора-два вроде. Нет. Вон там выше еще группа».

Отсвечивая в лучах утреннего солнца, чуть в стороне от строя советских истребителей, к побережью летит группа самолетов, издали похожих на неуклюжих птиц. Расстояние между группами сокращается. Впереди и ниже вражеской колонны идут какие-то незнакомые бомбардировщики, выше двумя группами вертятся истребители. Японские истребители она узнала легко.

«Так вот ты какой, Мицубиси А5М он же И-96. На фотографиях-то симпатичнее смотрелся, а на этих уродцев даже смотреть противно. Так мне противно, что я, видя вас, даже кушать не могу. Значит, будем мы сегодня с вами, приятели, драться. Ух ты! Это кто там раньше нас в драку полез?! Ну-ка, ну-ка. Да это же «ишаки» на 96-е спикировали! Эй, «длинноухие», нам добычи оставить не забудьте! Угу. Наверное, у нас своя добыча будет. Серега нас на бомберы выведет. Ну, сейчас начнется».

Снова, как в том первом сне со всех сторон замелькали пушистые веревки пулеметных очередей. После первой атаки на бомбардировщики самолет Павлы оторвался от ведущего. Он уже самостоятельно пристраивался к двухмоторному японскому самолету, судя по всему, итальянского происхождения. Вот только о вражеском стрелке пилот-истребитель вспомнил видимо не сразу. Заградительный огонь оказался неточным. Истребитель Павлы сделал несколько скольжений, пикирование и горку, уходя из прицела, и сам ударил в ответ. Одна очередь. Другая. От кабины стрелка посыпались куски остекления. Вдруг по крыльям истребителя, словно охотничьей картечью хлестнуло несколько пуль.

«Японец на хвосте! Ну держись, Паша! За хвостом-то гляди, не зевай. Не, ну вот ведь олух! И чему его только Сивакин учил? Колун не спи, твою дивизию!».

Советский истребитель крутанул петлю и увидел у себя на хвосте «японца». Горка, правый боевой разворот. Японец попытался удержаться, но отстал и бросил противника.

«Виражат-то они черти хорошо, а вот двигатель у них слабоват, и скороподъемности маловато. Тем мы и живы. А сейчас-то нам куда? Ах, вот вы как, гады?! Паша, гляди!».

Павла внезапно заметила, как на другого «Чижа» навалилось сразу два 96-х. Пилот, глазами которого она смотрела на этот бой, долго раздумывать не стал. Стремительно спикировав, он четырехпулеметной очередью с дальней дистанции заставил их выйти из-под обстрела и бросить добычу. Спасенный пилот, покачал ему крыльями, а сам снова рванулся в гущу боя. Снова сменяющие друг друга атаки на бомберов и отражение атак истребителей японцев. Мохнатые веревки рядом с кабиной. Еще пара щелчков по плоскостям…

Вдруг бой как-то неожиданно затих. Побросав бомбы в море, японцы уходили. Калейдоскоп мельтешащих крыльев и пулеметных очередей сменился негромким пчелиным жужжанием мотора. Самолет Павлы пристроился к ведущему. Немного покружили, поджидая остальных, и стали снижаться. Сначала взгляду открылось голубое пространство, покрытое забавными крылатыми драконами джонок. За ними пестрел берег. Под крыльями бипланов по берегам широкой реки раскинулся город.

«Ну, здравствуй Кантон. Теперь хоть буду знать, какой ты, оказывается, сверху красивый. В книге-то по черно-белым фотографиям и не разберешь ничего».

Самолет Павлы приземлился на тесный с двух сторон упирающийся в постройки аэродром. Внезапно сюжет снова сменился. Сначала мелькнула круговерть каких-то невнятных мизансцен. Но вот суета образов отступила, и Павла увидела перед собой шумное застолье. Справа сидел Сергей Сивакин, слева какой-то незнакомый летчик. А напротив, смеялись и дурачились явно не русские парни. Причем некоторым из этих парней было уже за тридцать. А вот на углу стола какая-то миловидная девушка недвусмысленно улыбается, глядя в глаза Павлу. На плече у нее висит небольшой фотоаппарат.

«Красота, конечно, любая достойна внимания, но вот так откровенно пялиться… Тебя, что Паша не учили приличному поведению? Как об стенку горохом. Ууу! Блудный конь».

Шум и гам иногда перекрывается звоном бокалов. Закуска на столе явно восточного происхождения. Руки опасливо пытаются поймать вилкой какие-то слепленные из белого теста и расписанные под гжель цветочки, но передумав, подцепляют что-то похожее на пельмень. Закуска отправляется туда же куда просвистел очередной бокал. Вкус у этого пельменя интересный. Кто-то за спиной начал терзать гитару, но на него зашикали. Вперед вылез какой-то американец и на ломанном русском вперемешку с английским прово згласил тост «За… дружба! Ту френдшип рашн энд америкэн». Крики одобрения чуть стихают одновременно с новым обжигающим глотком.

Снова картинка меняется. Вот вечерняя набережная с беззаботно гуляющим по ней прохладным летним ветром. На воде крики лодочников. Чайки дерутся из-за какой-то еды. Запах йода и гнилой рыбы. Рядом идет та самая американская журналистка. Кокетливо заглядывает в глаза.

— Пол, э ти рили сбить ту джапен плайн?

— Йес Катеринка.

— Вай ю кол ми Катеринка? Плииз, кол ми Кэтрин.

— А по мне, что Катрин, что Катюшка, что Катеринка. Лишь бы веселая была.

— Велл, а ти где жить Раша?

— Откуда я родом?

— Йес, родом?

— Волга ривер слыхала? Так вот есть на ней такой Саратов таун.

— А-а-а. Понима…

Павла слушала эту беседу, и ей все больше становилось стремно. Девица явно заигрывала с парнем. А тот по всему был тоже непрочь «пожечь все мосты в округе».

«Ты куда это, кобель ей все за ворот-то заглядываешь? А? Тоже мне комсомолец! Полпред советской державы в Китае, блин! Во-первых, она буржуазная журналистка. Во-вторых… Эх, кого я воспитываю! Этого шалого котяру уже никаким веслом по морде от этого зрелища не отвернуть. Ну, Паша! Правильно тебе по приезду того ордена не дали! Даже если и заслуженного. И от полетов тебя правильно отстранили. Я бы тебя еще до кучи и из комсомола выгнала бы. А вот новый испытательный срок послала бы на северный полюс отбывать. Чтоб у тебя там все испуганным ежиком свернулось. Ой, что-то мне все это очень не нравится. БЛИИИН!!! Серега Сивакин же про это самое мне в «Театральном» намекал! Ой! Мама! Паша перестань!».

Последний ответ Колуна Павла не расслышала. Картина снова поменялась, но лицо осталось тем же. Они куда-то спешили, наконец, цель видимо была достигнута. Это был какой-то обшарпанный частный дом. Двое заговорщицки держась за руки, и стараясь не шуметь, поднимались по лестнице. Вот хлопнула дверь в пустую квартиру. Рука мужчины отпустила тонкое запястье и легла на талию, притянув женщину к себе.

— Ноу-ноу, Пол. Ай мэррид.

— Катрин.

— Вэйт! Нот со иц фаст. Дон´т харри ап! Пол!!!

— Катрин!

«Ах ты, гад! Ты что же делаешь, мерзавец! Разложенец хренов! Стой! Куда! Хватит! Не сметь! Ну, Колун! Не зря тебя, гада, НКВД пасет. Ты же качественное сырье для вражеской вербовки. Да за такое… да ты же подлец… Нет! Павел стой! Мама! …Нету тут мамы, и эта гадкая кобелина не слышит меня. А эта тоже хороша! «Я замужем», а сама-то! Блин! Ну, я и попала! Ой, что же мне нецелованной старой деве теперь делать! Изнасилуют ведь сейчас. И глаза-то закрыть не получается, этот гад не дает. Ну ладно с той Симой. Там как-то само все получилось, я даже не поняла толком, что там со мной происходит. А тут! Ой! С. ука! Ну, хоть волком вой, не слышит ведь гад! Эй!!! Эй, вы там! Уёой! Ну, вы, те, которые мне эти мультики крутят! Ну-ка, быстро закончили порносеанс! Ой, мама! Михалыч!!! Уооох! Ффуу. Эх, жаль «Кулибина» здесь нету! Дядя Савва бы меня спас. Ага. Хрен бы он меня спас! Еще сам бы нам с Маринкой свечку держал, сводник хренов! Ой, б. я! Гааадды!!! Если бы меня в том подвале вот так пытали, я, наверное, все бы тем тварям рассказала. Не смей! Нееет! Ах ты, гад! Да я тебя за такое, когда проснусь, кастратом сделаю! ПОМОГИТЕ!!! Ууюююууух. Оооооо… Неужели все кончилось? Ну, слава партии. Вот ведь сволочи… Фуууу. Что? Не поняла? Это что еще такое?! Катрин, ты что охренела! А ну стой скотина! Ты же вроде журналистка, а не б. дь какая! Хотя в штатах это видимо одно и то же. Стой сволочь! Кому говорю! Аааа! Убью эту тварь, если когда-нибудь увижу! Не смей! Хватит! Меня ж сейчас вырвет. Мамочки! Ауыыыыыооаааааааа! Ну, с. уки!».

Ничто не может длиться вечно. И пытки стального характера все же, наконец, закончились. Павла мысленно мелко вдрагивала от ужаса и омерзения. Говорить ей ничего не хотелось. В это время начались другие сцены. Вот калейдоскоп очередной раз замедлился. Судя по положению солнца, в Кантоне был вечер. Павла немного успокоилась. Ветер приятно холодил лицо. Открытая машина везла нескольких советских пилотов вдоль реки. От воды веяло зловонием. Вдоль берега было привязано множество небольших плотиков с навесами.

«Ой, мамочки. Что же они твари со мной сделали? Ой, как стыдно. Вот гады-то…Поскорей бы проснуться. Только бы те страсти больше никогда не повторялись. Ой, как страшно! До сих пор ведь в душе вздрагиваю. А тут у нас что? Что это тут еще за «китайский лесосплав»? Хм. Да ведь это у них дома на плаву! Во дают! Прямо тут и живут что ли? Видать земли им не хватает… И, судя по запаху, гадят они тоже прямо тут. Мдаа. Скорее бы уже проснуться».

Новый сюжет был похож на один из уже виденных. Снова застолье, только на этот раз советских летчиков не видно. Хотя один вскоре все же нашелся в углу в состоянии полной расслабленности. Видимо сильно перебрал парень. Сигарный дым плотным облаком повис над столом. На банджо играет веснущатый американский парень. Павла опрокидывает стакан и чувствует, что пора посетить удобства. Ее сильно покачивает. Потыкавшись в разные двери, она, наконец, обнаруживает сортир. Судя по ощущениям на «малое удовольствие» организм Колуна категорически не согласен. Ей навстречу с широкой улыбкой на довольно-таки славянском лице вышел американский парень. Хлопнув по плечу, он на хорошем русском насмешливо выдал.

— Хей Пол! Береги штаны, товарищ! А то у меня запасных нет. Поэтому, давай, торопись.

— Да пошел ты Джек!

Вожделенная кабинка, наконец, захвачена, и наступает время напряженной медитации. В животе сердито бурчит. Взгляд, расслабленно разглядывающий непристойные карандашные картинки на двери кабины, вдруг следует за каким-то шорохом вниз. Внизу в широкой щели под дверью происходит, что-то интересное. Павла видит, как под дверь просовывается какая-то тетрадка. Голос Джека снаружи комментирует.

— На, держи, Пол! Это тебе, чтобы ты не уснул. Почитай, потом оценишь. Только вернуть мне в целости не забудь. Это тебе не тойлет-пайпэ! Окей?

— Сам играй в свой хоккей, а мы и к футболу привычные. Изыди, буржуйский чирий!

Павел, кряхтя, произносит еще пару каких-то неразборчивых ругательств, но берет тетрадь в руки. В тетради стихи. Часть из них написаны на русском, но с ятями и ижицами. Павла листает тетрадь, изредка вчитываясь. Стихи напоминают стиль поэтов Серебрянного века.

«Он из эмигрантов что ли? Джек, хм, а фамилия его как? Ага, вон на обложке что-то есть…».

Страницы со стихами заканчиваются. Дальше идет какой-то конспект на английском. Мелькают формулы, и даже маленькие диаграммы. Английский Павла знала через пень колоду, поэтому вчитываться не стала. Тем более что сам читатель листал довольно быстро. Между двух листов тетради оказался вклеен сложенный вчетверо тонкий лист папиросной бумаги с каким-то чертежом. Чертежи читать Павла умела, и суть ухватывала быстро. Это был какой-то компрессор с крыльчаткой. Понять что-то еще было трудно. Вероятно, это был блок от какого-то компрессора или нагнетателя. Но самого читателя эти чертежи никак не заинтересовали. Пролистнув еще пару страниц и закрыв тетрадь, он занялся своим главным делом. Единственное ценное, что из этого Павла успела надежно выцепить, касалось фамилии и места учебы этого американца. На обложке было написано.

«Jacob Verbitski. Cambridge. Massachusetts Institute of Technology. Faculty of Engineering».

Павла отметила для себя, что этот Джек отлично подходит на роль информатора по реактивным движкам. Додумать ей не дали, новая сцена привлекла ее внимание. Перед ней маячили спины мужчин. Дальше было пустое пространство, а за ним виднелись знакомые лица американских парней. Они стояли молча, понурив головы. Высокий и уже немолодой мужчина поднял на руках две фотографии. Что-то сказал. С одной из фотографий с улыбкой глядело лицо Джека. Чей-то тихий голос кому-то рассказывал.

— Они в порту были. Принимали оборудование. Из них только Майкл вон уцелел, его сразу в больницу отправили. А эта группа «Мицубиси» как раз по порту с первого захода бомбы сбросила. Даже повторять не стали. Развернулись и скорее удирать подальше от берега. Наши их уже над морем догнали. Вот такие дела, ребята. А Боб этот еще в шахматы хорошо играл, помните.

«Угу. Боб в шахматы мог, а Джек стихи красивые писал. Веселый был парень, и с юмором. И не важно, что он какой-нибудь эмигрантский сынок. Вот такие дела у нас, ребята. Такие дела, что к японскому счету еще пара задолженностей сегодня добавилась. А перед таким зрелищем даже твой, Паша, разврат меркнет. Но это не значит, что тебе все позволено. А вам, «мультпрокатчики» хреновы я тоже ничего не забуду…».

...

Все опять поплыло вокруг, и Павла открыла глаза. Урчание мотора и сидящие спереди и сбоку сопровождающие. Сон закончился. Павла зевнула и протерла глаза.

«Неужели проснулась. Ну, слава партии. После такого сна, буду теперь засыпать бояться. Хоть отдохнула чуток. Биография Пашкина опять же, и Китай… Но Паша этот! Да и Катрин та! В общем, сволочи они оба! И еще те мерзавцы, которые заставили меня вместе с ними… Гады, в общем! Испоганили мне душу! Извращенцы!».

Вот машина стала притормаживать. Под колесами прошумели доски настила.

«… Угу. И куда это мы все едем? Снова деревянный мост через какую-то речушку. Не сильно широкую. Метров двадцать мы настилом гремели. И чего? И ничего. А мост-то у нас по счету уже пятый. Хотя сколько мы таких проехали пока я спала? Это еще если не считать те несколько каменных мостов в черте города. И захотела бы потом восстановить направление поездки, да не смогу. Гм. Так куда все-таки? А? На расстрел-то вроде бы черезчур далековато везти. В камеру меня, как Штирлица закрыть могли бы и в Житомире. Значит, скорее всего, не для допроса едем. Хм. Все же интересная штука жизнь. Сегодня застрелиться пытаешься, завтра курсовой проект защищаешь. Или, например, то в Крыму с парашютом прыгаешь, то еще через день воздушные бои ведешь, а еще через пару-тройку дней везут тебя словно «Железную маску» куда-то в неизвестном направлении. Мдаа. Нет, для чего они шторки со всех сторон задернули, мне, конечно, понятно. Давать мне вычислить местоположение того объекта куда мы направляемся, они не станут. Не дураки же? Допустим, они везут меня на какой-то секретный объект. И вполне естественно говорить, куда едем, заранее никто не собираются. Ну и еще им возможно интересно поглядеть, как это я себя в такой необычной обстановке вести буду. Гмм. Ну-ну, товарищи «темнилы». Глядите на поведение гражданина подозреваемого. Думаете, я попытаюсь выпрыгнуть на ходу, чтобы в леса уйти? Нахрен оно мне надо. С жизнью я уже давно попрощалась, а смерти и боли бояться мне комсомольский билет не велит. Мдяя. Но вот если представить, что мне поверили пусть и не до конца… Даже, не то чтобы поверили, но просто решили попытаться проверить и использовать мои предложения. Тогда мы с почетным конвоем едем на какой-то секретный аэродром НКВД. На котором их начальство видать решило проводить обучение воздушному бою погранцов по моим методикам. А судя по виду транспорта, площадка находится недалеко от Житомира, как и просил известный фантазер товарищ Колун. Ух, ты! Никак свисток паровозный слышен. Может, подъезжаем?».

До следующей остановки, машина ехала еще минут десять. Наконец, мотор был заглушен, дверцу открыли, и Павла увидела странное, и неожиданное зрелище. Это был явно не аэродром. Узкая дорога впереди была занята несколькими грузовиками, а в конце этого пути среди болотистого редколесья располагался большой участок земли, огороженный неслишком высоким забором из колючей проволоки. В ночном тумане тонули огоньки окон, спрятанных за колючкой домов. До самого же огороженного участка оставалось пройти всего метров двести, но ее спутники почему-то не торопились. Они вышли из машины и тихо переговариваясь, разминали ноги. Вскоре стала понятной и причина этой задержки. Невидимая в ночном тумане узкоколейка вдруг зазвенела своими рельсами, и из-за поворота показался небольшой состав, толкаемый крохотным паровозиком. Он коротко свистнул и протащил свои платформы и вагоны мимо расположенного по ту сторону путей и, только сейчас замеченного Павлой, КПП и мимо замерших по эту сторону путей машин. Пока поезд неспешно полз, Павла напрягая зрение, пыталась рассмотреть местные достопримечательности. Сквозь клубы тумана она с трудом разглядела несколько строений, расположенных в середине этого странного «коровьего выгона». Одно из них своими дымящимися трубами было похоже на заводской цех. Рядом с ним находилась высокая водокачка и еще несколько более низких сооружений, издалека тоже смахивающих на водокачки.

«Хм. Вроде какое-то производство. Завод тут у них, что ли? Может и завод. Но вот те бараки с краю явно мне о грустном напоминают. И конфигурация их и вышки по углам, вон того маленького внутреннего загончика, уж очень сильно на обычную «зону» смахивают. Я-то на такие еще лет пятнадцать назад в северных командировках насмотрелась. А может, они мне профессию сменить решили? Угу. Гимнастерку на ватник, а штурвал на лопату или пилу двуручную. А чего ж тогда общаются так подчеркнуто вежливо? Или тут у них «зона высокой культуры и быта»? Мда-а. Загадки, загадки. А, ладно! Пока, как говорят на Востоке «положу ковер своего терпения в сундук ожидания». Они ведь тоже долго молчания не выдержат, вот пусть сами мне все и расскажут».

— Товарищ Колун, садитесь в машину, мы еще не доехали.

Павла, кивнув, снова заняла свое место в салоне ЗИСа.

«Угу. «Товарищ» стало быть. Но вот надолго ли? Хм. Ума не приложу».

Наконец, преодолев за грузовиками переезд, и въехав через КПП на территорию, не то завода, не то лагерной зоны, машина остановилась уже окончательно. «А завод-то цементный вроде. Вон те вертикальные цистерны с поручнями поверху, которые я сначала за маленькие водокачки приняла, не иначе как шламбассейны. А вон там, значит, сырьевые мельницы у них. Мда-а. Ну и каким боком все это к нашему делу? Ни хрена пока не понимаю».

— Товарищ Колун. Заходите в здание. Сдайте на входе оружие, а дальше вас проводят.

«Там в подвал спускались, тут по лестнице подниматься. Но оружие тут тоже сдавать приходится. Оказывается, что у немцев, что у наших, порядки-то одинаковые. Или весь этот колорит Семенов с Татьяной Лиозновой на пару придумали? Не, наверное, и, правда, совпадение. Ведь с оружием пускать кого бы то ни было, кроме охраны, чревато. Мдя-я».

Встретивший ее на входе сержант госбезопасности забрал у Павлы ТТ и передал его дежурному. На третьем этаже он проводил ее до кабинета, но сам заходить не стал. Павла переступила через порог. В небольшом кабинете за столом сидели три человека. Из всех троих она узнала только одного. Капитан госбезопасности Кувшинов улыбнулся и первым поприветствовал ее.

— Здравствуйте, Павел Владимирович.

— Здравия желаю, товарищ капитан госбезопасности.

— Вот он какой, наш таинственный изобретатель. Знакомьтесь – товарищ Колун.

Только сейчас Павла заметила на зеленых петлицах повернувшегося к входу военного комбриговские ромбы. Сидящий напротив него мужчина был одет в гражданский костюм, но пронизывающий и чуть скептический взгляд недвусмысленно показывал его принадлежность к соответствующему ведомству.

— Товарищ комбриг, старший лейтенант Колун по вашему приказанию прибыл!

— Вольно, товарищ старший лейтенант! Проходите, присаживайтесь.

«Правильно, сесть-то я всегда успею. Присядем пока». Кувшинов представил своих собеседников. Комбрига звали Георгием Григорьевичем Соколовым, и он оказался, ни много ни мало, а командующим пограничными войсками страны. Другой участник этой встречи, несмотря на цивильный вид, имел такое же звание, только звучало оно немного иначе. Майор госбезопасности Давыдов Михаил Аркадьевич. Он и задал первый вопрос.

— Товарищи, кто первый?

«Первый что? А то я еще пока самбо не забыла. А после таких, как сегодняшний, снов, я драться до последнего вздоха буду. И даже связанная по рукам и ногам настроение и удовольствие испортить могу».

— Товарищ Колун, из вашей биографии следует, что вы после школы около полугода работали на Саратовском кораблестроительном заводе. Сначала на слесарном участке, потом на литейно-отрубном. Потом окончили курсы электриков. Все правильно?

«Проверяете, что ли? Так это раньше надо было делать еще в Харькове, например, в доме пять по Совнаркомовской улице. А сегодня это дело по всему видать бесполезное. Я ж теперь и в кровати за Павла могу на экзаменационные вопросы отвечать».

— Почти все. Только завод не кораблестроительный, а судоремонтный. И он не совсем в Саратове, а в Балаково стоит. Кроме того что вы перечислили меня несколько недель стажировали на токарном и шлифовальном участках, и еще на сварщика пытались учить, но сказали, что у меня для этого руки слишком кривые. А еще по обслуживанию дизеля меня еще сам Батя покойный на «Пионере» обучал.

— Занятно. Этого в вашем деле нет. А еще где учились? В юридический институт вы случайно на лекции не бегали?

— Никак нет, товарищ майор госбезопасности, в институт не бегал. Как впрочем, и в Театральное училище. В аэроклубе, это да, учился. Ну а потом уже Одесское летное заканчивал.

— А вот наличие у вас чувства юмора, это плюс. Ладно, раз вам по своему образованию добавить нечего. Тогда для начала просто расскажите нам, откуда взялись ваши знания и идеи по поводу производства ваших учебных пуль и использования для защиты от них тканно-алюминиевой брони?

— Слушаюсь. Идеи взяты из боевого опыта войны в Китае, а выводы из них опробованы были на стрельбище в Саки.

— Что значит из боевого опыта? Поясните подробнее. Только вот по уставу каждый раз отвечать не обязательно.

— Такой опыт был получен мной во время командировки в Китай. За полгода я научился не только «японцев» сбивать, но и за своим хвостом смотреть. Разрешите для пояснения задать уточняющий вопрос?

— Спрашивайте.

— Как вы думаете, что чаще всего делает подготовленный по нынешним методикам мирного времени молодой советский пилот, получив от врага самую первую вражескую очередь в крыло своего самолета?

— Среди нас тут пилотов нет, поэтому ответить мы не можем. Ну и что же он делает, расскажите?

— Такой пилот вместо быстрого маневра ухода от вражеского огня начинает вертеть головой и рассматривать, кто это по нему стреляет, и куда это ему попало. Если же он занимается таким созерцанием хотя бы секунд пять, то следующую очередь, его самолет получает уже по кабине или по мотору. Если мы оставим ситуацию с обучением военных летчиков в варианте как есть, то так и будут наши молодые ребятки с удивленным взглядом сгорать в самолетах. Я лично убежден в том, что для большинства наших молодых пилотов работает незыблемое правило. Пока они сами не услышат, как пули лупят по обшивке их аппарата, по-настоящему правильно мыслить и действовать в бою они не начнут. Вот когда сам пройдешь через это, тогда и начинают в голове появляться такие мысли. И про пули и про броню. Были бы у нас в училищах или в бригадах наземные тренажеры, имитирующие перемещения самолета и звуки попадания пуль в обшивку, может и не понадобились бы такие учебные пули и полубронированные истребители.

— Хм. Убеждены, значит. Ну, а сама эта технология, откуда взялась?

— Да я в Крыму с одним мальчишкой-гончаром ее и отработал. У его отца-гончара в тот день гости были, не мог он мне помочь, вот своего сына и послал. А у того парня Ахмета голова светлая и руки золотые оказалась. Я-то и сам не знал, какие там проблемы с технологией производства могут вылезти. А он, когда мы с ними столкнулись, сразу же целых три решения предложил. Так что сами пули не мои, а совместной разработки.

— Мальчишка-гончар, значит помог. А если бы он не встретился, то и пули бы не придумались, так что ли?

«Не шибко верят эти начальники в такие стечения обстоятельств. Как впрочем, и в то, что таланты в человеке вот так внезапно проснуться могут. А с Пашкой-то, хоть и извращенцем мне все же повезло. Как все же удачно вышло, что он на том судоремонтном заводе поработал. Теперь хоть не придется из себя совсем дикого самоучку корчить».

— Погоди ты, Михал Аркадьич, его по технологиям пытать. Пусть сперва расскажет, каких результатов он с моими харьковскими летунами в воздушной стрельбе этими пулями достиг.

— Товарищ комбриг, у нас и времени-то совсем мало было, поэтому результаты ну очень скромные. Обучаемые смогли меня условно сбить всего два раза.

— Всего два? Ну а ты их сколько раз за это время сбить сумел?

— Сам я всех пятерых противников, сбил каждого раз по пять-шесть. Но из этих сбитых – половина в парных боях, когда мне ведомый хвост прикрывал. Будь у нас времени побольше… Хотя бы месяц был бы. Тогда бы все то, чему я в Китае научился, они бы уже превзошли.

— Слыхали, товарищи? Вот он оказывается, каков, вояка?! Ладно, будем считать, что познакомились. А сейчас, товарищ Колун, расскажите нам о втором из предложенных вами направлений работ. Что вы там насчет разведения «Тюльпанов» предлагали?

— Товарищ капитан госбезопасности, а как же допуск?!

— Опять он за свое! Видали, товарищи, как товарищ Колун о безопасности технических секретов нашей страны беспокоится? А? Вот тебе допуски на всех присутствующих. На, читай.

— Прочел? Ну, тогда рассказывай обо всем и поподробнее.

— Есть рассказывать. Только вот чертежей на сам двигатель я с собой не захватил. Но если дадите листы бумаги, то смогу быстро схему набросать и по ней объяснить.

— Рисовать не нужно, чертежи я привез. Бери и показывай.

…

Через полчаса Павла закончила свой рассказ.

— Вот поэтому установка таких двигателей на обычные самолеты уже может дать выигрыш в скорости и высотности, правда длительность их работы пока маловата. Производство ведь еще не серийное. И материалы там используются, какие под руку попадутся. По-хорошему, весь процесс производства нужно с нуля создавать. Есть правда возможность использовать готовые детали малых турбин, что и было сделано мастерами ХАИ. Вот бы еще институту помочь вместе с турбинным заводом продолжать исследования, тогда через год-полтора у нас уже настоящие моторы были бы.

— А про то, что вы рассказывали о тех американцах, которые по-русски хорошо говорили, можете что-нибудь добавить?

— Могу добавить только то, что один из них явно русский эмигрант. Это он мне свою тетрадь показывал. В ней я чертежи двигателей и увидел. Зовут его Джекоб Вербицкий. И сам он, то ли учился, то ли преподавал в Масачусесском технологическом, вроде бы на инженерном факультете. Второго звали Боб, вот про него я ничего сказать не могу. Оба погибли в порту Кантона во время японской бомбежки.

— Ну, а почему вы сразу же по возвращении из Китая не рассказали обо всем этом? Или даже прямо там в Китае.

— А не поверил я этим американцам. Читал ведь я ту тетрадь Джека в туалете. Я вообще быстро читаю. Поэтому целых два раза я его записи прочитать успел, пока Джек не вернулся и не забрал тетрадь у меня. Этот американец пишет с дореформенной орфографией. И слова там не пролетарские, а словно бы… в общем, он как белая контра их пишет. Вот и решил я никому про это не рассказывать. А как появится случай сначала самому во всем этом убедиться. Знаю, виноват я, что не доложил. И готов за свой проступок понести наказание.

— С наказанием разберемся потом. Сейчас пока посидите в соседней комнате, скоро мы вас позовем.

— Слушаюсь.

«Дааа, товарищи. Врать это вам не мешки ворочать. Аж упрела от волнения. Все ж остались у генералов и полковника кое-какие сомнения. Ладно, хоть, как говорил Шарапов, «на враках не поймали». И где мне теперь ждать решения совещания суда? Ага. Хорошо, когда о тебе заботятся. Приведут, уведут. Гм».

Павла, утирая трудовой пот со лба, вышла в коридор. Дождавшийся ее сержант отвел ее в другой кабинет. Ожидавшая оказаться в камере с решетками на окнах, она удивилась увиденной сцене. За накрытым столом сидели майор Скрынников и еще трое каких-то военных. Впрочем, сотрудников госбезопасности военными можно было назвать с некоторой оговоркой.

— Павел Владимирович, приветствую! Ну как ваши успехи?

— Здравствуйте, товарищи. Успехи нормально. Сейчас начальство решит про эти успехи, и, надеюсь, объявит.

— Понятно. Ну, тогда присоединяйтесь к нашему позднему ужину. Знакомьтесь. Колун Павел Владимирович, судя по всему, наш будущий главный инструктор воздушного боя. Это Ванин Александр Петрович, наш будущий, главный технический организатор. И Горелкин Иван Олегович наш будущий командир особой эскадрильи. А это Полынкин Сергей Петрович, он будет вас на земле защищать.

«О, как! Да тут, оказывается, уже все решено. Кроме Скрынникова, уже целых трех человек к делу привлекли, а начальство просто последние кости обсасывает. Ладно, поглядим, что за люди эти два старлея и один лейтенант госбезопасности. Пока ведут себя вроде по-людски, но все равно придется мне с ними тщательнее знакомиться. Как-никак, нам и людей вместе обучать и, возможно, в бой идти. Вот только, что там с начальством? А ну как они не посчитают меня достойным такого доверия. И как они меня еще в бригаде моей отмазывать будут? Мдя-я».

Поначалу Павла вела себя за столом настороженно. Но старшие по званию явно понимали состояние старшего лейтенанта, и не давили своими чинами и авторитетом их грозного ведомства. Через некоторое время между людьми в комнате завязалась оживленная беседа. Павлу засыпали вопросами. Пришлось немного рассказать о Китае, потом о стрельбах в Саки и об учебных боях в Харькове. Павла заметила, что пересказывая запомненные ею воспоминания Павла, все чаще начинает их воспринимать уже как свои собственные.

…

— А аэродром для обучения где?

— Есть аэродром, даже целых два. И полигоны к ним имеются.

— Это все хорошо. Но как мы будем на ИП-1 людей обучать, если он на вертикалях и «ишаку» и И-14-му уступает?! Их же потом переучивать придется!

— Иван Олегович, но можно же, двигатель помощнее на них поставить, вот и сравняются в маневренности. А переучиваться максимум неделя.

— Олегыч. А Павел-то прав. Эта не самая главная проблема.

— И в чем же Алексей, по-твоему, самая главная проблема?

— Главная проблема тут время. Нам еще самолеты бронировать и производство пуль налаживать вот куда времени уйдет куча. За это время двигатели два раза поменять успеете. А вот на обучение времени совсем мало остается. Вашу эскадрилью ведь наверняка в быстром темпе готовить будут.

— Да тут, Иваныч, везде куча проблем вылезет. Нам же еще ведь и инструкторов учить…

— Иван Олегович, а какой планируется состав этой особой эскадрильи?

— Это пока что для всех нас военная тайна. Но судя по оговоркам начальства, будет вроде бы пять или шесть звеньев И-14 и два звена Р-10.

— То, что надо!

— Хм. Павел Владимирович, я все уточнить хотел. Правда то, что Алексей Иванович, рассказывал, что это вашими трудами сама эта отдельная часть организуется?

— Да какими там трудами. Я же только идею предложил…

В этот момент дверь распахнулась, и собеседников пригласили к начальству.

* * *

— Товарищ старший лейтенант. Решение принято, через четыре дня вы будете прикомандированы к отдельной учебной эскадрилье в качестве пилота-инструктора. За эти оставшиеся дни вам надлежит закончить все свои дела в ШМАС. Кроме того, за последние два дня вы должны сдать все зачеты по теории и технике пилотирования И-16, и получить допуск к полетам. Спрашивайте.

— Товарищ комбриг, но как же… Я же от полетов отстранен.

— А вот как вы за два дня моих пограничных пилотов научили на ИП-1 чудеса творить, и это при том, что сами его впервые увидели. Вот так же теперь и сами «ишака» осваивайте. Ну, а с допуском к полетам мы вам поможем. Вам ясно?

— Так точно. Разрешите доложить?

— Докладывайте.

— Для надежного результата нам для всех самолетов понадобятся новые мощные авиадвигатели. По массе примерно соответствующие М-25В, а по мощности существенно его превосходящие.

— Михаил Аркадьевич, это вопрос для твоих спецов. Сделаете?

— Придется сверхплановую партию М-62-х просить. Ладно, напишем в НКАП, они выделят. По вооружению все вопросы откладываем до возвращения к нам товарища Колуна. У вас вопрос? Говорите, старший лейтенант.

— А можно в виде опыта провести на ИП-1 пробную установку последних самых мощных рядных моторов? Ну, которые сейчас на СБ и другие бомберы ставят.

— Для чего это нужно, поясните.

— Дело в том, что «японцев» ИП-1 изобразить сможет, а вот «мессеров» сымитировать не получится. Считаю, что хотя бы пару таких самолетов сделать будет очень полезно. Тогда можно будет нормально отработать бои на вертикалях. А если еще сможем хотя бы двоих пилотов с испанским опытом найти, то учебный центр гораздо эффективнее станет.

— Гм. Ну что, товарищ майор госбезопасности. Сможем помочь этому делу?

— По крайней мере, попытаемся. У вас все, старший лейтенант, или еще чем-нибудь нас ошарашите?

— Даже не знаю, как вам сказать… Дело в том, что уже сейчас готово четыре прототипа реактивных двигателей «Тюльпан» и их можно поставить сразу на пару самолетов на один И-14 и один Р-10.

— Вот оно как? А товарищ Колун, оказывается, любит подарки поочередно выкладывать. Ну, а испытывать эти самолеты кто будет, нам же с НИИ ВВС договариваться придется.

— Для аппаратов с обновленными двигателями, наверное, придется. А «Тюльпаны» разрешите мне испытывать. Тем более что такой опыт у меня уже есть. Шесть с половиной летных и два с половиной огневых часа на И-Z с одним «Тюльпаном» за мной уже числится.

— Хорошо. Раз вы сами автор мотора, да еще и опыт имеете, значит, вашу кандидатуру на место испытателя будем первой рассматривать. У вас все?

— Так точно!

— Тогда езжайте, отдохните. Больших и трудных дел для вас уже итак немало отмеряно.

— Слушаюсь.

...

Сон был знакомый. В синеватой темноте под крыльями биплана Пилота мелькнули дымящиеся в предутренних сумерках сопки. На самой высокой из них ночными светляками перемигивались огоньки пулеметного огня. Вокруг сопки то и дело коротко сверкали кривые цепочки винтовочных залпов. Несколько орудийных разрывов распустились на обратном скате.

«В ночную атаку, с.уки, идут. Ничего, хлопчики, вы только до середины дня там продержитесь. А уж мы им в тылу задницу-то прижжем. Только продержитесь, ребятушки».

Земля внизу еще была укрыта длинными тенями только начинающегося рассвета, а в небе цвета слоновой кости уже пылало настоящее утро. Вот, блестя в лучах утреннего солнца, впереди идет колонна самолетных клиньев. Тяжелогруженные этажерки чуть покачиваются в прозрачном воздухе. Выбрасывая из патрубков клубы выхлопных газов, самолеты сердито урчат моторами.

«Эх! Наших бы бомберов сюда. Ну, тех, что двухмоторные. Вот они бы этих пигмеев раскатали бы в тонкий блин. Чего это там нам помком-2 крыльями качает. Ага. Предлагает чуть западнее забрать, где облака клубятся. Толково. Угу. Батя, кивнул ему крыльями, подтвердил – «Согласен». Эх! Жалко Димку с собой не взяли, ведь были же самолеты в резерве. Ну да начальству всегда виднее».

Дальше тоже все было знакомым. Зашли с юго-запада. Вот первые разрывы бомб уже поднимают песчаный туман в самой гуще вражеских войск. Вот, наконец, очухавшиеся артиллеристы открывают заполошный огонь по атакующим самолетам. Желтые всплески и белая вата шрапнельных разрывов. Пока еще далековато, но артиллеристы начинают пристреливаться. Вот слева почти в метре у капота мелькает огненный всплеск, и что-то стегает плеткой по левому бедру. Руки непроизвольно рванули машину в правое скольжение, но тут же, снова выровняли за ведущим. Строй самолету нарушать нельзя.

«Спокойно, спокойно! Подумаешь, царапнуло. Еще пара заходов осталась и домой пойдем. Невелика течь, как матросы говорят. Горит кто-то! Эх, паря! Сбил пламя! Ай, маладца! Только держись парняга, только держись. А ну, не отвлекаться! Сейчас ЭРы бомбами тварей причешут, и наш черед настанет пулеметами пройтись. Спокойно, спокойно».

Пальцы, вдавившие гашетку, чувствовали дрожь ведущего пулеметный огонь самолета. Снова в небе вспухают разрывы. Вот снизу с нескольких сторон желто-бурыми в рассветных лучах нитками потянулись, бьющие по самолетам пулеметные трассы. Слышен треск где-то в районе хвоста. Снова разрывы. Самолет подбрасывает очередным шрапнельным разрывом и начинает швырять из стороны в сторону. Снова щелчки на этот раз по крыльям. Пилот бросил быстрый взгляд в кабину, отметив небольшую кровавую лужицу. Кивнул сам себе, и перевел взгляд на ведущего. Вдруг, до этого ровно гудевший М-6 в девичестве бывший «Испано-Сюизой» испуганно чихнул несколько раз, и запел на противной ноте. Летчик бросил взгляд на приборы и досадливо присвистнул. Машина пока держалась в воздухе, но уже было ясно, что повреждения получил не только пилот. Но вот последние атаки закончились, и самолеты развернулись в сторону дома.

«Врешь, не возьмешь! Ничего скоро долетим. Жаль нельзя перевязаться. Если отвлекусь, могу из строя выпасть и своих потерять. А и хрен с ним. Главное, что все наши в строю. Никто ведь из двадцатки не сбит. Тот подбитый ЭР еще раньше из боя вышел и где-то впереди домой ковыляет. А нога… Да ничего страшного. Ранение мелкое, совсем-то кровью не истеку, да и не болит она почти».

Вдруг картина сна перестала быть знакомой. Две правых машины резко качнув крыльями, оторвались от строя и стали набирать высоту правым виражом. Через минуту все стало ясно. С востока на них пикировали смутно знакомые одностоечные самолеты.

«Это еще кто?! А-а-а, «Мартинсайды» британские, мать их в кочерыжку! Штук восемь вроде. Нет, десять. И еще монопланы какие-то. Вроде бы «Юнкерсы». Так, монопланы вроде уходят. И откуда это они только тут взялись? У, твари! Надо их боем связать, чтобы наши ЭРы до базы проскочить-то успели. Щас мы эти «гробы» чуток раскатаем! Как раз это будет наше дело – истребительное. Правда их здорово побольше будет. Ниче! Сейчас поглядим, что они там супротив одиннадцатого»Фоккера» смогут. Хоть и не на новье мы летаем, а все ж научим этих засранцев более не высовываться. Жаль, вот только Димка с нами сегодня не пошел. Э, да чего там…».

Воздух вокруг самолета наполняется звуками пулеметных очередей. Голова пилота не забывает крутиться, осматривая картину боя в ожидании вражеских атак. Вот первый «Мартинсайд» уже пошел к земле. Карусель вращается все злее. Вот второй, дымно чадя, закрутился в штопоре. Пилот удовлетворенно хмыкает успеху своих соратников, и сам пытается поймать своего противника в прицел. «Мартинсайд» крутится ужом, выскальзывая из прицела. Очередь, другая. Вроде попал, но проверить и добить некогда. По хвосту стучат пули вражьего «Виккерса». Вдруг пилот замечает, как рядом и ниже загорается один из своих «Фоккеров» со знакомым номером на хвосте.

«С.уки! Все! Хана вам черти у…..зые! Это вам за Саньку! Н-на-а-аа, тварина! Получай».

Группа Р-1, воспользовавшись теми минутами, которые им дало прикрытие, уже давно покинула этот район. А вот бой истребителей завершаться не спешил. Советские самолеты, прикрывая друг друга, медленно оттягивались к северу. Пилоты понимали, что на долгий бой их запаса топлива не хватит. Враг тоже понимал это, и выпускать их не собирался. Пилот снова крутил головой, раз, за разом уводя свой изрешеченный самолет из вражеского прицела. Вдруг он заметил, что один «Фоккер» стал неуверенно покачиваться с крыла на крыло. Ему на помощь сразу же кинулся другой советский истребитель. Прикрывая подбитого товарища, он отражал атаки одного настойчивого «Мартинсайда», и сам вместе с прикрываемым отходил в сторону своего аэродрома. «Китайцы» продолжали атаки на тех, кто еще не покинул место боя. Против шести оставшихся в строю «Мартинсайдов» ожесточенно дрались два советских истребителя. Несмотря на неравенство сил, бой продолжался уже несколько минут. Вдруг, в очередном вираже, Пилот почувствовал, как мотор сначала обрезал, а потом заработал с перебоями, чихая и теряя обороты.

«Ну, все, приехали! Еще, может, минуты на три меня хватит, а потом амба. Надо будет на вынужденную садиться. Вот только на земле тут укрыться и вовсе негде. Как начнут на меня в голом поле охотиться… Нееет. Сколько мотор тянет, нужно вперед лететь. Только вперед! Хоть до вон тех холмов бы дотянуть. Только бы Петька по-глупому прикрывать меня не взялся. Ведь собьют же дурака! Петя! Петька гляди, я тебе крыльями качаю! Все, выходим из боя. На крылья мои погляди, чучело! Уходить надо. Ну. Эх ты, глухарь токующий».

Но Петр видимо не успевал вовремя поглядывать на напарника, и явно не видел, что с ним неладно. Он увлеченно гонял пару «китайцев», лишь немного смещаясь к северо-западу. Пилот на очередном вираже зацепил своей очередью вражеский «Мартинсайд» и начал в одиночку выходить из боя. На него, сменяя друг друга, пикировали трое «китайцев». Вираж, горка, переворот, пике, снова вираж. Двигатель работал все хуже и хуже. Вот, отбивая очередную атаку, пилот вдавил гашетку и услышал сухой щелчок. Боекомплект закончился. Чуть сзади и в стороне падал, дымя, сбитый «Фоккер» Петра. Завалившая его пара спокойно присоединилась к другим «загонщикам», третий подбитый Петром «китаец» уходил восвояси.

«П....ц! Все! Ни патронов, ни топлива не осталось, да еще и двигло толком не тянет. Эх, Петька, Петька! Чего же ты раньше-то не понял, что пора из боя выходить? Мы же ведь свою боевую задачу выполнили, и бомберов прикрыли. Петька, Петька. И что же мы теперь твоей Люське-то скажем? А вы, с.ки… Радуетесь, да? Думаете, вы нас уже порвали?! Победили советских летчиков, думаете? Угум. Только рано вы, б..ди, радуетесь! Мы ведь у себя в России еще не забыли, как Петя Нестеров своего первого и последнего «австрияка» завалил. Сейчас, сейчас крысы у…..зые …».

В этот момент навстречу самолету, стреляя из двух стволов по его преследователям, пронесся новый участник боя. Это был невесть откуда взявшийся незнакомый «Фоккер». Вот он с третьей очереди завалил один «Мартинсайд». Вот длинной очередью отогнал от хвоста товарища второго.

«Это еще кто? Наши-то еще явно не заправились, кого это сюда принесло? Неужели сам командир отряда на резервном взлетел. А может Димка? Да нет! Не может это он быть, его же от полетов отстранили. Или все же он? Летает, как зверь, вроде его почерк. Дима! Дай этим гадам! Всыпь им за Саньку и Петьку!».

«Фоккер» Димы, крутился вокруг подбитого товарища, сбивая «китайцам» прицел. Враги почувствовали, что добыча может уйти, и, оставив одного загонщика, пошли на обгон целым звеном. В полутора километрах впереди и чуть в стороне от курса поврежденного истребителя, их группа набирала высоту. Видимо, готовились атаковать на встречных курсах. Обернувшись, пилот увидел, как отбив новую атаку тот же самый Димкин «Фоккер» приблизился к нему, привлекая к себе внимание качанием крыльев. При этом, получивший только что его очередь бывший «загонщик», дымя мотором, уходил куда-то на юго-восток.

«Чего тебе, Дима? Не отвлекался бы ты лучше. Нам с тобой километров шестьдесят-семьдесят до базы осталось. Ну чего тебе еще? ЧТО-О-О?! Паша!? Ты-то откуда взялся? Ты же еще пешком под стол ходить должен. Ну, я тебе щас дам, засранцу».

Это было невероятно. Из кабины летящего рядом старого немецко-голландского истребителя на пилота глядело лицо человека, которому нечего было делать здесь в этом бою и в этом году. В тот год, когда Пилоту пришлось воевать в этом забытым цивилизацией дальневосточном углу, парнишка с этими упрямо сжатыми губами еще бегал на занятия в школе, и получал от матери по спине мокрым полотенцем за очередную шалость. Пилот потряс головой, видение не растаяло. Лицо непонятно, как оказавшегося здесь старшего лейтенанта Павла Колуна шевелило губами, что-то настойчиво объясняя. В этот момент идущие далеко впереди и сбоку китайские «Мартинсайды» виражом начали разворачиваться назад для лобовой атаки.

«Бред какой-то! Чего ты, Паша, там шепчешь, да рукой показываешь? Куда тут сажать? Тут тебе, сынок, не Крым, тут Китай, а до аэродрома мне осталось целых четыре, а, может, и все пять десятков километров. Рано еще садиться. Неужт не понимаешь? На земле ведь они меня в момент приголубят. Эх ты, стратег…».

Три «Мартинсайда», выстроившись пирамидой, один впереди и чуть выше, а два крыло к крылу чуть сзади и ниже, выходили на них прямо в лоб. До них было километра два или больше. Летящий рядом «Фоккер» вышел вперед. Он, несколько раз покачав крыльями, просел, изображая посадку. Глядя на это, Пилот только досадливо махнул рукой в сторону мол – «не мешай, освободи лыжню!». Расстояние между группами самолетов быстро сокращалось. «Фоккер» Павла снова подлетел и занял положение сбоку. Вот он постучал себя кулаком по шлему и рукой в перчатке снова показал, мол – «садись пока не поздно». Пилот снова досадливо махнул рукой и погрозил своему защитнику кулаком. Тогда, видимо поняв, что его совет не принят уже окончательно, летчик с лицом «Павла Колуна» перехватив штурвал левой рукой, откозырял соратнику и вдруг открыто, по-мальчишески улыбнулся. Его «Фоккер» не спеша выплыл вперед, навстречу несущимся в лоб китайским самолетам. Было еще далеко, и те пока не стреляли.

«Паша, не дури. Пока ты одного очередью из пары стволов долбишь, остальные из тебя шестью стволами решето сделают. Ты же даже на вираж уйти не успеешь. Они хоть и устаревшие, а стреляют нормально, по себе знаю. Паша, ты чего там выдумал? Пашка, не смей!!! А ну не смей, салага! Тебе же, дураку, еще пять лет в школе учиться, куда ты вообще лезешь, сопляк?! Не твое это дело! Вот сядем, я тебя ремнем-то воспитаю! Паша, не надо. Стой, Паша! Ладно, убедил ты меня, засранец хренов! Слышишь, сяду я?! Слышишь?! Паша! СТО-О-ОЙ!!! ПАШКА-А-А-АА!!!!».

Мощный взрыв от столкновения двух самолетов, казалось, заставил вздрогнуть само небо. Один из соседних «Мартинсайдов» дернулся, уворачиваясь от куска разорванной коробки крыльев и резко пошел вниз. Другой, получив за несколько секунд перед взрывом последнюю очередь, отвернул правым виражом. Вражеские самолеты внезапно исчезли. Пилот, оцепенело глядящий через треснувший от попадания шрапнели плексигласовый козырек своего побитого «Фоккера», увидел впереди пустое небо и где-то там, вдали почти у самого горизонта знакомые контуры посадочной площадки…

«Эх, и дурак же ты Пашка. Эх, и дурак… Я же ведь не в игрушки тогда играл. Я же вас, шпану беспорточную, тогда защищал… Чтобы вы потом нас в небе сменили. Что же ты наделал, ирод?».

Полковник открыл глаза. Сердце сильно колотилось и никак не хотело успокаиваться. По выбеленному потолку метались солнечные зайчики. Рядом тихо посапывала во сне, уже двадцать лет как единственная для него, женщина. Он сделал глубокий вздох и потер глаза.

«Все-таки сон. Ужас-то, какой. Тот бой под Чжайланором я, конечно, много раз во сне видел. Весь целиком, до самой нашей посадки. Но никогда раньше в нем таких страстей не было. Не было, и тут, на тебе! Может прав комиссар? Может в святой воде этого мерзавца искупать, а? Дааа. Анекдот получится, два коммуниста комсомольца в купели купают. Тьфу, ты, ерунда, какая! Ну, Пашка! Лично ведь выпорю засранца! За любую мелкую хреновину теперь воспитывать буду эту шпану саратовскую. Он еще своей порчей теперь мне, своему командиру, спать мешать будет. А?! Во дает, нахал! Чтоб ему самому во сне всякая хрень мерещилась! Ну, Пашка!».

* * *

У-2 заходил на полосу. На аэродроме Скоморохи все полосы были больших размеров, сделанные с запасом, для обеспечения возможности базирования тяжелой авиации. Части истребительной бригады, базировавшиеся здесь, летали часто и полосы авиабазы не простаивали. Но этим утром, кроме катящегося по полосе биплана еще ни один мотор не нарушал тишины просыпающегося аэродрома.

Павла сжимала под мышкой портфель с предоставленными ей Кувшиновым материалами и письмом к командованию 23-го ИАП и 69-й бригады. Вспоминая свой разговор с Кувшиновым, Павла думала о предстоящей работе. Все ли было сказано, достаточно ли будет прозвучавших аргументов, чтобы работам в Харькове, наконец, никто не мешал?

* * *

Перед уходом с секретного объекта, провожающий Павлу капитан госбезопасности успел провести приватную беседу и передать пакет для авиационного командования. Он уже готовился отдать старшему лейтенанту разрешение удалиться, как кульминация прощания была скомкана наивным вопросом младшего по званию.

— Товарищ капитан госбезопасности, есть еще несколько важных вопросов. Я посчитал, что в присутствии командующего пограничными войсками, об этом не стоит «растекаться мыслию по древу». Но вот сами вопросы и, правда, очень важные и срочные, разрешите сейчас вам о них доложить?

— Гм. Докладывайте.

— Я не ошибаюсь, что времени у нас мало, а специфика планируемой работы особой эскадрильи такова, что слишком слабый ее успех может быть негативно оценен начальством?

«Ну прости ты меня на этот раз, капитан-полковник. Такая уж наша крылатая доля, чужую печень клевать. Знаю я, что когда-нибудь мой болтливый язык меня в могилу сведет. Вот только сегодня я еще нужна вам, поэтому вы меня и терпите. А так, уже давно бы сапогами запинали. А мне пока рисковать в беседах с вашим братом необходимо, ибо, если я промолчу, вы все равно, потом мне любой косяк в вину поставите. Так что потерпите пока. Ну как, я правильно ваш взгляд оцениваю? Угу. Нет, наверное, слишком уж мягко по сравнению с действительным ко мне отношением».

— Хм. Не ошибаетесь. И к чему вы клоните? Давайте уже без обиняков, в чем там у вас дело?

— Просто я считаю, что вооружение нам нужно для этой авиачасти новое и очень мощное.

— Предоставления секретных разработок я вам не обещаю. Только то, что выпускается серийно и есть в войсках. Да и то, с товарищем майором придется многое согласовывать.

— А если за время подготовки эскадрильи, это новое оружие создать удастся?

— Каким образом? И что это за оружие? Вы же знаете, что институты годами разное оружие отрабатывают, а вы тут, значит, решили за месяц их всех переплюнуть.

— Не всех. Но, по моему мнению, в рамках действий по отработке вооружения особой эскадрильи, необходимо срочно начать работы вот над чем. Нам необходимо мощное оружие для сосредоточенных атак плотного строя бомбардировщиков. Вот, к примеру, это схема пусковой установки для подвесных блоков боевых авиационных ракет. А вот принципиальная схема ракеты с раскрывающимся оперением. Даже если похожие разработки у нас в стране уже ведутся, я вас убедительно прошу попробовать уговорить начальство. Если нам разрешат самим создать прототип такого оружия, то можно будет сравнить эффективность и выбрать лучший образец. А если начнем клянчить готовое, то можем вообще ничего не получить.

— Только что все это нарисовали? Откуда такие идеи?

— Рисовал по памяти. Первые наброски я еще в ШМАСе делал. А идеи почерпнул в ХАИ. Там есть группа ракетных энтузиастов, вот посмотрел на их опыты и решил, что нам это сгодится.

— Вряд ли удастся заинтересовать этим наше начальство. Это ведь только для стрельбы по самолетам. Ведь так?

— Не совсем. Вариантов назначения и количества боевой нагрузки планируется несколько. В варианте блока шрапнельных противосамолетных ракет, это будет восемь, двадцать одна, тридцать шесть ракет калибра 2,5 дюйма или 63,5мм. Масса блока ракет соответственно, сто, двести и триста килограммов. А в варианте осколочно-фугасных ракет для работы по наземным целям при таком же примерно весе, это будет четыре, девять, и двадцать одна ракета калибра 5 дюймов или 122-130мм. Для удешевления производства противосамолетных ракет можно использовать шрапнельные снаряды пушек Барановского, поскольку сами пушки уже давно не применяются, а снаряды к ним пока имеются на складах. Аналогично, в целях удешевления боевой части ракет для стрельбы по наземным целям можно брать готовые гаубичные или морские снаряды.

— Все это очень интересно, но почему вы решили именно сейчас заняться еще и этими снарядами? Да и еще, откуда у вас такие сведения, я про наличие снарядов к пушкам Барановского?

— Почему сейчас? Если мы хотим добиться действительно серьезного эффекта в Монголии, то готовиться нам нужно к отражению массированных бомбардировок. А перехватить плотно сбитый строй бомбардировщиков без мощного оружия дело непростое. А что до сведений о снарядах… Так, товарищ капитан госбезопасности, просто я в ШМАСе с одним преподавателем разговорился. Он там по бомбовой нагрузке занятия ведет. Я вообще-то думал использовать для этого английские снаряды калибра 57 мм, но мне тот военинтендант сказал, что они еще в Гражданскую закончились. А вот к пушкам Барановского снаряды в Севастополе точно есть.

— Хм. Ну что ж, отлично. Если проект не слишком дорогой, то возможно что-то и получится. У вас еще есть вопросы?

— Да, товарищ капитан госбезопасности. Очень прошу вашей поддержки в приобретении малогабаритных радиостанций для повышения эффективности управления воздушным боем, а также в ходатайстве перед руководством о возобновлении конструирования и опытного производства реактивных двигателей в Харькове. Для этого требуется снять обвинения с тех, кто еще недавно занимался этим направлением работ, и выделить им помещения и оборудование, например, на строящемся объекте ХАИ «Померки». Кстати там ведь и боевые ракеты делать можно. Боевая часть ракет ведь у нас уже есть, а двигатель и раскрывающееся оперение местный ракетный кружок «Проскуровцев» сможет быстро до ума довести. А для разработки схем реактивных самолетов очень прошу убедить начальство привлечь либо слабозагруженных, либо уже задержанных НКВД конструкторов, которые ранее специализировались на конструировании высокоскоростных самолетов необычных схем. Я от пилотов НИИ ВВС слышал про таких талантливых конструкторов, как Москалев, Бартини, Черановский, Болховитинов и Сухой. Если хоть кого-нибудь из них привлечь удастся, думаю, тогда хотя бы несколько лет мы в этой гонке наверняка сможем у фашистов отыграть.

— Хм. Да идей у вас много. Так много, что даже и не знаешь, стоит ли вас и дальше инструктором использовать, или лучше вас куда-нибудь в Москву под крыло военнно-воздушной академии перевести. Гм. Ладно, старший лейтенант, мы обдумаем и эти ваши предложения. А вы пока можете быть свободным.

— А как же моя просьба, которую я в вам еще в письме передавал?

— Цепкий вы, однако, товарищ. Да не забыл я о вашем письме. Начальные данные по вашим вопросам уже готовы, остальное вы получите в процессе обучения. Сержант Валин! Принесите мой портфель из кабинета.

Непроницаемый сержант госбезопасности через несколько секунд представил требуемое начальнику, и Кувшинов с усталой улыбкой передал Павле тонкую папку с завязками.

— Вот вам таблицы по ТТХ иностранных самолетов, либо уже серийных, либо готовящихся к серийному выпуску. Фотографии в конверте. Сведения, как вы и просили, в основном из открытых источников. Авиационные журналы, бюллетени авиасалонов и прочее. Вот данные по аэродромным сетям.

«Ух, ты! Не подвел капитан-полковник. Все как заказывала. Вся существенная авиация Европы и Америки показана. И даже численность на начало 38-го года есть. Югославии, Прибалтики и Финляндии, правда, нет. Но тут я наших отцов-командиров уломаю к германским, английским, голландским и американским самолетам присмотреться».

— Ну как? То, что требуется или что-нибудь не так?

— Да, благодарю, самое то, что нам нужно!

— Собираетесь обсудить это с вашими новыми сослуживцами? Кстати, забыл сказать, вам как временному руководителю учебного центра обязательно нужно будет разъяснить людям и основные параметры задачи, и отдельные важные моменты их будущей работы. И чем раньше вы начнете, тем лучше. Сможете это сделать завтра вечером?

«Вот так нежданно-негаданно, взяла и стала вдруг начальством. Хоть и мелким, но чую все шишки мои если что. Правда, меня этим не больно-то напугаешь. У нас в цеху за сотню народа работало, и ничего справлялась, когда в одиночку за Главного оставалась. Главное в принципиальных вопросах не давать себя гнуть, но и самодурствовать сильно не нужно, а остальное как-нибудь приложится».

— Так точно. Если разрешите, то я завтра в 20:00 буду готов сделать небольшой доклад для вас, товарища майора госбезопасности и для моих будущих сослуживцев. А чтобы не терять времени на дорогу в оба конца, может, на У-2 меня кто-нибудь отвезет?

— Хм. Хорошо. Тем более что времени у нас и, правда, немного, а дел невпроворот. Изучайте материалы и готовьте доклад. И сегодня вас тоже на У-2 отправим. Сейчас уже три часа ночи, и на машине слишком долго ехать. Тем более что вам с вашим бригадным начальством все равно общаться придется. Так что, пару часов здесь в соседней комнате поспите и вас отвезут.

— Благодарю, товарищ капитан госбезопасности.

* * *

И вот сейчас, Павла готовилась предстать, пред ясны очи своего комполка. Да не с пустыми руками предстать, а с официальным документом сразу от трех организаций. Общим признаком всех трех организаций было только наименование их головного наркомата. У-2 усыпляюще жужжал. Протирая глаза, Павла отметила, что пары часов для сна ей для отдыха было явно маловато.

— Слышь, друг. Ты поближе к штабу 23-го истребительного зарули если можешь. Знаешь где это?

— Знаю, могу и подвезти. А у самого, что ноги разболелись?

— Нет, просто не хочу с кучей народа здороваться. Дело у меня сегодня шибко срочное.

— Угу. Ладно, сделаем, раз такая срочность.

* * *

На крыльце штаба 23-го ИАП, богатырским манером развернув свои пусть не совсем богатырские, но и совсем даже не слабые плечи, глубоко дышал самый в этом полку главный человек. Его орлиный взгляд сурово глядел на приближающуюся фигуру старшего лейтенанта.

— Здравия желаю, товарищ полковник, разрешите обратиться?

— Явился, не запылился? Обращайтесь.

— Приказано доставить пакет вам и командованию бригады.

— Это что еще такое?

— Это пакет, товарищ полковник.

— Сам вижу, что не открытка! О чем тут?

— Так о том, что меня временно требуется командировать в новый Центр воздушного боя. Ну не одного меня, требуется еще человека четыре. Двоих с бипланов, и двоих с «ишаков». Ну и еще там ходатайство о разрешении мне через пару дней сдать переподготовку на «ишака» и допустить к полетам.

— Паша, ты что, совсем обнаглел? Медкомиссию, змий не прошел, а уже за моей спиной с НКВД договариваешься! Думаешь, я на тебя, злодея, управы не найду?!

— Никак нет, товарищ полковник. Ни о чем таком я специально не договаривался. Просто этой ночью меня это ведомство из кровати нежно так выдернуло, да и заставило свои предложения в срочном порядке готовить. В общем, спешат они куда-то. А раз я погранцов в последние пару дней отпуска сильно в воздушных боях замучал. То решили, что я уже совсем здоров, и больше ничего слушать не хотят.

— Опять, старлей, ты меня тут за дурака держишь. Если бы ты сам им сказал, что из-за здоровья пока не можешь летать, то никто бы тебя из больничной койки в небо не потянул. А?! Ты, что же это Колун хочешь совсем со мной поссориться?

— Не хочу. Можно вас на пару слов с глазу на глаз? А то уж слишком много народу тут.

— Ладно, жди меня тут. Сейчас я дежурному пару слов скажу, и отойдем с тобой побеседуем.

«Чем дальше, тем больше. Не знаю уж как для самого Колуна, а для меня этот отец-командир скоро точно в родного отца превратится. Каждый раз на меня смотрит как на блудное дитя. И хоть мне за Пашкины старые выкрутасы ни капельки не стыдно, ведь не я это делала. А все же в глаза ему смотреть не могу спокойно. Словно я долгов наделала, а вовремя отдать забыла».

Два красных командира стояли у развевающегося на легком ветру полосатого сачка посадочного конуса. Со стороны казалось, что это родитель отчитывает своего нерадивого отпрыска. И хотя на деле этих людей связывали взаимоотношения несколько иного характера, но стиль беседы и вправду напоминал семейный воспитательный процесс.

— Иваныч, послушай меня. Я ведь сейчас нарушу все мыслимые правила и совершу должностное преступление.

— Ты что же, сопляк, мне своими кулачонками грозить вздумал? А ну давай, попробуй! Так я тебе, щенку, сейчас покажу, как своего командира в хрен собачий не ставить. А? Чего замолк?

— На тебя, Иваныч, я бы руки в жизни не поднял. Хоть сам меня прямо тут на месте пристрели. А должностное преступление мое будет в другом. То, что я тебе сейчас расскажу, является тайной высокой степени секретности. Вот если ты захочешь меня под расстрел подвести, то можешь это кому-нибудь рассказать.

— Хватит уже, Паша, мне тут байки травить. Ты лучше скажи, как ты уговорил НКВДшников тебя в небо выпустить?

— Жаль, что ты, Иваныч, мне не веришь. Не уговаривал я никого. Просто мои предложения приняты и теперь времени на все про все у нас кот наплакал. И раз ты меня слушать не желаешь, то я пожалуй ничего рассказывать и не буду. И секретность тогда сохранится, ну а дружба… Много чего хорошего было за эти два года. Прости меня, коли что не так. И спасибо тебе, Иваныч, за все…

— Ты тут, старлей, из меня слезу не выдавливай. Я вообще-то старше и об уважении забывать не нужно. А ты еще пока мой подчиненный, так что, давай, докладывай, что там у тебя снова за хрень режется.

— Докладывать секретные сведения, товарищ полковник, я права не имею. И рассказать я их, Иваныч, могу, только если слово коммуниста получу, что все это, когда срок придет с тобой в могилу ляжет.

— Паша, ты, что совсем охренел? А если я тебе прикажу?

— Готов к любому взысканию за нарушение такого приказа.

— Угу. Знаешь, небось, что тебя твои новые покровители прикроют, вот и хорохоришься. Ладно, даю тебе слово коммуниста, что сказанное тобой никто кроме меня не узнает.

— Тогда слушайте, товарищ полковник…

…

— Вот так, Иваныч, придется мне ребят научить и в том монгольском центре за «японца» летать. А еще может так случиться, что буду я там свои «Тюльпаны» на боевых самолетах испытывать.

— Знаешь, Паша, мне иногда кажется, что ты уже окончательно с катушек съехал. А в этот-то раз, зачем именно тебе в эту кашу лезть? Обучил бы погранцов, да обратно в бригаду и вернулся. Ну, вот на кой хрен тебя туда несет-то?

— Пойми, Иваныч, там сейчас ребята в кабинах горят. А те с. уки, которых мы с ребятами над Кантоном гоняли, сейчас нашим салабонам обученным по методикам мирного времени уже юшку кровавую пустили. И пока начальство опытных бойцов соберет, сколько еще их в монгольских песках крылья сложит. Сколько?!

Полковник почесал затылок, глядя в след взлетевшему самолету.

— Дааа, Колун. Прав был комиссар. Так и хочется тебя святой водой окропить, чтобы дурь твоя из башки-то повывелась. Ты знаешь, а ты мне снился сегодня. Не знаю к чему этот сон. Говорят, что те, кого во сне мертвыми видишь, потом еще долго жить будут.

— Значит и мне долгая жизнь предстоит.

— Ты, Паша, в том сне меня своей гибелью от смерти спас. Глупо, конечно, в такое верить… Вот только боюсь я, Паша… Боюсь, что сон этот все же вещим окажется. Не хочу я мамке твоей письмо о геройской гибели ее единственного сына писать. Ни про кого из наших хлопцев писать не хочу, а про тебя, дурака, особенно.

— Не бойся, Иваныч. Я вон тоже себя к недолгой жизни готовил. Мол, сколько смогу проживу, главное, чтобы толк был. А мне одна гадалка харьковская по этому поводу как щелкнула по носу. Взяла да и нагадала, что я дольше проживу, чем я сам себе в своем легкомыслии отмерял. Ну, в том смысле, что не одну войну я насквозь пройду. Так что если уж ты, Иваныч, мне все-таки веришь, хоть и трудно тебе после всего, что было… Если веришь в то, что я тебя не подведу, то, пожалуйста, верь до конца. А вернусь из Монголии, сам мне любое наказание выбери.

— Все-таки точно дурак ты, Колун. В хрен ли мне твое наказание уперлось. Не потому тебя хулигана наказывали, что начальству это шибко приятно, а чтоб голова твоя за ум бралась, и плечи свои могутные покидать-то не спешила. Одно слово, чудо ты, Пашка. У тебя когда занятия в ШМАСе начинаются? Через час? Ну, так бегом машину лови до Житомира, а то опоздаешь.

— Разрешите идти?

— Бегом, старлей! А то я тебя и хворостиной могу ускорить… Не, ну вот ведь засранец…

* * *

В ШМАСе занятия шли своим чередом. Доложив майору о предполагаемом сокращении сроков командировки, Павла тут же выложила и свои предложения по объединению занятий по радиоделу и воздушной стрельбе, предложив обучать радистов и стрелков совместно в контексте управления воздушным боем с перехватчиками противника. По электрохозяйству показала свои наработки по установке на СБ во фронтовых условиях суррогатной дублирующей электропроводки. Начальство обещало подумать и, доказывая свою злопамятность, тут же напомнило о своем требовании поучаствовать в сегодняшней парашютной выброске, которую Павла планировала проводить в условиях максимально приближенных к боевым. То есть, примерно, как в Крыму. В общем Павле стоило немалого труда одновременно готовить предложения по таким разным учебным дисциплинам и свой доклад для новых коллег. Прыжки на удивление прошли без сбоев. Майор Коробицын даже выразил старшему лейтенанту благодарность за внедрение в планы обучения школы чрезвычайно эффективные новые методики. Во время перерывов в занятиях Павла сидела, набрасывая тезисы к вечернему выступлению. Пообщаться с коллегами по школе ей было некогда. Наконец, после отбоя, снова пожаловал тот же лейтенант госбезопасности, и Павла на обшитом перкалем биплане снова унеслась в ночь, в направлении своего нового места работы.

* * *

— Внимание, товарищи! До вступления в должность нового руководителя учебного центра, исполняющим обязанности такового будет являться старший лейтенант Колун. Вам слово, товарищ старший лейтенант.

— Товарищи. Нам с вами выпала великая честь и ответственность начать подготовку боевых летчиков по новым методикам, специально предназначенным для освоения тактики противодействия авиации сопредельных нашей стране государств. Эту задачу можно сформулировать примерно так. Быстро учимся воевать, используя сведения о потенциальном противнике, затем проверяем в боях насколько эффективна наша система подготовки, далее быстро систематизируем боевой опыт, внедряем в практику обучения новые приемы, затем так же стремительно определяем чему нужно учиться дальше. Далее этот цикл повторяется. На постановку учебного процесса и обучение первой группы пилотов-инструкторов у нас с вами примерно месяц. За этот месяц мы должны максимально эффективно наладить учебный процесс и передать его вместе с техникой нашим преемникам. Через месяц первая группа отбывает в Монголию, для проверки результатов нашего обучения в боевых условиях.

«Странно. Слушают внимательно, как будто я не ниже их по званию на одну-две ступени».

— Обращаю ваше, товарищи, внимание на тот факт, что сейчас практически не важно, имеет ли наш потенциальный противник именно в данный момент мощные и современные самолеты. Или у него просто есть деньги для их закупки. Или у сопредельной страны даже денег нет, но у других государств, имеющих такую технику есть какие-то политические интересы, обосновывающие льготное предоставление такой стране целевого займа. Во всех вариантах правильнее считать, что самолеты у той сопредельной страны уже есть. Поэтому, при оценке военного потенциала авиации стран наших вероятных противников, в первую очередь мы будем оценивать наличие взлетно-посадочных полос и их удаленность от объектов на нашей территории. А по самолетам… Вот, взгляните на эту таблицу. Исходя из нее, следует, что у Финляндии практически нет боевых самолетов, заслуживающих нашего с вами внимания. Но. Рядом с Финляндией находятся такие страны, как Швеция, Голландия, Англия. В этих странах более-менее современные самолеты есть, и ничто им не мешает, как продать эти самолеты Финляндии, так и сдать их ей в аренду вместе с пилотами. А еще более удаленные от будущего ТВД США легко продадут этой стране даже новые свои самолеты. Ибо, как у них там говорят, «ничего личного – дело есть дело». То есть, переводя на русский язык, – выгодный заказ ни один капиталист упускать не намерен. Вывод. В случае внезапного конфликта, например, с рассмотренной Финляндией, драться нашим пилотам придется со сборищем из вполне современных самолетов. Например, американские Р-35, Р-36 и «Буффало» запросто могут оказаться в одном строю с голландским «Фоккером-XXI» и британским «Гладиатором». Причем, кроме «Гладиатора», все остальные аппараты могут практически на равных сражаться с И-16, а перед И-15 и И-15 бис имеют преимущество. В то же время аэродромов рядом с границей на территории Ленинградского военного округа значительно меньше, чем на территории самой Финляндии. А значит, количество боевых вылетов может оказаться сопоставимым. Вот так из «гадкого утенка» ВВС Финляндии всего за несколько месяцев могут превратиться в серьезную силу, способную в первые месяцы конфликта перемолоть и отразить слабо подготовленные авиаудары наших, наспех собранных с других военных округов, авиачастей. И вот поэтому, при моделировании будущего противостояния лучше учесть дополнительный и достаточно вероятный фактор, который в действительности может и не проявиться, чем потом объяснять свои неоправданные потери, тем, что мы-де не знали, что враг может себя вот так повести. Но. Чрезмерное фантазирование также может увести нас от реальной задачи и похоронить наши планы под грузом неопределенностей и организационных проблем. И поэтому, товарищи, планирование состава учебного парка самолетов должно опираться на следующие принципы. Первое – это реальность получения учебно-боевого самолета в течение полумесяца или месяца. Второе – максимальное снижение затрат на укомплектование самолетного парка за счет использования снятых с вооружения и переоборудованных для обучения самолетов. Третье – максимальное приближение особенностей учебных самолетов к особенностям тех самолетов, которые они изображают.

«Ну и чего ты нахмурился, товарищ майор госбезопасности. Ты нас технически обеспечиваешь? Вот и будь добр, обеспечь. А я тут как раз говорю о том, что «экономика должна быть экономной». Так что жабе своей привет от меня передай вместе с нотацией о грехе чрезмерной жадности».

— Напоминаю также, что вокруг наших границ могут оказаться вооруженные силы любых стран. Но в первую очередь рассмотрим, тех, у кого для этого достаточно ресурсов и кому позволяет удаление от наших границ. Это авиация таких стран, как Япония, Польша, Румыния, Италия, Германия, Финляндия, Венгрия, Чехословакия и Болгария. Что же до Англии, Франции и США, то их оружие наверняка будет продано любому нашему противнику, но вероятнее всего не самых последних моделей, а уже изрядно послужившее своим ВВС. Кому-то из вас может показаться, что если с какой-то из этих стран у нас есть мирный договор, то и рассматривать этого противника не нужно. Это неверно! Договора заключают, чтобы соблюдать их до тех пор, пока это выгодно. К примеру, если на нас нападет Япония, то, что мешает Румынии и Польше и даже Германии воспользоваться удачному для них стечению обстоятельств? Это понятно? Ну а раз понятно, то, как старший инструктор и временный руководитель Учебного центра я буду рассматривать любые разговоры о том, что-де не нужно изучать этого противника потому, что он для нас не опасен, как саботаж и уклонение от выполнения обязанностей. Со всеми вытекающими последствиями.

— А, теперь, когда мы примерно описали круг задач создаваемого нами Учебного центра, давайте ответим сами себе на вопрос, какие же самолеты нам нужны, и кого они будут изображать?

В помещении было душновато. Долгая речь к тому же сильно утомила непривычные к частым выступлениям голосовые связки. Павла осушила граненый стакан теплой воды, и, поправив ворот, продолжила. На нее спокойно и внимательно глядели несколько пар глаз.

— Итак, товарищи, продолжим. Кроме непосредственно учебно-боевых самолетов нам будут необходимы несколько «спарок» УТИ-4 и ДИТ. Эти самолеты мы будем применять для начальной отработки новых приемов, а также для контроля огневой подготовки по маневрирующим воздушным мишеням. Комплектация «спарок» стандартная с кинопулеметом и одним-двумя синхронными пулеметами. Все необходимые нам учебно-боевые самолеты должны будут иметь цельнометаллическую конструкцию, закрытые бронестеклом кабины и двойную-тройную обтяжку полотном. ИП-1 с двигателем М-62 и с убирающимся шасси будет имитировать новейшие японские самолеты, которые могут оказаться в Монголии, а также американские истребители Р-35, Р-36 и «Брюстер Буффало», и конечно же наших «ишаков» и И-14. С рядным двигателем М-103 он будет имитировать немецкие «Мессершмитт-109» и «Хейнкель-112», французские «Кодроны-713» и «Моран-Солнье-405», заодно чешский В-35, а также английские «Харрикейн» и «Спитфайр». Другой вариант ИП-1 с мотором М-62 и неубираемым шасси от И-15 будет изображать последнюю модификацию японского И-96, американский Р-26 и голландский «Фоккер-21». И-4 с мотором М-25 и с шасси от И-15 в варианте моноплана с верхнерасположенным крылом сымитирует нам польские и румынские истребители ПЗЛ Р-7 и Р-11. А в варианте биплана с разными моторами, будет изображать итальянские «Фиаты CR-32/ CR-42», английские «Гладиаторы», чехословацкие «Авиа-534» и японские И-95, и опять же наши И-15 и И-152. Р-6 с моторами М-34 или М-25 с обтекателями на шасси будет изображать бомбардировщики. Нам, для переоборудования этих машин, понадобятся экранированные турели стрелков, вроде тех, что на Р-10 ставят. А если сможем получить еще хотя бы пару СБ, или ПС-40, то сможем имитировать и перехват скоростных целей. Для обучения высотному перехвату потребуются самолеты с гермокабинами, но об этом будет отдельный разговор. А сейчас нам очень важно, получить как можно больше сведений по конструкции и тактике боевых самолетов соседних стран. Если по истребителям нас интересуют в первую очередь характеристики двигателя, мощность вооружения и летные данные. Скорость, скороподъемность, радиус виража, скорость крена, и высота, набираемая за один боевой разворот, а также скорость сваливания и сведения о том, может ли самолет долго летать в перевернутом положении и на каких субкритических углах атаки он может летать и набирать высоту. То по бомбардировщикам в первую очередь интересует расположение и состав оборонительного вооружения, углы обстрела и мертвые зоны, а также расположение бензобаков и брони. И конечно же скоростные и высотные данные, и возможность полета этих аппаратов на одном двигателе. В связи с тем, что проверять эффективность новой системы обучения придется в Монголии, предлагаю для всех условно «японских» самолетов улучшить горизонтальную маневренность за счет установки на крыльях парных интерцепторов приводимых вместе с элеронами. Ведь у большинства японских истребителей время виража меньше чем у наших. А поскольку на начальном этапе обучения нам такая точная имитация будет не особо нужна, времени на переоборудование нескольких машин нам должно хватить.

— Таким образом, подводя итоги сказанному, для нормальной работы Учебного центра требуется примерно следующее количество самолетов. Двухместные учебно-тренировочные истребители общим количеством пять машин. Из них два ДИТ и три УТИ-4. Истребители ИП-1 общим количеством двадцать машин. Из них восемь с М-62, четыре с М-103, четыре с М-62, но с шасси от И-15, и еще четыре для первоначального обучения с моторами М-25. Истребители И-4, общим количеством двенадцать машин. Из них четыре моноплана с моторами М-62, четыре биплана с моторами М-62, и четыре биплана с моторами М-100. Бомбардировщики Р-6 общим количеством шесть машин. Из них три с моторами М-34, и три с М-25В, все с шасси в обтекателях и с экранированными турелями. Хотя бы два бомбардировщика СБ с любыми моторами. На всех учебных истребителях вооружение по паре ПВ-1, а на бомбардировщиках по четыре ДА. Ну и собственно те самолеты, на которых предстоит воевать нашей особой эскадрильи. Это Р-10 и И-14, последние в пушечном варианте вооружения. То есть получается, что для полного укомплектования Учебного центра требуется сорок пять учебных машин и около тридцати боевых. Будем реалистами, такое количество за пару недель получить не удастся. Более того, часть из перечисленной техники вообще будет нужна только для обучения наших летчиков против авиации европейских стран, значит на первое место выходят кроме «спарок» всего два типа истребителей. ИП-1 с М-62, с убирающимся и с неубирающимся шасси в обтекателях. И учебные бомберы Р-6.

— Кроме того нам с вами чрезвычайно важно иметь представление о структуре и составе авиачастей, уставах и воздушной тактике потенциального противника. Наша задача будет в тщательном исследовании боевого потенциала вражеской авиации, и в отыскании эффективных тактических контрприемов, которые позволят отобрать у противника практически любое его преимущество. Вообще нам нужно сделать так, чтобы преимущество противника в бою с нашими пилотами становилось его недостатком. Если противник имеет более скоростные машины и старается воевать с превышением, то можно найти способ сделать неэффективными его скоростные атаки. Например, затянуть его на малые высоты, где у него никаких особых преимуществ уже не будет. Если же у врага более маневренные самолеты, то нам, наоборот, нужно эффективнее использовать вертикальный маневр и минимально бой на виражах. Противник работает из засад, устроить на него свои засады. Другой противник применяет авиацию массированно, собирая в одном месте сразу много самолетов, значит разбивать вражеский строй превосходящим огнем крупнокалиберного оружия. Сбивать ведущих первых звеньев, и заходить с таких углов, чтобы в прицел попадало сразу по нескольку самолетов, а по своему самолету, чтобы било минимальное число оборонительных стволов противника.

— А теперь, товарищи, пара слов о нас с вами, в качестве обучающих. В новом Центре воздушного боя в первую голову будут нужны инструкторы. А, значит, раньше всего еще до начала полноценного обучения летчиков, нам будет нужно научиться самим. Сразу предупреждаю, летать вам чаще всего придется за наших потенциальных противников, на самолетах похожих по своим свойствам на вражеские. Для начала просто научимся летать так же, как противник. Потом начнем вырабатывать приемы противодействия и сами будем учиться и учить бить врага. Чтобы превзойти врага в бою нам с вами в первую очередь нужно понять его возможности. Сможем мы, встретив противника в небе, сразу понять, в чем его слабость именно в этот момент и навязать ему свою волю, значит, победа будет за нами. А если врагов окажется столько, что поражение врага затруднительно, то, значит, задачей будет свести бой к ничьей и исключить потери…

...

«…Угу …Я устре-е-е-етил уа-ас, и усё… усё… Я сказала, УСЁ! Было-о-ое. В отжи… в отжи… все равно, хрен тебе, товарищ майор! Хрен тебе, а не моя тушка. Фу-уу! …В отжи-ившем сердце а-а-а-ажило! Я успо-о-о-омни-и-ил… успомнил время… а, твою ж-ж-ж дивизию! Не-а… Не-а. И опять не-а! Ведь почти поймал меня, змий… Я успомнил врэмя-я-я залато-о-о-о-ое… А сейчас, я тебе, Степан Кузьмич, Василькинскую науку сама близко к тексту пересказывать буду. И се-ердцу ста… Б.я! Б.я-я-я! Все равно, хрен тебе, товарищ майор, а не Юрьев день! Уф-фф! И се-еррдцу стало так… так… Та-ак! Тепло! Угум. А вот теперь уже, можешь расслабиться и не дергаться. Как поздней осенью… тьфу ты! Стоять! К ноге! В смысле, никуда ты от меня не сбежишь… О чем там пе-е-елось я-я-а-а не помню. Но хрен тебе-е-е, и сно-о-оова хре-е-еен! Опять хрен! ХРЕН! Я СКАЗАЛА! Угу… Во-о-от! А ты говоришь, «Павлины». ХЭХ! Мы, Степан Кузьмич, еще поглядим потом на экране, у кого больше условных пуль в контуре вражеского самолета поместилось. Угум. А я между прочим не только с хвоста работала, но и на разных углах на проходе огонь открывала. Правда за боекомплектом плохо следила… Это да. Мдя. Ну да Москва и та не сразу справилась, в смысле строилась. Гм….И то же в нас оча…..оча….рованье. ОП! И та ж в душе моей любооооф. Все товарищ майор! Это тебе контрольный был за твои придирки к моему пилотажу на «спарке». Я конечно не злопамятная девушка. Отомщу и забуду. Крыльями качаешь? Слухаю пан атаман! На посадку, так на посадку…».

Во время звучания этого слегка разбавленного народным творчеством, внутреннего диалога, группа военных, задрав голову, смотрела на небесное представление, не забывая периодически комментировать зрелище, в такт своим переживаниям.

— Нет ты только глянь, Ильич, что этот нахал вытворяет. Точно его зад по моей хворостине заскучал! Вот ведь засранец, а?! Ведь столкнутся же!.. Ну, Пашка! Твою же… Гляди! Вот б.я! Ильи-и-ич! Ильич, ты чего замолк-то?

— Что, Вася? А? Мда-а-а. Глаза бы мои на это не глядели…

— Ты о чем?

— А ты Вася на комбрига-то глянь… Вишь, как он затылок-то чешет. Хрен с ней с «губой» если отправит он туда наше чудо. Это ерунда была бы… Чую вообще переведет он этого «шута саратовского» куда подальше. Это чтоб потише он себя вел и не вы….ся. Думаешь, охота комбригу чтобы в нашей 69-й вот такое хулиганье над летным полем куролесило? А? Вот то-то! Не, не разрешит он наших ребят в этот ихний Центр отдавать. Точно тебе говорю.

Полковник покосился на расстроенное выражение лица комиссара, и только хмыкнул. Потом проводил взглядом строем заходящую на посадку пару самолетов, и упрямо встряхнул головой.

— Да брось ты каркать, Сереж. Ну ведь смог же он самого Кузьмича целых четыре раза в одном бою приголубить. И это при том, что Кузьмич на «ишаках» уже лет пять крутится, и целую свору собак на этом проглотил. А? Да у нас в бригаде только два человека за все время такое сделать-то могли! Да и те уже в других бригадах поди полками командуют. Нет, Ильич. Я тебе честно скажу. Я думал, что Пашка вообще в штопор сорвется. Я думал чему он там в Харькове на 135-м да у погранцов мог научиться. Максимум, думаю простой пилотаж освоил. А на Пашкин китайский опыт по И-16 я и вовсе рукой махнул, так как почитай и не было того опыта. Я же сам полгода назад от случая к случаю тренироваться на УТИ-4 начал, а вот на это глядючи, поверить не могу. А этот герой словно всю жизнь на «ишаках» летал. Да не просто летал, а еще и дрался. Ну не может комбриг такой талант нахрен послать!

— То-то и оно, Иваныч. Не мог обычный человек вот так быстро новый самолет освоить. Даже с Пашкиным бипланным опытом. Даже если вспомнить, что их в Нанкине хоть немного на «ишаках» потренировали. Не мог и точка!

— Ильич! Ты опять за свое! Ну комиссар! Уймись, Серега, я тебя Хрис… В смысле очень тебя прошу. Ну вот скажи ты мне. Ну почему ты, Ильич, его успехам не радуешься? А? Ведь старается же пацан! А что талант у него, так я про то еще от руководства Одесского училища слышал. И то что он за ум взялся, и талант этот к месту применяет, это ведь считай наша с тобой заслуга. Наш ведь полк такого летного демона воспитал. А?

— Вот то и оно, что демона, а не летчика. Ладно, командир! Пусть себе летает. Вот только у меня, глядя на эти чудеса… В общем я тут даже одну книгу про переселение душ читать начал. У индусов в Индии такая вера есть. И не гляди Васька на меня с такой укоризной! А мне меж прочим по должности положено «опиум для народа», как одного из наших главных врагов изучать. Вот я и изучаю. Только комбригу и комиссару бригады не рассказывай.

— И, как думаешь, чья это душа в Пашку вселилась?

— Может Барановская, а может и вовсе Индры какой.

— Какая тебе еще Гидра?

— Да есть у индусов божество такое, Индра. Вроде того, оно тоже летать умело и громы с молниями с неба бросало. Ваджра, то бишь «Палица Индры» его молния звалась. Ну вроде Перуна славянского, или Тора скандинавского может слыхал…

— Тихо, Ильич! Кончай религиозную лекцию гнать. Сам комбриг вон к нам идет…

Павла сняла с головы потный шлемофон и, тяжело вздохнув, надела его обратно. Отстегнув ремни она выбралась на крыло и мешком спрыгнула на землю.

«А организьм-то мой «мужеский» умаялся чуток. Упф-ф! Надо собраться чтобы перед командованием вяленой курицей не выглядеть. Плечи развернуть. Планшет рукой придерживать. И пошла… Угу… свободной походкой от бедра-а а. Хи-хи…»

— Товарищ комбриг! Старший лейтенант Колун учебный бой закончил. Разрешите обратиться к товарищу майору.

— М-да. Успеешь ты, старлей, обратиться. Петровский! Ну-ка, не прячься, сюда иди-ка! Не надо доклада, видал своего лоботряса в небе?! Ну что ты про него нынче скажешь?

Мужественное лицо полковника своим сияющим взглядом в этот момент выражало гордость футбольного тренера за прошедшую в финал подшефную команду. Речь этого командира-родителя была по-военному краткой.

— Тащ комбриг. Я считаю что наши с вами усилия не пропали даром. Есть еще отдельные недостатки, но сдается мне пациент устойчиво идет на поправку. «Карантин» я думаю также помог. Коробицын из ШМАСа вон тоже его хвалит. Ну, а как он летает, то пусть решает начлет.

— Слыхал, начлет? Что ты про этого «соколика» думаешь. И, давай уж, Кузьмич, чтоб не одной фразой, как ты обычно, а чуть поподробнее расскажи.

Майор с невозмутимым лицом повернулся, рассматривая своего недавнего противника. Его обветренное спокойное лицо, словно бы принадлежало просоленному всеми океанами капитану парусника. Вспомнив под этим спокойным пронизывающим взглядом, многочисленные замечания майора во время сдачи зачета на УТИ-4, Павла слегка занервничала и даже разозлилась.

«Ну не тяни ты кота за хвост, товарищ летный начальник. Есть ко мне претензии – высказывай. Хош меня наказать, наказывай! Вот зад, вот ремень! А душу ты мне не мотай!».

Начлет финской закалки, прервал свои молчаливые раздумья совсем неожиданным высказыванием. Услышав такое, Павле стоило большого труда не застыть с открытым ртом.

— Я, товарищ комбриг считаю, что в нашей бригаде старшему лейтенанту Колуну не место…

«Вот тебе и раз! Степан Кузьмич, как же так? Мы же вместе летали. Я же все по-честному…Эх! А я-то о тебе гораздо лучше думала… Прощай навсегда моя мама, прощай ждут меня как и всех…».

— Это я в том смысле, что пилота освоившего И-16 на таком уровне надо переводить… например, в тот же Саковский полк. Здесь у нас, его самого обучать уже нечему и некому. Можно его, правда, использовать у нас в качестве инструктора по воздушному бою… Но вот масштабы обучения у нас не те, а продемонстрированные им приемы пока что требуют более глубокого анализа и практической проверки их эффективности. Я считаю, что показанную им сегодня тактику необходимо в первую очередь тщательно изучить и отработать, и лишь потом начинать ей обучать пилотов. Ряд приемов боя мне просто неизвестен. Как, например, атаки противника из неудобных для ведения огня фигур пилотажа. Некоторые приемы боя показанные старшим лейтенантом вроде бы кажутся опасными. Мне даже показалось, что старший лейтенант несколько раз пилотировал истребитель на грани срыва в штопор. Это могло бы вызвать наше беспокойство если бы не показанный в самом начале боя управляемый выход из штопора в атаку на условного противника. То есть пилот полностью контролирует эволюции самолета. Считаю, что в действительном бою такие приемы, возможно, дадут нашим пилотам серьезное преимущество перед противником. Вот поэтому показанную тактику обязательно нужно изучить и систематизировать. Из замечаний, могу высказать лишь совет мягче работать с газом на посадке, и поосторожнее использовать закрылки в бою. Ну, а единственная трудность пока видится в недостатке опыта и излишне эмоциональном пилотировании. У меня все.

Комбриг оглядел лица других командиров и привычно почесал затылок. Общество смотрело задумчиво и высказываться без команды не спешило.

— Еще кто что скажет? Давай ты, Сергей Ильич, чего думаешь?

«Гм. Еще кто скажет за детеныша? Балу с Ракшей уже высказались, слово Багире. Угу. Видать снова судьба моя решается. Эх! Не выдавай, однопартиец! Я хоть и не Серый Волк, но могу и тебе, красному колдуну, пригодиться. А могу и порчу навести, меня один харьковский «Кулибин» научил».

— Считаю, что водка в нашем гарнизоне совсем видать закончилась… Раз старший лейтенант столько времени о ней не вспоминает. А судя по грустным лицам женского населения и амуры старшему лейтенанту мешать в службе тоже в ближайшее время больше не будут. Пусть служит. Вот только не надо его из бригады отпускать. Вот пусть сперва докажет, что звеном нормально командовать может, тогда уж можно его и дальше двигать.

— Угу…

— Товарищ комбриг. Раз старшего лейтенанта все равно в наш Центр воздушного боя временно переводят. Давайте по-честному поступим…

— Скрынников! Ты, пограничный майор, не спеши. Переводят, понимаешь, переводят… Может он нам самим для чего сгодится. Это он раньше хулиганом был, а теперь мы и сами в нем заинтересованы…

«Все, завелся комбриг. Жаба ему сейчас точно телеграммы шлет. А Ильич-то чего-то во мне еще сумлевается, однако. Хотя на то он и колдун, чтобы наши потемки души рентгеном просвечивать. Но в общем-то он в чем-то прав. Был бы прав, если бы не Монголия…».

— Да я, товарищ комбриг, о другом совсем. Допуск к полетам ведь у старшего лейтенанта уже есть. Сейчас все дело тормозится из-за достройки полигонов нашего Центра. Так пусть Колун в течение ближайших трех дней в виде опыта проведет учебные бои со всеми комэсками, инструкторами и частью командиров звеньев вашей бригады на бронированных учебных ИП-1. Зря мы, что ли, вам два аппарата вчера пригнали? А вот уже по результатам этих учебных боев отберем нескольких человек для командировки вместе с ним к нам в Центр. А когда эти летчики через месяц-полтора в бригаду обратно вернутся, вам уже будет намного легче этот опыт использовать…

— А?! Ну что товарищи командиры полков и комиссары, поможем нашим зеленеющим соседям?

«Угу. «Поможем, соседям». Вы же сами считай бесплатно и бронированные учебные истребители получите. И возможность использовать чужие площадки и полигоны. Ну комбриг, ну лице…счет. Гм. А я тут у вас, значит, как переходящее красное знамя стану? В дудку дунули, мной помахали, об пол стукнули, «сдал-принял» гаркнули и другому передали. Так что ли? Ну-ну. Погляжу я погляжу на этот беспредел, да и прикрою эту вашу кооперацию. Хм».

После беседы с командованием бригады и полка, на Павлу насели особисты. Отдельный кабинет. Опросы. Павла отвечала спокойно, она уже привыкла думать о воспоминаниях Колуна как о своих, поэтому демонстрировала олимпийское спокойствие. После особистов долго перетирала кости со Скрынниковым. Майор сначала не хотел отдавать своих курсантов во главе с Симаго, но вскоре, передумав, согласился. Потом беседовала с Горелкиным. Тот постоянно сетовал на отсутствие толковых инструкторов и твердил о нереальных сроках подготовки группы. Павла снова вызвала из глубин своей памяти наиболее приятные летно-учебные воспоминания, и предложила двух наиболее толковых по ее мнению инструкторов. Если с лейтенантом Мещеряковым проблем не наблюдалось в силу его принадлежности к погранвойскам НКВД и уже полученного согласия Скрынникова, то по привлечению Бориса Глинки из Саков могли возникнуть трудности. Горелкин деловито выспрашивал обо всех поименованных кандидатах. Взять под начало недоучившихся «погранлетов» он согласился только после повторения Павлой рассказа о харьковских учебных боях. К концу этих многочисленных переговоров Павла почувствовала что безмерно устала ворочать языком, но день на этом не закончился…

С благословения командира 69-й бригады, остаток этого и следующие три дня слились у Павлы в непрерывную череду полетов и воздушных боев. Начальство благоразумно решило обучать новой методике пока только пилотов И-16. Из 23-го ИАП, кроме самого себя, Петровский уговорил пограничников взять на обучение всего одного пилота, того самого старшего лейтенанта Сашу Дементьева, которого Павла помнила еще по испытаниям «Тюльпана». Все привлеченные к этому летному беспределу сначала вылетали с инструкторами бригады на УТИ-4, потом на И-16 самостоятельно. Степан Кузьмич был профессионален и строг. Двух проверяемых пилотов он до стрелковых воздушных боев не допустил. Потом очередную жертву передавали «на растерзание» еще недавно опальному старшему лейтенанту. Оставшееся время Павла буквально жила в кабине ИП-1, благо учебных пуль Скрынников привез несколько тысяч.

От подъема до отбоя Павла успевала провести около двадцати коротких полетов и еще успевала давать замечания и советы обучаемым. Обед ей привозили прямо на летное поле. Ночью, может из-за смертельной усталости, а может по другим причинам так напугавшие ее сны больше пока не тревожили. Вот только спина и руки начали ощутимо побаливать от частых летных нагрузок и однообразной рабочей позы. Но жаловаться на здоровье Павла не умела, а заниматься физкультурой ей просто не хватало времени. Между вылетами, ее беззлобно материли удивленные и посрамленные соколы бригады. Некоторым из желающих обучаться начальство своей волей перекрыло удовольствие побывать под свинцово-пластмассовыми трассами, и они любыми правдами и неправдами наседали на главного инструктора. Несколько особо приставучих ходили за ней хвостом выпытывая в приватной беседе секреты воздушного боя.

— Паша, помнишь, мы с тобой вместе в сборной выступали?

— Ну?

— Слышь, будь другом, договорись за меня, или просто тишком поучи. А то наш Кондратьев из всей эскадрильи только Ваську Жукова да Димку Никандрова пустил. А мне сказал «потом». А когда потом, не сказал…

— Потом значит потом. Я-то тут причем?

— Колун, ну не будь ты сволочью, что тебе стоит этим добром с человеком поделиться?

— А я значит не делюсь, да?! Или ты такой особенный, что с тобой индивидуально заниматься надо? Хочешь учиться, учись вместе со всеми, я ничего не скрываю. Но времени на отдельные занятия у меня нет. Видишь, вон снова начлет по мою душу караулит. Так что не суши мне мозг, Кравцов. Занимайся со всеми, а если тебе твой комэск не разрешает, то к своему комполка сходи или вообще к комбригу на прием запишись. Я тебе не нянька. Разрешат тебе учиться, буду тебя учить. И кстати, я слышал, скоро в бригаду несколько вот так же забронированных бипланов дадут. Так что ждите, всем достанется полетать да стрельнуть.

«А что?! Уломаю я наше техническое начальство, чтоб на родную бригаду пару И-4 забронированных выдали, хотя бы с двадцать пятыми моторами. Гм. А вру я все лучше и лучше. Может, пора уже как Мюнхгаузену треуголку пошить? Мдя».

— Ты точно слыхал? Мозги не дуришь?

— Точно, Петюнь. Шел бы ты, а. У меня и без этого дел, за год не разгрести.

— Ну чего ты таким деловым стал, а Паааш? Может давай с девчонками сегодня вечерком отдохнем, там все и обсудим, меня как раз в гости приглашали, ну так и…

— Все, Кравцов! Хватит за мной ходить! Вот тебе б.г, а вот порог. Отстань от меня, говорю!

Отправленный пешим маршрутом особо настырный и нахальный неофит на время отстал, вынашивая коварные планы о реванше

Каждый вечер этого безумного трехдневья перед сном в торжественном зале бригады крутили записи кинопулеметов. Из затемненного зала то и дело слышались сдержанные матюки раздосадованных летных командиров. В конце второго вечернего просмотра, начлет попросил Павлу еще зарисовать в виде схем, показанные в тренировочных боях приемы. Та в ответ предложила снять специальный учебный фильм, чтобы легче было изучать. Майор кивнул и сказал что поищет через знакомых хорошего оператора.

— Только, Степан Кузьмич. По-хорошему нужно, минимум три камеры с людьми, чтобы один и тот же эпизод с разных ракурсов снимать. Вот только пленки эти будут дюже секретные, а значит через улицу Парижской Коммуны нам все организовывать придется.

— Гм. Я-то думал чего попроще организовать, а у тебя тут целый фильм получается. Вряд ли нам удастся столько всего согласовать.

«Идея! Точно! Надо нам снять полноразмерный фильм. Где будут и экранные эпизоды и учебные секретные только для своих. А сценарий… Нам бы что-нибудь идеологически близкое к фильму «Офицеры», ну тому что с Лановым и Юматовым. Бли-ин! Мы же можем эпическую сагу о рождении нашего воздушного Флота снять! Да! Да! И еще раз, да! И комбриг нам в соавторах обязательно нужен! И еще НКВД, наверное».

— Думаю, удастся нам, товарищ майор! Только очень прошу помогите мне нашего комбрига уговорить. А заготовку сценария я вам сейчас набросаю. Можно вообще сделать киносериал! Это когда каждый следующий фильм как новый том сочинений Ленина. Ну, вот к примеру. Один фильм для истребителей. В нем несколько частей: «Прикрытие наземных войск», «Перехват строя бомбардировщиков», «Перехват высотных целей», «Штурмовые действия истребителей», «Совместный с бомбардировщиками налет на аэродромы противника», ну и до кучи «Групповой бой истребителей с целью захвата воздушного господства». Другой фильм для бомберов. Там уже о своей специфике: «Отражение групповой атаки истребителей строем эскадрильи», «Высотный разведывательный полет, предотвращение перехвата», «Противозенитные маневры» ну и еще там всякого. А чтобы деньги нам на пленку и все остальное дали, можно предложить начальству одновременные съемки учебных фильмов для ВВС и художественного фильма про летчиков для всей страны. Да не простого фильма, а с красочными сценами воздушных боев! Такого, какого у нас в стране еще не было. А сценарий у меня в голове уже есть, хоть сейчас вам с комбригом расскажу.

— Хм. Попытка не пытка. Давай, тогда минут через пятнадцать к штабу подходи.

Кивнув, бригадному возмутителю душевного спокойствия, невозмутимый начлет отправился на поиски начальства.

— Товарищ комбриг…

— Заходи. Чего вы там с начлетом придумали, рассказывай. Да не тяни, а то я скоро в город уеду.

— Товарищ комбриг, а вы кино любите?

— Ну люблю, если интересное показывают.

— Вот и отлично! Представьте, товарищ комбриг. Вы сидите с женой в первом ряду кинозала. На экране наискосок с ревом пролетают краснозвездные самолеты и вслед за этим появляется название фильма «СОКОЛЫ». А дальше…

…

Сеанс импровизированного радиотеатра длился почти час. Комбриг забыл о своем желании куда-то ехать, он напряженно слушал и смотрел представление театра одного актера. Сначала его лицо было хмурым, но постепенно приобретало все более удивленное выражение. Когда же зашла речь о красочных воздушных боях он весь преобразился. Павла не скупилась на сочные эпитеты, она снова была в своей стихии. Хищно втягивая ноздрями воздух, титулованный зритель едва успевал следить за словами, жестами и мимикой старшего лейтенанта. А у Павлы словно бы проснулся талант декламатора. Пол штабного кабинета вздрагивал от резких шагов самостийного импровизатора, а воздух сотрясала его размашистая жестикуляция. Вот из-за двери просунулась любопытная физиономия особиста, но получив суровый невербальный посыл комбрига тут же смылась. Павла слегка притушила свой яростный напор и продолжила уже спокойнее. Наконец, она утомилась, и подошла к подведению итогов.

…

— Таким вот образом в этом фильме будет представлена вся авиационная эпоха. От так сказать истоков и до наших дней, а в финале и до дней будущих.

Комбриг задумчиво переваривал услышанное. Этот яркий спич его явно зацепил, а идея вот так выделиться перед начальством, тоже видать посетила непроницаемые глубины командного сознания.

— Хм. Про рабочего паренька, у которого дядька в Манчжурии в аэростатной роте служил, и который о небе мечтал это ты здорово придумал. Это будет по-нашему по-большевистски. А вот империалистическую, ты зачем туда добавил? Тебе Гражданской мало что ли? И вообще больно долгий рассказ получился. Может сократить его, а?

— Товарищ комбриг. Ну, как такое сократишь? Это ведь сериал! Первая серия это то, откуда вообще бысть пошла вся наша авиация. Помните, там этот дядька в Манчжурии дает возможность мальчишке на воздушном шаре слетать, чтобы небо и землю сверху увидеть? А можно еще чтобы тот дядька пареньку про свои награды рассказал. Например, про осаду Плевны, где он, еще совсем молоденьким мальчишкой тоже в небо поднимался и от турецкого снаряда например ногу потерял, но успел доложить что турки в обход скачут. И даже короткий эпизод об этом снять. Это же легенда! Да и где же тогда героям летать учиться и опыта набираться? Без этого получится что они сразу асами стали, а так не бывает.

— Не бывает говоришь?

— Конечно, товарищ комбриг! Все кто летает, сразу почувствуют недосказанность. А так все логично будет. Сначала эти парнишки на полеты Ефимова в Одессе любовались. Затем мотористами в воздухоплавательный парк устроились. Там их шпыняли разные аристократы. Потом на Качу перевелись, где их сам Ефимов практически подпольно и обучал. Затем один из них уже с младшим братом своего инструктора Тимофеем Ефимовым на войну в Болгарию поехал. Летал там против турок и даже небольшое ранение получил. Потом с 14-го они против немцев с австрийцами летали, потом против беляков и поляков. А еще один их друг не смог из-за буржуев и аристократов пробиться в летчики, и все равно стал воздухоплавателем на дирижабле Альбатрос.

— А этот у тебя откуда взялся?!

— Этого я прямо сейчас и придумал.

— Гм. Ладно, продолжай. Дальше чего с ним.

— А уже потом на он «Муромцах» стрелком летал, и раненого летчика в бою заменял. А после Гражданской они все втроем в Туркестане басмачам хвост накрутили, затем КВЖД. Да! И пусть их в Азии смелые чекисты охраняют и двое из них ценой своей жизни их спасают. Это чтоб НКВД не обидеть.

— Да-а-а, старлей. Гм…

— Потом у них продолжение летной учебы и служба в авиаотрядах. Двое в истребительных до командиров поднялись, а один стал в бомбардировочном командиром звена. Эти два первых, сначала эскадрильями командовали. И вместе в своей бригаде молодежь обучали. Четверых наиболее злостных летных хулиганов там гоняли. На «губу» их отправляли. Ну примерно таких же орлов, какими сами когда-то были.

— Вроде тебя, значит? А молодые там зачем?

— А мы с вами, товарищ комбриг, тут связь времен и поколений покажем. А потом снова судьба разбросала друзей. Один из них советником в Испанию, другой в Китай. А тот третий принял полк бомберов на Дальнем Востоке. Потом одного друга ранили в Испании, а поехавший с ним мальчишка погиб в бою с «мессерами». Второй из друзей воевал в Китае вместе с одним из тех же пареньков, а потом он вместе с третьим другом и парой тех молодых ребят почти сразу попал в Монголию. А в Монголии этот полковник в воздушном бою погиб, прикрывая еще одного из этих хулиганистых мальчишек. И этот парень на всю жизнь запомнил это! В общем, молодежь собирается после Монголии у всех троих по ордену. Они поминают всех погибших и полковника и своего однокашника и своих боевых друзей, кто остался там… Старики остались вдвоем, один бомбер, другой истребитель. А потом показан строй наших самолетов на заснеженном аэродроме, и уже этим молодым но повидавшим парням вручают новые ордена и звания. Каждый уже комэск. Снова двое истребителей, один бомбер. Вот этот бомбер-мальчишка на своем торпедоносце сквозь пушечные трассы идет в атаку на вражеский корабль. И…

— А это откуда?! Ведь не воевали еще ни с кем!

— Это обязательно надо, товарищ комбриг! Война начнется, ребятам ведь и над морем летать придется. Тут можно в самое начало еще один эпизод вставить про то, как русские летающие лодки Зонгулдак турецкий в 16-м бомбили.

— Мда-а-а.

— Так вот, поняв, что его самолет поврежден молодой летчик-торпедоносец, презрев страх смерти, таранит корабль врага. А?! Я в смысле, нормально?

Получив неуверенный кивок слушателей, ораторша продолжила пересохшим ртом.

— Затем мы покажем, как один из друзей уже пожилой гоняет в училище зеленую молодежь. А в конце увидим, как другой уже совсем старый, убеленный сединой, в украшенных золотыми звездами генеральских погонах, и блистая орденскими планками и звездой Героя Советского Союза на груди, отдает приказ совсем юным летчикам, которые бегут к сверхскоростным ракетным самолетам.

— Стоять, старлей! Какие там у тебя еще погоны появились? Это у беляков погоны были! А?! Откуда они тут у тебя взялись?!

«Упс! Елы-палы! Это меня точно куда-то занесло. Мама! Михалыч! Как теперь выкручиваться? Хм. А вообще-то это же художественный фильм, а не документальный. Выкручусь».

— Хм. Это товарищ комбриг форма будущей Красной Армии. Думаю было бы красиво. Киношники ведь должны глядеть в будущее и предугадывать новое. Впрочем, можно его оставить и в гражданском костюме, но с орденскими планками и Звездой Героя. Вот это обязательно надо оставить!

— Гхм. Слыхал Кузьмич? У нас тут с тобой, оказывается свой Эйзенштейн в бригаде вырос. Ну а дальше, чего?

— В общем он отдает честь следующему поколению пилотов. И вот земля за огненным хвостом сверхскоростного истребителя сначала дымится от реактивной струи, потом стремительно уменьшается. И скоро впереди в необычном на вид прицеле, прямо в дневном небе становятся видны звезды. И на этом фильм заканчивается.

«Фух-х-х! Ну все что знала… эээ, в смысле смогла родить, то и рассказала. Гм, судя по раскрасневшимся лицам комбрига и начлета, трудилась я не зря. Или это они из-за погон так страстно негодуют?».

— Да-а-а-а. Ну и накрутил ты тут всякого, старлей! Ну, а где мы все эти самолеты для съемок возьмем?

— Самолеты, товарищ комбриг, как раз не проблема. По испанским воздушным боям почти все есть. Пару ДБ-3-х закамуфлируем в «Хейнкели», «Савойю» итальянскую можно вообще из Р-10 сделать.

— Чего?!

— Ну пару М-11-х в легких капотах ему на крылья на временных моторамах смонтировать и муляжи колес, чтоб из мотогондол снизу торчали. Пару эпизодов отснимем и вернем ему обратно человеческий облик.

— А другие?

— Самая большая проблема для нас это «Мессеры». Издали их могут какие-нибудь опытные самолеты изобразить. Там и надо-то всего пару десятков кадров. А вот вблизи… Правда мне испытатели намекали, что в НИИ ВВС есть один настоящий «мессер» из Испании. Эх! Вот бы его заснять! Ну, как он огонь ведет по нашим учебным бронированным истребителям ИП-1 и И-4, и на вертикаль уходит. Пара полетов его на хвосте «Ишака» и наоборот, съемка всего этого безобразия с четырех камер, и можно считать что все испанские бои засняты. А потом ему опознавательные знаки «Люфтваффе» нанести и еще про запас на будущее поснимать. «Юнкерсы» 52-е можно из АНТ-9 забацать, просто моторы кольцами Тауненда закапотировать и раскрасить его сверху под цвета «Кондора». Можно даже показать как Франко своих марокканцев на них грузит в начале мятежа. Итальянцев с их «Фиатами» вообще легко снимать. А вот «Илью Муромца»… Хотя у нас в морской авиации наверняка старые летающие лодки летают. Вот их и изуродовать под это дело…

Командование бригады оказалось впечатлено, как художественным талантом, так и технической эрудицией подчиненного. В общем, далее обсуждение пошло уже в двух взаимно полезных направлениях. «Кого уговаривать?» и «Как обо всем об этом докладывать?». Озадаченное и взбудораженное идеями начальство сперва выдавало все свои идеи вслух. Потом вдруг заметило все еще стоящего по стойке «вольно» старшего лейтенанта. Тут оно опомнилось, и буркнув выражение благодарности, моментально спровадило старлея из комнаты, где серьезные дядьки обсуждают серьезные вопросы, не предназначенные для ушей всякой надоедливой молодежи.

Полеты продолжались. Во второй половине третьего дня, наконец, закончился весь не слишком великий запас учебных пуль, и «воевать» стали вхолостую. К этому моменту семь пилотов бригады, не считая Петровского, уже были отобраны кандидатами в курсанты нового Центра воздушного боя. Наконец, вечером последнего дня, бригадное начальство не слишком довольно проворчало очередную благодарность и отпустило старшего лейтенанта на все четыре стороны.

Забравшись в заднюю кабину специально присланного за ним У-2, Павла моментально заснула, не почувствовав даже ударов колес по полосе. По прибытии на главный аэродром Учебного центра, она без доклада начальству, шатаясь, завалилась в барак-гостиницу летно-подъемного состава. Там, узнав у дежурного про свободную комнату, уже плохо соображая рухнула в неразобранную койку. Сквозь дрему Павла удивленно заметила как кто-то аккуратно снял с ее ног сапоги. Затем ее железная воля расслабила свои тиски и она провалилась в сладкое небытие.

* * *

В цеху 135-го завода профессор Проскура отчитывал инженера Анатолия Еременко.

— Анатолий Петрович, вы что же это, порядок забыли? Почему это вы взялись самовольно изменять чертежи опытного самолета?

— Георгий Федорович, да я только ошибку в них исправил. Мы же это в самом начале с вами обсуждали. А это колесо оно просто должно было принимать на себя часть нагрузки при грубом отрыве или посадке. Все-таки шасси на «Горыне» совсем новое, раньше такого не делали. Даже тот ваш ХАИ-4, и то шасси более простое имел. Просто когда чертежи делали, забыли про него.

— Гм. Вот оно что? А где Лозино-Лозинский?

— Да они с Люлькой, как вернулись из Ленинграда, так все еще третий «Тюльпан» на стенде гоняют. Говорили, что за счет увеличения размеров его можно использовать как основу для полнофункционального «Кальмара». И еще они вас очень просили на Турбинный завод позвонить, а то там наш новый заказ задерживают.

— Хорошо, передайте Архипу Михайловичу, что я позвоню. Но сами, батенька, прежде чем руку к бумагам прикладывать все равно потрудитесь меня в известность ставить. За мою резкость извините. С поставками материалов разобрались? Недостающее заказано?

— Да, с этим все нормально, через полторы недели подвезут.

— Ну и славно. Ну тогда до вечера, голубчик. Я через полчаса схожу предзащиту выпускников посмотрю, а потом поеду к Батову в Померки, посмотрю что там с тем новым барабаном. И Сольцеву ко мне пришлите!

* * *

В Померках работа кипела. На небольшом полигоне шли испытания необычных ракет. Из скрепленных вместе трех труб со свистом вылетали и тут же в паре десятков метров падали на землю странные ракеты. Вот одна из них, бодро выскочив из трубы, резко пошла вверх, но сразу же поменяла направление и, совершив головокружительный маневр, впечаталась в землю в нескольких метрах от старта. Послышался топот далеко разбегающихся испытателей.

— Эрнест! Вы живы там?

— Живы. А вот за сухость штанов не поручусь.

— В этот-то раз что еще за «ретирада» у нас случилась?

— Да из четырех стабилизаторов один вообще не раскрылся, а второй раскрылся да не до конца. И кто это такую ерунду вообще придумал. Может сделать эти стабилизаторы жесткими и запускать с открытого станка, да и нормально будет?

— Нельзя. В этих стабилизаторах-то самый цимес. Без них на самолет в несколько раз меньше ракет поставить можно. А кто все это придумал, ты у Глеба спроси.

— Это что ли из-за Лозино-Лозинского мы тут все скоро заиками станем?

— Да нет. Он и сам через пару слов имя того изобретателя поминает. Ну, того летчика помнишь, который «Тюльпан» с Михалычем сработал? Ну вот…

— Сюда бы этого старшего лейтенанта, чтобы сам попробовал свои идеи испытывать. Хорошо хоть картон при взрыве опасных осколков не дает. А с 40-миллиметровыми топливными шашками что? Сколько их нам привезли?

— Десятка на два ракет нам хватит.

— Это добре.

Покричав на рабочих выносящих новые испытательные образцы, и уже немного отойдя от пережитого ужаса оба ракетчика вернулись к работе.

* * *

— Что видишь, девонька? Говори!

— Будто над морем я лечу. И словно кто-то меня за руку держит.

— Скоси глаза, милая, погляди-ка, кто это такой?

— Не могу, баба Соня, не получается.

— Ну не получается и ладно. А впереди-то что видишь?

— Корабли вроде бы военные. Ой! Стреляют они по мне!

— Не закрывай глаз-то! Не смей! Тьфу ты! Эх ты пигалица пужливая. Все! Закончилось все нынче, ну в другой раз еще посмотрим. Ладно. Пойдем со мной медового чаю попьем.

На столе стояли и лежали кухонные предметы явно не крестьянского обихода. На нескольких серебряных десертных ложках Марина сумела прочесть черную гравированную надпись.

«Оф. собрание 86-го пъхотнаго Вильманстрандскаго полка».

— Прихлебывай, не забывай. Чего рассупонилась-то?

— Баба Соня. Ну почему он так со мной? А? Разве я его хоть раз, хоть чем-нибудь, обидела? Хотя…

— Не в обидах дело, девочка моя. Этт… этого… Павла, больно много всего тяжкого впереди ожидает. Ни к чему он тебе. Найди себе мужчину хорошего. Что б не шлялся неизвестно где, и дом не бросал. А наоборот, чтоб хозяйство на себе держал, жену свою чтоб любил. Тебя то есть…

— Не хочу другого! Мне этот нужен!

— Да чего тебе тут примерещилось-то? Ничем ведь особо не… не блещет. Песен не поет, стихов не читает, на руках вон не носит. Подумаешь, в театр пару раз сходили, да на мотоцикле покатались. Да в былые времена для свадьбы год, а то и два после обручения ждали. А вот уж коли за это время никто ни о чем не забыл, да не передумал, вот тогда…

— Да что вы такое рассказываете! Мы же с вами в двадцатом веке живем! А это все средневековье какое-то? Вот только не лю-ю-юбит он меня-я-я-яя…

— А ну тихо! А хочешь, я ведь тебя и отсушить могу?

— Это как?

— Ну чтобы тебе память твоя не мешала по людски-то жить, да себе нормальную пару искать. Что б не думалось об эт…ом Павле совсем.

— А обратно можете? Только его ко мне?

— Тьфу ты! Об этом и думать не смей! Узнаю, что ты так сделала, прокляну тебя, даже сильнее чем ты сама себя этой гадостью спортишь. Отсушить можно бесплатно, присушить дорого встанет!

— Мне ничего не жалко!

— Вот ведь дуреха! Не деньгами рассчитываться придется.

— А чем?

— Хм. Счастьем своим к примеру. А то еще и чужим. Счастьем детей своих. А может и его счастьем. Поняла теперь?

— Поняла. Такого мне не надо. Умпф…

— А ну не хнычь! Может все само получится. Тебе терпеть и ждать научиться нужно. А всего лучше замуж бы вышла за человека хорошего.

— Сами же говорите ждать нужно! И сами же меня на предательство подбиваете!

— Тьфу ты! Да где ж предательство? Коли тебя саму попросили забыть? Не обручены и не венчаны. Откель предательство-то взялось, я тебя спрашиваю?! Вот и поговори с ней…

* * *

Утром Павла вышла в коридор и наткнулась на смущенный взгляд уборщицы Вали. Она стояла у двери явно собираясь зайти в комнату, но не решаясь это сделать.

«Это еще что за явление? То она мне глазки на лестнице строит, то краснея отворачивается, а нынче-то что? Ага. Видать убираться ко мне пришла. Пришла так убирай. Мдя-я. Тут явно что-то не то творится. Может они с Павлом знакомы были? А?… Нет, я Павкину память в себя вроде нормально впитала. То и дело случается встречу человека и вдруг бац! Тут же всплывает и кто он и откуда, ну или хотя бы где видеться могли. А эту Паша точно не знает. Да и она сама странная какая-то. Вроде красивая девчонка… только испуганная и дерганная. Волосы под мальчишку стриженные. Оп-па! А не расконвоированная ли она недавно. У нас же тут в Центре наверняка половина обслуги из того лагеря. И чего ей от меня надо? Тут вариантов не шибко много. Либо просто влюбилась девчонка и ждет удобного случая свое не упустить. Либо попросить о чем-нибудь хочет. А может ее как раз местные особисты специально ко мне приставили? Чтоб заякорить меня понадежнее. Или чтоб выпытать чего. Гхм. Но грубить ей пока не будем, вдруг я ошибаюсь. Ну доброе утро тебе «звезда контрразведки». Чего разулыбалась-то сразу? Да можешь зайти, и спокойно вещи мои прошмонать. Дверь я закрывать не стану. Да и у вас тут, наверняка, вторые ключи имеются. Ладно, пока».

Павла кивнула уборщице, и отправилась на завтрак. После завтрака были занятия потом отработка воздушных боев на УТИ-4. Затем бои на ИП-1 с учебным боекомплектом. Восемнадцать забронированных от учебных пуль самолетов ждали своих новых седоков.

…

— А сейчас товарищи, давайте разберем результаты наших сегодняшних учений. Прошу сначала вас, товарищ полковник.

— Благодарю, товарищ майор…

Петровский окинул тяжелым взглядом свое притихшее воинство и их бывших противников, и спокойно начал разбор.

— Учебная эскадрилья «Тетерев» по условиям учений должна была штурмовыми действиями уничтожить колонну военной техники на полигоне номер шесть. Который вместе с другими полигонами оборонялся эскадрильей «Дятел». В составе учебной эскадрильи «Тетерев» в этом вылете было десять «Кирасиров»… э-э-э-э… в смысле бронированных учебно-боевых истребителей ИП-1. Предполагая противодействие авиации противника для защиты от атак вражеских истребителей было выделено прикрытие в количестве двух пар ИП-1. Основная группа шла на высоте две тысячи пятьсот метров, прикрытие на тысячу пятьсот метров выше и чуть впереди.

«Вот я и сама в «Дятлы» попала, хорошо хоть, что не в «Зайцы». Мы же теперь будем отдельная особая эскадрилья НКВД. А меня так до сих пор иногда на «хи-хи» пробивает, когда подумаю, что я тогда в шутку эти названия Скрынникову предложила. Вспомнила я как-то невзначай свои «крымские страдания» да и не удержалась. Хм».

— Не доходя километров сорок до цели прикрытием был обнаружен вражеский разведчик Р-6, который явно нас обнаружил. Поэтому для его ликвидации была отправлена одна пара старшего лейтенанта Дементьева. Дементьев энергично вступил в воздушный бой и сбил разведчика. Но и сам потерял в атаке ведомого и в погоне за разведчиком сильно оторвался от основной группы. В это время основная группа вышла в район цели и приготовилась начать штурмовку, но сама была внезапно атакована снизу двумя парами «Кирасиров»… то есть ИП-1 нашего условного противника. Остальные самолеты условного противника атаковали со стороны солнца выходящие на штурмовку наши самолеты. Завязался воздушный бой. В ходе следующих десяти-пятнадцати минут боя были условно сбиты два ИП-1 эскадрильи «Тетерев» и один ИП-1 эскадрильи «Дятел». Вторая наша пара прикрытия смогла оказать помощь основной группе уже на завершающей стадии боя, когда из шести атакующих самолетов осталось лишь три. Старший лейтенант Дементьев сбивший разведчика в самом начале боя, в основном бою участия не принимал. По главной цели до запуска посредниками сигнальных ракет успел отстреляться только командир группы. Таким образом, основное задание эскадрилья «Тетерев» не выполнила. Потери ее составили шесть самолетов из десяти. Вывод по этому бою такой – командование эскадрильи «Тетерев» небрежно подготовилось к выполнению задания, не отработало связь в бою и не смогло организовать нормального противодействия противнику. Группового боя как такового практически не было, и он рассыпался на пучок одиночных схваток. В то же время условный противник умело применял тактику работы усиленными звеньями в составе четырех ИП-1, а затем и парами. За весь бой их группа условно потеряла всего два самолета. Прикрытие в парах у пилотов учебной эскадрильи «Дятел» также отработано значительно лучше…

«Ничего-ничего, Иваныч. Держись! За одного битого в базарный день пару небитых дают. Правда, если этот битый живым остается. А вообще молодец ты, дядя Вася! Сам-то несмотря ни на что, в одиночку задачу выполнил. А сейчас взял и всю правду матку без капли сомнения рассказал. И по херу, что твоим нынешним подчиненным до слез обидно, что их вот так жёстко уделали. Да и с себя ответственность за провал ты тоже ни на кого перекладывать не стал. Я обязательно научусь так же, как ты разбор полетов делать. Четко, коротко и по делу. Что ж ты только с «Кирасиром» тем засмущался-то? Ну назвали его так летчики, так пусть уж и в докладах звучит название. Ничуть ведь не хуже чем «ишак» звучит. Да и по сути соответствует хорошо – тот бронированный и этот тоже. Жаль только, что сам ты, Василий Иванович скоро обратно в бригаду убываешь. Ну да ладно, хватит отвлекаться, об ошибках и альтернативной тактике еще летного Батю послушаем…».

Очередной день закончился. Горелкин провел замеры скоростей и скороподъемности модернизированного ИП-1 с мотором М-62, данные получились интересные. «Кирасир» почти догнал старых «ишачков» по вертикальной маневренности, а по скорости уступал километров на пятнадцать. С такими данными можно было смело моделировать бои с «японцами». Павла как раз закончила теоретическое занятие с пилотами 69-й бригады, когда ее отловил командир полка.

— Павел, иди-ка сюда, разговор есть. Вы товарищи идите, он вас скоро догонит.

— Слушаю, товарищ полковник.

— Перестань. Я завтра уезжаю, может долго еще не увидимся, так что есть о чем потолковать. Между прочим это твои парашютные учения в двух округах начинаются. Так что скоро и наших условно сбитых и десантных диверсантов по всем дорогам ловить будут. Ну как, рад?

— Рад-то я рад. Только не до торжества мне. Надо другую работу делать.

— Хм. Ну ладно, скромник. Тогда пойдем вон на ящики присядем. День сегодня тяжелый был, а мы с тобой ни разу не железные.

— Так железо, Иваныч, тоже имеет пределы прочности. Тут все от кристаллической структуры и легирующих добавок зависит.

Летчики присели в тени ангара. День был жарким и оба то и дело смахивали пот со лба.

— А ты не шути, не шути, Паша. Сколько летных часов у тебя сегодня было?

— Да не помню я.

— В том-то и дело. Тебе бы нагрузку постепенно увеличивать, а ты ее на себя сразу наваливаешь. «Не помню». Ты думаешь тебя врачи допустили к полетам, так все теперь можно на голове ходить? Так, что ли?!

— Да нет. Просто времени у нас с ребятами совсем мало осталось. Две недели, ну может чуть больше. Пойми Иваныч, я сегодня себя пожалею, а завтра недоученный мной пилот под японскую очередь влезет. Вот вернемся оттуда тогда и отдохнем, ну или уже на том свете…

— А ну не каркай! Я тебя, дурня, похвалить хотел, что мол хорошо своих погранцов учишь, а ты тут, понимаешь, всякую хрень несешь. Вот скажи мне Паша почему с самой нашей встречи у «Театрального» ты теперь ни дня спокойно не живешь? Каждый день в суете у тебя проходит. А? Почему это?

— Даже не знаю, Иваныч. Наверное, потому, что жизнь у нас с тобой одна, и прожить ее надо так, чтобы… Да ты и сам все знаешь командир. Я же только время экономить пытаюсь. Кто его знает, что там завтра случится. А ну как не успею я?

— Куда это ты не успеешь, Паша?

— Хм. Куда? Да боюсь, что не успею я ребятам главное сказать, чтоб когда «месс…»

— Чего запнулся-то? Ты давай, договаривай. Чего там «мессеры» делать будут.

«Мда-а-а. Прокол, товарищ шпионка. А Иваныч видать у Ильича школу молодого коммунистического колдуна прошел. Враз за мой косяк уцепился. Ну и пусть! Хрен с ней с секретностью. А если бы я просто на пальцах сама себе доказала, что нам с Гитлером биться придется, тогда что? И тогда бы я также уверенно могла ему сказать, то же что я сейчас скажу».

— Хочешь верь командир, хочешь не верь. А я уверен, драться нам очень скоро придется и не с японцами худосочными, а с румяными и откормленными тевтонскими парнями. Да не на четырехстах верстах в час драться придется, а на скорости в полтора раза больше. Японцы это для нас тренировка. Почти такая же учеба как и тут в Центре. Жаль только не все с этой учебы домой вернутся. А вот я вернуться должен обязательно! Что б когда мое время придет, мог бы перед смертью тем крестоносцам хрéновым перья-то повыщипывать. Так что в Монголии труса праздновать не буду, но и к хвосту своему никого не подпущу.

— А ну хватить каркать, старлей! Я кому сказал?! Да и с чего это ты, Пашенька, решил, что мы с немцами воевать будем?

— А ты, Иваныч, на карту Европы глянь. Тут и объяснять ничего не нужно. Это сейчас Германия слаба. Вроде бы слаба. Так слаба, что проглотила сразу три куска при этом не подавившись. Да еще и испанским фашистам хорошенько помогла. Если до зимы она не проглотит еще одной страны, то я Иваныч, готов свой галстук от парадной формы съесть. Да и союзники у нее все как на подбор красавцы: Италия, Румыния, Венгрия, Болгария и Япония. Да и Польшу списывать со счетов не стоит.

— Ну ты прям Нострадамус, про которого мне Ильич рассказывал. Ладно к зиме я тебе галстук новенький специально куплю. Даже соус к нему в ресторане закажу. Ты вот только там в Монголии уцелей, ладно? И еще, Паша. Хоть мне перед Верой Максимовной и неудобно, но ты нам с Ларисой почти что родным сыном стал. Я со службы возвращаюсь, знаешь о чем она меня раньше всего спрашивает? «Как там Пашка-засранец? Чего он опять учудил?» Понял ты меня, змей?! Так что, ты как хочешь… Воюешь – воюй! Но чтоб назад вернулся живым и с подтвержденными сбитыми…

* * *

Сегодня Павла испытывала очередной И-14-й с новым двигателем уже из второй партии. Всего их на аэродром прибыло пока только семь экземпляров, четыре из первой партии уже отправились в ремонтные цеха для лечения выявленных дефектов.

«Вот он, очередной красавец. Эх! Жаль, их на пару с «ишаком» выпускать не стали. Нет, все-то мне понятно. И дорого оно и дюраля мало в стране… Но выпускать до 38-го тысячу ТБ-3, которые уже к 35-му безнадежно устарели как бомберы… и при этом зробить всего два десятка И-14, которых из одного ТБ десяток бы получился… Мда-а. Ладно хоть нам-то их дали, а то так бы и сгинул этот Сухово-Туполевский шедевр в безызвестности. Интересно еще, учли ли они уже в этом наши рекламации, что по первым экземплярам высказаны. Эти-то модернизированные прямо на заводе заводскими же летчиками испытали. Один, говорят поглядели в воздухе, не самолет а сказка! Даже приглашать никого из НИИ ВВС не стали, сами всех остальных испытали. И еще вроде бы за счет улучшенных закрылков виража одну-полсекунды они выиграли. Значит, секунд тринадцать, может, тринадцать с половиной вышло. Один хрен лучше, чем у «ишака» в сравнении с «японцами». А вот в сравнении с новым Кавасаки… ну тем что назовут И-97. С тем-то особо не забалуешь… Тот орех нам грызть конечно придется старательно. У него вроде бы вираж вообще как у И-15-го, а скорости как у «ишаков». Мдя, ну да ничего. Против десятисекундного «Кирасира» с интерцептором ведь научились йо-йо выполнять. Вышло у нас там? Вышло! Значит, и против того «японца», глядишь, сумеем. Ладно, пора и за дело браться. Все как всегда, начинаем с коробочки…».

Новый истребитель хорошо держался на виражах, не сыпался вниз, как «ишак» на малых скоростях и был явно маневренней его. Вертикальный маневр с М-62 был значительно лучше чем у И-16 тип 10, а скорость самолета тоже выросла и стала примерно как у первых «мессеров» в Испании. И дело было не в одном только двигателе. Просто когда Павла со старшим майором Давыдовым согласовывали детали этой модернизации, он упросила его выдать заводским задание на доработку механизации крыла, поставить бронеспинку от «ишака», улучшенный кок на ступицу винта, ну и, конечно, полностью застекленную кабину. Вот улучшенная аэродинамика вместе с возросшей мощностью сразу и дали прирост скорости и скороподъемности. Бронестекол правда не было, но на это Павла только махнула рукой. Зато первая партия новых Березинских пушек украсила плоскости обновленных машин. С пушками вышла история. Еще когда обсуждали вооружение, начальство сперва вообще не хотело давать ШВАКи, которые ставили на И-16 тип 17. Рассказать про них в новом Центре рассказали, а на все просьбы сурово пошли в отказ. Тогда Павла попросила дать в Центр крупнокалиберные пулеметы. Пулеметы ей легко выделили. И, хотя они были еще новые, выпущенные малой партией, и даже толком не отработанные, но Павла сразу загорелась выжать из этой ситуации по максимуму. Вспомнив, что из Березинского пулемета потом уже в войну вышли нормальные авиапушки по той же схеме с заменой ствола, что и у Шпитального, Павла на пару дней села на уши начальству, но добилась, чтобы пару стволов от ШВАК переделали для БС. Три дня испытаний новой авиапушки между учебными боями, дали поистине сказочную картину, в которую поначалу отказывались верить. Демидов потребовал проверки отчетов и приехал сам вместе с самим конструктором. Соавтора Березину так и не показали, но зато тот сразу подключился к процессу переделки. Несколько дефектов все же вылезли, и инженер не успокоился, пока не придумал, как их устранить. Новая и пока еще тоже опытная пушка, выходила явно прогрессивнее ШВАК. Павла ежедневно отстреливала по полусотне снарядов из каждого ствола по целям на полигоне. Поскольку основных ее обязанностей никто с нее не снимал, то к ночи она падала на кровать не раздеваясь и засыпала без снов, но полученный результат того стоил. Начальство и тут пошло навстречу. НКВД не зря, видно зарабатывало себе грозную и стремительную репутацию, и уже через десять дней смогло организовать замену стволов на всех Березинских пулеметах, предназначенных для вооружения особой эскадрильи.

«…А теперь мой заветный и любимый «тройной тулуп»… И пойдем-ка мы еще разок по второму полигону отстреляемся. Задача у нас нынче простая – в контурную мишень бомбера с ракурса три четверти из двадцатимиллиметрового «березняка» попасть…».

Наибольшие проблемы с вооружением, как она и думала вызвала отработка опытных установок ракет. Новый реактивный снаряд получил маркировку РСШ-60. Литера «Ш», понятное дело, обозначала шрапнель, а число 60 – изменившийся после обточки диаметр головной части, в девичестве бывшей 63,5-мм шрапнелью Барановского. Блок из восьми снарядов весил около девяноста пяти кило, и подвешивался на узел крепежа типового бомбодержателя для ФАБ-100. И, хотя контакты блока снарядов иногда отказывали и ракеты не запускались, но главное было доказано. Истребитель мог без особых проблем поднять шестнадцать таких ракет и с четвертьсекундной задержкой выпустить их залпом по удаленной от него на километр-девятьсот метров цели. Залп ракет должен был создавать на пути врага сплошное шрапнельное облако. Приезжавшие на аэродром в сопровождении матерых чекистов Батов и Лозино-Лозинский были явно не в лучшем настроении. Глеб между суетой на полигоне успел поведать Павле, что один из ракетчиков был ранен в Харькове при испытаниях, и сейчас находится в московской больнице. Здесь же, во время испытаний удалось залпом одного блока ракет буквально порвать в клочья обтянутый перкалем беспилотный планер. Павла убедила начальство поставить узлы крепежа блоков РС на все И-14 и Р-10, но вот самих блоков было изготовлено пока всего пятнадцать штук, а ракет к ним было на три залпа. Этим количеством удалось вооружить шесть истребителей и один разведчик. Один блок оставили в качестве запасного. Окраска верхних поверхностей всех самолетов была сразу выполнена в оттенках серого и буро-желтого. В общем, последние перед финальным циклом обучения испытания летной техники прошли в целом нормально. Пару раз были проблемы с выпуском шасси, но и их устранили. Немного перегревался новый двигатель под капотом, но с этим за оставшееся время уже ничего нельзя было сделать. А вот с «Тюльпанами» были непонятки. Сами-то двигатели прибыли и шесть самолетов под них уже выделили. Два Р-10 и четыре И-14. Но работы как-то странно тянулись и не спешили заканчиваться. Павла заходила в цех, и увидев темп работ шла ругаться к начальству. Горелкин разводил руками. Демидов говорил, что все идет по плану. Местные техники были вообще не в курсе. Но становилось ясно, к запланированной дате отлета в Монголию мотореактивные самолеты явно не успевали.

* * *

Свет от настольной лампы едва разгоняет вечерний сумрак кабинета. У массивного стола на стуле сидит командир с ромбами в петлицах. Причем сидит он в напряженной позе словно бы готовый моментально вскочить и встать по стойке смирно. Его собеседник едва различим за своим столом. Разговор длится уже четверть часа. Голоса звучат негромко и спокойно, так словно формальное общение начальника и подчиненного на время заменено на более доверительную беседу.

…

— Я хочу точно знать, что вы как начальник особого отдела ГУГБ об этом думаете. Мнения экспертов и агентов это хорошо. Но меня интересует ваше, товарищ старший майор, личное мнение. Вы уже больше полугода занимаете свою должность и вполне можете рассказывать о своих собственных мыслях.

— Слушаюсь, товарищ нарком. Разрешите…

— Вы уверены, что это не провокация?

— Почти уверен. Как я, товарищ нарком, вам уже докладывал, ситуация в данный момент полностью под нашим контролем. Конечно, враги порой бывают очень изобретательны. Но слишком уж странная получается провокация. Сами подбрасывают нам новую технологию и опытные образцы техники, которой у нас в металле еще нет. И через кого? Не инженер, не научник, и не разведчик, а простой летун. Да его вообще могли прямо там на 135-м заводе или в ХАИ арестовать за попытку шпионажа. Вряд ли «они» рассчитывали на такое состояние нашего внутреннего бардака. Потом «они» сами находят слабости в подготовке наших летчиков и десантников, и тут же предлагают вполне действенные меры по их устранению. Причем ни одна их этих мер принципиально не может ослабить нашу армию. Как раз наоборот, не покажи «они» нам этих прорех в методиках подготовке и уставах, мы могли бы потом жестоко поплатиться и не один раз. Параллельно «они» подсовывают нам явно секретные сведения о работах на Западе. ГРУ пришло к тем же выводам, что и мы – сведения эти подлинные. Есть мелкие неточности, но старший лейтенант ведь не фотоаппарат. Дальше. Уже в процессе разработки своих предложений «их эмиссар» уже сам изобретает новое ракетное оружие, которое по ряду показателей должно быть даже более эффективным чем уже готовые и уже несколько лет испытывающиеся разработки РНИИ. Заключение экспертов уже есть, так что сомнений в этом быть не может. Наконец, «они» же помогают нам на ранней стадии выявить серьезные опасности для наших войск в зоне только начавшегося конфликта, и тут же предлагают как меры по их ликвидации, так и интересную идею по перехвату инициативы у наших восточных коллег… Слишком много странностей в такой провокации. Что же такое является целью этой провокации, чтобы окупить все то, что уже сделано полезного для того, чтобы мы клюнули на это? Ума не приложу, что бы это могло быть. Если только устранение первых лиц государства и захват сверхсекретных сведений о наших военных планах. Но, ввиду демонстрируемой этим «провокатором» полной незаинтересованности в его личном выходе на верховное руководство, а также ввиду его минимального интереса к военным секретам, кроме тех, которые имеют его собственное авторство, целями такой «провокации» перечисленные действия быть не могут. Более длительный игровой цикл, когда фигурант сначала засвечивается как одаренный самородок, и через значительное время выходит на свою цель, также не работает. Этот старший лейтенант как будто вообще не беспокоится, узнает о нем высокое начальство или нет. Мы вообще можем не допустить его контактов с кем-либо выше наших начальников отделов. Может, тогда, планируется слив нам опасной дезинформации? Но ведь он даже не знает останется ли жив в Монголии, какие уж тут расчеты. В общем, не сходится. Пока все, что делается этим человеком никак не может навредить государству. Причем сам он уже настолько на виду, что вести еще одну игру в тени той, что он уже ведет у него просто не получится. Вот поэтому я ПОЧТИ УВЕРЕН. Ну, а совсем быть в нем уверенным мне, увы, должность не позволяет, товарищ народный комиссар.

— А с тем предложенным этим объектом фильмом, что?

— Это вопрос к экспертам. Я же считаю, что такой фильм также не несет в себе угрозы. Наоборот, у нас в стране киношники слишком увлеклись веселыми и спокойными фильмами. Такое кино на мой взгляд недостаточно эффективно готовит людей воевать за свою Родину. А предложенный старшим лейтенантом сценарий, четко нацеливает все слои населения на тяжелую но необходимую борьбу. И если наши разведданные по западным странам…

— Достаточно, дальше уже не ваш круг вопросов.

— Слушаюсь.

Хозяин кабинета, устало вздохнул и с тревогой в голосе задал следующий вопрос.

— А какие действия вы уже сейчас предприняли для срыва вероятных планов противника?

— Пока мы только проводим разведку в месте предстоящей операции и еще заменили технических специалистов, устанавливающих двигатели на самолеты своими людьми. Самолеты в принципе готовы. Даже наземные испытания двигателей мы без лишних свидетелей уже провели. Объект вроде бы сильно расстраивается из-за задержки, но вот саму подготовку к операции он, наоборот, ускорил. Для разведчика это странно. Если бы он собирался перегнать самолеты к японцам, то его поведение было бы обратное. Всеми силами требовал бы готовности именно этих машин, а он вместо этого пилотов особой эскадрильи усиленно натаскивает.

— Хм. А что такого. самого для нас страшного, может произойти в Монголии если ОН все же не тот, кем хочет казаться?

— В худшем случае, погибнет полтора-два десятка наших пилотов. Будут захвачены врагом несколько единиц той самой опытной техники, которую он скоро начнет готовить к испытаниям, ну еще могут погибнуть или попасть в плен наши люди. И в довесок теоретически возможно пропагандистское использование этого погрома.

— И это по-вашему мало?

— Для такой операции это смехотворно мало, товарищ нарком. Ведь враги нам практически подарят новую сверхскоростную и отлично вооруженную авиацию, а сами получат только опытные образцы сомнительного качества и сохранности. Ну и несколько человек для допроса. Да и этих-то людей не факт что они смогут получить. Мы ведь можем всех участвующих в «Степной охоте» сотрудников подготовить так, чтобы попадание их в плен было исключено. Это касается практически всех значимых лиц, ну за исключением рядового персонала не обладающего никакой особо ценной информацией и потому не имеющего соответствующей подготовки.

— То есть даже этой цели «они» не достигнут. Ну а самолеты с новыми двигателями?

Брови на молодом красивом лице сошлись над переносицей, но тут же расслабились.

— Самолеты мы конечно можем и заминировать так, чтобы при посадке вне аэродрома обслуживания самолеты уничтожались самоподрывом. Специалисты говорят, что справятся.

— И что же «они» тогда получат?

— Могут получить ЕГО, если он к примеру выпрыгнет с парашютом за линией фронта. Мы конечно можем заминировать и его парашют, но тут можем ведь и сами себя перехитрить. А если он не шпион, но будет сбит хотя бы в бою прямо над нашим аэродромом, то вместо работы с этим источником нам останутся в наследство лишь его предсмертные записки и опытные образцы техники.

— Может быть тогда просто не пускать его в воздух? Пусть вместо него летает кто-нибудь другой.

— Тогда, товарищ нарком, на результате может неожиданно сказаться дьявольская сила мелочей. Кто знает, может это единственный человек способный добиться успехов в таком непростом деле. Ситуация ведь новая и опыта в проведении таких операций у нашего ведомства пока нет. А у него есть и боевой опыт и опыт испытателя и опыт обучающего, да и удачей он не обделен.

— Замкнутый круг какой-то. Неужели ничего нельзя придумать еще? Вы-то сами к какому варианту действий склоняетесь?

— Ну, я считаю, что проводить операцию нужно, причем не затягивая. Жаль конечно, что мы не можем посадить с ним в истребитель контролера… Хм.

Взгляд посетителя кабинета замер, и через пару секунд на его лице, заиграла довольная полуулыбка.

— Товарищ нарком, у меня прямо сейчас родилась одна мысль. Мы ведь готовим два типа самолетов под установку опытных реактивных двигателей. А что если мы ему разрешим в Монголии обучать пилотов-истребителей, и изображать «японца», а вот испытывать он будет не истребитель с реактивными двигателями, а, скажем, разведчик?

— То есть угнать его к японцам он не сможет, потому что сзади сидит наш исполнитель. А улететь сам на другом, например, учебном самолете?

— Это будет самое маленькое зло, которое будет нам грозить. Улетит, что ж. Да, это будет неприятно, но не смертельно. Да и смысла в таких действиях для ТАКОГО внедренца практически нет. Что нового, того, чего он не знал до возвращения из Китая ему удалось выяснить? Даже его контакты с испытателями вряд ли дадут сведения ценнее тех, что принес он сам. Есть правда у меня еще одна идея. Я слышал в нашей спецлаборатории создали яд с четко заданным временем срабатывания, причем до назначенного момента яд не мешает человеку функционировать, а противоядие помогает излечить от его действия мгновенно и практически без последствий.

— Хм. Это хорошо, товарищ Бочков, что идей у вас много. И как вы предлагаете это использовать?

— Самым примитивным образом. Перед каждым вылетом, ему дают яд, после вылета противоядие. Он будет извещен об этом. Если не вернулся на аэродром, значит, сделал осознанный выбор. Для нашей операции при этом риск станет минимальным. А до ее начала мы ему устроим еще несколько проверок.

— Хм. Ну что ж. Пожалуй, если при таких мерах безопасности риск будет минимальным… В общем, действуйте, старший майор. А что нам с ним делать после операции вы подумали?

* * *

— Симаго!!! Твою ж дивизию! А ну ко мне живо!

Ускоренный окриком старшего инструктора и по совместительству ВРИО начальника учебного центра юный младлей бегом покрыл отделяющую его от разгневанного начальства дистанцию.

— Курсант, тьфу, младший лейтенант Cимаго…

— Отставить! Вы что же это делаете, товарищ младший лейтенант?! Думаете вас назначили ведущим пары, так теперь можно спокойно бросать своего ведомого в бою. Так, что ли!? Почему вы перед вылетом с ним о сигналах в воздухе не договорились? Почему вы даже искать его потом, не попытались?

— Виноват, товарищ старший лейтенант. Просто я привык с Колькой летать, а тут этот Лушкин. Я ж думал он все знает… Я думал…

— Если бы вы, младший лейтенант, думали, то человека бы не потеряли. Из-за вашей халатности, считайте сегодня двоих наших сбили. Их мамам также отвечать будете, мол виноват, исправлюсь?

— Товарищ старший лейтенант, я правда… Ну я вас очень прошу…

— А ну смирно! Вы же, Симаго, вроде бы раньше любили с начальством поспорить, за правду так сказать постоять. И на «губе» в училище из-за этого частым гостем были. Так ведь? И не надо так трагически кивать. Раз так, значит, вот вам теперь наказание, и не за то, что вы сегодня ведомого потеряли, а за то, что забыли свое жизненное кредо. То самое за которое вы всегда сражаться должны вместо того чтобы лебезить сейчас перед инструктором. Вот поэтому, будете с этого дня всем и каждому в эскадрилье вколачивать в голову единые правила сигнализации в воздухе. Это теперь ваша правда. Нам всем эти сигналы жизни спасать будут пока начальство не выделит радиостанции для каждого самолета. А через неделю я лично результаты вашей работы проверю. Вам все ясно?!

— Так точно!

— Тогда кругом, и на обед бегом марш!

«Мда-а. А радиостанций мы с парнями так ведь и не получили, хоть и обещано было. Вот ведь гадство!».

* * *

Дни сливались в размазанную панораму событий. Время плавно приближалось к отлету. Особая эскадрилья общим числом в двадцать четыре самолета, в составе пяти истребительных и одного разведывательного четырех самолетных звеньев, готовилась к отбытию из Центра воздушного боя. Еще четыре И-14 и два Р-10 оставались здесь на базе для установки «Тюльпанов». Когда же точно они смогут присоединиться к своим соратникам никто в Центре не знал. Вчерашний день выдался особо тяжелым и начальство, видя никудышное состояние старшего инструктора, приказало следующим утром выспаться. Однако этот воскресный сон старшего лейтенанта был неожиданно прерван. Спавшая, как убитая Павла проснулась от легкого похлопывания по плечу и негромких слов, сказанных знакомым ворчливым голосом. Павла сразу же вспомнила о приказе начальства, тем непонятнее для нее была такая побудка.

— Пашенька, вставай. Стране снова твои таланты понадобились.

— А?! Что?! Ильич!

— Не кричи! Тихонько, давай, собирайся и поедем.

— Куда? Что, уже…

— Просыпайся, дурило! Говорю же, твои таланты стране понадобились. Меня за тобой сам комбриг прислал. Петровский же наоборот, отговаривал, мол дай ты человеку отдохнуть. Но я думаю, ты мне еще за эту побудку спасибо скажешь. Знаешь с каким трудом, я твое местное начальство уговорил тебя часа на три отпустить? Живо, говорю, собирайся, давай!

— А зачем?

— А я разве не сказал? Тьфу ты! Мы же тут с бригадным начальством каких смогли киношников на одной даче собрали. Все из-за твоей дурацкой идеи кино снимать. Ты ж у нас теперь главный сценарист? Так вот и давай, бегом на взлет выруливай. Быстрее, говорю, соня саратовская!

— А-а-а. Подождите, тащ полковой комиссар, я хотя бы умоюсь.

«Так бы сразу и сказал. А то сразу – соня саратовская… Вам-то, товарищ комиссар, хорошо. Выходной день у вас, и у всей вашей тусовки. А мне еще после всей этой болтовни обратно сюда возвращаться и потом целый день свою недоученную паству пластмассовыми пулями гонять. Хотя, если удастся это дело двинуть, то я не только спасибо… я, в таком случае, на нашего полкового колдуна молиться стану…».

Наконец Павла полностью оделась, плеснула себе водой в лицо и, сбежав по лестнице, запрыгнула в сердито рыкающую бригадную эмку. Лицо комиссара походило своим выражением на типаж одного мультипликационного космического капитана. Главным девизом которого были слова «Это все добром не кончится».

Минут через сорок прибыли на дачу. Утреннее солнце уже вовсю дарило свой ласковый душ сидящим в плетеных креслах людям. Павла успела заполошно отметить присутствие Петровского, начлета, бригадного комиссара, и нескольких гражданских. Заинтересованные взгляды скрестились на так и невыспавшемся старшем лейтенанте.

— Товарищ комбриг, ста…

— Отставить доклад, старлей! Вот, иди с будущими соавторами знакомься.

«А Петровский-то как надулся. Мол «Погляди-ка Маня, каких мы орлов воспитываем!». Вот ведь рабовладелец хренов. Крепостник авиационный. Ладно, знакомиться, так знакомиться…».

— Здравствуйте, товарищи. Павел Колун, летчик.

— Очень приятно. Варламов Леонид Васильевич.

«О! Да это же тот самый товарищ, который киножурналом «Пионерия» в 30-х командовал. Я ж когда дружиной рулила, в старых подшивках частенько его имя встречала. Да и фотку его видела. Точно он! Хм. Интересный дядька».

— А это наш студент Володя Чибисов он сейчас на кинооператора учится.

«Про такого не слышала. Трубка как у Шерлока Холмса. Явно придуривается этот товарищ. Ну да ладно, чего еще с этого слуги Мельпомены взять. Нам бы лишь бы снимать умел. А там уж, пусть хоть с кальяном дружит…»

— И вот еще, прошу любить и жаловать, будущий блестящий режиссер Изя Гольдштейн, вот, только что закончил с отличием и сразу к нам отдыхать приехал.

«И за шо нам таки его прикажете любить? Нос у него классический и можно даже сказать фирменный. Волосы в беспорядке. Глаза правда умные, ну таки оно ж и понятно, ищите дураков на Привозе. И чего-то я ни одного его фильма не помню. Хотя… вроде бы что-то подобное в титрах документального кино звучало. Гм-м-м. Ну и компания у нас подобралась. Редактор киножурнала, недооператор, плюс новоиспеченный кинодокументалист. И еще девица какая-то, словно мышь в углу сидит. Имя свое она так тихо пропищала, что я и не запомнила. Комбриг, начлет бригады, мой комполка, еще аж целых два комиссара… Ну и, собственно говоря, главный многостаночник этого безнадежного дела, сценарист-истребитель, он же постановщик воздушных схваток. Мда-а».

Беседа сразу перешла в целевое русло. Павла честно предупредила, что на все разговоры есть всего пара часов, поэтому обычный треп был пущен побоку, и сразу начались обсуждения деталей сценария фильма и спецэффектов.

…

— И зачем у вас столько воздушных боев? Вы что же думаете, зрителю интересно будет ждать когда все это закончится?

— Вы же, Володя, вроде бы кинооператор. Вы что же, думаете, что воздушный бой длится час? Это ведь секунды. Увидел кого сбивать, несколько маневров, огонь и сразу отвалил. Даже глядеть некогда сбит он там или нет. Задержался на пару секунд и по твоему хвосту уже пули стучат. А сами бои могут быть настолько красочными, что чеховская «Чайка» на их фоне будет весьма блекло смотреться. Весь вопрос как это показать. Вы видели как самолет взрывается в воздухе? Нет? А как сбитый самолет тащит за собой дымный султан до самой земли? Или как самолет с убитым пилотом вращается пока уткнется в землю и не взорвется? Или хотя бы просто из кабины стрелка бомбардировщика смотрели, как ваши трассы упираются в мотор вражеского истребителя? Вы вообще, когда-нибудь в воздухе снимали?

— Да пока не приходилось.

— Ясно. Степан Кузьмич, товарищ майор очень прошу посадите этого студента в переднюю кабину спарки и против «Кирасира» с ним немножко покрутитесь. Вот тогда он поймет что такое воздушный бой.

— Ты, старлей, на товарищей-то кинематографистов так уж сильно не наседай. Да, не понимают они пока нашей специфики, ну так ты на то и нужен, чтоб все подробно обсказать, а потом и показать. В общем, сбавь пока обороты герой китайский!

— Есть сбавить, товарищ комбриг.

— Ну зачем вы, право слово! Он ведь действительно интересные вещи рассказывает.

— Ну хорошо. А те батальные сцены Турецкой, Японской и империалистической войн зачем обязательно с неба снимать? Ну там, чтоб шрапнели в воздухе рвались, фугасы фонтаны вздымали.

— А затем, Леонид Васильевич, чтобы показать, что на войне все работают. И работа эта тяжелая. А наши «воины неба» они тоже не сами по себе воюют, только чтоб повоевать. Они ведь другим бойцам помогают, подсказывают, где противника ждать, или вражеский налет отбивают. Или помогают подавить огневые точки, чтоб пехоте было легче в атаку идти. В той сцене, где «японцы» по колонне китайских беженцев лупят, мы же с вами как раз и покажем самый жестокий лик войны. Чтобы наши крылатые воины помнили – «не сбросим врага с неба, будут уже наши дома гореть и наши люди гибнуть, а победим врага, не просто орденами покрасуемся, а чьи-то жизни спасем». Поймите же, товарищи кинематографисты! Летчики они не для парада нужны. Как и пехотинцы и танкисты и артиллеристы…

— Товарищ Колун, ну а зачем, вообще, гибель наших пилотов показывать? Ну, как вы там рассказывали, про появляющиеся дырки от пуль на крыльях. Разбитые осколки остекления и кровь рядом с прицелом. Зачем все это? Может, пусть одни враги гибнут?

— А затем, товарищи, чтобы не врать своим ребятам! Собственная гибель в бою это ведь не самое страшное. А вот когда маленьких детей и женщин безнаказанно убивают с неба… Убивают, из-за того, что кто-то недодумал и не подготовил, или не обеспечил пилотов. А те пилоты, из-за этой чьей-то халатности физически не смогли всех защитить, да и сами погибли. Вот зачем!.. Вы репродукцию картины Пикассо «Герника» видели?! Вот и наш с вами, товарищи, фильм должен не просто чей-то глаз благолепием воздушного строя радовать. Он должен учить. Да, учить! Учить побеждать во имя жизни, и, если потребуется, УМИРАТЬ ВО ИМЯ ЖИЗНИ. И каждый пилот или наземный боец должен помнить, что гибель это еще не конец. Что придут другие. Те, кто поднимет наше знамя и доделает нашу работу…

— Видали ухаря! Мда-а. Может тебя, старлей, в Москву послать учиться. Стал бы ты у нас первым летным режиссером. С твоим бы жаром пылающим, ты бы потом нам такого наснимал…

— Не надо меня в Москву, товарищ комбриг. Мне уже и ехать пора, время минут пятнадцать как вышло. Я только очень прошу, ну попробуйте вы все вместе начальство убедить чтобы фильм многосерийным сделали, иначе ничего у нас толкового не получится… Товарищ полковой комиссар, я вашей машиной воспользуюсь?

— Погодите! Товарищ Колун. Мы же еще столько всего не обсудили. Вы ведь и про пленку нам так и не объяснили. Зачем вам и цветная и черно-белая пленка для съемки нужны?

— Тут все просто, товарищ Гольдштейн. Сцены мирной жизни цветом, сцены войны монохромные. Война это не парад. Она грубая и жестокая. И еще черно-белое постановочное кино о войне, можно будет монтировать с эпизодами воздушных боев, снятых как камерой, так и тем же кинопулеметом. В общем, товарищи, задача стоит непростая. Делать ее будет трудно, но все сцены боев воздухе мы берем на себя. Снять их не проблема, были бы самолеты, пилоты и операторы с аппаратурой. Я понимаю, что нам вообще все могут запретить. Углядят там в начальных кадрах пропаганду царской армии и все, пиши пропало. Но если делать фильм о связи времен, то делать его надо по-настоящему. И очень советую, в эпизоде про Гражданскую покажите, как молодые летчики с комиссаром Сталиным под Царицыным беседуют..

— Ну ты и Жук, Колун. Эх и жук!

* * *

«Японский» истребитель, который изображал ИП-1 с зафиксированным шасси, выкрашенный в цвета японских ВВС, раз за разом выскальзывал из прицела. Старший лейтенант госбезопасности никак не мог поймать своего противника и раз за разом терпел поражение. После нескольких учебных боев он разозлился и, наконец, используя вертикальный маневр поймал и сбил условного врага. На земле за экзаменационными боями внимательно наблюдали кураторы этого секретного проекта. Впрочем, сразу после приземления, старший лейтенант госбезопасности стремительно превратился в капитана ВВС. Однако расстройства по поводу такого понижения в звании он явно не испытывал. Его недавнее фиаско в воздушном бою очевидно никак не было связано со сменой формы одежды. Тем более, что его более удачливый противник, старший лейтенант Колун, также расстался с одним кубиком в петлицах, хотя и сохранил их фамильный цвет. Экзамены были сданы, но скорые каникулы недавним обучающимся не грозили. Началась суета подготовки к отъезду. Личный состав был экипирован. Последние из прибывших с завода самолеты были облетаны и выкрашены в пустынный камуфляж. Теперь эскадрилья стала похожа на обычное подразделение ВВС. Даже рота охраны была переодета в обычную форму Красной Армии.

За несколько ночей перед отъездом, Павла, как всегда после бешеного летного дня, спала без задних ног. Но чье-то легкое неуверенное прикосновение к лицу быстро разбудило ее.

«Вот бл.ь! Сколько времени-то? Ага. Сначала свет включить надо. Как они все меня достали!».

— А! Ильич? Кто это? Кто здесь?

В комнате явно кто-то был. Тихое дыхание слышалось в темноте слева от двери. Выключатель был как раз в той стороне. Оружия у Павлы в комнате не было. Еще пока сонное эго вздрогнуло от осознания нетипичной ситуации и стало быстро просыпаться. Она резко вскочила с кровати и перекатом ушла в противоположный угол сходу приняв оборонительную стойку, и напружинив ноги для следующего прыжка.

«Это что еще за хрень?! Может закричать? Неужели японцы ниндзю прислали мне карачун делать? Но как они узнали? А может это немцы за Охайна? Чего стоим, уже минуты две как грохнуть могли. Да что за херня? Не было печали и днем нет покоя, еще и ночью всякие ниндзи шляются. Но не Петровский это точно. Тот хоть и неуловимый, но до такого дибилизма еще не дошел. Ладно, хватит ждать, начнем знакомится».

— Быстро отвечай мне! Кто такой и чего надо?!

— …

— Считаю до трех и криком разбужу охрану.

— Не надо охрану, это я, Валя.

«Уборщица, мать ее в детсад! Небось последняя проверка меня перед дорогой. Ну, чекисты! А вот хрен вам, товарищи контрразведчики. Не бывать тому позору!».

— Значит так, товарищ уборщица. Вы сейчас очень тихо уходите, и сделайте так, чтоб я никогда больше об этом не вспоминал.

— Но Павел Владимирович! Я же вас…

— Тихо! Охотно верю. Особенно если учесть, что вам было обещано в обоих случаях и если удастся ваше задание и если оно провалится. Значит так, слушайте меня и не перебивайте. Сейчас уходите, и скажете своему начальству, мол у старлея после дневных полетов и сил уже больше не осталось. И вообще он себе слово дал, пока с войны не вернется никаких баб не тискать. Вам ясно?

— Вы думаете, я…

— До конца дослушайте! Подставлять я вас не хочу. Задание у вас было, сказок тут рассказывать не надо. А задание командования надо выполнять. Понимаю, жизнь ваша такая, как сейчас далеко не сахар, даже после той лагерной тужурки. Но в данном случае вашей вины не будет. И еще добавьте им, что мол обещал он, как из Монголии вернется, обязательно проведает, а пока просил не беспокоить.

— А вы правда приедете?

— Врать не хочу, не знаю. Тут уж, как карта ляжет. Так ведь у вас обычно говорят?

— Откуда вы…

— Не откуда. Ладно, идите, Валя. Ловите настоящих шпионов. В этом я желаю вам удачи.

«Еще одной мечтательницы на мою голову не хватало. И как теперь заснуть, что б на завтрашних «полетушках» мордой в землю не очнуться? Мдя-я. Скорее бы уже уехать! Не ну вот ведь гадство какое!».

* * *

Первыми на три дня раньше отправили техников и самолеты на платформах. Оставшиеся пилоты еще несколько учебных боев провели на старых учебных машинах, и уже перед самым отъездом передали всю учебную технику новым курсантам прямо на аэродроме 69-й бригады «Скоморохи». Потом отправка прицепным вагоном, без оркестра и речей. Поезд двигался не слишком быстро. Несколько раз даже простояли, пропуская воинские составы стягивающиеся к той же дальневосточной цели. В вагоне было скучно. Сначала пилоты читали книги и журналы, резались в карты и шахматы. Но через три дня однообразие дороги начало сказываться. Охрана НКВД бдила круглосуточно. Из поезда никого не выпускали. Еду приносили прямо в купе. Павла использовала нежданный отдых самым эффективным способом. Часов по двенадцать в сутки отсыпалась, остальное время учила языки. Кувшинов по ее просьбе прислал сразу несколько самоучителей и разговорников. Начала она естественно с монгольского и японского, потом, в качестве отдыха, перешла к польскому, после к румынскому, затем настал черед эстонского, финского и норвежского. Вскоре, когда стало понятно, что охране надоело смотреть на читающего пилота, и Павла наконец смогла начать нормальное изучение всего двух языков – польского и финского. Выбор был обусловлен ожидаемыми конфликтами. А вот в японский она глубоко решила не лезть. Несколько фраз она выписала и заставила командиров звеньев научить подчиненных, пообещав зачеты с пристрастием. Пары расхожих фраз всему личному составу должно было вполне хватить, чтобы в случае чего продемонстрировать, что японец учит русских гайдзинов не только за хвостом следить. Наконец вагон прибыл на растревоженную словно муравейник железнодорожную станцию. На запасных путях разгружались составы со снарядами и горючим. Через два часа за пилотами пришла пара грузовиков и постылый комфорт купе и коридора был сменен на пыльный тент и деревянные скамейки.

* * *

Вот и она, Монголия. Пыльное пекло. Сквозь закрытый тент грузовика даже разглядеть ее толком не удалось. Над головой раскинулся купол звездного неба, усыпанный мириадами звезд. Звезд на которые почти так же взирал когда-то потрясатель вселенной и местный уроженец Темуджин Чингиз Хан. Пилотов сразу отправили в барак. Но Павла задержалась на аэродроме. Под бдительным взглядом нескольких охранников, она прошлась по площадке между ангаров и зачем-то решила заглянуть в один из них. В тот, у которого стояла вооруженная охрана с винтовками.

«Наверняка, там мой полуреактивный отпрыск стоит. Ну хоть бы одним глазком глянуть, чтоб потом спалось безмятежнее. О! А это что за чучело?».

— Стой, кто идет?

— Стою, я и иду!

— Стой, кто идет?

— Ладно, красноармеец, моя фамилия Колун. Слыхал? Какие у вас на этом инструкции?

— Не могу знать! Мне просто приказано никого без сопровождения старших командиров особой эскадрильи не пускать.

— Ну так и не пускай никого без меня. А я и есть один из старших командиров особой эскадрильи. Так что меня можешь смело пускать.

— Никак нет, не могу. Надо разводящего вызвать.

— Ну так вызывай давай. Долго я буду тут стоять?

Повернув два раза рубильник звонка, похожий на те, что стояли у дверей харьковских квартир, часовой снова замер с винтовкой старательно не глядя на фигуру остановленного нарушителя. Через три минуты показалось заспанное лицо сержанта.

— В чем дело, красноармеец Зяблик?

— Не пыли, сержант. Моя фамилия Колун. Где у вас список допущенных к этому объекту?

— Товарищ лейтенант, предъявите ваши документы.

— Молодец, что спросил – нá, гляди. Все правильно?

— Что вы дальше собираетесь делать?

— Ничего не собираюсь делать, просто хочу вместе с вами зайти в ангар осмотреться, после этого я спокойно покину территорию объекта, и отправлюсь в казарму спать.

«Задумалось местное «разводило». Лицо вроде бы неглупое, глаза внимательные, но лоб у товарища сержанта упрямый. Небось сейчас свое начальство вызывать будет и о задержании не вовремя пришедшего посетителя рапортовать».

— Ну, что, начкара вызывать будете, или так зайдем?

— Вообще-то надо бы вызвать. Но ваша фамилия, и правда, была в списке. Так что, идемте. Но находиться внутри я могу разрешить только пять минут. Днем придете, хоть целый день смотрите. А сейчас пять минут и ничего не трогайте. Согласны?

— Договорились.

Мотореактивного истребителя или хотя бы разведчика к изумлению и некоторой досаде Павлы в ангаре не было. Зато в гордом одиночестве, благоухая свежей краской, стоял он. Самолет, которого Павла даже не особо ожидала тут увидеть. Эти контуры спутать с другими было невозможно. Светло-серый, почти белый фюзеляж с алой эмблемой восходящего солнца, аккуратно намалеванного прямо за зализом крыла. Тот самый истребитель к боям, с которым готовила себя и других Павла. В кабине И-96 никого не было…

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

Степной рассвет

Беседа текла неторопливо. Со стороны могло показаться, что оба немолодых участника не просто так обмениваются мнением, а словно бы играют в привычную обоим игру «кто сегодня умнее?».

— А сам-то ты, Лаврентич. Кхкы-хы!..Ты сам веришь всему этому? Ты мне сейчас, как коммунист ответь.

— Я глазам своим верю. Если б не видел того «огнедышащего дракона», и говорить бы не стал. И дело тут не в партийности…

— Даже если это и правда, то все равно другие наши опытные машины тоже испытывать надо. Передай-ка мне трубку.

— На, держи. И что, даже если вот эти «огнедышащие» их во всем превзойдут? Что все равно надо будет обычные строить?

— Даже тогда. Тут вопрос стратегический. Мы же с тобой старые волки и много чего видели. А дураку ж понятно, что все яйца в одно лукошко складывать нельзя.

— Уверен?

— Угу.

— А я вот не уверен. Да и вообще…

— Что вообще?

— Не понимаю! Если стране нужно авиацию перевооружать, то зачем это дважды делать?!

— Слушай, Лаврентич, я никак не могу понять, почему как только я трубку на место вставляю, так сразу ты придуриваться начинаешь. И то тебе не так и это не эдак. А? Почему, дорогой?

— А потому, дорогой, что как раз в этот момент моя работа заканчивается, а чужая начинается. А эту чужую работу может и кто помоложе делать.

— Опять ты свою любимую песню заводишь. И чем тебе эта работа плоха?

В этот момент перешедшая в бурную стадию степенная высоконаучная дискуссия была прервана резким и бестактным образом.

— Эй, отцы родные! Вы что же это? А?

— А в чем собственно дело, начальник?

— Я спрашиваю сколько времени вы еще собираетесь ПВД на место ставить?

— Да мы уже почти закончили.

— Гм. Закончили. Ну-ка живо тут все доделывайте и бегом в сборочный. К нам из СТО еще два новых аппарата на испытания привезли. Бригадир ваш уже там. Живо, я сказал!

Суетный нарушитель производственного благолепия, тут же сам унесся в неизвестном направлении. Впрочем слишком далеко унестись у него не вышло. Раздавшаяся вскоре матерная тирада свидетельствовала о вполне предсказуемом печальном результате столь быстрого перемещения по территории испытательного центра НИИ ВВС.

***

«Твою ж мать! Дождались! Вот мы строили-строили… И… вот тебе и "и" …Результатов еще нет, а первые потери уже есть. Эх, Лушкин, Лушкин! Как же это ты так? Мы же вроде бы все предусмотрели. Всему тебя обучили. Вроде бы… Гм. Видать все же, не всему и не все…»

Павла стояла у безжизненного тела искореженного учебного истребителя. Всполохи тягостных раздумий поднимали в ее душе глухую злобу на все окружающее. Плюнув себе под ноги, решила еще раз пройти поглядеть тормозной путь плюхнувшегося недавно «Кирасира».

«Хм. Ну и дятел же он! Как он вообще смог так низко… просесть? Вот ведь дурило! Вон же ориентиров сколько. М-дя-я. И откуда у него только руки растут?! А в учебных боях дрался вроде бы нормально. Гм. Что-то тут не так. Степь, конечно, штука однообразная, но ангары-то ведь видны. Не могу понять зачем он вообще так далеко от полосы стал снижаться. Хотя…»

— Товарищ ст… замкомэск, оба разведчика к вылету готовы.

— Хорошо, товарищ воентехник. Лейтенанта Глинку найдите и ко мне его. Срочно!

«Нам еще начальству отчет писать о наших «достижениях»… Два дня ведь только прошло, а у нас уже все наперекосяк! М-дя-я-я. И все-таки, что-то тут не так. Только вот что?! … О! А вот и «Огненный змий» собственной персоной. Небось, сразу матерится начнет… Хм, странно. Спокоен как удав».

— Павел Владимирович. Без доклада давай. Ну что там врачи о нашем пациенте говорят? Летать-то он сможет?

— Сможет или нет, товарищ капитан, это уже от динамики лечебного процесса зависит. Жив остался, а это главное. И еще сказали, что везучий он, словно в летном комбинезоне парень родился. С тридцати пяти метров плюхнуться и так дешево отделаться. Хотя какое уж тут везение, до первого боя в койку угодить? Самолет, наверное, списывать придется, там все повело. И еще до зубовного скрежета обидно, что у нас теперь на один вылет меньше осталось…

— Не горюй, начлет, это еще не те проблемы…

— Да уж… Какие же у нас тогда дальше страсти вылезут? А когда яп… Ну это… Инструктор НОВЫЙ когда появится?

— Думаю, завтра. Поэтому эта авария очень удачно для нас случилась.

Глядя в грустно-удивленные глаза своего зама криптокапитан только усмехнулся.

— Я в смысле обоснования реквизита операции. Жалко конечно Лушкина, но зато сразу понятно зачем нашему подразделению новый инструктор. Мы же, как выходит, плохо еще летаем. Думаю сегодня нас с тобой местное начальство против шести специально приласкает. Вроде того что плохо учимся воевать и к настоящим боям не готовы. Понял теперь?

— Угу. А сама авария-то случайная или…?

— Павел Владимирович, ты что совсем нас за людоедов держишь?

— Прости, Иван Олегович… Просто нервы сдают. Понимаю я, что вы специально людей гробить будете только если оно того стоит, а тут и без этого нормально бы обошлись. Просто не привык я еще к таким спецоперациям. Да и воевать нам уже пора учиться. Знаю, что спешить в нашем деле людей смешить, но уж очень хочется скорее настоящим делом заняться. Ну, а по аварии этой… Мне кажется все дело в ориентировке.

— Поясни.

— Точно не знаю, а вот чутье мне подсказывает. Думаю, что после лесных аэродромов Житомирщины, у ребят тут придется новые привычки формировать. Как Лушкин очнется его сразу допросить нужно, ЧТО ИМЕННО он там видел перед самой посадкой, пока машину к земле притирал. Он ведь на выравнивании да еще и в стороне от полосы плюхнулся, так, словно бы под ним еще метров пятьдесят высоты было. Вот поэтому я и считаю, их нужно срочно до темноты гонять на ориентирование и подход к полосе. И пока чтоб никаких тут у нас боев пластмассовыми пулями, только взлет-посадка. Нехай сначала акклиматизируются нормально.

— Хм. И правда. Ты знаешь, я тоже заметил что те парни, что в Центре четко у посадочного знака земли касались, тут сильно мазать стали. То недолет у них, то перелет. У остальных еще хуже. Значит потребуются дополнительные ориентиры. Да и привычки, тут ты прав, менять всем нам придется.

Павла слушала комэска вполуха, задумчиво ковыряя бурую землю носком сапога. В голове роились разные мысли, одна другой мрачнее. Наконец, встряхнув головой встретилась глазами с начальством.

— Я здесь еще нужен, товарищ комэск?

— Куда собрался-то?

— Да скоро две первые группы вернутся, и я два новых звена с лидерами Р-10 в полет на ориентировку отсылаю? Да и сам думаю, на Р-10 стрелком слетать. Чтоб глянуть, как и что они там делать будут.

— Ладно, лети.

— А можно мы с другого боку одним самым опытным звеном с ПТБ прогуляемся? Как раз нам дальности хватит, а у разведчика еще и запас останется.

— Это с какого еще другого?

— Сперва на бреющем на юго-запад сходим, подальше. Ну туда где наших аэродромов уже нет, потом углубимся на юг, на территорию Китая. Оттуда зайдем во фланг японцам и полезем вверх. Наберем высоты тысяч шесть с половиной, там и без кислорода справимся. Пройдем на север в сторону японской железной дороги. Если удастся, то поглядим, где у них аэродромы. Примерно там нас сумерки застанут. А уже там где их войск поменьше снова снизимся до бреющего и прямо на запад домой и рванем. А?

«Ух, как чекист напрягся. Прям как гончая на охоте. Не представляю как он вообще умудряется еще и летчиком-истребителем быть. И, кстати, хорошим, надо сказать, истребителем. В бою с ним щелкать клювом категорически не рекомендуется. Но ведь план полета правильный. Да, если что случится, то шкурку с вот этого конкретного комэска снимут. И не с того места снимать начнут, где ему обычно нравится. Гм. Сверлит, ух как сверлит глазами! Ждет, небось, что я дергаться начну? Так я с экрана телика у самого Штирлица училась такой взгляд выдерживать. Эх! Жаль если откажется».

— Нас ведь никто там не ждет. Ни в жизнь японцы не поверят, что это советские машины у них над головой вот так нагло летают. Да и не видели они контуров И-14, а Р-10 и сам на японских бомберов смахивает. Только вы прожекторами полосу осветите, а то темнеет тут быстро.

«Мы ведь таким макаром за один этот вылет самые свежие разведданные получим. А заодно и пятерых пилотов в разведвылете во вражьем тылу откатаем. А вот такие навыки нам потом, ох как пригодиться могут! Хм. Похоже все эти резоны «Огненный змий» уже на своем арифмометре чуть помедленней меня посчитал, и понял, что линять сейчас мне никакого резону нет. А, значит…»

— Ладно, полетишь. Но парашют свой здесь оставь. ВСЕ ПОНЯЛ?

— А то? В смысле так точно, товарищ капитан!

— Ну-ну… И…вот что…Пойми ты, Павел Владимирович. Я бы один тебе доверился, но здесь слишком много людей завязано, чтобы я мог своим чувствам волю давать.

— О чем разговор, тащ капитан. Всё всем давно понятно. А вот вернусь оттуда и поговорим. Да, кстати Иван Олегович, у меня по поводу нашего «Кирасира» разбитого идея вылезла. Сейчас рассказать или после вылета?

— Давай сейчас, а то мало ли что…

— Глядите, через пару-тройку недель к нам, наверное, «Тюльпаны» поступят. Значит кроме яп… НОВОГО инструктора испытания новых самолетов тоже вражескую разведку заинтересовать могут. Могут ведь?

— Ну могут, и куда это ты клонишь?

— А туда. Прикрытия ведь еще и этой операции у нас и нету толком… Я не об охране, а о том, какие самолеты им показывать.

— Зачем им вообще что-то показывать? Ты чего такое говоришь, старлей! …Э…Тьфу ты! Замучила уже эта чехарда! Все никак язык не привыкнет.

— Если хоть что-нибудь ТАКОГО мы им не покажем, то могут ведь и сами выход на наши секреты найти. Пути разведки неисповедимы. Ведь так?

— И что? Не пойму я, что ты предлагаешь!

— Тише, товарищ капитан. Я же и говорю, людей у нас для дезинформации японцев нету. Зато у нас есть почти новый, но сильно разбитый ИП-1. Учебный истребитель по которому даже ни разу выстрелить учебными пулями не успели. Сам этот истребитель еще недавно был секретным, характеристики его почти наверняка японцам неизвестны. В частности, что у него недостаточная скорость и скороподъемность они наверняка не знают. Да и вообще контуры у этого самолета странные и незнакомые, только ткань защитную с планера ободрать все же желательно, и фонарь кабины ему на другой заменить, а то могут догадаться об его настоящем использовании.

— Ты что же предлагаешь его к «японцам» подбросить?!

— Именно, Иван Олегович. Более того, смонтируем на нем какие-нибудь выгоревшие многокамерные пороховые ускорители и сбросим его с ТБ-3 где-нибудь за рекой. Да так чтобы он еще и громко взорвался. А?!

— Хм.

— И пусть они себе тыквы чешут, что это такое за чудо и где оно живет? А если сможете уговорить начальство свежий труп в кабину положить с документами интересного характера. То…

— Тихо, Колун! Твой Глинка идет.

Горелкин нервно огляделся и нахмурил брови. Что-то прикинув в уме кивнул сам себе и почти шепотом благословил подчиненного.

— Значит так, сейчас лети, но надолго не задерживайся, через два с половиной часа чтобы вернулись! Ты меня понял?!

— Так точно! Разрешите идти?

— Иди уже, мозгокрут.

Павла повернулась кругом и пошла навстречу лейтенанту, который присоединился к убывающему в командировку воинству буквально за неделю до отъезда. Причем Павле пришлось долго уговаривать начальство в полезности этого запоздавшего по воле командования ВВС приобретения.

— Лейтенант, иди сюда!

— Тащ, замкомэск…

— Нету времени на политесы. Слушай меня, Борис. Вон на том Р-10 мы с тобой сейчас вместе лидером звена И-14 слетаем, я за стрелка буду. Ты готов?

— Дело нехитрое. Я на таком часов тридцать уже накрутил. Павел, а ты когда меня по-настоящему на И-14 учить будешь, а то все «Кирасиры», спарки да Р-10 этот… Я же настоящему бою тоже учиться хочу.

— Скоро, Боря, скоро. Просто ты немного припоздал, вот и учим тебя по индивидуальной программе. А спасибо за это ты своему начальству скажи. Так что, заводи разведчика. Стой! Карту дай. Угу. А полетим мы с тобой вот так…

— …Еще раз всем слушать меня внимательно.

Пять пар глаз настороженно уперлись своими взглядами в пылающий взор сурового лектора.

— Полет будет сложным. Но самое сложное и самое главное для всех нас – это вернуться из этого полета без потерь. Поняли меня? БЕЗ ПОТЕРЬ мы должны вернуться. Не важно, собьем мы кого-нибудь сегодня или нет. Даже если рядом будут проходить легкие цели, мы не будем их трогать. Разрешаю открывать огонь только когда мы будем обнаружены и атакованы противником. До этого момента нету нас в небе. НАС НЕТУ! Просто у врага воображение разыгралось. Парам истребителей идти от разведчика в правом и левом пеленге. Удаление между самолетами 150–200 метров по фронту и 100 метров по глубине строя. Будем делать вид, что мы – это японское начальство, которое под охраной отборной четверки асов инспекцию с неба проводит. В течение всего полета внимательно следить за воздухом и разведчика прикрывать от внезапных атак. За землей следить, это в первую очередь задача разведчика. А истребителям смотреть на землю во вторую очередь. Ориентиры наземные для себя отмечайте, в воздухе осматриваться учитесь. Увидите вражеские аэродромы запоминайте. На тебе, Борис, строгое выдерживание маршрута. Надо будет что-то поменять, решим уже на месте. В обычных случаях сигналы подавать пилотажем, в особых случаях сигналы ракетами, как условлено. Баки сбрасывать только по команде Р-10 в пустынной местности, либо в начале воздушного боя. В общем, ребята этот полет для нас в первую голову разведывательный и ознакомительный. Главное, все без суеты и спокойно делайте. Ну и не дурите, конечно. Если атакуют, то обороняемся и отходим к себе в том порядке, который уже озвучен. Вопросы есть? Всем всё понятно?!

Нестройный хор ответил «так точно!». Да и сколько ж можно одно и то же обсуждать. На этом инструктаж пилотов закончился и Павла отправилась к своему Р-10. Подошла к крылу похлопала его и уже собралась залезть в кабину стрелка, как внезапно была остановлена спокойным голосом командира роты охраны.

— Товарищ лейтенант, примите, пожалуйста, лекарство перед полетом.

— Это еще зачем?

— Распоряжение начальника охраны.

— А-а-а. А противное-то оно какое! Тьфу ты! А такое всем дают?

— Нет, такое дают только вам.

— Лейтенант. А почему вообще это лекарство даете вы, а не доктор?

— Потому что оно особо ценное для особо ценных кадров. И если вы через три с половиной часа не успеете вернуться на аэродром, то… То это лекарство может и не помочь… В общем лучше бы вам не задерживаться. ВЫ ПОНЯЛИ?

— Я вас понял, ТОВАРИЩ ЛЕЙТЕНАНТ. И передайте ТОВАРИЩУ Полынкину мою благодарность за оказанную заботу…

«Суки! Гады! Сволочи! И я же сама этим «кремлевским отравителям» каштаны из огня таскаю! У-у-у-у, твари! Подлецы! Не, ну вот ведь уроды, все-таки! Парашют забрали, ладно. Хрен с ним с парашютом! Но они же сволочи меня сейчас яд сожрать заставили! Ну, начальнички! Ну, заботливые твари! А ну как из-за этой дряни я теперь видеть нормально не смогу. Вдруг на нас 97-е навалятся, а я из-за этого буду двадцатимиллиметровыми мимо поливать. И отказаться нельзя. Вот суки! Ну если эта отрава мне хоть капельку в полете помешает, я лично Полынкину по мордасам настучу. Я его морду тамбовскую под хохлому распишу за это…»

— Проверка связи. К взлету готов. В Саках наоборот было. А, Павел? А теперь ты мне разрешение даешь.

— Погоди, Боря! Ко мне тут снова наши пинкертоны идут. Век бы их не видеть…

На крыло разведчика снова поднялся лейтенант с змеино-акульим взглядом.

— Товарищ замкомэск, я прошу вас прямо сейчас сдать все пишущие принадлежности и карты…

— Вы!.. Вы что, лейтенант белены объелись! А как я буду развединформацию о противнике во вражьем тылу зарисовывать! Может еще и фотоаппараты с Р-10 снимете?!

— Фотоаппараты можете себе оставить. А все листы бумаги и картона, самописки, карандаши и еще мелки прошу добровольно сдать. Это приказ товарища Полынкина. И еще я прошу выйти из кабины, чтобы мы могли её осмотреть.

— Для начала командира эскадрильи сюда пригласите, товарищ лейтенант.

— Хорошо, но из кабины я вас прошу все же выйти.

Глинка озадаченно вертел головой. Павла, внутренне кипя, отошла от крыла и обмахивалась шлемом. Наконец, комэск подошел к приготовившемуся взлетать Р-10.

— Павел Владимирович, в чем суть вашей претензии? Только говорите негромко, пересуды никому не нужны.

— Дело в том, Иван Олегович, что действия начальника охраны ставят под угрозу сбор в этом вылете сведений о тылах противника. Наши фотоаппараты физически не смогут зафиксировать все важное, что мы можем встретить. А запомнить все это без карты я не смогу.

— Так может тогда отправить того, кто сможет?

— Предлагаю кандидатуру капитана Полынкина. Я слышал, что у него фотографическая память.

— Не иронизируйте, пожалуйста. Вы же ПОНИМАЕТЕ, смысл этого приказа.

«Это ты к тому, что я шпион вражеский и вы опасаетесь что я записками над японской территорией сыпать начну. Да-а-а. Великого же ума ваши стратеги! А вот хрен вам, а не профанация боевого вылета!».

— Тогда, давайте сделаем так. Все карты, блокноты и письменные принадлежности оставьте в кабине. А фонарь кабины вы мне так заклиньте, чтобы я ничего наружу выкинуть не мог. Пистолет свой я сдам, мне он в воздухе не нужен. И все тяжелое из кабины заберите, чтобы я фонарь еще чем-нибудь выбить не смог. И еще к пилотскому креслу меня привяжите посильнее, так чтобы я ногами стекло выбить не попытался. Только поскорее все это делайте, а то через пару часов уже смеркаться начнет, а нам еще лететь.

— Напрасно вы так, Павел Владимирович. Напрасно…

— Ничего не напрасно, Иван Олегович! Сейчас потеря любого нашего пилота вместе с самолетом может привести к серьезным проблемам в работе эскадрильи. От этого вылета ДЕЙСТВИТЕЛЬНО зависит многое. Если вы вместе с начальником охраны будете и дальше саботировать работу, то я никуда не полечу! Ребята мой инструктаж уже слышали, и если вы сейчас в этот полет нормально по-человечески не пустите, то можете сразу меня арестовывать.

— Можем конечно и арестовать. Но что, вам в этом конкретном полете свет клином сошелся? Ведь столько сил уже потрачено, чтобы людей воевать обучить!

— Иван Олегович. Сошелся свет клином. Вот если мы нормально слетаем и все у нас получится, то я гарантирую, что наши ребята смогут быстро научиться ориентироваться в этом районе и так же быстро понимать, откуда им ждать угрозы. Ну а сорвете этот вылет, перестанет с этого момента эскадрилья быть нормальной боевой единицей и станет зоной. Да, зоной! Причем не пилотажной, а обычной ГУЛАГовской. Зоной, где только охрана право имеет право голоса. А в зоне я летать не буду.

— Условия нам ставите?!

— Это не условие, это констатация факта, товарищ капитан! Можете даже не давать мне противоядия. Ср.ть мне с высокой ветки на такую вашу постановку учебного процесса! Без меня тогда наше «пушечное мясо» на обед к японским рыбоедам отправляйте!

— Ста…Тьфу ты! ЛЕЙТЕНАНТ КОЛУН!

«Ну что, старлей-майор? Пора шпиона в цугундер запирать, да? Давай тогда живее, и не миндальничай! Да и какие вы, нахрен пилоты, если простых вопросов не понимаете! М-да-а».

— Приказываю, вам со звеном выполнить разведывательный полет в полном объеме! Оружие сдайте. Карты и блокноты возьмите. Фонарь вам зафиксируют…

— Слушаюсь!

— Выполняйте! И удачи вам там, Павел Владимирович!

«Ни хрена себе! Он что же под свою ответственность меня отпускает. Неужели же Горелкин не верит, что я шпион? Если так, то скоро у него проблемы начнутся. Полынкин на него уже небось дело завел. М-дя. Натворила я дел своей принципиальностью. Но отступать мне уже некуда. Лететь надо. Это факт, а остальное побоку».

Через десять минут разведчик оторвался от полосы. За ним парами взлетали И-14 сопровождения…

***

— Товарищ старший майор госбезопасности, разрешите доложить?

— Это хорошо, что вы быстро приехали. Докладывайте. И вот что, приказываю вам при отсутствии посторонних общаться ко мне по имени-отчеству.

— Слушаюсь. Виктор Михайлович, я час назад под свою ответственность выпустил в разведывательный полет «Кантонца». В составе группы один Р-10 и четыре И-14. Он полетел штурманом-стрелком. В случае провала вылета готов понести любую ответственность.

— Вообще-то мне уже доложили об этом. Как впрочем и об инциденте, который случился перед самым вылетом. Зачем вы его выпустили в полет вы расскажете сами, но я, честно говоря, ожидал от вас большей ловкости и изящества. Он что, и правда собирался умереть от яда, если бы ему не разрешили в этом вылете нормально собирать и фиксировать развединформацию?

— Так точно, собирался. Если разрешите я бы хотел высказать свое личное мнение об этом человеке, а заодно и о том, почему я разрешил ему этот полет?

— Говорите.

— Я считаю, что «Кантонец» не может быть шпионом. Я далеко не уверен в полезности всех его предложений, включая даже то, о котором я принял решение немедленно вам доложить. Тем не менее, мнение о нынешнем режиме контроля у меня сложилось крайне негативное. Я уверен, что для пользы операции нужно прекратить все эти игры с ядами, полетами без парашюта и с заклиненным фонарем кабины. Этот человек наверняка будет нам полезнее если его работу чрезмерно не сковывать бесполезными мерами, которые принципиально не способны помешать действиям настоящего шпиона. Отбери мы у него перед вылетом даже нательное белье, если это настоящий шпион, то он нашел бы способ передать сигнал, да еще так бы это сделал, что мы бы даже об этом не догадались. И уж конечно он не стал бы противиться такой бестолковой опеке, а с улыбкой и спокойствием принял бы все это. Виктор Михайлович, не подумайте, что я слишком очарован личностью этого человека. Это не так, порой мне его лично пристрелить хочется. От анархизма его еще придется долго лечить, а в некоторых вопросах он явно перегибает палку со своей принципиальностью. В армии такой максимализм обошелся бы ему вечными лейтенантскими кубарями и досрочным увольнением в запас. Но вот в том, что в таком сложном и ответственном деле, как наша операция нельзя тупо соблюдать все правила, особенно если это вредит поставленной цели, я с ним абсолютно согласен. Я хорошо помню правила и уставы, но в данном случае врагов мы ищем не там. И Полынкину я уже посоветовал обратить более пристальное внимание на обеспечивающую нас продовольствием и водой монгольскую часть, и на личный состав автомобильного взвода.

Начальник удивленно разглядывал лицо своего подчиненного. Словно бы пытался удостовериться в искренности его жаркого выступления.

— Вот как? Хм. А Полынкин, он что, манкирует своими обязанностями и не обеспечивает достаточный уровень безопасности вашей части?

— Этого я сказать не могу. Но его чрезмерно пристальное внимание к «Кантонцу» скоро станет заметным для всех. А у нас не просто подразделение НКВД, а еще и боевая часть, для которой чрезвычайно важными являются состояние боевого духа и взаимовыручка. Станут ли пилоты выполнять предполетные инструкции «Кантонца», и будут ли надежно прикрывать его в бою, если к нему уже сейчас такое нарочито предвзятое отношение охраны, я предсказывать не берусь. А ведь от этого зависит и эффективность боевой работы и, возможно, будущий уровень потерь. Поэтому я считаю такую «заботу» Полынкина о «Кантонце» чрезмерной и неэффективной.

— Ладно, я вас понял. По поводу изменения схемы контроля «Кантонца» мы уже думали, и через три дня я вам пришлю еще одного человека, который хорошо изучил ваш объект и во многих ситуациях сможет быть полезным. Что вы там начали говорить о его новом предложении?

— Я внимательно изучал его дело и пока не понимаю, откуда у него такие идеи. Ощущение такое, будто человек начитался разных книг о шпионах, но сам в этой работе еще мало что понимает. Старший лейтенант предлагает совместить действия по прикрытию «Флористики» с дезинформацией противника и для этого советует использовать разбитый вчера учебно-боевой ИП-1. Он обоснованно считает, что японцы ничего толком про эту еще недавно сверхсекретную машину знать не могут. А установив на ней блоки реактивных пороховых ускорителей, можно было бы вручить этот поломанный аппарат японцам, чтобы направить их по ложному следу. Предлагает громко сбросить эту «липу» на контролируемой японцами территории с трупом в кабине и якобы секретными документами. На мой взгляд, если это идея самих японцев то уж очень глупая, ничего они этим не добьются. Даже о наших настоящих операциях прикрытия они так узнать не смогут. А вот если удастся их поймать еще на этот крючок, то могут появиться интересные перспективы.

— Хм. Идея и правда интересная. Аппарат нужно срочно убрать с глаз, до принятия решения по этому вопросу. И продумайте как это сделать незаметно. С начальником охраны приказываю вам восстановить нормальные рабочие отношения. По режиму контроля Колуна я сам лично отдам Полынкину приказ. А сами запоминайте новые сведения по основной операции. За предшествующую декаду орлы Смушкевича смогли сбить в воздушных боях много японцев и несколько их летчиков были пленены. Можно даже сказать, что прибывшие вместе с ним Герои Советского Союза частично уже выполнили вашу задачу по захвату инициативы в воздухе. Иван Олегович, не надо обижаться. Да, поставленная задача немного упростилась, но она никуда не исчезла. А вам с вашими птенцами работы еще надолго хватит, ведь настоящее-то противостояние с японцами еще впереди. Вернемся к пленным японцам. Относительно целыми к нам попали трое пилотов. Вот их-то вместе с теми двумя, которых мы изначально планировали привлечь к операции, вам и предстоит теперь разместить на базе. Причем сделать это нужно так, чтобы исключить их общение и возможность побега. Хотя… Вот одного самого буйного можно ведь и отпустить. Сколько у вас там есть двухместных машин?

— Три УТИ-4, и два УТ-2. Виктор Михайлович, вы хотите…

— Иван Олегович. Понимаю, что вам жалко терять самолет, но зато есть шанс резко ускорить эту операцию. Подготовьте для этого самый изношенный аппарат. Стрельбу пластиковыми пулями до времени японцам не показывайте. И пусть все ИП-1 до момента побега одного из японцев будут зачехлены и охраняются как новейшая сверхсекретная техника. Ну, может быть, пусть слегка будут заметны их контуры и металлическая конструкция. Вам все ясно?

— Так точно!

— А когда этот ваш «злой гений» из разведки вернется?

— Примерно через два с половиной часа у И-14 начнет заканчиваться горючее. Но могут появиться и раньше. Я лично верю в то, что полет будет успешным.

— А вам теперь больше ничего и не остается, кроме как самому верить в свою удачу. Вы свободны.

***

«Ой, как больно лягается, гадина! Нет, конечно же, привыкнуть можно и к этому, но вот ее родителю я, как вернусь, все-все наболевшее выскажу. Это ж надо было придумать чтоб больше половины отдачи авиапушки своим плечом гасить. У, зараза! Хоть сапоги снимай и к плечу в качестве амортизатора портянками привязывай. Синячок наверно будет. Ладно, двумя снарядами я для проверки «пукнула», пока и хватит. Вроде бы в той стороне никаких монгольских сайгаков не было. Может я вообще зря переживаю и не будет нынче никакого боя. Угу. Покаркай, белобока, покаркай».

— Это Сумбурин что ли было? Павел, ты там не спишь?

— Оно самое. Да не сплю я, Боря. Ты сам-то не забывай за высотой следить. Тут лучше еще метров пятьдесят запаса набрать. И так уже пузом сопки скребем.

— Паш, а что там все-таки на старте-то было?

— На старте? Да боятся наши чекисты меня в воздух отпускать, бо слишком много знаю я.

— А почему тогда все-таки пустили?

— Поняли они, что я и правда очень много знаю.

— Ну ты и темнила. Ладно, если не можешь, не рассказывай.

— Уговорил, не буду.

«А время-то уже к вечеру. Угу. Как бы нам вообще не заночевать на обратном пути, где-нибудь в месте вынужденной посадки… Хм… Правда мне-то такая ночевка точно не грозит. Я ж теперь, можно сказать, родной сестрой собаке Павлова стала. Может быть меня даже наградят… Угум… Посмертно… За большой вклад внесенный в авиационную медицину на тему противодействия организма летчика действию ядов в боевом вылете. Так чта, дарахие ращияне, ночевки в степи в этой серии не будет… И под звездами китайско-монгольскими вспомина-а-аем неспроста-а-а… э-э-э… харьковские, житомирские и саковские… ну и прочие тоже… Эх, российские места!.. В общем, есть что вспомнить перед скорой агонией бывшему члену развалившейся партии, а ныне блудному сыну-дочери ВЛКСМ. М-дя-я… Хороша-а-а страна-а-а Монго-о-олия, а Росси-и-ия лучше всех! …Да и хрен бы с ней с этой жизнью, если бы успела хоть что-нибудь полезное сделать. Хоть бы пару асов Геринга с украинскими кротами или с белорусскими лягушками подружить…Э-хе-хе».

Самолеты летели низко, метрах на ста высоты. Изредка чуть приподымались до двухсот-двухсот пятидесяти. Скорость держали почти максимальную для оснащенного новым мотором Р-10. Что-то около трехсот сорока у земли. Борис, по командам Павлы, старательно обходил свои аэродромы. Дебильно подставлять себя и подопечных под атаку дежурного звена родных ВВС Павла не собиралась. Под крыльями кое-где пылили по проселкам тыловые монгольские части. Обжитые места чаще оставались левее и пока пятерка самолетов летела по направлению в глухой тыл. Небольшие кочевья скотоводов иногда возникали под крыльями. Мелькали юрты и встревоженно разбегающаяся пугливая скотина. Несколько секунд суеты и снова внизу унылый пейзаж полупустыни. Понемногу группа стала забирать восточнее. Однообразие монгольской степи поначалу сильно утомляло взгляд, но вот, наконец, характер местности стал постепенно меняться. Небольшие водоемы стали попадаться немного чаще, а впереди и слева замаячили какие-то возвышенности. Через час с четвертью после взлета полет шел уже над территорией Северного Китая. Пересекли несколько некрупных речушек. Сбоку, на пределе видимости, остался китайский городок и невысокая гора.

— Павел, мы где сейчас летим? Не пора нам еще вверх забираться?

— Хуанганшань прошли, Боря. Вверх нам еще рановато. Надо поглубже внутрь Китая залезть, чтобы совсем уже с тылу к самураям подойти. Чуток совсем потерпи.

— Как скажешь, тебе виднее.

«А Боря не так уж не прав. Высоту скоро надо будет набирать. Даже с учетом того, что до границ Хайларской области нам еще пилить и пилить, все равно пора забираться повыше. А то какой-нибудь особо глазастый тыловой самурай углядит наши звезды да и начнет своими письмами счастья тут всех на уши ставить. Угу. Значит, надо нам минут через десять занимать верхний эшелон и дальше уже на нем небеса пенить. Правда, у И-14 наверняка еще топливо в ПТБ осталось. А сбрасывать пустышки лучше бы на бреющем, чтобы не задели кого и не обидели… Гм… По карте вроде есть место удобное, и как раз минутах в тринадцати прямо по курсу. Значит ждем пока…»

***

Светло-серые тени стремительно проскользнули по краю неба, бросив в глаза пару солнечных зайчиков остеклением своих кабин. Небольшой плохо вооруженный дозорный отряд баргудской конницы проводил удивленным взглядом плохо различимые в раскаленном мареве самолеты и продолжил свое неспешное патрулирование. Рассмотреть самолеты в единственный бинокль маньчжуры не успели. Поэтому, не придав особого значения этому факту, командир кавалеристов продолжил свое движение.

***

На вокзале была суета. Две, затянутые в ремни фигуры в фуражках с синим околышем, стояли у последнего вагона. Под пропитые крики носильщиков «Поберегись!» вдоль соседнего поезда шумно лилась толпа вновь прибывших. Немного похожий на полноватого профессора старший командир наставлял своего подчиненного. Было заметно, что капитан госбезопасности Кувшинов нервничает, но очень старается этого не показывать.

— Валера, ты хорошо понял, что от тебя требуется?

— Да все я понимаю, Николай Иванович. Не сомневайтесь. Да я этого летуна уже как родного брата изучил. Хотя иногда он и бывает непредсказуемым, но сделать настоящую глупость я ему не дам.

— Твоими бы устами… Ладно, с этим разобрались. Ну а как ты будешь к своей новой боевой роли привыкать? Там ведь и пилотом командовать придется, и фотографировать, и курс прокладывать, да и от самолетов самурайских если что, отбиваться нужно будет. С этим-то как быть?

— Не волнуйтесь, товарищ капитан госбезопасности. Он и сам мне немного с этим помог. Я же с его подачи еще у десантников из ДА с Р-5 пострелять успел. Придется еще конечно много поучиться, но свою стрелково-пулеметную подготовку за последний месяц я уже сильно подтянул. По топографии опять же, у меня всегда «отлично» было. Да и авиационную специфику я факультативно еще в Саках изучать начал. Не зря же вы мне тогда этот псевдоним дали. В общем, справлюсь я.

— Ну дай-то… Гм-м. Ладно, давай прощаться. И не забудь, Валера, по-настоящему ты будешь подчиняться там только самому Бочкову. Ни комэск, ни начальник охраны не будут иметь права тебя снять с вылета или еще как-нибудь изолировать от объекта. В общем, гляди там в оба у меня.

— Есть глядеть в оба!

— Ладно, лети, крылатый.

***

Начальник НИИ ВВС слушал доклад старейшего испытателя страны. Простуженно шмыгая своим «орлиным клювом», Филин то и дело бросал удивленные взгляды на сидевших за столом испытателей. Словно бы вопрошая их «Видали? Нет вы только гляньте, люди добрые, что на белом свете деется!».

— …В общем, товарищ комбриг, быстро снять с них полностью характеристики будет непросто. Да и машины ведь не серийные. Практически ручной сборки все…

— Серийные не серийные! Ты, Борис Николаевич, нам тут сказок не рассказывай. Ты просто скажи, примерно когда мы их ТТХ получим?

— Сказок я, товарищ комбриг, сроду не рассказывал. Говорю, лишь то, что знаю. Спешить здесь нельзя, да и просто опасно. Вон, видите, что вчера с Р-10 случилось? Хоть центроплан и зашит дюралем, но от пожара самолет все равно не застрахован. Хорошо, что в этот раз и машину спасли и людей не потеряли. По-хорошему, вообще все эти аппараты нужно сначала испытывать без этих новых двигателей. Кстати, этого «Кирасира» с М-103 мы ведь уже начали испытывать. И я, и Шиянов, полета по три каждый сделали. Благо из СТО прислали их нам сразу две штуки. Вот того из них, которого для тренировочных боев готовят мы сейчас и гоняем. Скорость уже получена неплохая, около 500. Скороподъемность тоже не хуже, чем у последних «ишаков». Маневренность у него в горизонтали примерно как у И-16 первых выпусков и лучше, чем у большинства новых опытных самолетов. «Мессера» в учебных боях он изображать сможет. Ну, а ту пару полуреактивных И-14 испытывать придется еще долго. И дело даже не в самих этих реактивных двигателях. Там ведь по всему размаху крыла зависающие закрылки стоят. А мы таких конструкций до этого еще толком и не испытывали. Ну а про саму машину пусть товарищ Таракановский рассказывает. Он больше других летал, ему и ответ держать.

— Ну что скажешь, Михаил Иванович?

— Машина получилась верткая. По маневренности не хуже, по крайней мере того И-96, который мы в прошлом году и этой весной испытывали, и которого у нас в СТО забрали. Правда, нагрузки на рулях у этой модификации немного великоваты. Устойчивость продольная и поперечная у нее также в норме. По аэродинамике вылизали ее замечательно. Скоростные характеристики мы еще не замеряли. Из наследственных проблем осталась узкая колея шасси. Обзор из кабины плоховат. Из нового. М-62 под новым капотом опять же сильно греется. Но это все по полетам без запуска реактивного двигателя. Сам «Тюльпан» позавчера и вчера погоняли на земле, но по результатам наземных проверок вместо меня путь лучше инженеры высказываются. Ну, а я считаю, что в воздухе на средних скоростях уже можно те «Тюльпаны» начинать испытывать. А вот на максимале смотреть их я бы пока не спешил. Пусть пока на земле их на форсаже еще немного погоняют. Но если появится решение испытывать, то я готов слетать и на максимальную тягу. С выключенными «Тюльпанами» самолет резко потерял в скороподъемности. Но если машина планируется в варианте перехватчика с комбинированной установкой, то это не должно стать проблемой. В общем еще бы неделю без спешки покрутить его и пока без огневых. А потом в течение месяца провести огневые испытания.

— Нет у нас месяца, товарищи. И даже трех недель нету. Нам приказано всеми силами ускорить испытания…

Над столом повисла тяжелая пауза. Впечатления испытателей от пожара опытного Р-10 с «Тюльпанами» еще не выцвели. Поэтому озвученная задача и, правда, отдавала штурмовщиной, а возможные последствия плохого результата испытаний все присутствующие отлично себе представляли. Как впрочем представляли себе и последствия задержки проведения испытаний.

— Товарищ комбриг. А может нам у ВВС автора этого «Тюльпана» выпросить? Вроде бы он в Харькове самый первый образец еще в мае на И-Z испытывал.

— Я уже посылал запрос. Ответа нет. В какую-то командировку его услали.

— А вернуть, нельзя…

— Нельзя его вернуть и хватит об этом. Давайте, товарищи, думать, что тут еще можно сделать?

***

«Сюда смотреть, товарищи, эскорт… Ствол вверх задран, видели?! Ага. Крылышками качнули, значит узрели. Проснулись и ближе подошли. А теперь включаем, робяты, телепатию. Правая пара на полкило ниже, удаление такое же… Твою ж мать! Смотреть за моим стволом, дебилы! Вот так, понятно вам? Нет? А так? Ну же, дятлы! Может, вам сюда еще сурдопереводчика подать? Ну думай, думай Сашок! Скрипи, давай, своим грецким орешком… О! Заработало! Теперь левому скомандовать осталось…Уф! А я уж грешным делом думала, флажным семафором только на флоте пользуются…»

— Подлетаем, Боря. Железную дорогу видишь?

— Нет пока. Да и с такой высоты ее попробуй разгляди. Ты эскорту уже скомандовал развернуться?

— Угу. Они уже минут пять головами крутят, ориентиры запоминая. Жаль, над теми двумя аэродромами нам пролететь нельзя. Но я камеру развернул, как сумел, их сфотографировал.

— Вижу железку, Паша!

— Молодца, теперь станцию ищи.

— Впереди ее не видно, может сзади у тебя.

— Тьфу ты! Точно, вон там сзади какое-то скопление пятен. Разворачиваемся туда.

Группа самолетов лениво развернулась левым виражом, и пошла вдоль полотна на юг.

— Паша, готовься фотографировать.

— Усегда готов. А поезда на станции видишь?

— Там до хрена всякого. С такой высоты и не разглядеть толком. Готовь камеру. Я тебе командую как в спорте.

— Давай уже, директор фотосалона.

— На старт… Внимание… Марш! Снимай, Пашка, я ровно веду!

— Тихо, «Сусанин»! Гляди, не рыскай…

Р-10 не спеша прошел над объектом на почти семикилометровой высоте. Потом заложил левый вираж и снова ушел в глубину вражеской территории, сопровождаемый четырьмя своими лейб-гвардейцами. Еще через четверть часа группа пересекла железную дорогу уже в другом месте и под острым углом стала плавно приближаться к линии фронта. Здесь на высоте солнце еще не выглядело закатным, но внизу на земле уже легли длинные тени.

— Пашка, выше нас на десять часов кто-то летит. Видишь его?

— Не вижу, Борька, скользни вправо.

— Ну как?

— Так держи, отлично! Вижу его гада! Это японский разведчик. Они очень быстрые, шансов взять его у нас очень мало. Но отпускать эту сволочь, ой как не хочется. Он же, мерзавец, нашим сильно напакостить может.

— Так, может, собьем его?

— А если уйдет? Он же тогда всем тут растреплет, что по японским тылам какие-то русские нахалы шастают.

— Паша, он нас уже увидел. Будем мы его сбивать или нет, он нас так и так сдаст. Решай сам, ты командир.

— А, хрен с тобой, вояка! Наш курс сейчас за его хвостом должен пройти. Разворачивай группу на параллельный и высоту набирай. Он наверняка выше полезет чтобы от нас уходить.

— Ладно, сделаю. Жаль, нам самим стрельнуть не удастся.

«Этот гад пока не убегает. Небось думает, что не достать нам его. Думай, думай, сын Востока. Ребята, внимание! А теперь, ребятушки, нам с вами нужно такое взаимопонимание, прям как у циркачей на трапеции. Сашок, гляди сюда. Понял меня? Не понял, тетерев. Щас я тебя научу сигналы понимать. На тебе пару восьмилинейных в направлении цели. У-у-уу! Снова плечо заныло… Ну, Березин, ну змий! О! Неужели этот гений немого общения понял мою команду. А теперь нам с Борей нужно самим на его пути отхода встать».

— Борис, видишь, наши высоту для атаки того японца набирают?

— Ага, вижу.

— А ты все наоборот делай. Разгоняйся со снижением чуть левее. Потом мы с тобой снова высоту наберем. Сейчас они его на нашу территорию погонят и он в обратную сторону выкрутиться захочет. Вот там мы его и должны встречать. Сбить мы его с нашими скоростями и маневренностью не сможем, так давай пугнем его, чтобы хотя бы скорость потерял и под пушки ребят угодил. Швидче давай, хлопче! Зажмем мы этого гада, Борька…

***

Солнце уже несколько минут как коснулось горизонта, но ночь еще не совсем захватила своим темным воинством широкую площадку аэродрома и его пустынной округи. У взлетной полосы замер покусывая травину высокий мужчина в форме капитана ВВС. Вдоль направления посадки предусмотрительно светила пара небольших прожекторов.

— Раз, два, три, четыре. Четыре… Нет, не четыре. Все пять на посадку заходят. Видать, ведомый одной из пар только что из-за своего ведущего вылез.

— Ну что, все садятся, Иван?

— Все. Что, не вышло позлорадствовать?

— Ты, Иван, на меня не дуйся. Мы с тобой вместе за операцию отвечаем. И я для пользы дела старался.

— Мое мнение об этой пользе ты слышал. Так что, Сергей, разные у нас с тобой взгляды на пользу дела. Но вот работать нам, несмотря ни на что нужно слаженно. Ну, а то, что он вернулся говорит о том, что мы можем получить от него гораздо больше, чем сейчас, если будем себя вести капельку умнее.

— Ладно, комэск. Но ты совсем-то о нашей общей ответственности не забывай.

— Я не забуду, и ты помни. Только не перегибай палку, Сергей. Пусть он нормально служит. А контроль твой пусть таким будет, чтобы он о нем и не задумывался, но при этом никуда в сторону даже рыпнуться чтоб не мог. Мне Бочков сказал, что помощника тебе пришлет.

— Мне тоже говорил. Ладно, иди встречай своих героев.

К самолетной стоянке, не спеша, заруливал Р-10. Первая пара истребителей тоже уже катилась по полосе. Оставшиеся И-14, не спеша, выравнивались перед посадкой.

— Паша, ты бы чему сейчас больше порадовался?

— Стакану чая горячему. А ты? Небось, салу копченому.

— Да ну тебя! Я вообще-то о горячем душе мечтал. Вот теперь слюну сглатывать придется. А где это ты копченое сало ел?

— Да нигде не ел. В поезде один раз сосед по купе меня угощал, так я чуть слюной не подавился. Ладно, Борька, вылезай давай, и позови кого-нибудь помочь, а то у меня вроде фонарь заклинило.

На крыле разведчика первыми оказались командир роты охраны вместе с одним из своих бойцов. Как только фонарь кабины был открыт, в рот штурмана-стрелка была быстро всунута белая пилюля и через минуту лейтенант Колун, под удивленными взглядами своих недавних попутчиков, строевым шагом подошел к стоящему у стоянки комэску.

— Товарищ капитан. Группа возвратилась из разведывательного вылета на территорию противника. За время вылета обнаружено два аэродрома противника и скопление эшелонов на железнодорожной станции. Эти объекты зафиксированы фотоаппаратурой. Другие более мелкие объекты отмечены на карте. Схемы пролета замеченных на маршруте вражеских самолетов отражены в блокноте. Над линией фронта группа была обнаружена одномоторным вражеским разведчиком, предположительно, типа Ки-15. Вражеский разведчик на высокой скорости пытался скрыться на своей территории, но был зажат самолетами группы и сбит истребительным прикрытием. Потерь группа не имеет, техника работала бесперебойно. Ста… лейтенант Колун доклад закончил.

— От лица командования выражаю вам благодарность!

— Служу …трудовому народу!

— Что-то ты совсем расклеился, Павел Владимирович. Вон уже язык заплетается. Шел бы ты спать, что ли.

— Сейчас разбор вылета проведу, чаю выпью и завалюсь с размаху.

— Разбор и завтра провести можно будет.

— Нет, Иван Олегович. Разбор надо делать по горячим следам, пока еще руки помнят.

— Ладно, проводи. И вот что Павел… в общем не будет тебе больше лекарств, ты меня понял?

— А то как же. В смысле так точно, понял. И спасибо за доверие. Разрешите идти?

— Иди, разбирай. Завтра подробно обо всем потолкуем…

***

По прошествии трети суток, но в этот же примерно час, на крыльце одноэтажного дома расположенного на значительном удалении от описываемых событий крепкий немолодой мужчина задумчиво выкуривал уже третью по счету папиросу «Казбек».

«Ну держись, змий, только вернись мне оттуда. Вечным дежурным по штабу я тебя нахрен сделаю… Пару строк своему командиру ему, понимаешь, черкнуть лень. Я тебя, засранца, научу командование уважать. Ладно, ладно, злыдень…»

— Вась, пойдем спать, а?

— Сейчас приду. Иди в дом, а то замерзнешь. Иди-иди я скоро.

— Вась. Ну правда все нормально у него. Я сердцем чувствую.

— Угу.

— Зря ты себя так изводишь. Я три недели назад его мамке написала. Рассказала ей, что у парня сердечная драма, и вот мол из-за этого сейчас он весь в службу с головой погрузился. А она, представляешь мне вчера ответила. Благодарила, что заботимся о нем и сказала, что он ей перед самой командировкой письмо написал. Просил фотографию одной его школьной подруги выслать. Может, сладится у них, а?

— Может и сладится. Если, конечно, дурить не будет. Ладно, пошли в дом, Ларис, и, правда, спать уже пора…

***

Криптокапитан ВВС и, по совместительству, старший лейтенант госбезопасности Горелкин потерял к середине беседы часть своего олимпийского спокойствия. По его лицу было видно, что отстаиваемая им идея уже принята им всей душой, хоть и с полным осознанием возможного риска.

— Виктор Михайлович! Но вы же видите, что на снимке четко просматриваются стоянки самолетов? Значит надо обязательно этим воспользоваться. Сегодняшний день мы уже потеряли. Сильной активности японской авиации по сводкам наших соседей сегодня не наблюдается. И погода сегодня плохая, облака и вон дождь накрапывает. Значит, самолеты скорее всего никуда не делись. А на станции стоят цистерны с горючим. Не успели они их перекачать, это точно, тот состав тем вечером как раз последним на станцию пришел. Я не знаю, что в остальных вагонах, да будь там даже овес для лошадей вперемешку с хомутами. Все равно горючее в тех цистернах нужно уничтожить! Уничтожить, чтобы завтра их самолеты не могли выполнить часть запланированных вылетов… А то они наши аэродромы регулярно навещают, а мы, значит, не торопимся. Разгружайтесь на здоровье, господа самураи, так что ли?!

— А вы чего так разошлись-то, Иван Олегович?

— Простите за повышенный тон. Просто я с Колуном перед этим вот так же эту операцию обсуждал. Только там он уже меня почти теми же словами уговаривал. А теперь вот я вас убеждать пытаюсь.

— Хм. Значит он на этой операции настаивал. Может это как раз то самое, чего мы ожидали?

— Не может это оно быть, товарищ старший майор.

— Не товарищ старший майор, а Виктор Михайлович, договорились же. И вы же сами говорили, что эскадрилья еще к настоящим боям не готова. Ориентируетесь на местности слабо, опыта маловато. Да и «Кантонец» вас перед тем вылетом убеждал, что сначала людей нормально садиться и осматриваться научить надо…

Горелкин упрямо мотнул головой. И не отводя взгляда от вскинутых бровей начальства продолжил.

— Я его буквально этими же вашими словами долбить пытался. Представляете, он все это слушая, даже глазом не моргнул. И ответил, что к жестоким воздушным боям мы действительно не готовы, а вот к удару по наземным целям, выполненному на рассвете и на хвосте за лидерами, мы вполне даже готовы. И что, именно получив такой опыт, наши пилоты, наконец, перестанут трястись в мандраже, и почувствуют свою силу перед противником.

— М-да. На все у него ответ готов. Вам так не кажется?

— Кажется. Я от него уже просто устал. И еще кое-какие проблемы у нас появились това… Виктор Михайлович.

— Разве? Мне казалось вы полностью уверены в «Кантонце».

— Я не про «Кантонца», с ним все в порядке, я про легенду будущего японского беглеца с угоном самолета.

— Хм. А тут-то вам что не нравится?

— Да шито все на белую нитку. При том режиме охраны, который выстроен сейчас, японец сможет сбежать, только если ему специально помочь. В общем не поверят они. Не поверят в это, и тогда все пойдет насмарку. Может вообще по-другому эти сведения им подкинуть?

— Можно конечно и по-другому, но времени займет дополнительно недели две, никак не меньше. А время в нашем деле, Иван Олегович, дороже денег, а иногда и дороже человеческой жизни стоит. Неужели мы совсем ничего придумать не можем?

— Ну почему совсем ничего. Мысли пока крутятся вокруг убийства японцем одного из бойцов нашей охраны, но это отрепетировать очень сложно будет. Да и четыре счетверенных «Максима» объектовой ПВО и дежурное звено сильно снижают вероятность нормального взлета угнанного самолета.

Бочков, нахмурившись, задумчиво глядел в завешенное двойной сеткой окно юрты.

— М-да-а. Вот так история. Столько всего нагородили с охраной, что сами же себе трудности создаем… Иван Олегович, ты ж вроде говорил, что «Кантонец» у тебя главным придумщиком работает…

— Гм. Предлагаете ему про эту фазу операции рассказать?

— Почему бы нет?

— Но вы же сами говорили, что полного доверия к нему нет.

— Говорил и остаюсь при прежнем мнении, но дело важнее. И потом мы ведь можем и не привлекать его к самой инсценировке пусть лишь пару идей подкинет. Заодно и познакомите меня с ним. А то столько всего про него слышано да читано, а лично так до сих пор и не общались. Ну так как?

— Через полчаса доставлю его к вам. Разрешите идти?

— Идите.

…

Ехать в броневике Павле не понравилось. Шумно, тесно, запахи резкие и постоянное ощущение что сейчас непонятно откуда либо в спину сапогом прилетит либо какой-нибудь железиной по башке заедет.

…

— Лейтенант Колун по вашему приказанию прибыл, товарищ…

— Виктор Михайлович меня зовите. Ну, здравствуйте, товарищ постоянный нарушитель нашего спокойствия.

— Здравия желаю, Виктор Михайлович.

«Ну что, за отказ без карты летать меня прорабатывать будешь, дядя? По петлицам глядя, ты обычный пехотный полковник. Но, судя по тому как тянется перед тобой комэск… В общем скорее всего ты не просто левая какая шишка, а прямой начальник Горелкина, причем на несколько рангов выше его по должности. Это для меня минус. Но вот юмор у тебя присутствует это будет в плюс. В общем, поглядим…»

— Павел Владимирович, у меня к вам не совсем обычный вопрос. Если бы вы были японским летчиком, захваченным в плен, то какие обстоятельства вашего бегства из плена на самолете не вызывали бы у вас самого никаких сомнений в том, что этот побег не подстроен?

«Вот они чего задумали! Хм. А что, толково! Было бы толково, если бы японцы в штабе во всю эту липу поверили. Ладно, будем скрипеть. Давай, извилинка, помогай, родная. Что мы там им придумать-то могем? Может, пусть он И-14 с «Тюльпаном» и блоком 60-х угонит? М-дя-я-я. Такое предложение лучше не озвучивать…»

На лице прибывшего к начальству лейтенанта вдруг расплылась глупая улыбка. Старший майор госбезопасности удивленно вскинул брови. «Чего это он развеселился?».

— Что-то уже придумали, Павел Владимирович?

— Да нет пока. Просто я ваше, Виктор Михайлович, лицо представил, после того как вы выслушаете идею разрешить японцу угнать новейший истребитель с реактивными двигателями и блоками ракет.

— Хм. С юмором у вас все в порядке, это хорошо. Ну а другие идеи есть?

— Другие? Чего-нибудь родим, не совсем же мы пальцем деланные. Можно мне еще минут двадцать на раздумья?

— Конечно можно, хоть час. Чаю хотите?

— Не откажусь.

«Вкусный чай. Китайский наверное. Не зеленый, а вроде бы белый какой-то. Хотя в наши застойные годы его бы обозвали «Моча старого монгола». А что! Мы как-никак в Монголии. Гм. А это точно чай? Тьфу ты! Что-то мысли в голову всё какие-то дурацкие лезут. Да и хватит уже о ерунде думать, пора нам с тобой, извилинка, поднапрячься. Секретную технику мы им отдать не можем. Значит угонять ему надо дать самый дешевый самолет. Таким у нас тут является УТ-2. Самой естественной ситуацией было бы начать на нем проверять летную подготовку японца и вдруг… Гм. Что вдруг? Инструктор выпадает из самолета. Лети япу-сан на доброе здоровьишко. Бред! Гм. А если убрать бред. Летят они себе, летят и тут сбоку на них наваливается И-96 и… и точной двухпулеметной очередью убивает обоих летчиков наповал. И заодно поджигает бензобак или клинит М-11. А побег? А хрен с ним с побегом, зато подтвержденных сбитых добавится у пилота-киллера, которым будет лейтенант Колун. Правда за таких сбитых у нас не награждают. М-дя-я…»

Спустя минут сорок тягостных раздумий наморщенный лоб не старого еще лейтенанта разгладился. Правда не старым он был только по возрасту, а вот пару кубарей в петлицах носить начал уже года три назад. Хозяин юрты тактично, но интересом наблюдавший за процессом генерации идей, и сменой выражений на лице гостя, даже подался вперед с готовностью выслушать очередную бредовую идею.

— Э-э… Виктор Михайлович, а хорошие снайпера-пулеметчики у вас тут имеются?

— Гм. Наверное найдем парочку-тройку. А для чего это вами планируется?

— Представьте себе такую ситуацию. УТ-2 с японцем и проверяющим его летную подготовку инструктором шумит винтом в начале полосы. Еще секунда и тормоза будут отпущены и он начнет разбег. Сбоку от полосы примерно метрах в ста есть какое-то достаточно высокое строение, в котором открыто окно. То что за тонкой сетчатой занавеской расположен снятый со сбитого японского истребителя пулемет «Виккерс» с оптическим прицелом летчики не видят. Инструктор точно вовремя дает команду на взлет. В эту секунду из-за этого строения выныривает японский истребитель и короткой очередью сильно вспахивает землю рядом с самолетом. Почти одновременно с ним, огонь снайпера ранит обоих летчиков. Цель в принципе неподвижная, можно ведь зацепить так, чтобы не только оба живы остались, но и чтоб японец летных способностей не потерял. В общем, желательно ранить легко, но там уж как получится. Далее наш раненый инструктор командует японцу покинуть УТ-2 и бежать к укрытию и сам первый выпрыгивает из кабины на землю. Двигатель УТ-2 не заглушен. В этот момент кодекс «Бусидо» дает самураю другую команду, противоречащую словам какого-то трусливого гайдзина…

— Достаточно. Остановитесь, Павел Владимирович. Вы случайно прозу писать не пробовали?

— Пробовал много раз. Правда, как ни стараюсь что-нибудь художественное написать, все время какая-то публицистика получается.

— М-да-а. Нет, вы не думайте, что я над вами смеюсь. Идея ваша мне очень понравилась, но как-то это все… необычно, что ли… и еще очень и очень рискованно.

— Конечно рискованно. Ну а как вы думаете, такой рассказ раненного японца выслушают штабные японцы?

— Ну а кто станет тем инструктором, которого наш снайпер ранит?

— Да хоть я же и стану. Вот только жаль, что потом вместо продолжения боевой работы мне лечиться придется… Хотя… А в кино у нас как попадания пуль в человека изображают, а? Вот если бы нам пиротехника какого завалящего… Но только чтоб натурально все было им сделано. И пусть всю эту пиротехнику только на пилоте-инструкторе навешают, а самолет по-настоящему пулями решетить придется. Японцы ведь не дураки, и перелетевший к ним борт обязательно досконально осмотрят. Вот поэтому так же как и у японца все повреждения УТ-2 должны быть настоящими. Бензобак ему пробить бы, да так чтоб топлива ему только через линию фронта перелететь хватило. Вот тогда ему точно поверят.

— А если он не долетит и на нашей стороне упадет?

— Ну, тут вообще желательно его полет на всем пути к линии фронта с земли прикрыть. Может, дать войскам приказ на временное отступление. Или запретить вести огонь по своим самолетам. Ну, кроме пары снайперов, которые пусть из снайперских винтовок ему крылья хорошенько продырявят. Да мало ли что еще? И вот еще что. Этот побег ни в коем случае нельзя организовывать у нас на базе. На другом аэродроме, пожалуйста, а у нас бесполезно. С нашими-то мерами безопасности в жизни такое невозможно. В общем, пусть этот самурай сначала попадет к нам и углядит все разрешенные его взгляду технические секреты, а потом пусть его перебросят на другой аэродром расположенный относительно недалеко от линии фронта. И обязательно нужно подгадать под реальный налет японцев, а то они начнут искать того героя который освободил пленного своей меткой очередью. И если этот «воздушный дракон» не окажется сбитым в том вылете, то у них могут появиться очень серьезные подозрения.

— Ну вы прямо приключенческий роман изобразили. И что, думаете, тогда японцы ему поверят?

— А вы бы поверили? Если бы Горелкин к вам вернулся раненым на чуть живом вражеском самолете, который вообще непонятно, как в воздухе держался, да еще и предоставил вам те секретные сведения, которые вы и сами уже ищете. Поверили бы?

Начальник изумленно поглядел на, по его мнению, не в меру заигравшегося подчиненного.

— Возможно. Только какие еще секретные данные я ищу?

— Не вы, а японская разведка. Ну, скажем, ищут они себе сведения о странных советских цельнометаллических истребителях, которые недавно стремительно атаковали огнем пушек и бомбами железнодорожную станцию и аэродром. Причем после атаки там было обнаружено несколько явно выстрелянных из авиапушки, но почему-то неразорвавшихся 37-миллиметровых снарядов. Только Виктор Михайлович… полуторадюймовые снаряды нам, если с вылетом решимся, нужны будут уже к ночи, и для этого предлагаю обыскать всю группировку в поисках зенитных или бронемашинных 37-миллиметровок. Не забывайте, что про сбитого над линией фронта разведчика скоро станет известно командованию японской авиации, особенно про то, что он уничтожен пушечным огнем. Может даже уже сегодня узнают, поэтому медлить нам никак нельзя. Скоро они могут придумать какие-нибудь контрмеры, а так, инициатива с самого начала будет у нас. А то, что пушки 20-миллиметровые, а не 37, они сразу понять не должны. Если все снаряды будут взрываться, то узнать что-то более точное они вряд ли смогут. В крайнем случае решат, что пушки стоят разные, и такие и такие. Ведь взрыватели-то у снарядов одинаковые, хотя это и ослабляет мощность швако-березинского снаряда. В общем, на этом сейчас здорово сыграть можно, если правильный калибр им вовремя подкинуть. Кстати, в вылете на штурмовку эшелона с горючим я предлагаю наши ракеты опробовать. По мишеням их расходовать жалко, а опыт стрельбы нашим летчикам очень нужен. В следующий раз строй бомбардировщиков ими расшибем, а сейчас их вместе с мелкими бомбами по цистернам зарядить. Там все равно после атаки такой огненный ад начнется, что маловероятно что невзорвавшиеся эрэсы от того огня не сдетонируют.

— Да-а-а. Ну, Павел Владимирович…

— Виктор Михайлович, а для японцев чтобы поломали себе головы, один из ТАКИХ самолетов пусть бы был спустя некоторое время поврежден пулеметным огнем, и вдруг неожиданно так упал как раз на линии фронта. После чего был оперативно эвакуирован наступающими частями в японский тыл. А вот оснащен он оказался бы, на минуточку… Ни много, ни мало, а парой 37-миллиметровых авиапушек, частично уничтоженных самоликвидатором, а также парой странных ракетных ускорителей. Эх! Нам бы еще хоть одного такого красавца «Кирасира», но полностью живого и летающего… Вот к примеру, сколько времени, Виктор Михайлович, вам потребуется чтобы получить с Родины еще один совсем новый ИП-1 без полотняной обтяжки, но с остекленной кабиной, с современным прицелом, к нему до кучи штуки четыре снятых с вооружения реактивных авиапушек Курчевского и некоторое количество реактивных укорителей?

— Гм. Времени потребуется, минимум, неделя. Но зато вот на такого живца и, правда, ведь могут клюнуть. Что ж, спасибо вам, Павел Владимирович!

— Не за что, Виктор Михайлович.

— Полчасика тут отдохните, а потом вас обратно на базу доставят. Еще чаю будете?

— Нет, спасибо. Я уже напился. Эгхм…

***

— Товарищи гости и соратники-киношники! Прошу всех минуточку внимания! Мы с вами сейчас не можем терять времени на пустую болтовню. Давайте закругляться с неофициальной частью нашей встречи, сейчас будет просмотр начатого материала, а потом можно будет переходить к обсуждению сценария нового кинопроекта. Имейте ввиду, что материал еще сырой. Цветную пленку мы использовали кусковую, всю что осталась от «Цветущей молодежи», черно-белая – тоже недоснятые куски от пленок, выделенных для разных документальных фильмов. Часть батальных сцен нам еще придется переснимать. А потому прошу вас быть снисходительными.

Бомонд не слишком довольно обернулся к самопровозглашенному секретарю этого импровизированного форума, и постепенно, чуть убавляя громкость бубнежки, стал рассаживаться в просторном зале житомирского дворца культуры. Когда все сели, прозвучала почти авиационная команда.

— Володя, запускай!

По экрану галопом пронеслись непонятные для непосвященного кляксы, нечитаемые кривые надписи и геометрические фигуры, но вот слегка замусоленная гладь экрана вдруг наполнилась яркой зеленью древесных крон и пронзительной голубизной неба. Внезапно раздался басовитый свист, похожий на звук работающего пылесоса. В экран неспешно въехала лишь частично доступная взгляду зрителей конструкция. Низ был закрыт краем экрана, а в верхней части выделялся непривычный даже для сидящих в зале консультантов от ВВС контур бросающего солнечные блики прозрачного фонаря кабины, по всей видимости, какого-то самолета. Вот этот фонарь с тихим звуком работы электродвигателя стал не спеша подниматься вверх. Из-за стекла показался футуристический шлем с темным забралом светофильтра, под которым появились веселые глаза пилота. Нижняя часть лица была закрыта необычно выглядевшей кислородной маской. Но вот пилот привычным движением отстегнул защелку маски и зрители увидели широкую улыбку на мужественном немолодом лице. Пилот откозырял в сторону зрительного зала. Камера развернулась и показала стоящую на краю бетонной полосы пару людей. Убеленный сединами крепкий пожилой мужчина в темном костюме с галстуком, с орденскими планками на правой стороне груди и с двумя Золотыми Звездами Героя Советского Союза повторил жест пилота, приложив руку к гражданской кепке. В дважды герое с трудом можно было узнать загримированного известного всему Союзу киноактера Бабочкина, сыгравшего главную роль в Фильме «Чапаев». Рядом с ним замер молоденький парнишка лет одиннадцати в темно-синей футболке с восхищенным выражением глаз. Пилот, отстегнув ремни, спустился по приставленной техником лестнице на бетон аэродрома. Самолет был по-прежнему частично не видим. На пилоте был серебристо-ивового цвета комбинезон со множеством мелких кармашков и молний. На груди красовалась небольшая шитая серебром нашивка «ВКС СССР» и такого же размера стилизованный красный флажок с серпом и молотом. Он уверенно двинулся в сторону встречающих и за несколько шагов до седого ветерана перешел на четкий строевой шаг.

— Товарищ председатель Совета ветеранов Военно-воздушных сил, испытательно-тренировочный полет на новом аппарате «Сокол» успешно завершен, на высоте тридцати пяти тысяч метров аппарат вел себя штатно, замечаний по работе бортовой техники нет, докладывал полковник Иванцов!

— Вольно, товарищ полковник. Ну, здравствуй, Витя!

— Здравствуйте, Алексей Петрович! А это, никак, Мишаня? Он, или мне чудится?

— Он самый. Здорово вырос?

— Да прямо и не узнать! Вон в какую каланчу вымахал.

— Ну тогда заново с ним знакомься.

Пилот пожимает руки и шутливо треплет мальчишку по коротко стриженному ежику волос.

— Ну, а ты, Минька, признал дядю Витю?

— Узнал, деда, только у него морщин на лбу прибавилось.

— Это у него из-за таких как ты неслухов прибыло.

Люди в кадре зажигательно смеются.

— Ничего, Мишаня. Вот вырастешь, сам будешь себе такие же морщины зарабатывать.

— А я его как раз лет через семь тебе на обучение отдавать собрался. Ну как, возьмешь?

— А то! Учить вашего внука для меня честь великая. Может, прям сегодня начнем учебу?

— Но-но! Не избалуй мне парня. Вот пусть сперва разряд на планере получит. Тогда и дальше будет учиться можно. Сколько у нас времени-то осталось до торжественной части?

— Да часа два где-то. Ты дядь Леша с Мишкой-то пока к реке сходил бы. Погода чудесная, ведь когда ты теперь снова в наши края выберешься?

— Хм. А что, и сходим, пожалуй, хоть и подзабытые, но родные-то места поглядеть. Ладно, полковник, лети. После построения увидимся.

Дед с внуком спускаются к реке. Водная гладь, не нарушаемая даже малейшим дуновением ветра, лежит словно зеркало. Мальчишка тут же скидывает вместе с майкой светлые со множеством кармашков штаны. И оставшись в одних плавках стремительно ныряет с берега, разбрасывая искрящиеся на солнце брызги. Пожилой мужчина снимает парадный пиджак и галстук распахивая ворот рубахи. Прикрыв глаза, он о чем-то думает. Несколько глубоких морщин собираются на обветренном лице. В этот момент пара брызг падает ему на щеку и он удивленно открывает глаза.

— Что, уже так быстро накупался?

— Деда, я кое-что спросить у тебя хочу.

— Ну так спрашивай.

— Про дядю Витю ты мне много рассказывал и про друзей его. А ты сам, как ты свой путь в небо начинал?

— Как начинал? Гм. Да почти так же как ты. Дед Мирон мой тоже в авиации служил, только называлась она тогда иначе – воздухоплавательные части. Он меня, можно сказать, и влюбил в небо. Помнишь своего прапрадеда? Ты же вроде в альбоме его старые фотографии видел. Али забыл?

— Да не забыл я, деда! Но вот с чего все по-настоящему началось?

— Хм. С чего началось? Да кто ж его знает, не помню. Хотя нет, помню. В Маньчжурии было дело. Воздухоплавательная рота тогда в тылу стояла, на фронт ее отчего-то не пускали. Вот мне и повезло разок на шаре прокатиться. Деду тогда за меня конечно попало сильно, но я его уж очень просил. А дело было так…

Камера разворачивается в небо и вдруг небо меняет свой голубой цвет на серый. Пленка явно состыкована наспех, но пока критиковать это некому. Неожиданно слева в кадр вплывает переплетенный привязанными к специальной сетке канатами воздушный шар. Дальше идет черно-белое кино. Вот, почти совсем не похожий на ветерана, мальчишка крутится под ногами бравого вида усатых солдат-воздухоплавателей. Вот его ехидно-мудрый дед степенно хвастается своей паровой лебедкой, и прихрамывая на правую ногу, обходит ее по кругу. Появляется лощеный штабс-капитан, перед которым дед Мирон тянется во фрунт. Офицера играет Эраст Гарин. На лице его скука. Он за что-то злобно отчитывает своего подчиненного, а потом, расслабленно помахивая прутиком, уезжает на двуколке в штаб. Проводив глазами миновавшее стихийное бедствие, солдаты торопливо крестятся. Потом мальчишка просит деда, пока начальства нет поблизости, дать ему слетать всего один разочек на только что заправленном из баллона шаре. Тот сперва машет рукой и хмурится, но потом все же соглашается и, воровато перекрестившись, сажает парнишку в плетеную корзину, грозя ему кулаком чтобы не высовывался. Вот шумит паровая лебедка и шар поднимается над, видимо зацветающей, холмистой равниной. Мимо пролетает небольшая стая уток. Парнишка, затаив дыхание, глядит вдаль на ежесекундно удаляющийся горизонт. И вниз на уменьшающуюся в размерах конную фуру с паровой лебедкой и дедом. Облака визуально приближаются. Крупным планом показывается лицо парнишки. В глазах восторг смешанный с изумлением. Но вдруг взгляд меняется и в нем проглядывает испуг. Парнишка видит как к расположенной невдалеке железнодорожной станции приближаются несколько мелких групп небрежно и разномастно одетых всадников, злобно потрясающих копьями и какими-то древними ружьями.

— Хунхузы! Деда, хунхузы!

Дед, услышав крик, начинает внизу суетиться. Лебедка пыхтит и плюется паром и шар стремительно опускают вниз. Дед, выслушав внука, что-то кричит какому-то кавалеристу. Тот срывается с места и скачет в сторону казачьего бивуака. Суета сборов и в сторону станции на перехват разбойникам, срывая карабины с плеча, карьером уносится пара десятков казаков. Дед снова истово крестится. И тут снова появляется на своей пролетке разнеможенный штабс-капитан. Узнав в чем дело и кто обнаружил бандитов, он приходит в ярость. Офицер с перекошенным лицом хлещет перчатками по лицу деда Мирона и отправляет его вместе с внуком под арест. Те понуро сидят в щелястом сарае. На лице деда унылое смирение. Мальчик возбужденно крутится рядом.

— Деда, расскажи, а?

— Чего тебе? Вишь как дело обернулось-то. Эхе-хе.

— Ну расскажи, а. Пожалуйста. Как ты первый раз полетел?

Дед живописно задумывается и поглаживая на груди маленький Георгиевский крестик, начинает свой рассказ.

— Вишь как, Алешка. Аккурат одинаково мы с тобой небо-то узнали. А дело то было давненько. Лет тридцать назад отправил нас царь-государь воевать турка. Да не поближе куда отправил, а в саму Болгарию. Там тогда турки шибко простой народ болгарский обижали. А болгары – такие же как мы с тобой люди, только язык у них смешной на бессарабский маненько смаховат…

По ходу рассказа о Турецкой кампании 70-х годов прошлого века, сквозь лица деда и внука проступает сначала карта боевых действий. Потом на ней появляются направления ударов русских войск. И вот на карте появляется город Плевна. Мгновение и вместо города изображенного на карте зрители видят с высоты птичьего полета какой-то некрупный город, наводненный войсками, одетыми в темные мундиры и фески. Камера летит из города в сторону осаждающих войск, сплошь одетых в белые гимнастерки. В которых опытный взгляд мог бы узнать летнюю явно милицейскую форму с нашитыми на плечи погонами. Вот, окруженная редутами батарея, отчаянно дымя, ведет огонь из своих пушек по противнику. Чуть сзади и в стороне виден наблюдательный пост воздухоплавателей. Шар медленно пытается подняться, отпускаемый в небо крутящими ручную лебедку солдатами. В корзине сидит офицер с подзорной трубой. Вдруг рядом раздается взрыв. Часть веревок удерживающих корзину рвется и офицер падает на землю с высоты второго этажа. Солдаты кидаются ему на помощь. Офицера кладут на носилки и уносят. Все стоят в растерянности. Вот показывают молодого парнишку, чьи глаза очень напоминают прищур деда Мирона. Это загримированное под юношу лицо Бориса Чиркова. Вот он забирается на полуоторванную от оболочки шара и висящую боком корзину и грозно кричит вращающим ворота лебедки солдатам. Те недоуменно крутят головой, но выполняют странный приказ. Болтаясь из стороны в сторону и сильно раскачивая криво висящую корзину, шар медленно ползет вверх. С разных сторон в воздухе появляются шрапнельные разрывы. Парнишка испуганно закрывает глаза, но потом наморщив лоб открывает один и, вращая им как хамелеон, начинает осматриваться. Сам он при этом крепко держится за веревки обеими руками. Вот он видит вражью турецкую батарею, стреляющую прямо по шару. Шрапнельные снаряды рвутся в воздухе, медленно подбираясь к корзине наблюдателя. Он истово кричит на землю.

— Братцы! Пушки турецкия за вон тем восточным холмом стоят! Туды бейтя!

Вот русская батарея дает пристрелочный залп с недолетом.

— Сажен сотню добавтя!

Следующий залп уходит в перелет.

— Ближе тридцать сажен!

Взрыв накрывает одну из турецких пушек.

— Беглым братцы! Бей их, гадов турецких!

Улыбка появляется на напряженном лице Мирона, но вдруг резко меняется тревогой. Показывают небольшой перелесок из-за которого выносится отряд турецких кавалеристов.

— Братцы! Слева конница турецкая! Картечью их!

В этот момент шрапнельный заряд рвется совсем рядом с шаром и отрывает еще несколько крепежных веревок. Стоявший до этого в скособоченной корзине Мирон вываливается из нее и повисает уже на руках, но продолжает корректировать огонь. Штанина на правой ноге лопается и проступает кровь. Шар медленно опускают ручной лебедкой, раненого Мирона принимают на руки. Развернувшиеся на вражескую конницу пушки дают картечный залп. Турецкие конники частью падают а другой частью пускаются в бегство. Мирон с закрытыми глазами шепчет солдатам.

— Пушки турецкия к дороге отходют. Поспешайте, робятушки…

Сцена боя туманно выцветает и сквозь нее проступает сцена беседы деда Мирона с внуком Алешей. Эпизод заканчивается и сквозь треск пленки внезапно раздается торопливый громкий комментарий оператора Володи Чибисова.

— Дальше игровых кадров нет. Там идут постановочные сцены воздушных боев для Испании. Смотрим всё вместе, я аппарат останавливать не буду.

Народ в зале начинает шушукаться, но снова замолкает. На экране после очередного калейдоскопа клякс и линий, появляются сцены воздушных боев. Звука нет, видимо не успели смонтировать. Вот между собой дерутся И-16 и итальянский «Фиат», которого изображает слегка похожий на своего героя устаревший И-7. Вначале они стреляют холостыми. Но вот та же сцена более крупным планом. Видно, как по белым итальянским крестам бьет пулеметная очередь. Кабина итальянца крупным планом. Уткнувшийся в приборную доску убитый пилот, и бушующее над фюзеляжем пламя. Вот «Фиат», распустив дымный хвост, падает к земле. Потом съемка камерой у самой земли – немного отличающийся по виду от только что виденного сбитого, самолет падает в какой-то овраг из которого вырывается облако мощного взрыва. Закадровый голос Чибисова комментирует методику съемки.

— Взрыв самолета мы на модели снимали. По леске его спускали до оврага, а на краю пиротехники заряд смонтировали. Так что сама модель нам еще послужит, ее нам Дворец пионеров одолжил.

Потом показана сцена воздушного боя Ме-109 и И-16. «Мессершмитт» в кадре был явно настоящий. Самолеты несут аутентичную боевую раскраску и нумерацию. В первом же бою «мессер» быстро настигает «ишачка» и дырявит его из пулемета. Крупным планом показывается появление пулевых отверстий. Лиц пилотов в кадре не появляется. Кадры вида через прицел сменяют панорамы боя сверху и сбоку. Советский пилот дерется красиво, но враг ловит его вертикальным маневром и стреляет. В зале напряженная тишина. Вот крупным планом показывается кабина «ишачка». Трескается стеклянными брызгами приборная панель, рядом с прицелом на стекле появляются пятна крови и в прицеле начинает быстро вращаться земля. Вот съемка сбоку, наш истребитель падает в штопоре. И снова очередная сцена падения и взрыва. Если хорошенько приглядываться, то отличия модели от оригинала заметны, но людям в зале явно не до придирок. Еще минут пятнадцать все наблюдают воздушные бои. Группа СБ дерется против группы «Фиатов» и «мессера». Вот, дымя, падает подбитый СБ. За ним в небе раскрываются два купола парашютистов. Вот уже наши И-15 сбивают вражеские «Фиаты» и итальянский бомбардировщик «Савойя-Маркетти-79», которого изображает пятнистый Р-10, доработанный до трехмоторного вида. Потом И-16 сбивают пару, видимо, «Хейнкелей-111», которых не очень похоже изображают «загримированные» ДБ-3Б. Наконец, показывают несколько сцен уничтожения «мессера» «ишачками». Крупным планом эмблема франкистских ВВС, которую прямо на глазах зрителей прошивает пулеметная очередь. На этом картины боев заканчиваются, и треск проектора затихает. В зале зажигается свет и раздается тот же голос, который приглашал всех на просмотр.

— Ну что ж. Просмотр окончен, пора обсудить весь проект. Имейте в виду, что сцены воздушных боев должны перемежаться сценами взаимоотношений людей, но пока что снят только этот показанный материал. Итак, кто уже готов поделиться своим мнением?

Поначалу высказываться не спешили. Часть зрителей явно пребывала в легком и не очень оцепенении от увиденного. Наконец, одетый в костюм-тройку вальяжный мужчина первым подал голос.

— Сценарий я читал, отснятое оценил. Ну что тут можно сказать. Идея была хорошая, но вот в таком виде сценарий точно не годится. Не забывайте, что его еще в Москве утверждать придется. А такой трагический фильм не слишком вписывается в недавно озвученную в «Правде» линию развития советского кинематографа. Да нам просто не разрешат его снимать.

Пессимиста тут же поддержал еще один коллега с немного нервным лицом. Сразу после его высказывания, реплики посыпались от собравшихся, как из рога изобилия.

— Я также считаю, что замысел слишком мрачный. Что это за фильм такой, в котором наши герои гибнут, а враги столько времени ведут себя безнаказанно! Да как такие мысли вообще посетили авторов идеи? Нет, товарищи! Не могут какие-то тупые и безнравственные враги даже в начале фильма вот так жестоко побеждать наших летчиков. Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда! Мы же с вами, товарищи, живем в стране победившего социализма, а что это значит?! А это значит, что побеждать в кино всегда должны высокоморальные и непобедимые советские люди. Всегда…

— А кого они должны побеждать?

— Простите?

— Ну кого же это по-вашему должны побеждать наши герои?

— Что за глупый вопрос! Врагов конечно!

— Каких врагов?

— Вы, товарищ Гольдштейн, видимо издеваетесь. Побеждать они должны ВРАГОВ НАШЕЙ РОДИНЫ и силы международной реакции, гнетущие пролетариат во всем мире. Если хотите, чтобы я перечислил, то пожалуйста. Итальянских фашистов, япон…

— Вопрос был о другом. Какие они эти враги? Глупые, смешные и беспомощные? Больные, хромые, толстые, неуклюжие? А может быть они слепые или паралитики?

— А какими вы их хотите видеть? Красивыми и безупречными? Вы что же…

— Я считаю, что побеждая глупых и неумелых врагов наши летчики не становятся от этого в глазах зрителя сильнее и непобедимее. Враг прежде всего ВСЕГДА ОПАСЕН. Если наш пилот недостаточно хорошо подготовлен, то он гибнет в бою. Или может вы не знаете, что наши летчики несут потери?

Энтузиаст и защитник живописания в кадре «правды жизни», смерил своего оппонента суровым взглядом и не давая ему вклиниться с ответом, продолжил сам.

— Если враги оказались грозными и опасными, то победы над ними наших летчиков скажут зрителю о том, что наши герои не просто с самой колыбели были героями и непобедимыми бойцами, но что они стали непобедимыми и превзошли самого сильного и коварного врага. Именно победив сильного врага, наши люди докажут, что они гораздо сильнее. Или вы хотите убеждать советских людей, что наши летчики сильнее всех всего лишь на примерах побед над идиотами? В этом вы видите смысл показа в фильме силы только наших ВВС?

— Э-э-э…Вот только не надо мне ничего такого приписывать. Я просто хотел сказать, что фильм слишком мрачный. Вот если бы в нем был показан парадный строй наших самолетов, то тогда…

— А вот давайте спросим у нашего консультанта, товарища полковника. Товарищ Петровский, может нам действительно стоит вместо таких боев заострить внимание на парадном строю наших бомбардировщиков?

— Гхм. Вы, товарищи, вот что…Чего там снимать надобно, это вы там сами решайте, на то вас Родина этому делу и выучила. Ваших киношных дел я не знаю и советовать тут не берусь. А скажу я вам по-простому, как сам понимаю. Те первые самолеты в 1912-м, глядя на которые я, тогда еще мальчишкой, во чтобы то ни стало захотел летать и защищать нашу Родину с неба… Вот те первые этажерки шибко уж неказистыми были. Никакой тебе парадности и красоты там точно не было. Потом война началась, а вот там было страшно. Страшно было глядеть как «Вуазен», зацепив крылом землю, кувыркается и горит. Страшно глядеть, как австрийский «Габельштадт» прямо по колонне конницы лупит из пулемета. Как сброшенные с германского «Альбатроса» бомбы прямо у палаток рвутся…Я тогда мало еще чего понимал, но одно для себя понял накрепко. Не хочу я, чтобы над моим родным городом вражьи крылья летали. Не хочу, чтобы наших людей бомбили и стреляли. Вот поэтому я дал себе слово учиться бить врагов в небе. Насмерть бить! Любых врагов, какие бы они сильные ни были! И вот этому я сам и учился, и друзей своих учил, а нынче я этому же молодых хлопцев в нашем полку учу. Вот так-то!

Тишина, после высказывания консультанта от ВВС стояла примерно минуту, потом взорвалась дискуссионным гомоном работников искусства.

— М-да-а. Если смотреть с такой точки зрения… Но все же, товарищи… Где же в этом сценарии чистый и красивый вид воинских частей? Где выстроенные на стоянках сверкающие красотой самолеты? Где отдыхающие в санаториях семьи летчиков?! И где, наконец, парад над Тушино и над Красной площадью?!

— А где парад в фильме «Человек с ружьем»? Или в фильме «Трубка коммунара»? У парадов свои фильмы, не надо их всюду пихать. А здесь нам нужна борьба и самоотверженность!

— А ведь точно, фильм-то будет патриотический. Это значит не только ласковую сказку, но и правду показывать придется. И не только красивую, но иногда и горькую правду снимать надо!

— Верно, Митя! Я думаю…

— Нет, неверно! Мы же с вами, как и писатели, инженеры человеческих душ! А тут у вас одни убийства в воздухе. Смерти и ужас. Так же нельзя! Нужно снимать красивое кино, которое смогут посмотреть не только военные, но и любые дети. Я бы не смогла на такой фильм привести своего младшего брата.

— А ваш младший брат вообще смотрел фильмы «Чапаев» и «Мы из Кронштадта»?

— Но ведь там просто кино про войну, а мы о летчиках снимать хотим…

— Голубушка моя, мы снимать будем как раз про тех самых военных летчиков, которые иногда из своих вылетов не возвращаются! Вот такое кино обязательно должны смотреть все – и взрослые и дети. Да просто обязаны смотреть, чтобы знать потом, что случись война, от каждого все силы потребуются.

— Верно, Саня! Увидь мы с тобой в детстве такой фильм точно бы не в кинематографическое, а в летное училище бы рванули.

— А я не согласен, красота тоже имеет право быть показанной особенно в кино про сталинских соколов. Ведь небо такое красивое бывает…

— Да кто ж с этим спорит…

— Поймите же, друзья, как бы некоторым из нас ни хотелось сделать этот фильм шикарно-парадным, центральный смысл этого замысла ведь совсем в другом. Мы собрались снимать кино в первую очередь для будущих защитников Родины. А во вторую очередь для тех, кого эти защитники защищать должны – для женщин, детей и старшего поколения. Здесь на первом месте тяжелый, но великий и необходимый долг разновозрастных детей нашей страны перед своим народом и своей землей. Во все времена находились люди, приносящие себя в жертву во имя великой цели. Цель у этих людей одна – защитить свою Родину и сохранить счастье своих детей и внуков. Никакие ордена и никакие жизненные блага не способны оценить эту великую цель. Вот поэтому никакие романические мотивы, даже самые красивые, не могут стать в этом эпосе центровыми.

— Можно мне?

— Тише, товарищи, пусть товарищ Варламов скажет!

— Эгхм. Я считаю, что кино про войну, может быть и правдивым и красивым. Правы те, кто говорит, что нужна красота. Автор сценарного замысла нам уже рассказал, что красота в воздушном бою есть и немалая. Да вы и сами это видели. И наши консультанты и помощники от ВВС доказали это на живых и наглядных примерах. Даже некоторые эпизоды боев с японскими самолетами мы уже отсняли, хотя они здесь и не были показаны. И хотя, глядя на это иногда действительно становится страшно, но это красивые кадры, и мы с вами можем снимать красиво.

Выступление главрежа «Пионерии» слегка примирило антагонистов и дальше обсуждение пошло уже в направлении доработки сюжета в эстетическом и идеологическом плане. Потом обсуждали кого привлекать на роли героев фильма. Женские роли по сценарию тоже были. Это были жены и дочери. Из них по ходу произведения должны были получиться учителя, врачи и даже одна разведчица. Отснятый материал первого фильма, в целом, зрителям понравился. Отметили великолепную игру Чиркова и хорошую операторскую работу. С Чирковым просто повезло, он заканчивал сниматься в «Учителе», но в паузах умудрился снять все сцены с Мироном. Обсуждая спецэффекты, выяснили, что звук работы двигателя футуристического самолета «Сокол» и правда был записан в одной из гостиниц с американского пылесоса. Это вызвало многочисленные шутки. По кандидатуре Бабочкина на главную роль мнения разделились. Одни считали, что без усов он отлично сыграет главного героя. Другим казалось, что в гражданском костюме и с бородой он не смотрится, да и вообще чапаевский флер помешает нормальному восприятию игры актера. К вечеру все утомились и вышли на крыльцо дворца культуры подышать свежим воздухом…

Варламов прислушался. Вечно молчаливая Верочка стояла на краю лестницы и что-то негромко напевала.

— Та та-та-та-тааа-та-та… М-м-мы-м-м-мы…

— Веруня! Что это ты там мурлычешь? Странная какая-то песня, словно похоронная. Сама что ли придумала? Не рановато ли ты наш фильм хоронишь?

— Нет-нет, Леонид Васильевич! Это я того старшего лейтенанта тогда подслушала. Помните, он тогда на даче у машины своего комиссара ждал, чтобы вместе с ним уехать? Вот тогда я и услышала.

— Гм. А ну-ка изобрази этот реквием.

— Это и правда, немного похоже на реквием. Только он очень тихо пел и я не все слова запомнила.

— Ничего-ничего! Напой сколько вспомнишь.

Верочка прокашлялась и тихим голосом немного смущенно запела. Постепенно в ее голосе стал появляться метал и чеканность окончаний.

От героев былых времён
Не осталось порой имён.
Те, кто приняли смертный бой,
Стали просто землёй и травой

Только грозная доблесть их
Притаилась в сердцах живых.
Этот вещий огонь, нам завещанный одним
Мы в груди храним…

Она потупила взор и вздохнув, затараторила.

— А дальше, Леонид Васильевич, там что-то про батальон в строю, про друзей было. Потом вы все наружу вышли и так громко разговаривали, что я его слышать перестала. Я тогда специально совсем близко к нему встала и что-то про героев услышала, там и еще что-то про глаза солдат, которые с фотографий увядших глядят. И про их взгляд, который как высший суд для ребят, что сейчас растут, и что мальчишкам нельзя солгать и обмануть, ни с пути свернуть, но что до этого было я почти не слышала. А потом он, как заметил что я его слушаю, и сразу же петь перестал…

— Слушай, а ведь здорово! Это же как раз песня про то, про что мы фильм снимать собрались. Чего ж он нам сразу это не напел-то!

— Мне показалось, что он стесняется…

— Этот ухарь, который Чибисова в учебный истребитель запихнуть грозился. Вот уж не поверю, что он хоть чего-то или кого-то стесняться будет. Хм.

— Ну что вы! Я столько похожих историй слышала. Человек смелый до бесстрашия, а про то, что стихи пытается писать, рассказать стесняется.

— Ладно Бог с ним, с этим рифмоплетом, но стихи его надо будет дописать и из них центральную песню фильма сделать можно. Ну как в Голливуде саундтреки делают. Кстати, вот ты и займись доделыванием.

— Я не могу!

— Это еще почему?

— Ну, во-первых, песня чужая. Надо сначала разрешения спросить. Во-вторых, я стихи писать не умею.

— Слушай, не до сантиментов сейчас. Проспим, не успеем вовремя начальство убедить, и вся наша подготовительная работа коту под хвост пойдет. Поняла меня? Две недели я тебе на доделки даю. Кого хочешь привлекай, но чтобы центровая песня фильма через две недели была готова…

***

Вечер уже почти опустился на и без того обездоленную, а в последнее время еще и обжигаемую войной, землю этой маленькой восточной страны. Календарь в штабе особой эскадрильи показывал, что завтра будет последний день июня 1939. На замершем в оцепенении фронте, то и дело происходили какие-то мелкие стычки, но такого накала боев, как в начале и середине двадцатых чисел июня тут пока не наблюдалось. За три последних дня пилоты особой эскадрильи успели слегка изучить район полетов и, наконец-то, привыкли более-менее нормально считывать равнинные ориентиры. Каждый из них за это время отработал по нескольку десятков приземлений с различными положениями ветра. Серьезных инцидентов при выполнении посадки больше не возникало.

У главного ремонтного ангара технической службы эскадрильи в предвечерних тенях замерли групповой композицией капитан Ванин и бессменный замкомэск Колун. Глубокие морщины избороздили лбы обоих красных командиров. А смесь удивления, радости и испуга чуть тронула глубину четырех многое повидавших глаз. Впрочем, предмет их пристального внимания по всей видимости заслуживал и более ярких эмоциональных показателей, причем колеблющихся в обе стороны шкалы измерения. Что касается Павлы, то ей еще и просто не верилось, что ее нахальный утренний запрос будет удовлетворен с такой почти космической скоростью.

— Алексей Петрович, а это что такое, и откуда оно тут?

— Нравится? Да, примерно с час назад пограничным Р-10 из Забайкальского округа эта красавица прилетела.

— Гм. А этот гра… кра… Эгхм!

«Хрясь себя по губе раскатанной! Тебе, голубушка, кто вообще разрешил без включения мозгов языком-то махать?! Гранатомет ей, понимаешь, привиделся. Угу. Станковый, блин, а заодно реактивный и автоматический. Три раза "ха". Это же, наверняка, какая-то пушка Курчевского. А, судя по калибру, та самая АПК-37 и есть, она же АПК-11. Жаль я про нее только читала, а фотографий не видела, и сравнить сейчас этот ужасный облик мне просто не с чем. М-дя-я. В жизни не встречала вот такого «воинствующего уродства»».

— А он… в смысле она. что все еще на вооружении стоит?

— Да нет, их все уже несколько лет как сняли. Ну а эта, видимо, вместе со своей сестрой в Забайкалье испытания проходила. Почему ее оттуда обратно на Родину не выслали, непонятно. Может, просто случайно на пограничном авиационном складе забыли. Правда, нам она всего в одном экземпляре досталась. А вторая, как мне сказали, в момент выстрела разорвалась. Зато снарядов к этой последней аж полсотни штук. Как раз на пару зарядок.

«Нормально так. Первая разорвалась, а эта типа сильно понадежнее будет. Гм. Нет, это все здорово, конечно. Я ведь тут уже неделю ждать посылку приготовилась. И все бы было ничего, вот только ни разу не отлаженная эта помпово-ракетная авиахреновина. Как еще она себя в воздухе поведет? Помню читала, что ежели с ней круто пикировать, то у нее снаряды вперед просто выпадают. М-дя-я. Эх жаль, что проверять все это уже прямо этой ночью в бою придется. И что характерно… Гм… Кроме меня ведь никому эти эпохальные опыты и доверить-то нельзя. Да-а. Вот тебе, бабушка, и пироги. Значит придется мне ночной порой из этой 37-миллиметровой зазнобы, задевая пузом самурайское белье на веревках, бракованными снарядами по японцам пулять».

— Алексей Петрович, нам бы из этих полста штук снарядов десяток без взрывателей стрельнуть для проверки. Мы ж японцам несколько таких болванок подарить собираемся.

— Да, это-то как раз легко. Сейчас мы ее и пристреляем. А вот куда нам устанавливать эту дуру? Вам же ведь к японцам лететь с ней придется. А крылья И-14 для таких опытов разоружать и новыми креплениями дырявить крайне нежелательно. Потом это может в бою очень неприятно аукнуться. Хотя, как я слышал, эта пушка как раз под прототипы наших истребителей и разрабатывалась. А тому же Р-10 под брюхом, она фанеру фюзеляжной обшивки запросто зажечь или поломать может. Под крылом вместо блока эрэсов, наверное, можно бы ее подвесить, вот только времени на доработку подвески совсем у нас маловато. Да и как потом стрелять с такой весовой асимметрией? А там ведь еще и проводку к спуску городить…

«Хм. Прав начтех, на все сто прав. У И-14 в крыльях вся оставшаяся оснастка, что касалась ДРП еще на заводе снята была. А посадочные места там сейчас только для восьмилинейной «Березы» доработаны. Под крылом эту хрень повесить, конечно же можно, тильки дюже долго прилаживать придется, а нам сегодня лететь. И хрен его знает, как там оперение на выстрелы реагировать будет… Да и стрелять одним перетяжеленным крылом не шибко будет приятно. И что? Гм… И то, что судя по выбору остатних конструкций из нашего «летного цирка», единственный «зверь», с которого такую стрельбу в принципе можно вести, это наш горячо любимый царапанный-перецарапанный дробью «Кирасир». На нем и проводка к местам крепления пушек вроде осталась, да и конструкция у него на такие выстрелы с запасом рассчитана. М-дя. В бой на учебном гробе? Да-а, вот это по-нашему будет. В 41-м ведь, когда почти всю авиацию выбило, вроде на всяком разном старье наши немцев бомбили. Чего там только не летало, от ночных У-2 и Р-5, до совсем уж экзотики типа И-5 в варианте штурмовика. И чем я вас спрашиваю, ИП-1 хуже какого-то И-5? А? Вот то-то…»

— Алексей Петрович, есть у меня одна идея…

***

— Говоря по-авиационному «разбор полетов» проходил в молодой столице советской Украины, в прошлом матери русских городов городе Киеве. Недавно разжалованный из звания столиц советских республик, но зато показавший действиями своего воинства на учениях несколько лучшие показатели, чем у его условных противников, город Харьков был здесь представлен внушительной делегацией. В состав которой, кроме десантных и летных представителей, входило и руководство НКВД. В актовом зале управления КОВО, собрались гости из обоих военных округов, а также представители командования ВВС, ВДВ и представители Генштаба из самой Москвы. Настроение участников собрания было далеким от благодушия. Выполняющий работу докладчика представитель генштаба РККА, откашлявшись и, хлебнув из граненого стакана воды, выразил свое полное понимание только что услышанному замечанию от блистающего гладко выбритым черепом авиационного командующего.

— Так точно! Этот момент в докладе учтен. Разрешите продолжить, товарищ командарм 2-го ранга?

— Продолжайте.

— Итак, товарищи, завершим подведение итогов только что проведенных совместных учений.

Оглядев своим без меры строгим и деловитым взглядом слегка кисловатые лица собравшихся, оратор своим сильным и тренированным голосом стал перечислять.

— В Харьковском военном округе непосредственно поиском и поимкой условных диверсантов были заняты двадцать моторизованных групп ротного состава. В каждую входили взвод внутренних войск НКВД, два взвода из частей РККА округа, представители особого отдела УНКВД, и проводники с собаками из других подразделений НКВД и погранвойск. Подвижность каждой группе обеспечивал сводный автомотовзвод в составе автомашин ГАЗ-АА, ГАЗ-М1 и мотоциклов дозорных групп. Имелись также семь отдельных кавалерийских взводов. Кроме мобильных сил, в округе была развернута цепь усиленных патрулей, поддержанных тревожными группами. Местные партийные органы организовали группы дружинников в помощь патрулям.

Присутствовавший в зале майор Гаврилов переглянулся с со стоящим рядом с ним командиром 204-й воздушно-десантной бригады полковником Глазуновым и незаметно усмехнулся.

— Несмотря на предпринятые меры диверсионно-разведывательным группам десантников Киевского особого военного округа удалось условно уничтожить ряд объектов на территории Харьковского округа. Такими действиями были условно уничтожены водокачки, линии телеграфа. Десантниками были условно взорваны базы снабжения ГСМ и склады вооружения. Даже несколько участков железной дороги были перекрыты баррикадами, имитирующими взрыв железнодорожных путей. Благодаря предпринятым десантниками мерам предосторожности и сигнализации для мирного населения об условно уничтоженных объектах, пострадавших в этих эпизодах не было. В этом деле большую помощь оказали также и сотрудники территориальной милиции. За время учений был выявлен ряд недопустимых фактов шаблонного поведения личного состава, участвующего в противодействии диверсантам. Отмечены случаи проникновения диверсантов на охраняемые объекты под видом сотрудников НКВД, причем пропустившие их порой не смели даже проверять у них документы. Это вопиющий факт, товарищи! Ведь это означает, что врагам достаточно переодеться в форму сотрудников НКВД, и мало-мальски подделать документы, и после этого они спокойно смогут выполнять свои задания. А если же уровень подделки документов окажется высоким, то трудно даже представить, какой вред может быть нанесен нашей стране.

В этот момент вперед подался начальник Харьковского управления НКВД и попросил слова. Генштабист покладисто разрешил ему высказаться. Голос капитана госбезопасности Кувшинова был уверенно спокоен.

— Товарищи! Предыдущее замечание представителя Генштаба довольно серьезно, и при этом вполне соответствует действительности. Такие случаи были. Но вот поведение ряда должностных лиц, которые на своих местах не проверяли документы у мнимых сотрудников НКВД, говорит в первую очередь о том, что личный состав плохо знает уставы и слабо дисциплинирован. Кто-нибудь может сказать, что в Уставе РККА или в Уставе внутренней службы есть требование не проверять документы у сотрудников управления госбезопасности или других управлений НКВД? Уверен, самая тщательная проверка текстов этих и других документов таких слов не обнаружит. А что это означает? Это означает, что мы имеем дело с халатностью на местах. Со стороны Харьковского управления НКВД, я могу предложить ввести в каждом военном округе действующие в течение ограниченного времени вкладыши в удостоверение личности, как для командиров РККА, так и для сотрудников НКВД. Это, конечно, может вызвать временные проблемы, связанные с налаживанием порядка выдачи таких вкладышей, с разработкой мер, предотвращающих их подделку, а также с налаживанием контроля таких вкладышей. Но зато описанные здесь случаи в будущем удастся успешно предотвращать.

— Ваше предложение, товарищ Кувшинов, поступило своевременно и обязательно будет рассмотрено. Для этого в округах продолжают действовать комиссии по обобщению опыта учений. А пока продолжим.

…Когда вопросы по поимке диверсантов были завершены, наступил черед оценки действий условно сбитых пилотов ВВС. Локтионов огласил условное количество потерь, понесенных военно-воздушными силами уже после приземления с парашютом. Одобрил энергичные действия ряда летчиков по прорыву поставленных условным противником заслонов. В том числе, его сильно порадовали сообщения о захвате некоторыми из них условно вражеского автотранспорта.

— В отношении выявления поисковыми группами пилотов, сбитых за линией фронта, результаты получены противоречивые. С одной стороны, большей части пилотов, уклоняясь от контактов с мирным населением, и избегая обнаружения противником, удалось относительно удачно выйти в условные районы эвакуации. Однако, при этом были выявлены признаки недостаточной экипировки пилотов в боевых вылетах. В частности, носимый неприкосновенный запас явно недостаточен для автономного выживания на территории противника в течение хотя бы трех суток. А перевязочных пакетов пилоты зачастую не имеют вообще. В частности, за неделю в рейде летчики испытали настоящий голод, и вынуждены были в ночное время выкапывать овощи на огородах.

— Товарищи, но ведь это же воровство!

— Нет, товарищ полковник, это не воровство. Это действия сбитого пилота во вражеском тылу, нацеленные на скорейшее возвращение в свою часть для продолжения боевой работы. Так и только так придется действовать советским пилотам, сбитым на вражеской территории, где любое обращение к мирному населению может привести к поимке наших летчиков поисковыми группами врага. А вот продумать и усовершенствовать экипировку летчиков в боевых вылетах нам просто необходимо. После приземления с парашютом, носимый летчиками запас продовольствия и медикаментов (а для пустынной местности, еще и воды) должен обеспечивать не менее пяти суток нормальной автономной жизни без необходимости заниматься поисками продовольствия. Оказывать себе первую помощь также должны уметь все пилоты.

Совещание продолжалось долго. Его участникам еще многое предстояло обсудить и согласовать до момента подписания итоговых документов.

***

— Сашок, не башкой крути, а меня слушай, и на вопрос отвечай.

— Да ладно тебе, Паш. Ну сколько ж можно об одном и том же.

— Сколько?! А я тебе отвечу, сколько. Сколько раз мы с тобой перед тем разведвылетом о связи в воздухе уговаривались? А?! Целых три раза небось. И что же у нас вышло? А вышло то, что в районе цели ведущий пары Дементьев ни хрена не понимал даже половины из сигналов командира группы. Саня, ты что, и в этот раз так же собираешься летать? Да еще и ночью! И кстати меня-то с вами не будет, чтоб тебе заржавленный мозг прочищать.

— Ладно, убедил. Докладываю. При подходе к цели три моих пары вместе с нашим лидером занимают высоту полтора, и ждут подсветки цели ракетами четверки прикрытия. Когда все ракеты повиснут над целью, мы заходим на состав с цистернами и парами пускаем эрэсы. Р-10 своим одним блоком ракет отрабатывает после всех. На ПВО, буде оно проснется, в это время заходит четвертая прикрывающая пара. Одна пара отстрелялась, и сразу же отошла правым боевым и заняла позицию сзади рубежа первой атаки, примерно на километре высоты. Встала и ждет момента выхода в следующую атаку для стрельбы пушками. Вторая уходит левым боевым, чтобы с первой парой не столкнуться. Я веду третью пару и добиваю все, что промазали или недобили первая и вторая. После удара эрэсами третьей пары ждем захода Р-10 с зажигалками, а сами в это время высматриваем соседние составы.

Переводя дух, докладчик мельком взглянул в глаза своему тираническому опекуну, и прочитав спокойное одобрение, продолжил.

— Заходить нам нужно стараться вдоль состава, чтобы наши перелеты-недолеты тоже в цель шли. Когда огонь сильно разгорится, начинаем обработку водокачек и паровозов. Если все же заработало ПВО, то пара Кабоева берет их на себя и обрабатывает пушками и пулеметами. Я присматриваю за ними, и отдаю команду сигнальными ракетами Р-10 если Кабоев, не смог их ПВО потушить. Ну, а когда у большинства ребят останется по четверти боекомплекта, то просто выпускаем по контрольной очереди и уходим домой. Лидеров на обратном пути чуть-чуть пропускаем вперед, а сами идем километрах в двух за ними и выше на полкило. Ну как, мучитель, все что хотел услышал?

— Нет, не все. А про порядок посадки кто помнить будет. А если вас какие залетные самураи там ждать будут, или дежурные звенья Лакеевцев встретят?

— Э-э-ээ. Ладно, командир. Каюсь, эту часть пути я уже домашними тапочками считал. Значит, вот как там будет…

— …Ну все. Считай до самой койки с сортиром я тебе все отбарабанил.

— Дело не в том, Саша, что ты сейчас мне все это отбарабанил. Самое главное, чтобы ты там над железкой и по дороге все это сделал. И если что-то пойдет не так как мы планировали, чтоб ты там сам, без подсказки, смог правильное решение принять и ребят наших сохранить. Понял меня? Ладно, сейчас иди отдыхай, а перед самым вылетом сам ко мне подойди, и расскажи мне все вот это, а заодно то, о чем мы с тобой еще даже не договорились.

***

Закопченный чайник кипел на спиральной электроплитке. Разговор не клеился.

— Чего сегодня делали?

— «Осьминога» мучили. В жизни бы не поверил если б сам глазами не увидел, что такая страсть работать будет. Ну и мозги у наших анжинеров, эх и мозги! Эти пострелята, почитай всю Европу с носом оставили. Никакие их рекордсмены теперь за нашими хлопцами не угонятся…

— Угу-у-уум.

— А ну, ешь нормально! Я кому говорю?!

— Ымхф! Не хочется.

— Ешь! А не то я не погляжу, что уже большая выросла. Мне твой батька завещал о тебе заботу, вот и слушайся мене.

Лицо девушки никак не изменило своего выражения от этой грозной тирады. А сам строгий воспитатель никак не мог найти правильный баланс между угрозами и кроткими увещеваниями своей уже совсем потерявшей вкус к жизни подопечной.

— Ну, будет уже тебе кручиниться-то. Каша-то чудесная вышла, на-ка, спробуй. А будешь мне тут вздыхать да охать, возьму и вспомню как я, бывало, тебя да Никитку мово воспитывал… Эх, Никитка, Никитка. Тьфу ты! Вот уже и я от тебя заразился. Ну поешь, Марина, а?

— Не хочу я, дядя Савва. Вдруг он там сейчас… Вдруг его уже…

— А ну хватит! Марин, ты лучше меня не серди. А то пойду вон к Софе, и договорюсь, чтобы отсушила тебя навеки.

— Предлагала она мне уже.

— Ну и чего ж не согласилась, дуреха?

— Да не смогу я его забыть. Он такой…

— Да какой, ТАКОЙ!?

— Смелый, надежный и НАСТОЯЩИЙ он, понимаете?

— Настоящий. Тьфу ты! Ты вокруг себя-то оглянись! Вон их сколь смелых да надежных по белу свету ходит. Ходят себе «настоящие» да ждут, чтоб такая вот краля их к себе взглядом-то приковала.

— Да не хочу я никого приковывать! Мне просто рядом с ним быть хочется. Вы мне все рассказываете, что смелых кругом полно. Да где они смелые-то?! Смогут они сотруднику НКВД в морду дать?! Да так это сделать, чтобы тому потом извиняться пришлось. А при всем честном народе правду об арестованных людях сказать смогут?! А?! Ну чего же вы молчите-то, дядя Савва?!

— Ну, Пашка! Эх и засранец! Закружил девчонке голову и утек…

— Да никуда он не утек! Он воевать отправился! И между прочим секретную технику испытывать. Он просто жизнь мне ломать не хотел, если погибнет, или если его арестуют за что-нибудь. Да таких людей вообще один на миллионы! Понятно вам?!

Лицо мастера опытного авиационного производства вдруг стало обреченно-задумчивым.

— Понятно. А чё ж тут непонятного. Раньше мне, старому дураку, думать надо было. Эх, и натворил же я дел!

— Да вовсе ничего вы не натворили! Я сама его первая увидела, еще когда он Анечку от тех хулиганов защищал. Кстати, Паша о вас всегда с большим уважением отзывался.

— Отзывался он. Даже говорить об этом смутьяне не хочу больше. И мне жизнь перекурочил, и тебя вон с толку сбил. Хрен ему теперь, а не мотоцикл! Мне тетя Софа тогда сразу сказала, поосторожнее с ним быть. Да я ее, дурак, не послушал. Отзывался он. Не на тот зов видать этот дурень отзывался! Да чего уж теперь об этом…

***

Над монгольской степью уже рассыпалось звездное небо. Пилотов особой эскадрильи строгим приказом начальства уже отправили спать. Лишь двое человек. одетых в форму летно-подъемного состава ВВС РККА, как тени грешных неупокоенных душ скользили между суетливо готовящими ночной вылет техническими специалистами. Наконец. один из призраков устало помассировал шею, и направил свои не менее усталые шаги к сумрачному бараку, оккупированному ротой охраны.

«Гм. «Так не доставайся же ты никому!» И с этими словами старый партизан перерезал финкой оптоволоконную линию Санкт-Петербург – Москва». М-дя. А я, между прочим, о способах электронного противодействия вот только сейчас и вспомнила. Угум. На охоту ехать, собак кормить. Нет, ну что за дырявые мозги у посланца постсоветской эпохи! Вот жисть-то моя бестолковая».

— Разрешите, товарищ капитан?

— Прошу, товарищ лейтенант. Только что же вы так официально, Павел Владимирович? Мы же вроде в Житомире попроще общаться могли.

— Это я, Сергей Петрович, чтоб уставы не нарушать. Вот получил подтверждение вашего разрешения, и теперь спокойно могу и по имени-отчеству обращаться. Мне, Сергей Петрович, нужна ваша помощь в одном важном деле… Сейчас можем об этом побеседовать?

— Вполне. Слушаю вас.

— Я слышал, пилоты Лакеева и Грицевца недавно побили много японских истребителей. Это так?

— Было такое. Даже говорят какого-то великого японского аса сбили.

— А не шибко поломанные из тех истребителей на нашей стороне падали?

— Хм. Не знаю, наверное падали. А к чему вам все это?

— Сергей Петрович, нам очень нужны японские истребительные радиостанции. Все, что возможно собрать и восстановить, но минимум две, а лучше три штуки. Предвосхищая ваш следующий вопрос, скажу, что нужны они не для информирования японского командования о наших планах и секретах. У них и дальность-то наверное километров на пять-десять, ну может чуть больше. Да и обслуживать их скорее всего будут именно ваши подчиненные.

— Хм. Напрасно вы думаете, что я только таких поступков от вас жду. Просто служба у нас такая. И расскажите поподробнее для чего вы планируете эти рации применять?

— Сергей Петрович, сколько у наших ВВС в Монголии радиофицированных истребителей, и сколько у японцев?

— Не имею таких сведений, но думаю что у нас очень мало, если вообще есть. А у японцев много, если не все.

— Правильно думаете, отсюда вопрос. Как нашим нормально воевать с японцами если те всегда могут прямо в воздухе активно переговариваться? И за счет этого они легко выстраивают линию боя, не показывая свои намерения движениями самолетов, а сообщая соседям об этом в любой нужный момент.

— Хм. Я вообще-то не летчик, но думаю нашим тоже были бы полезны рации. Только вот две радиостанции, что они могут дать? Командирам групп их выдать предлагаете?

— Даже такое использование наверное дало бы эффект, хотя бы для координации авиагрупп в бою, но этого нам слишком мало будет.

— И.

— И я предлагаю вот что. Ставим эти рации на два Р-10 в дополнение к имеющимся на них штатным и для начала вешаем этих разведчиков на очень малой высоте поблизости от районов воздушных боев. Один летает пока топливо есть, потом его другой меняет, и так по кругу.

— И что они там делают?

— Они там слушают и пишут. Пишут разговоры японских пилотов. Если нечем писать звук, то пишут слова на бумагу, но в идеале нужно записывать переговоры японцев в качестве звуковой дорожки как в звуковом кино. В этом смысле виниловые пластинки годятся, но только для записи слов, а не для воспроизведения. На них ведь звук смонтировать нельзя. А нам скоро понадобятся смонтированные нужным образом японские радиопереговоры. Понимаете для чего?

— После таких подсказок не понять вашу мысль было бы трудновато. Вы же практически отдельную службу создавать предлагаете.

— Сейчас не до организационных экспериментов. Сможете найти и выделить людей, желательно имеющих хоть какие-то знания японского языка и способные разобраться в работе с рацией и в переговорах летчиков.

— Людей со знанием языка и рации найдем, а вот объяснять им специфику переговоров в бою… Вот этим заниматься придется уже летчикам.

— Не проблема. Пока организуем дежурство пилотов. Ну, а когда Лушкин из госпиталя вернется, его до момента полного выздоровления и в воспитательных целях, за наушники и посадим. В общем, я прошу вас не ждать разрешения более высокого командования если комэск даст добро, то надо срочно это делать. Очень прошу помочь в этом деле, а то пилотов мы надолго отвлечь на эту работу не сможем. И наших радистов к эту делу приспособьте пожалуйста.

— Гм. Такое полезное предложение грех не поддержать. И вот еще… Я бы очень хотел, чтобы вы не таили обид за те лекарства и за те меры предосторожности… Ну, в общем…

— Принимается. Вы тоже камня за пазухой не держите. И доброй ночи, Сергей Петрович.

— Доброй ночи, Павел Владимирович.

Старший лейтенант госбезопасности с петлицами капитана ВВС, задумчиво проводил взглядом удаляющуюся фигуру, олицетворяющую для него постоянную головную боль. Нутром он чувствовал, что этот человек чем-то отличается от окружающих, но с фактами у него было, мягко говоря, негусто. Кроме открытого неповиновения перед позавчерашним разведвылетом к делу подшивать было пока практически нечего. Но он очень надеялся, что это «пока» слишком надолго не затянется. И надеялся, и одновременно опасался этого.

— Доброй ночи… Доброй ночи тебе, товарищ «Кантонец». Пока еще доброй. Дай Бог, чтобы завтра все у вас получилось, товарищи летчики, вот тогда нам и радиодиверсиями можно будет заняться. А пока… В общем, не надейтесь меня своими речами усыпить.

***

Ночное безоблачное небо светилось мириадами звезд. Заунывно скулило томимое кровавой жаждой крылатое комариное воинство. В свете нескольких прожекторов техники заканчивали последние проверки. Негромко переругиваясь, они закрывали капоты и лючки и, не дожидаясь появления пилотов, заводили моторы.

— Ну как там «Кантонец», выспался?

— За четыре часа сна не особо и выспишься. Даже я вон носом клюю.

— Ничего, после вылета отдохнете. Не боитесь его в этот вылет брать? Вдруг он номер выкинет.

— У него на ближайшее время столько ярких и практически цирковых номеров запланировано, что сдернуть сейчас он уже просто не сможет. И еще я вам вчера доложить не успел, «Кантонец», оказывается, с вечера вместе с Полынкиным службу радиодиверсий создавать начал. Планов у них там громадье, и радисты наши им уже помогают. В общем, мне даже не верится, и боязно спугнуть такую идиллию.

— Ну-ну, дай им …гм, в бок. А с этим «спецвооружением» как получилось?

— Главное не «как», а главное то, что все-таки получилось. То орудие, что вы от пограничников получили Ванин уже на самого шустрого из «Кирасиров» поставил. С вечера Петрович от него почти не отходил. Мат-перемат в ангаре стоял, но два часа назад все же доделали и уже даже парой снарядов в воздухе испытали. Дальше судьбу решили не испытывать.

— Я слышал, будто бы «Кантонец» сам попросил эту пушку на ИП-1 поставить, да и лететь на нем лично собрался.

— Не врут ваши источники. Ему, по-моему, чем сложнее дело, тем интереснее. Мне иногда кажется, что этот товарищ на всю голову болен, и сам себе смерти ищет.

— А вот это как раз плохо. Если вы правы, то никакие яды такого ни к чему вынудить не могут. Но лучше бы вы все же ошибались, а то у меня на этого «самоубийцу» уже кое-какие планы есть. А пока покажите мне это переделанное чудо техники.

— Да вот он, у ангара стоит, ему как раз снаряды загружают. Видите?

— М-да-а. Видимо у нашего «злого гения» действительно тяга к созданию на своем пути новых трудностей. Как же он стрелять-то из одного ствола будет? Самолет-то из-за отдачи рыскать наверно будет. А с другой стороны у него что еще за швабра торчит?

— «Швабра», как вы выразились, это имитатор второй пушки. Это чтобы те, кто его увидит о двух пушках во всех докладах писали. Жаль, у нас нет времени все это хорошенько еще раз проверить, до вылета всего полчаса осталось. Там-то всякое, конечно, может случиться. Но в одном я с Павлом согласен, вылетевшие из ствола снаряды этой пушки нужно японцам обязательно показать. Пусть думают, что поняли ситуацию, а мы их за такую прозорливость потом накажем несколько раз.

— Ну-ну. Очень хочется верить, что этот цирк хорошо закончится.

— Мне, Виктор Михалыч, тоже верить хочется…

***

«Эх и темна же ты, ночь-хранительница… Вот только покоя нету моей суетной душе. Как там у классиков жанра: «Прав ли я, не Божья ль кара?» Все кости уже себе перемыла. И еще эта «гордая птица» все норовит слегка влево развернуться, видать аэродинамика так себе у нее получилась. М-дя-я. Вроде все подготовлено, а на душе моей ой как тревожно. Все же первый раз я по-настоящему к бою готовилась. Даже тот наш разведвылет я до самого возвращения на базу в мыслях боевым называть отказывалась. А этот… Этот, пожалуй, настоящий будет. Все сегодня может случиться. Нет, темноты небытия я уже не боюсь, страшно начатую работу не доделать. Столько всего на меня теперь завязано. И в то же время столько еще не сделано и не вспомнено. А если бой этот последним станет. Что тогда? Гм. Тогда… Тогда просто обидно. Да, обидно будет. Что все было впустую… Нет! Не впустую было! Даже если все-таки наемся я сегодня монгольских суглинков, с того что мной уже начато, все равно будет толк. Обязательно должен быть!».

Тусклый и чуть мерцающий огонек карманного фонарика освещал лицо штурмана-стрелка одного из лидирующих Р-10. Двумя ступенчатыми лестницами за ним повисли самолеты ожидающих сигнала к атаке звеньев. Павла на своем «Кирасире» шла в правом пеленге с разведчиком. Она опасливо оглядела гашетку АПК, зябко дернула плечами и снова посмотрела на едва подсвеченный фонарь кабины соседа. Вот свет в кабине стрелка несколько раз мигнул, что говорило о приближении к вражескому аэродрому. Глинка пока продолжал вести машину на той же высоте. Через несколько минут он начнет снижаться.

«Ага. Вон его фонарь быстро-быстро замигал… Значит сейчас ждем осветительных ракет и ага. Где там Горелкин со своими «горелками»? Хрен его знает, где они там крутятся…Угу. Вот они где! Появились, черти… Так, нормально пошли осветительные ракеты… Вот уже и постройки из сумрака проявляются… Еще немного ждем и пора будет… Крайняя четверка ракет выпущена. Не день, конечно, но хотя бы цели становится видно. Ну и отлично… А сейчас, товарищи кинотелезрители, будет мой выход… Эх! Благословите меня кто-нибудь на это правое дело…»

«Кирасир» Павлы, сопровождаемый одним И-14, с высоты всего метров двести полого снижался поперек стоянки самолетов. К шеренге украшенных алыми кругами истребителей потянулись пристрелочные трассы теперь уже не пластмассовых пуль из ПВ-1. Наконец, убедившись что трассы идут куда надо, она стиснув зубы, нажала на гашетку электроспуска АПК. Особой тряски к ее удивлению не случилось. Легкое рысканье по курсу сопровождало бьющие по глазам вспышками выстрелов. Частота стрельбы напомнила Павле стрельбу из ТТ. Проскочив самолетную стоянку, она выровнялась на высоте метров сорока и начала плавный набор высоты левым боевым разворотом. За спиной слышались басовитые очереди «Березняка». Со стороны ангаров суматошно стреляли по атакующим самолетам несколько японских пулеметов.

«Молодцы горелкинцы! И по складу горючки вон там еще добавьте! Хм. А мне-то теперь куда? Может по казарме пройтись? Или… А вот эта будка с антенной уж очень похожа на штаб или здание радиостанции. В Крыму, правда, по-другому такая постройка выглядела, но сходство в таких делах совсем не обязательно. А ну-ка, а если пара полуторадюймовых снарядов ее слегка причешут, интересно следы от них вызовут здоровый интерес японского командования? Та-а-ак, казарма подождет, а у меня как раз еще целая дюжина снарядов осталась. Ну держите подарочки, господа мастера икебаны».

В заключение представления, пара разведчиков высыпала на разбитые самолетные стоянки зажигательные и осколочные бомбы. Казармы японцев тоже не остались без внимания. Пара зажигательных бомб помогла им дружно задымиться. Потом по ним ударили трехлинейные пули ШКАСов. В густом дыму кругами ходили истребители, время от времени постреливая куда-то. Через четверть часа солнце осветило густо чадящие руины еще недавно образцового аэродрома. За границей летного поля дымила пара костров сбитых на взлете японских истребителей. На северо-запад в лучах восходящего солнца удалялась группа закончивших работу самолетов. Вот к ведущему подошла пара самолетов. Ведущим в этой паре был слегка неказистый «Кирасир».

Горелкин поглядел на упрямо-настойчивое лицо летящего рядом пилота и устало выругался.

«Да похеру мне, Павел, твои семь снарядов к АПК. Нет! Ты понял меня! НЕТ! Не разрешаю я на станцию ходить. Дементьев с Кольцовым там уже и так все вдоль и поперек перепахали и 37-миллиметровых снарядов бракованных штук восемь побросали. Стоять! Да я тебя за неподчинение сейчас сам собью нахрен! Колун… Чего ты там мне сигналишь? Не свисти мне. Они наверняка все правильно сделали. Нет, я сказал. Хватит уже мое терпение испытывать! Ты мне свой зуб не обещай, а то потом мне половину своих жемчужных сокровищ отсыплешь. Да врешь ты все. Стой! Б.я-яя! Ну, все! Ладно, хрен с тобой, бери пару Зайцева. Вот этих. Да тех, которые справа идут. Ну, гляди у меня, мерзавец! Не дай бог, что-нибудь там с тобой или с ребятами случится я ведь тебя, гада, потом из-под земли достану, и пожалеть об этом заставлю. Вот ведь наглец какой! Взял и все настроение мне испортил. Мне же никак нельзя всю группу с ним отсылать и бросать группу я права не имею. Теперь еще ждать придется этого анархиста хренова. В ведомые, нахрен, его разжаловать, что ли? Чтобы место свое знал…»

На станции весело пылали несколько составов. «Кирасир» Павлы вместе с ведомым прошел на бреющем, пытаясь разглядеть результаты работы вооруженных ракетами самолетов группы Дементьева и их прикрытия. Заметив уцелевшую водокачку Павла полого спикировала и выпустила в нее пару снарядов. Один вроде попал. Почти до конца расстреляв по пытавшимся тушить пожар японцам оставшийся боекомплект к ПВ-1 она, наконец, нашла достойную цель для последних снарядов. Этой целью оказалось стоящее на отшибе небольшое ремонтное депо, из которого выглядывали морды двух паровозов. Один из них был явно под парами. Павла зашла на него вдоль железнодорожных путей и злорадно выпустила последние снаряды. Потом, покачав крыльями, развернула свою четверку в сторону дома. Уже за линией фронта она оглянулась и вроде бы заметила, что в стороне, где был расположен второй аэродром в небе сверкнуло несколько солнечных зайчиков. Если это были вызванные для отмщения И-97, то перехватить ночных нарушителей они уже никак не успевали.

Когда колеса «Кирасира» застучали по полосе, Павла заметила замершую у стоянки группу пилотов во главе с комэском. Павла открыла фонарь кабины и огляделась. Чуть в стороне напряженно замерли несколько солдат охраны во главе с Полынкиным. Горелкин явно ждал доклада от своего наглого заместителя. Но первым к зарулившему ИП-1 быстрым шагом подошел человек с очень знакомым по недавним крымским приключениям лицом.

— Валера! Твою дивизию! Здорово! Какими судьбами тут? Неужели тебя меня стеречь прислали?

— Ты, Павел, за языком-то следи, не забывай. И что б ты знал, тебя действительно считают очень ценным кадром. Вот меня и направили обеспечить тебе охрану. Заодно я назначен в особую эскадрилью инструктором по рукопашному бою. Буду ваших летунов самбо учить, раз ты их своему Муай Таю учить отказываешься. Чего в кабине застрял, вылезай давай.

— Сейчас с духом соберусь. Слушай я бы не против и учить и учиться, если бы чуток времени побольше было. День только начался, а у нас уже дел невпроворот.

— Ну-ну, не прибедняйся. Как японские песенки вместе с местной охраной учить, так у тебя время нашлось.

— И тут все вызнал. Да-а, узнаю чекиста. А еще чем заниматься собираешься?

— Да вот, курсы воздушных стрелков закончил и по штурманской подготовке зачеты сдал, так что если на Р-10 полетишь, меня с собой брать придется. А если собьют, вместе будем сбитых пилотов за линией фронта изображать.

— Типун тебе на язык. Я в сбитые не стремлюсь. Да и тебе не советую. Ну а чтоб я тебя на Р-10 с собой взял, ты мне для начала все зачеты по воздушной стрельбе сдать должен. Без этого не обессудь. Мы тут не к теще на блины приехали, и я в своем стрелке должен на все сто быть уверенным. И извини, я тебя оставлю, надо о результатах контроля комэску доложиться.

— Давай топай. И о дисциплине не забывай, товарищ пилот.

— А ты, товарищ чекист, о том, что дисциплину с личной жизнью лучше все же не смешивать помни.

Павла поправила ремень, перетягивающий летный комбинезон и быстрым шагом направилась к ожидающему ее Горелкину.

— Товарищ капитан. Контрольный полет подтвердил ваши предположения. В районе цели номер два неуничтоженными остались лишь станционные склады, водокачка и ремонтное депо. Два последних объекта вместе с одним паровозом повреждены огнем вверенного мне сборного звена. Группы японско-маньчжурских пожарных отогнаны от очагов горения пулеметным огнем. Во время возвращения на базу при подлете к линии фронта в северо-восточном направлении на пределе видимости были обнаружены взлетевшие вражеские истребители с не подвергавшегося атаке северного аэродрома. Других встреч не было. Самолеты повреждений от вражеского огня не имеют, оружие работало безотказно. Лейтенант Колун доклад закончил.

— Товарищ лейтенант. Доложите зачем на самом деле вам потребовался этот полет к станции.

— Товарищ капитан. Этот полет потребовался для решения сразу нескольких задач. Для контроля боевой работы группы Дементьева и Кольцова. Для усиления эффекта дезорганизации и задержки работы японцев по устранению последствий первого налета и по восстановлению работоспособности этого важного объекта. Кроме того, я посчитал необходимым показать противнику более ярко работу секретного пушечного истребителя, чтобы на станции появились очевидцы. И чтобы у японцев не возникли ненужные вопросы по упавшим куда попало снарядам, выпущенным чуть ранее неизвестно из чего. Стрельба по оставшимся неповрежденными объектам была лишь средством для достижения этих целей.

Отослав жестом свою свиту, комэск окинул тяжелым взглядом наивно-спокойное лицо своего зама. Видимо что-то решив для себя, он слегка кивнув собственным мыслям, подвел итог.

— Будем считать, что вылет прошел нормально. Но на будущее, я вас, товарищ лейтенант, предупреждаю. Если вы будете оспаривать отдаваемые в бою приказы командира эскадрильи, или просто начнете самовольничать, то получите под свое начало наиболее слабого ведомого и будете заниматься, в основном, обучением личного состава. А для боевых вылетов тут найдутся более дисциплинированные пилоты. Вам все ясно?!

— Так точно, товарищ капитан! Вопрос дисциплины на ближайшие дни станет для меня наиважнейшим. А сейчас разрешите вместе с вами провести разбор боевого вылета?

— Проводите разбор, Павел Владимирович. И поздравляю с первым настоящим успехом. Тот разведывательный вылет нам в этом сильно помог, да и стреляли вы сегодня отлично. И все же я очень вас прошу, не давайте вы мне повода для взысканий. Ведь можете же вы нормально служить, так и не разочаровывайте меня…

— Есть больше не разочаровывать. И все же я считаю, что слетал к станции не напрасно. Вот увидите, Иван Олегович, после такой наглости нас точно искать начнут.

— Ладно. Время покажет, идем разбор проводить.

***

Только что прибыв в свой штаб, генерал Мориги был неприятно встревожен паническим телефонным звонком. Генерал Комацубара с вечера просил его быть готовым, если потребуется, прикрыть авиацией штурмовые группы, направленные в район горы Баин-Цаган. Начавшаяся операция пока проходила тихо. Сегодня работать должна была одна артиллерия и авиация специально снизила свою активность предыдущим днем. Но судя по полученному рапорту, русские гайдзины сумели внезапно нанести перед рассветом подлый упреждающий удар. Неужели же они узнали о планах Квантунского командования? В этом случае второй этап Номонханского инцидента нужно переносить. Если это так, то совсем непонятны направления их ударов. Ведь ударили-то они не по выдвинувшимся к рубежу атаки в сторону Баин-Цагана артиллерии и наземным штурмовым подразделениям Кобаяси, а как раз по его, Мориги, подготовленным к вылетам самолетам. И самым обидным для генерала, было то, что на подвергшейся одновременно с аэродромом налету станции железной дороги стояли только начатые разгрузкой эшелоны с топливом и авиационными боеприпасами. Размеры потерь пока были неизвестны, но новости были страшными. Станция подверглась ночному нападению неизвестными самолетами, да еще и дважды. Причем, судя по всему, самолеты были вооружены кроме бомб еще и пушками. Позавчера пехотная разведка обнаружила в районе, где отсутствовала сплошная линия фронта уничтоженный зенитным огнем разведчик тип 97 с разорванными в клочья пилотами. И это известие заставило искать просочившуюся мобильную группу противника, вооруженную бронетехникой и зенитными орудиями. Однако в свете сегодняшней утренней новости можно было почти точно сказать, что мобильная группа тут совсем ни при чем. А вот наличие у врага самолетов, вооруженных пушками и способных догонять в воздухе скоростные разведчики, можно было считать весьма вероятным и грозным событием. Тем более, агентурная разведка уже несколько недель назад докладывала о введенных русскими повышенных мерах секретности в отношении нескольких аэродромов. И опять же слухи. В японских частях стали курсировать слухи о том, что русские теперь стали значительно сильнее, чем в начале конфликта. И что они научились правильно драться, и вот теперь японских воинов стало намного меньше, чем русских гайдзинов и монгольских скотоводов. Это наступление должно было раз и навсегда поставить все на свои места. Но много мелких неувязок уже частично нарушили сроки начала операции. А тут еще и эти неизвестные самолеты, которые проморгала стратегическая разведка. Если это всего-навсего небольшая группа опытных машин, то это одно, но если этих самолетов у врага уже много, то… В общем, требовались быстрые и решительные меры для уточнения ситуации…

***

В тот день в эскадрилье было еще три вылета, но все только на разведку. Японцы в небе появлялись редко. После обеда на аэродроме приземлился гигант ТБ-3. Почти такой же, как тот, на котором Павле довелось лететь в Симферополь. Вот только у этого в не заделанных турелях покачивались спарки ДА, а вместо эмблемы ГВФ красовались алые звезды. Павла сразу заметила поднявшуюся суету рядом с ангаром, куда был спрятан аварийный «Кирасир», и мысленно кивнула своей догадливости.

«Значит, все-таки понравилась Виктору Михайловичу моя идея. Вот только хватит ли им сегодня времени, чтобы этот замечательный «вещдок» до ума-то довести? Одна пушка у них есть, а вот вторая… Хотя, Петрович вроде обмолвился, что ее разорвавшуюся сестру вроде на том же самолете частями в качестве ремкомплекта привезли. И судя по всему, кидать они этот «новогодний подарочек» хотят сегодня ночью. М-дя. Раз уж все они для себя решили, значит, тянуть с этим точно не будут, операция-то уже запущена. А вот завтра, скорее всего, мы уже увидим тут и наших японских сенсеев».

Поздно вечером, натужно гудя четырьмя микулинскими моторами, крылатый монстр с закрепленным под брюхом искореженным грузом покинул небольшую авиабазу. Вместе с сопровождающими его Р-10 и тремя парами И-14 под личным командованием комэска Горелкина, он взял курс на северо-восток, в сторону второго из разведанных недавно аэродромов. Лейтенанта Колуна с собой в этот вылет не взяли. Неприкаянно побродив по краю летного поля и трагически вздохнув, замкомэск и начлет особой эскадрильи направил свои стопы в радиорубку. Недоделанных дел было много и времени для рефлексирования и обид у Павлы не оставалось.

***

Насладившись ласкающим взор зрелищем троих радистов, увлеченно ползающих по белому брезентовому полотнищу среди раскиданных на запчасти японских радиостанций, Павла насела с вопросами на заглянувшего сюда на свою беду капитана Полынкина. Умудрившись за десять минут высверлить ему мозг до приемлемого результата, она получила в свое распоряжение двух бойцов охраны, худо-бедно знающих японский, и засела с ними за составление таблиц радиомониторинга. Задачу своим жертвам она поставила предельно просто.

«Позывные пилотов пишем сюды. Транскрипцию и переводы команд, а также и позывные наземных служб вот сюды. Команды, отдаваемые в воздушном бою, сюды. А все прочее сюды. И чтоб не путали у меня! Варианты одних и тех же команд стараться выписывать рядом. Все сомнительные слова подчеркивать. Когда японских летунов к нам привезут, чтоб все время рядом с ними крутились, и уши свои настораживали…»

Потом «гуру радиодиверсий» поведала своей пастве примерный набор русскоязычных аналогов тех выражений, которые могли бы использовать при радиопереговорах японцы. Павла отлично понимала, что у противника мог быть вообще свой особый сленг, но хоть какие-то привязки радиоразведке все равно были нужны. И она пополняла их «радиословарь» как могла. И за счет полностью прозрачных авиационно-литературных выражений, да и за счет намеков на основе русского-матерного. Благо этот язык был для нее с заводских времен таким же родным.

Еще через час в одном из пустых ангаров можно было наблюдать некое спортивно-оздоровительное действо. Здесь количество комаров на квадратный метр помещения было явно значительно меньше, чем снаружи, поэтому мысль о проведении под крышей ангара физкультурных занятий выглядела вполне обоснованной. А вот мысли самих участников первого такого занятия плавно текли себе в слабо гармонирующих между собой направлениях.

«Все еще не верят мне наши родные «сатрапы». Все надеются меня на горячем поймать, товарищи госбезопасники. Даже в этот вылет вон пускать меня остереглись. Да-а-а. Неужели же среди них хоть одного умного не нашлось, который оценил бы все, что мной уже сделано, и сравнил с возможным вредом от моих действий? Коли так, то соболезную я товарищу Берии…»

— Ты где это, Паша, так прилично самбистские приемы освоил? А? Что-то я в твоем личном деле такого не нашел. Ты же вроде другими видами борьбы занимался. Хотя и ходил ты в 36-м в Одессе в секцию, но всего-то вроде бы месяца три, и там тебя такому точно не успели бы выучить.

— Во-первых, не читай ты всякую хрень, товарищ временно пониженный в звании чекист. Или, может, в твоем собственном личном деле уже есть сведения, что ты в 1939 Муай Тай в Саки изучал. И еще, Валера, я, в отличие от некоторых, в соревнованиях иногда участвую. А в сборную КОВО, чтоб ты знал, и боксеры и самбисты входят. Усек?

— Хм. Только не рассказывай мне, что ты за партнерами по команде приемы подсмотрел, а потом сам все это освоил. Все равно не поверю, что ты у хорошего мастера хотя бы год не занимался. Расскажешь у кого?

— Обойдешься. Своими силами давай мои связи и контакты устанавливай. Тебе за это, кстати, оклад платят и новые звания присваивают. Или ты думаешь, настоящие враги тебе все на блюдечке выкладывать будут?

— А если тебе командование прикажет, тогда куда денешься?

— Горелкин и заморачиваться не станет. А вот мое бригадное начальство… Пишите, товарищ Пинкертон, пишите. Бумага-то, она все стерпит. Неделя туда, неделя обратно. Очень тебе тот приказ поможет, когда здесь настоящие воздушные бои развернутся. Да и не о том ты, помощничек, думаешь. Тебе бы чекист сперва мне зачеты сдать по воздушной стрельбе из трехлинейного ШКАСа, и из восьмилинейного БТ. А я эти зачеты ведь и с пристрастием провести могу. А то, гляди, скоро начнется настоящая работа, а ты даже на Р-10 со мной вылететь не сможешь. Не выполнишь тогда ты свое задание, да и отзовут тебя назад, не солоно хлебавши…

— Слышь ты, пилот! За языком-то следи, а то я кроме самбо и бокс неплохо знаю.

— Не петушись, боксер. Много вас таких знатоков бокса уже у меня было. Если ты мое личное дело читал, то про всякое разное знать должен. Или ты всерьез думаешь, что я тебе тогда в Саки все-все по Муай Таю рассказал?

«Ух, какой фирменый взгляд наш чекист-то, оказывается, выдавать умеет. Прямо «Василиск на охоте». Ничего-ничего, Гусак. Ты, конечно же, птица гордая, но тебя явно не ссориться со мной сюда прислали. Думаешь, мне все еще непонятно для чего тебя за моей спиной прицепить решили? Я чую, не дадите вы мне спокойно «Тюльпаны» на И-14 испытывать. Видать на Р-10 решили меня «тюльпанить» сослать. И станешь ты тогда из своего табельного мне в спину целиться, пока я буду свой испытательный подвиг совершать. М-дя-я. Все-таки зря вы так со мной, ребята, ой зря! А если ваши орлы испытатели один за другим побьются и сгорят все нахрен, что тогда делать будете? Я хоть двухдневный опыт испытаний ВРДК имею, а они. Да и уровень твой самбистский, Валера, ничуть не выше моего будет. Так что танцевать тебе, не перетанцевать меня. Поберег бы лучше силы перед зачетами…»

Босые ноги то и дело пытались зацепить друг друга, руки прихватывали одежду и пытались вывести из равновесия. Пользуясь тем, что на обоих были футболки без рукавов, Павла не давала Гусаку надолго прицепиться к себе. Она раз за разом срывала его атаки, проводила контрприемы и тут же разрывала дистанцию. Занятие уже плавно приближалось к концу, а ни один из самбистов так и не успел явно завладеть преимуществом в этой тренировочной схватке. Было заметно, что Гусак остался собой недоволен, но вслух он высказываться не стал. Зато, не сходя с места, потребовал занятий по воздушной стрельбе из турельного пулемета и пушки. Нахальное требование «конвоира» было благодушно, но не менее нахально похерено его «подконвойным» под тем мудрым предлогом, что ночью стрелять это значит всю авиабазу перебудить. После итогового обмена любезностями, участники спарринга отправились отдыхать.

К слову сказать, занятия по воздушной стрельбе все же состоялись но уже на следующий день. Отбив себе все плечо после нескольких очередей, контрразведчик, на некоторое время успокоился. Но уже к вечеру выбил у Горелкина разрешение на несколько ознакомительных полетов. Два последующих вылета на Р-10 с Гусаком показали Павле, что штурман из него довольно слабенький. Маршрут он прокладывать умел. Но вот ориентироваться с высоты на местности, ему еще нужно было серьезно учиться…

***

На шестикилометровой высоте, несмотря на свой нарушающий аэродинамику груз, бомбардировщик смог разогнаться почти до двухсот шестидесяти километров в час. Но истребителям все равно приходилось идти змейкой, чтобы сильно не оторваться от него. Не доходя километров пяти до цели, ТБ-3 пришлось долго висеть в зоне ожидания. Истребители вместе со своим лидером Р-10 сначала ушли далеко в сторону, а затем вернулись с тылу и приготовились к атаке аэродрома. Наконец, по радио пришел кодовый сигнал из трех щелчков, посланный разведчиком Р-10, и экипаж бомбардировщика понял, что атака началась. С этого расстояния ночной бой пушечных истребителей с ПВО аэродрома выглядел как мигание новогодней гирлянды. Японцы в этот раз явно были готовы к налету. Ночное небо расчерчивали лучи прожекторов и трассирующие линии очередей зенитных пулеметов. Вот, наконец, стала заметна сигнальная ракета, извещающая о готовности к представлению. Перед этим истребитель, попавший при выполнении одной из атак в луч прожектора, резко дернулся, и сильно раскачиваясь и отсвечивая попеременно запускаемыми под крыльями небольшими пороховыми ускорителями, стал удаляться от вражеского аэродрома. Бомбардировщик черной тенью развернулся и пошел впереди мнимого «подранка» лишь изредка подсвечивая ему курс тусклым световым импульсом. Через три десятка километров наблюдаемый с земли «пульсирующий пожар» на истребителе погас, и он не спеша поднялся и занял положение рядом с ТБ-3. Еще через пару минут ТБ-3 занял высоту три километра. Штурман, убедившись, что место доставки груза достигнуто, включил таймеры самоликвидаторов бутафорских пушек и реактивных ускорителей, выдернул электропроводку соединяющую груз с носителем, после чего спокойно нажал кнопку сброса. К земле, вращаясь, понесся искореженный и продырявленный, но очень многообещающе оснащенный аппарат, о дальнейшей его судьбе можно было только гадать…

***

Беседа шла в той же юрте, где пару дней назад Павла пила чай и покоряла своим аналитическим творчеством высокое московское начальство. На этот раз шуток не было слышно.

— …По прорыву конницы у меня все, товарищ старший майор госбезопасности.

— А о том, что по ту сторону реки творится, что уже известно?

— Утром стало известно, что за рекой напротив высоты Баён-Цаган обнаружены крупные пехотные части японцев…

Слушатель мысленно поправил отвечающего.

— «Не Баён-Цаган, Костя, а Баян-Цаган, ну или хотя бы как у нас на картах написано, Баин-Цаган. Хотя, один хрен, правильно нам это слово не выговорить. Поэтому перебивать я тебя не буду, докладывай дальше, капитан».

— Монгольские части 6-й кавдивизии, прикрывающие эту высоту 30-го июня и 1-го июля подверглись сильному артналету, но своих позиций не оставили. Японцы, по всей видимости, рассчитывали, что те отойдут, поэтому сразу же после артналета организовали разведку боем, но получили отпор. Ночью была снова замечена японская разведка на подходах к высоте. Очевидно, японцы готовятся перейти реку значительными силами и атаковать высоту. Возможно даже, что это случится сегодня ночью.

— А может это просто такая же разведка боем? А? Как думаешь, капитан?

— Маловероятно, товарищ старший майор госбезопасности. Две наши группы сумели просочиться у них на флангах и хорошо разглядели места, подготовленные для переправ через реку и сосредоточенные за рекой войска на плацдарме. Они еще заметили, что японцы, видимо предполагая серьезную опасность контратак, стали усиливать свои передовые части артиллерией. Уже вечером с соседних участков фронта в направлении высоты выдвинулось еще несколько японских рот с пушками. Танков с ними вроде бы нет, но наращивание сил в направлении высоты все еще продолжается.

— Ладно, с этим понятно. Эти японские затеи будем пока по другим каналам выяснять. Ну, а проверку места падения нашего «гостинца» вы через сколько времени провести смогли?

— Через три часа в том районе большую группу с ТБ-3 выбросили. Вот только пошуметь им там пришлось, едва оторвались…

— Потери в разведгруппах?

— Днем потерь не было. В ночном бою потеряли семь человек тяжелоранеными, и двоих убитыми. Остальные все в строю.

Мужчина в панаме цвета хаки задумчиво рассматривал карту со свежими карандашными пометками. Его гость, одетый в такую же панаму, устало прислонился к деревянному столбу, поддерживающему крышу помещения. Спустя некоторое время хозяин юрты, наконец, поднял глаза на своего собеседника.

— Какими зенитными средствами прикрыты места будущих переправ?

— Получены донесения о нескольких батареях скорострельных пушек, расположенных примерно здесь, здесь и здесь. И обычных зениток там несколько штук видели. Понятно, что переправы они будут защищать всеми силами. Днем там наверняка еще и вражеские истребители появятся.

— Знаю, мне Горелкин еще вчера докладывал. Его Р-10 днем был атакован чуть в стороне над рекой. Вернулся домой поврежденным. Их счастье, что стрелок в нем был опытный, одного японца сбил из пушки, а другого повредил. Но всегда им так везти не будет, и значит, в район, прилегающий к высоте и к японскому плацдарму они у меня пока летать перестанут. Не будем самураев нервировать.

— Виктор Михайлович, ну а нашим-то ребятам сейчас к чему готовиться?

— Твоим хлопцам я на завтра новую боевую задачу поставлю. У тебя ведь, Костя, в пятой группе вроде бы трое ребят из Приморья служили. Ну, те самые, которые сыновья корейских беженцев, что еще в двадцатых в Хабаровске осели.

— Есть у меня такие. Звезд с неба не хватают, но очень старательные бойцы.

— Это хорошо, что старательные. Так вот есть у нас один их земляк, которого недавно у реки цырики в плен взяли, вот он согласился нам помочь. Так что готовь группу из четверых и прикрытие им до линии фронта. Понял, к чему я веду?

— А чего ж тут непонятного. А не выдаст он мальчишек?

— Не должен. По нашим он не стрелял, сам сдался. Японцам служить не хочет. Про свой полк без утайки рассказал нам все, что знал. Очень просил разрешить ему в Монголии жить остаться, да я его с трудом уговорил перед этим в этот рейд сходить. В общем, если этот рейд удастся, то бери его к себе в Центр специальной подготовки инструктором. А пока слушай внимательно, что вам там завтра делать придется…

***

Сегодня в особую эскадрилью приехали гости. Командиры соседних эскадрилий и сам заместитель командующего первой авиагруппы удивленно разглядывали укрытую маскировочной сетью и чехлами технику, а заодно и готовящиеся к вылету самолеты. Павла немного в стороне инструктировала очередное звено перед разведвылетом, и искоса настороженно поглядывала на прибывших незнакомцев. Те в свою очередь морщили лбы, вглядываясь в контуры выходящих на старт истребителей. Горелкин радушно улыбался.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Приветствую вас, товарищи.

— Здорово, соседи! А что за красавцев вы тут от нас попрятали?

— От врага прячем. А от соседей прятать привычки не имеем. Неужели вы таких раньше не встречали?

— Ты, тезка, прямо в точку попал. В первый раз дюралевого «ишака» вижу!

— А это и не «ишак» вовсе, товарищ полковник. Вот только подробности я вам, только после войны расскажу.

— Ты тут брось выкать, комэск, давай-ка нормально, по-родственному! И зачем ты нас звал, если подробности письмом?

— Как зачем? Знакомство свести, опытом обменяться, да и договориться, чтобы в воздухе друг в друга зря не поливать.

— Угу. Стало быть, дырок от наших ШКАСов заделывать ты не желаешь.

— Скорее ваших «ишаков» нашими пушками порванных по пескам и болотам искать не хочется.

Полковник хмыкнул и окинул могучую фигуру хозяина авиабазы скептическим взглядом.

— Подерзи-подерзи, товарищ пограничный капитан. Мы конечно, про ваш ночной налет уже много чего слышали. С тем аэродромом и станцией вы вроде нормально разобрались, а вот про сбитых вашими ребятами «японцев» пока тишина. Так что… Сколько вы уже тут торчите, а?

— Да дня четыре пока. Двадцать шестого только техника прибыла. А ваши бои мы только краем глаза и видели, пока тут все налаживали. Нам, конечно, крупно повезло, что 27-го японцы этот аэродром не атаковали, зато с двадцать восьмого мы активно летаем, и за это время четверых уже окучили. Так что, товарищ полковник, незнание новостей – не повод для гордости. Или я неправ?

— Ладно, не заедайся ты, капитан. Жаль, что вас пораньше сюда не прислали, когда «косые» нас самих тут в хвост и в гриву гоняли. Ну, а сейчас чем ты нас удивлять-то собрался? Были бы у нас такие пушки, мы и без тебя бы все японские аэродромы в страхе держали. Любому желторотому их поставь, так через пару дней асом станет. Правда, нашим желторотым пришлось в июне прямо в кабинах жить, пока нормально драться научились. Сам с ними раз по пятнадцать в день крутился и бои разбирал.

Командиры, не торопясь, двигались в направлении штабного ангара.

— Вот как раз об учебных боях мы и хотели поговорить. Тут ведь не в одних пушках дело. Да и, может, сперва наших ребят проверите, прежде чем совсем-то их зелеными считать.

— Хм. Не зеленые, говоришь. А чего ж тогда твои «ветераны» без наград щеголяют?

— А это потому, товарищ полковник, что награды для нашего дела, всего лишь демаскирующий признак. Вот поэтому мы ими и не хвастаемся. Вы нас лучше в небе с пристрастием поглядите. Да не просто поглядите, а постреляйте по нам…

— Ты, Ваня, наверное, рехнулся. На кой хрен нам свои же сбитые.

— Не спешите, дорогие гости. Это мы еще поглядим, кто тут у нас «сбитым» будет. Мы, в отличие от вас, умеем не только в землю загонять. Мы еще так своих собратьев «сбивать» умеем, чтобы условные противники потом еще и воевать могли. И хорошо воевать, так чтоб спиной врага чувствовать.

— Кинопулеметом нас насмешить решил?

— Никак нет. Я нашим дорогим гостям настоящий учебный бой предлагаю. Такого никто из вас точно не пробовал. Вон того паренька, который улетающее звено готовит, видите? Вот он с вами пара на пару бой и проведет.

— Хм. Ну и чем этот герой знаменит?

— Ну, во-первых, аэродромы и станцию он со своим звеном первый разведал. Да и стрелять, так как он умеет, думаю, и у вас не каждый сможет. Погодите, сейчас я вас с ним познакомлю.

Горелкин пробасил в сторону старта, так звучно, что в его сторону повернулись головы всех, находящихся на аэродроме.

— Лейтенант Колун! Отправишь группу и ко мне подойди!

«Ты не ошалел ли «Огненный Змей»!? Может, еще «к ноге» скомандуешь? Субординация у него, понимаешь, живым звуком и без микрофона. Хм. И что это там за орденоносцы к нам пожаловали… Опаньки! Да там же Герои Советского Союза прибыли. Жаль, издали не узнать никого. И ради такого знакомства можно не только строевым шагом подойти, но и автограф спросить». Павла отдала последние указания и приблизилась к гостям.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу капитану?

— Обращайтесь.

— Товарищ капитан. Лейтенант Колун по вашему приказанию прибыл.

— Знакомьтесь, товарищи. Это начлет нашей особой. Его Павлом зовут.

«Глаза мои косые! Знакомый ведь лоб с залысинами. Вроде бы полковник Лакеев собственной персоной. Тот самый, который монгольских асов растил и пестовал. Похож? Он самый! Так вот ты какой, оказывается, се… Гм, товарищ Иван, народный герой Испании и Монголии. Смешинка в глазах, грудь в орденах, в общем, орел. Я ж когда-то в детстве мемуарами Гусева зачитывалась. Даже ночью заснуть не могла, все представляла как вы там с «мессерами», «фиатами» и «юнкерсами» над Мадридом, Барселоной, Гвадалахарой и Теруэлем вальсировали. Мечтала вот так же, как вы, этих гадов с хвоста на стейки и филе разделывать. Да не повезло мне – не увижу я теперь «испанское гневное небо»… Хотя, может и повезло. Кто ж его знает, выжил бы там Колун или где-нибудь в арагонских песках его кости белели бы. Ну, здравствуй, «испанец», я рада такому знакомству. Да и честь-то какая».

— Колун Павел.

— Лакеев Иван. Твой комэск нам предлагает с тобой парами покрутиться. Ты как, осчастливишь нас своим участием?

— О чем разговор. Сейчас четырех «Кирасиров» выкатим, пулеметы им учебными зарядим и покрутимся. Я вас, товарищ полковник, оставлю минут на десять…

— Хм. Пулеметы говоришь…

— Младший лейтенант Симаго! Скажи капитану Ванину, пусть четверых с учебным боекомплектом запрягает! Два на два слетаем…

Спустя минут двенадцать оставшиеся на земле гости и хозяева, задрав головы и прищурив глаза, жадно всматривались в перипетии учебного боя. То и дело раздавались цветистые ругательства и другие чрезмерно эмоциональные выкрики. Один раз пластмассово-свинцовая очередь Лакеева пропахала землю летного поля, чуть не зацепив бензозаправщик. Видимо знаменитый ас настолько увлекся боем, что почти не замечал окружающего. После этой встряски, почувствовавшие шевеление волос на своем теле зрители, бодрой рысцой рванули под жестяной навес, откуда с опаской продолжали наблюдать за представлением. В воздухе наблюдалось полное равенство сил. Обе пары бились расчетливо и умело. Счет по заходам в хвост был чуть больше в пользу Лакеева и его напарника, но точность стрельбы была явно за Колуном и Симаго. Наконец, расстреляв боекомплект, самолеты сделали несколько кругов над авиабазой и парами пошли на посадку. Гостей Павла пропустила вперед. Из кабины «Кирасира» раздалась восторженная громовая тирада Героя Советского Союза.

— Вот этот да! Словно в натуральном бою побывали. Слушаешь, как пули по корпусу и крыльям щелкают, и все думаешь, когда же дым пойдет и мотор обрежет. А по стеклу осколки пуль врассыпную! Вот это ощущения!

— Как вам техника, товарищ полковник? Претензии к матчасти есть?

— Какие тут претензии, вроде все нормально. «Кирасир» ваш хорошо вираж держит, даже получше «ишака». Он на горизонтали, видать, поманевренней, а вот на вертикали, наверное, чуток уступает ему, но несильно. В общем, не обманул ты меня, Горелкин! Если все твои, Иван, через такое прошли, то салагами их точно не назовешь. Где этот Павел, который по моему хвосту «гвозди заколачивал»? Ты, тезка, скажи ему, что он молодец, с такими хлопцами в любой бой идти не страшно.

— Да вон он идет, после боя ртом воздух ловит. Тоже видать, подустал с вами вертеться. Сами ему и скажите.

— Товарищ полковник, лейтенант Колун учебный бой завершил. Сбили друг друга вроде поровну, кинопулемет смотреть будем?

— И без кинематографа ясно, что вы нас сегодня уделали. Я спинным мозгом количество попаданий посчитал. Всяко больше чем у меня было. Молодец! Воевал где?

— Спасибо, товарищ полковник. В Китае год назад довелось.

— А чего ж ты все с комсомольским значком да двумя кубарями ходишь? Сбитые есть?

— Четыре в группе и недавно слышал еще одного лично сбитого над заливом мне, наконец, подтвердили. А по званию, это вы начальству вопрос задайте.

— И задам, но это потом. А сегодня очень уж душевно мы с тобой слетали. Надо бы разбор провести, да даже не знаю, чего тебе еще советовать. Скорее, мне у тебя есть чему поучиться. В общем, держи краба «супостат»! А не хочешь ли ты комэск, ко мне его перевести? А то он у тебя и в званиях не растет, да и талант свой, гляжу, впустую прожигает.

— Тут такое дело, товарищ полковник. Можно вас на пару слов…

«Угу. Расскажи-расскажи ему Олегыч, какой я злостный пьяница и нарушитель дисциплины. Чтоб, значицца, интерес-то к моей скромной персоне не менее скромным стал. А чего тут миндальничать. Да и так оно, в общем-то, и есть. Самому-то себе врать негоже. Э-э-эх».

Разговор Горелкина с Лакеевым длился недолго. Полковник сперва хмурил брови, но вскоре на его лице явственно проступила усмешка.

— Эй… лейтенант! Подойди-ка к нам.

— Товарищ полковник…

— Сюда слушай, старлей, и не шуми. Рассказал мне твой командир о ваших игрищах. Хоть и хитры вы тут, тихушники, но про вашу особую часть уже и так слухов до хрена гуляет. Значит так, чекисты! Вашу операцию с угоном самолета скаженным японцем я на нашем аэродроме прикрою. Сделаем так, чтобы наказывать некого было. Пришлете ко мне на один день своего молодого летеху временным дежурным по аэродрому, и сами же его потом накажете. Хоть петлицы с него перед строем снимайте и розгами порите, главное чтобы его тут же под белы рученьки увели, и моментально на Родину вывезли. Смушкевичу я ничего не скажу, потом сами с ним разбирайтесь. И готовьтесь тут, я к вам своих командиров звеньев поочередно присылать буду. Чтобы вроде как у другого пленного японца поучиться. Так что будем мы этот сегодняшний «цирковой опыт» для общей пользы развивать… Но и сами глядите у меня! Недели две у вас на все про все будет после той «злостной халатности». Как хотите, но чтоб в эти сроки вы со своими «ромашками» уложились! Ну, а потом вместе нормально воевать начнем. Договорились?

Горелкин переглянулся со своим замом и выразительно кивнул. Павла пожала плечами. А чего говорить, когда и так все ясно. В этот день было еще несколько учебных боев. Гостей попотчевали обедом и столь же радушно проводили. Ведь провожать гостей не менее приятно, чем их встречать. Вернулись посланные на разведку звенья. После этого комэск собрал у штаба командиров звеньев и поставил им новые учебные задачи. Потом прозвучал жесткий запрет на все полеты, и самолеты дружно спрятались под пыльного цвета чехлами. Только на стоянке дежурного звена стояло несколько укрытых маскировочными сетями «Кирасиров» и один из них, блистая дюралевым боком на солнце, бесстыдно демонстрировал торчащее из крыла крупнокалиберное бревно «авиапушки». Через полчаса в сонное царство затихшего, словно перед бурей аэродрома, въехало несколько тентованных грузовиков. В кузовах и в кабинах автотранспорта красовались синими околышами фуражек соратники Горелкина, Полынкина и Гусака. Павла как раз уточняла учебные планы своим подопечным, когда на сцене этого степного театра развернулись кульминационные события. Выскочивший из кабины лейтенант госбезопасности бодрой рысью направился к замершему в стороне от машин Горелкину. У машин разминали ноги, и вяло переговаривались бойцы охраны этого нежданного каравана. Водители шустро подсуетились и заливали воду в радиаторы. В этот момент, в кузове одного из грузовиков, судя по крикам и колыханию тента, развернулась рукопашная схватка. Несколько низкорослых людей со связанными руками спрыгнули с машины и кинулись в степь. Матерная тирада моментально стряхнула оцепенение с бойцов охраны аэродрома и гебистов, прибывших вместе с пленными. Через несколько минут ожесточенного преследования все четверо беглецов были пойманы, показательно избиты и сурово скручены веревками в форме буквы «зю». Пятому и шестому японцу, сбитым с ног прямо у машины страданий выпало чуть поменьше, но новая форма фиксации досталась и им. При этом голову всем пленным прикрутили к коленям. Да так сильно это было выполнено, что обратно в кузов бойцам охраны пришлось своих подопечных не подсаживать, а просто забрасывать, как мешки с песком. Ругань раздавалась еще некоторое время. Горелкин же, сурово отчитав бестолкового начальника каравана, отпустил его каяться в грехах, и вскоре колонна, наконец, двинулась дальше…

***

Днем позже один из прифронтовых аэродромов советско-монгольской авиации гудел растревоженным ульем. Событие было небывалое и позорное. Во время налета японской авиации какой-то пленный японский летчик сумел угнать учебно-тренировочный самолет УТ-2. Поднятое чуть ранее по тревоге дежурное звено не успело вернуться к аэродрому, а единственная счетверенная установка только и смогла, что продырявить крылья и хвост улетающего на бреющем самолета. Командующий первой авиагруппой комбриг, орденоносец и Герой Советского Союза, которого еще в Испании уважительно называли «Генерал Дуглас» не ожидал такой подлости и своим приказом немедленно приказал отдать под суд военного трибунала всех виновных. В течение дня ему доложили, что причиной ЧП послужила халатность дежурного по аэродрому, и несогласованная инициатива представителей недавно созданного Учебного центра авиации пограничных войск. Последние, оказывается, искали способы снижения потерь и продумывали схему обучения воздушному бою с привлечением в качестве инструкторов пленных японских летчиков. Комбриг долго не мог успокоиться. Недавно 27-го июня японцы смогли застать врасплох советские ВВС и нанесли сильный удар по нашим аэродромам. Потери были и на земле и в воздухе. Надо отдать должное командованию первой авиагруппы, в критических ситуациях оно умело действовать быстро и эффективно. 27-го и 28-го июня титаническими усилиями всех эскадрилий удалось переломить ход боев в небе. Все это время комбриг со своим замом практически не спали, организуя воздушную оборону, и придумывая способы возвращения упущенной советскими ВВС инициативы. К началу июля ситуация в монгольском небе наконец стабилизировалась, и командование советско-монгольской авиации уже активно продумывало ответные действия, и тут так некстати случилось это ЧП. Уже ночью, едва держась на ногах, комбриг доложил о промашке своих подчиненных в Москву, но нести ответственность за этот инцидент в гордом одиночестве он не собирался…

***

Павла лежала на койке в медицинской юрте. Простреленные левое предплечье и царапина от пули на шее несильно побаливали.

«…Э-э-э. Как там было… Желтые тюльпаны, вестники разлуки, цвета запоздалой… Гм… утренней зари …Тьфу ты! Не зари, а звезды. М-да. Что-то совсем не поется сегодня первому реактивному киллеру… Да не обижаюсь я на этого дурака! Сделал, что было приказано и хрен с ним. Мозгов на что-то большее с него и требовать-то смешно. Прощаю я этого обиженного «ужика». Вот только летать с ним больше не буду. Пусть что хочет там своему начальству про этот инцидент докладывает, а летать с ним меня не заставят. Горелкин за меня уже все сказал, а я, как выздоровею, сразу же на боевые вылеты попрошусь. Нехрен пилота с боевым и хронологическим опытом вдали от фронта держать. И Грицевец вон вчера на своей новой «Чайке» прилетал. Спрашивал, кто это тут того разведчика сбил, с которого парашютиста поймали? Завидует. У них там в Тамцаг-Булаке над головой регулярно Ки-15 пасутся. Ни разу так и не сбили на своих «Чайках» и «ишаки» соседские ушами хлопают. А начальство аэроузла их небось матом кроет, что вражескую разведку отвадить не могут. Хорошо хоть Сергею не сказали, что ту пулю я не в бою получила. С ним еще потом Симаго на «Кирасирах» покрутился, понравилось асу. Еще бы не понравилось. Может они на пару с Лакеевым и с комэсками ВВС, наконец, нормальную рекламу нашему Центру сделают…»

Павла лежала и вспоминала недавние стремительно пролетевшие события. Вот они в разведвылете с парой Кабоева. В этот раз, она, наконец-то, взяла ведомым Бориса Глинку. Парень был счастлив. Очень неохотно он уходил вместе со всеми из района патрулирования. В награду за дисциплинированность, Павла в следующем вылете устроила с ним тренировочный воздушный бой пара на пару. Правда, пришлось предупредить о постановке оружия на предохранитель, чтобы в запале своих не сбивать. Японцы вели себя тихо. Уже вечером был один воздушный бой между «ишаками» соседней эскадрильи и И-97, но горелкинцы в нем поучаствовать не успели. К их появлению самураи уже ушли. Вечером того же дня Павла была счастлива не меньше Бориса. Они наконец-то прибыли! Два «отюльпаненых» И-14 и один Р-10. Вместе с самолетами прибыли пилоты. Михаил Таракановский и Степан Супрун должны были испытывать в боевых условиях И-14 с подкрыльевыми ВРДК. Р-10 был предназначен для Колуна, но с ним также прибыл пилот Александр Сорокин. В тот же вечер Горелкин отдал приказ по эскадрилье, закрепив испытателей за самолетами. Это было вечером. Утром следующего дня Павле все же удалось поучаствовать в огневых испытаниях «Тюльпанов» на земле. Потом были несколько вылетов на обычных пушечных И-14. А вот вечером случилось непредвиденное. Непредвиденное Горелкиным и Павлой, но видимо, давно ожидаемое Полынкиным и Гусаком. Как раз, когда комэск убыл с докладом к своему начальству, а Таракановский с Супруном бились в учебном бою на «Кирасирах» с парой более опытных летчиков особой эскадрильи, случилось это ЧП.

— Вон, гляди, Борис, видишь рядом с сектором газа два маленьких тумблера запуска «Тюльпанов». А прямо на самом секторе две малюсеньких кнопочки. Одна – «максимальная тяга», вторая «экономическая тяга». Потолковей они, видать, сделать не успели. Спешили, небось, чуть штаны не теряя.

— Паша, а ты мне потом на таком Р-10 дашь полетать?

— Если Олегыч разрешит. Да и не спеши ты на нем летать, видишь, техника еще совсем сырая.

— А, правда, что ты сам этот реактивный мотор придумал?

— Не совсем сам. Делать первый образец мне один дядька рукастый помогал. Вернее было бы сказать – это он делал. Я, правда, ему сначала говорил, что там надо делать. А потом уже я ему и помогал. Ну, а идеи не мои, Борька. Про такие моторы в мире уже давно известно, только у нас в стране это почему-то первый такой образец.

— Да-а. Ну ты, Пашка, и даешь…

В этот момент степенное изучение новой техники было прервано громкими криками.

— Гляньте, японец!

— Да где?

— Вон там, высоко-высоко белый хвостик тянется, видите?!

— Точно, ребята! Разведчик, наверное.

К Павлу тут же подбежали двое сгорающих от нетерпения пилотов.

— Товарищ начлет, разрешите взлететь, достать того разведчика.

«Угу. Хрен вы его достанете. Он на высоте девять тысяч, а сейчас и на десять заберется. Пока вы на И-14 взлетаете, он спокойно развернется и на скорости в пять сотен верст преспокойненько в пологом пикировании уйдет. А вы, хлопчики, даже «пукнуть» ему парой снарядов вслед не успеете. Зато он вас хорошенько рассмотрит, а, может, даже сфотографирует. Нельзя сейчас лететь».

— Дежурному звену отбой. Взлетать запрещаю!

Перекрывая недовольные крики и возмущенный гул, оставшийся за старшего в эскадрильи лейтенант рыкнул на техников.

— Чего рты раззявили? Ну-ка быстро всю технику чехлами накрыть! Хотя…

— Товарищ замкомэск! Он же, гад, круг над аэродромом закладывает!

— Колун, ну разреши ты взлет!

— А ну молчать! Дементьев, бегом звонить соседям. Скажи им, чтобы свои звенья поднимали и с востока ему путь закрыли. Реактивный И-14 на старт выкатывайте!

Тут из-за спин в сторону старта выдвинулись четверо бойцов охраны. От казармы быстрым шагом выдвигался «воздушный недострелок» Гусак.

«Не дадут эти церберы мне взлететь. Любому другому разрешат, только не мне. Тормоза! Сорокин только на Р-10 «Тюльпаны» запускал. Да и еще неизвестно, какой он там истребитель. Супруна с Таракановским я бы выпустила, но они вон даже на посадку не спешат. Увлеклись учебным боем, черти».

— Группе «Кирасиров» ракету на посадку. Супруну команда вылетать за мной на реактивном истребителе. Я на перехват. Дементьев – за старшего. Бегом ракету, вашу мать!

«А теперь и мне побегать придется. Эх! Ну, теперь посмотрим, Валера, кто из нас быстрее бегает…»

Двигатель уже урчал, и самолет успел разогнаться километров до десяти. Обернувшись, Павла на мгновение замерла. В глаза ей смотрел трехлинейный зрачок ТТ. А чуть прищуренный взгляд выше мушки не сулил ей даже маленькой надежды остаться в живых.

«Ну и хрен с тобой, чекист».

Павла пригнула голову, спрятав ее за бронеспинкой, и почти вслепую продолжила разгон. По медленно разгоняющемуся истребителю застучали пули. Оказалось, Гусак умел быстро бегать. Через пару секунд он был уже почти рядом и стал забегать в сторону, чтобы стрелять по кабине. Несколько пуль ударили в бронеспинку. Одна пуля пробила борт и впилась в приборную панель чуть выше авиагоризонта. Еще одна пуля пробила остекление и скользнула по шлему. Павла успела запустить оба «Тюльпана», но скорость нарастала слишком неспешно.

«Вот ведь гад! Попал все-таки «саковский снайпер». Предплечье отозвалось дергающей болью. Ничего терпимо! Начальство тебе за эту стрельбу медали точно не даст. Валера, ты холера!».

Самолет, не набирая высоту, уже отлетел на километр от аэродрома, когда по нему стеганула трасса счетверенной установки.

«Спохватились, сони. Раньше надо было думать, теперь-то чего кулаками махать. А кровь-то течет, собака! Пока спиралью высоту набирать буду, даже перевязаться нельзя. Иначе высоту потеряю, и уйдет тогда эта самурайская сволочь. Будем терпеть. И не такое терпели. Мать-моржиха, конечно, поядренее цепляла, но это ни в какое сравнение не шло с выматывающими душу раковыми болями. А самурай-то увидел меня. Что, гад, думаешь, долго к тебе подниматься буду? А вот хрен тебе!».

Работающие на средних оборотах «Тюльпаны» успели разогнать самолет в пологом наборе высоты до скорости 490 километров в час. Павла уходила слегка на юго-восток от аэродрома, перекрывая пути отхода японцу. И постепенно набирала тысячу за тысячей метров высоты. Через пять с половиной минут после взлета высота уже составила восемь тысяч и Павла включила ускорители на максимальную тягу. Скорость подскочила на сотню с лишним километров, набор высоты также ускорился. До проклятого Ки-15 осталось преодолеть километра четыре расстояния и метров восемьсот высоты. Японец, явно почувствовав неладное, пытался на полном газу дернуться на юг. Павла почувствовала, что ей нечем дышать. Мысленно хлопнув себя по лбу, благо обе руки были заняты, и сделать это физически потребовало бы изрядной сноровки. Она приготовилась срочно включать кислородное оборудование. Ненадолго перехватив раненой рукой ручку управления, Павла открыла кран подачи кислорода, и прижала маску к лицу. Холодная струя воздуха освежила и успокоила. Самолет рыскнул на курсе, но враг был уже близко. Японский самолет лез все выше. Альтиметр И-14 показывал уже 10 700 метров, а скорость сближения на глаз можно было определить как километров сто тридцать в час. Дальность еще была в полтора километра, когда японский стрелок уже открыл огонь из пулемета. Пока его трассы шли выше и левее. Павла переключила «Тюльпаны» в экономичный режим и нырнула вниз под хвост разведчика. Японец все понял правильно, и сразу же заложил резкий вираж. Это его не спасло. Трехсекундные бортовые залпы И-14, наконец, нащупали одну из плоскостей японца. И разведчик, потеряв кусок консоли, рванулся в пике. Было видно, что, несмотря на повреждения, аппарат управляется, и пилот всеми силами старается оторваться от врага на пикировании. Стрелок разведчика метко стеганул очередью «Виккерса» в сторону преследователя и зацепил правую плоскость. «Врешь, не уйдешь!» Павла, охваченная охотничьим азартом резко работала ускорителями, то сокращая дистанцию, то замедляясь перед стрельбой. Опасалась она лишь того, что скоро может закончиться горючее к ускорителям. Наконец, удачной пушечной очередью ей удалось заставить замолчать стрелка, дальше все стало легче. Подойдя к хвосту на сотню метров, она длинной очередью прекратила агонию самураев. Самолет стал бешено вращаться. Падение выпавшего из кабины тела пилота она провожала взглядом до километровой высоты. Наконец, купол раскрылся. Японец во все глаза глядел на кружащий вокруг него истребитель. Вот его рука выхватила из кобуры пистолет. Голоствольный «Намбу» выплюнул из себя несколько пуль, но на дистанции в сотню метров ничем не мог повредить кружащий истребитель. Павла в сердцах сплюнула.

«Ну, ты глянь, что самурайский дух с людьми вытворяет. Ведь начисто мозгов этого великого воина лишил. Ну, сейчас я этого сына Востока научу уму-разуму».

Короткая пулеметная очередь ударила по ногам самурая. «Главное, что теперь ты точно не убежишь. В худшем случае, сеппуку сможешь себе сделать. Но без сознания тебе это все ж сложнее будет. Один хрен, не дождутся японские генералы отчета этого очевидца».

На старте творился форменный шабаш. Только что посадившие свои «Кирасиры» Супрун и Таракановский с изумлением увидели бегущего по аэродрому и размахивающего ТТ капитана Полынкина. Не успев даже зарулить на стоянку, прямо с крыла испытатели в грубой форме получили приказ срочно поднять в воздух второй И-14 с «Тюльпанами», и как можно быстрее уничтожить второй такой же самолет, на котором, по словам начальника охраны, пытается сбежать к японцам лейтенант Колун. Орущий рядом лейтенант Дементьев наоборот кричал через плечо Полынкина, что надо помочь Павлу Колуну в атаке японского разведчика, которого тот отправился сбивать. Степан ничего не понял, но быстро запрыгнул в И-14 и запустил моторы, решив разобраться уже в воздухе.

Истребитель Супруна успел подняться на полкилометра, когда испытатель увидел приближающийся с юга самолет. Встречная машина шла, слегка покачиваясь с крыла на крыло. Вглядевшись, летчик понял, что перед ним тот самый И-14 с «Тюльпанами», якобы угнанный Колуном к японцам. Развернувшись боевым разворотом Супрун, подошел слева к заходящему на посадку истребителю. Бледное, но улыбающееся лицо начлета особой эскадрильи и поднятый вверх палец слегка успокоили.

«Значит? Все нормально тут. Ложная тревога, мать бы этих паникеров! Нормально садится замкомэск. Фу-у-у, вроде сел».

К заруливавшему на стоянку истребителю бежали все. Павла откинула фонарь, и обессиленно закрыла глаза.

«Господи, это ведь мой первый сбитый был! ПО-НАСТОЯЩЕМУ СБИТЫЙ. Не Павел, а я сегодня японский самолет завалила… И еще, это ж первый сбитый истребителем с реактивным двигателем самолет. Неужели получилось?! Просто не верится. Спасибо вам за это… Э-э-э… Кому спасибо-то говорить? В общем, спасибо вам… тем, кто дал мне эту возможность. Мне ведь теперь больше ничего и не надо. Ну почти ничего…»

В первый раз она не стала сдерживать слез, уткнувшись лицом в сдернутый с головы разодранный пулей шлемофон. Голос Бориса Глинки вывел Павлу из забытья.

— Паша, ты жив? Тебе больно?!

«Во, дурило. Я тут радуюсь, а он меня жалеет».

— Все нормально, Борька! Все хорошо. Уйдите от кабины, черти, дайте я слезу.

Под изумленными взглядами бойцов охраны и восторженными взглядами и перешептываниями летного и наземного личного состава, Павла, пошатываясь, направилась в сторону стоящих в каком-то оцепенении капитанов Ванина и Полынкина.

В своем пропитанном кровью летном комбинезоне идущая по летному поля личность смотрелась чрезвычайно живописно. Четко откозыряв, Павла обратилась сначала к Полынкину.

— Товарищ капитан, вражеский разведчик сбит километрах в пятнадцати южнее аэродрома. Нужно срочно послать группу бойцов охраны для захвата раненого летчика, пока тот не совершил харакири. Пилот ранен в ноги, и уйти не сможет. Прошу выслать людей незамедлительно.

Павла физически чувствовала на себе тяжелый взгляд контрразведчика, но смотрела на него спокойно, не отводя глаз. Наконец, Полынкин кивнул, и отошел в сторону. Повернувшись, к Ванину Павла уже совсем не по уставу утомленно выдавила.

— Алексей Петрович. Самолет вел себя отлично, я вам потом все в подробностях по работе матчасти доложу. Разрешите идти?

— Идите, Павел Владимирович.

Павла не спеша, двинулась мимо перешептывающейся толпы летчиков и техников в сторону казармы. Ее взгляд упал на стоявшего у края летного поля человека с незастегнутой кобурой и бессмысленно сжатым в правой руке ТТ. Торчащий наружу из кожуха ствол пистолета свидетельствовал о пустоте недавно расстрелянного магазина. Взгляд контрразведчика был пустым и безжизненным.

«Дурак ты все-таки, Валера! Эх, и дурак!». Павла не стала задерживаться и двинулась дальше, чувствуя спиной этот взгляд «умирающей змеи». Громкий крик кого-то из пилотов разрушил очарование момента.

— Дураки! Ему же сейчас врач нужен! Живо врача сюда!

Павлу тут же обступила галдящая толпа, которая практически на руках отнесла его в помещение санвзвода.

Сейчас, когда угар боевого вылета уже полностью выветрился, Павла пыталась понять, а можно ли было все сделать иначе. Наверное, другой какой-то вариант мог бы найтись. Но вот уверенности в том, что все бы тогда получилось правильно, у нее не было…

***

— Вот, прочтите, товарищ Берия. Товарищ Смушкевич, жалуется на ваших орлов. Сообщает, что вы его не слушаетесь, будто бы из-за вашей халатности японцем угнан учебный самолет. А из-за не скоординированных с ВВС действий вашей особой эскадрильи пограничников, будто бы упущены возможности для нанесения мощного удара по японцам. Говорит, что если бы эта часть была подчинена ему, результат был бы значительно лучше. И очень просит ему не мешать бить японцев. Что вы на это ответите?

— А, что тут можно ответить, товарищ Сталин? В том, что мы его не слушаемся он, возможно, прав. Частично прав, ведь мы его заранее информируем обо всех действиях нашей особой части, и не суемся под руку, когда он сразу всех в воздух поднимает. Мы ведь понимаем, что наших ребят и свои сбить могут, вот и не лезем. Так что даже в этом не совсем прав товарищ Смушкевич. С угнанным самолетом ситуация неприятная, но так для дела нужно было. Ну, а в остальном… особенно в описании упущенных возможностей… Во-первых, это мы первые предложили ему совместные действия, но он тогда отговорился тем, что частям ВВС-де нужна короткая передышка для обучения вновь прибывшего личного состава. Потом он делал вид, что про нас забыл. На все наши предложения у него стандартная отговорка: «Это все хорошо, но несвоевременно». Разведданными с нами товарищ Смушкевич делится крайне неохотно. Отдельные эскадрильи пограничных Р-10 он уже давно под себя подгреб, а вот разведку до нормального уровня так и не наладил. Сведения о вражеских аэродромах нам приходится самим добывать. Но если посмотреть на результаты работы особой эскадрильи за неполную неделю, то причин для критики не наблюдается. В общем, я считаю, что напрасно товарищ Смушкевич так сгущает краски.

— Ай-ай-ай! Такие взрослые люди, а как маленькие дети договориться между собой не можете. Со Смушкевичем, мы, конечно, еще будем думать, и смотреть по результатам. Но вы-то зачем с ним ссоритесь?

— Да не ссорюсь я с ним, товарищ Сталин. Вот только оказывать содействие нашей операции этот «Генерал Дуглас» не спешит. С каким трудом нам удалось организовать побег того японского летчика. И то нам пришлось договариваться с заместителем командующего первой авиагруппы полковником Лакеевым. Думаю, если бы мы согласовывали все со Смушкевичем, то операция бы продолжала буксовать.

— А сейчас-то что там с вашей операцией? Когда результаты будут?

— Операция идет по плану, и те результаты, которые уже достигнуты нас в принципе устраивают. Центр воздушного боя с японскими инструкторами, мы перед их разведкой засветили. Якобы «секретные» самолеты им продемонстрировали прямо в бою при штурмовке аэродрома и железнодорожной станции. Там, кстати, наши пилоты уничтожили прямо на земле десятка два с половиной, а может быть даже три десятка новейших истребителей И-97. Да и в воздушных боях их хорошенько потрепали.

— Сколько самолетов, твои абреки уже сбили?

— Если считать вчерашних, то всего семь, но и вылетов на перехват у них было пока немного.

— Своих потеряли?

— Самолетов не теряли. Убитых нет. Самая первая потеря была в аварии на второй день их появления на ТВД. Но летчик при этом остался жив и сейчас уже вернулся в строй. А его разбитый учебный самолет уже несколько дней изучает японская разведка в качестве сверхсекретного полуреактивного перехватчика с пушечным вооружением. Совсем-то за дураков мы их, конечно, не держим, но «липу» они раскусят очень не скоро. На той железнодорожной станции горелкинцы взорвали несколько эшелонов, один из них был с авиатопливом. После этого два дня японцы очень вяло летали. Так что помощь мы ВВС уже оказали. О самом вылете Смушкевич узнал за шесть часов до него. Требовал отменить до утра и вылетать всем вместе, но он нам приказывать не может, а для нас это время было крайне важным. Наш ответ ему не понравился, и товарищ комбриг просто взял и обиделся. Из-за этого наше предложение о повторной штурмовке он просто проигнорировал. А теперь вот жалобами сыпет.

— Но он же первый вместе со своими Героями там порядок навел. Почему вы не могли с ним помягче договориться?

— Бочков пытался его убедить в том, что наша операция на данном этапе слишком важна, чтобы ее ломать. И что потом эта особая часть будет нормально взаимодействовать с ВВС, но тот носом крутит. Не нравится ему, что чекисты тоже летать умеют и что они японцев не хуже него сбивают и бомбят. Да и то, что реактивные и пушечные самолеты не он первым получил, его, видимо, тоже задело…

— Ладно. Я все это понимаю. Ну, а сами когда вы японцев в гости ждете?

— Да со дня на день они должны появиться. Сбитый нашим перехватчиком над базой японский разведчик наверняка подтвердил по радио, что его атакует неизвестный японской авиационной науке истребитель с реактивными двигателями под крылом. Так что слишком долго им раздумывать не стоит. Опять же, Смушкевич в виде соцсоревнования после недавней спячки бросился в бой зарабатывать сбитые. Правда из его орлов только Лакеев и несколько комэсков и командиров звеньев с нашими на «Кирасирах» пофехтовать успели. Думаю, они скоро намного ярче своих соседей из других частей покажут японцам, где раки зимуют. Так что у японцев слишком много вопросов к нам накопилось, и пора уже их задавать.

— А раскусить вас не могли? Может они сидят там у себя в штабе и смеются над вашими задумками.

— Риск провала есть в каждом деле. Если японцы не купятся… Что ж, в этом случае мы просто нормально испытаем реактивные двигатели, авиапушки и реактивные снаряды. А в паузах между боями проведем в форме соревнования обучение еще нескольких эскадрилий ВВС. Грицевец к нам уже приезжал и учебными пулями стрелять пробовал. Мне Бочков рассказывал, что когда наш инструктор его несколько раз в одном учебном бою уделал, у того лицо очень задумчивым стало. А потом он сказал, что было бы у него времени чуть побольше, добился бы, чтобы пилотов всей группировки через наш Центр прогнали.

— Ну, смотрите. Вам тут, конечно, видней, но не забывайте, что вам же за это отвечать если что…

***

— Чумоку! Ватаси ва чуи но онодесу. Эгхм.

— Атаси ва анана… Тьфу ты! Вот ведь зараза!

«Не, ну твою ж дивизию! Опять, трое в ряд! И снова сурово! Сколько же можно вот так язык-то мучать, да еще все без всякого толку? Не «анана» там было, а «аната»… Шершавая, блин, аудиоколонка! Что ж за ерунда, у меня постоянно? Я ж в молодости немецкий вроде бы сильнее всех интернатских освоила. Ну почему же тут-то такая хреновина выходит, а?! Я что, постилась мало? Или, может, это моя карма решила мне нервы потрепать? Хм. Если бы карма расстаралась, хрен бы мне тут вообще летать разрешили. Нет, тут что-то другое. Просто волнуюсь я, наверное. Вот поэтому язык-бедняга и заплетается. Ладно, попробую еще разок…»

— Ватаси ва… АНАТА… Фух! Ни кикаи о атаеру ё… Гм. Атаси ва корера… но кен о кокан шитё ёроконде. М-м-м… Кучу-сан… Ну, ёжи беременные! Порву щас нахрен это грёбаное либретто!

В этот момент героические филологические потуги выздоравливающего начлета особой эскадрильи были бестактно прерваны появлением родного начальства.

— Ты чего ругаешься, Павел Владимирович? Никак все свою тронную речь для японцев готовишь.

— Готовишь, блин. Да, лучше бы нахрен восемь вылетов в день освоить, чем эту хреноту наизусть учить!

— Не кипятись, начлет. А зачем тебе наизусть учить? Читай вон по бумажке.

— А я в глаза этим сынам Аматерасу глянуть хочу, когда они мой ультиматум слушать будут.

— Ну так и смотрел бы им в глаза, пока переводчик переводит. Чего тебе самому обязательно языкознанием блистать?

— Ты ж сам говорил, Иван Олегыч, что эти самураи отказываются с нами нормально общаться. Носом они там крутят, мол мы не боимся смерти и все такое. Вроде того шибко храбрые они ребята. Вот я и хочу предложить им достойный вызов для их храбрости. Думаю, по-другому они нам помогать не станут.

— Хм. А если припугнуть их компрометацией их перед начальством? Мол мы вас переоденем в форму командиров Красной Армии и фотографии вашим семьям пошлем. А?

— Бесполезно, товарищ капитан. Я вообще опасаюсь того, что те из них кто согласятся летать могут на таран пойти. Хорошо, что эти радиовзрыватели прибыли. Хоть не так страшно их будет в небо выпускать.

«Правда, я догадываюсь, кого первым испытателем радиовзрывателя должны были сделать. Но, видимо, Олегыч уже свое начальство в отношении своего зама хорошенько убедил. Сколько раз свой аппарат проверяла – нет на нем мин».

***

Японцы стояли тесной группой, окруженные бойцами Полынкина. Едва Павла открыла рот, чтобы блеснуть своим восточным красноречием, как получила неожиданный отлуп, на отличном русском языке.

— Господин лейтенант, не нужно так сильно… э… коверкать красивый язык Ямато. Все, что вы хотите сказать я смогу перевести намного точнее.

«Знают оказывается эти демоны наш великий и могучий. Знают, и над нами стебутся, гады! Видать им бедным шибко уж не хотелось с понтами своими расставаться. Ну все, зайчата мои пушистые! Сейчас я вам объясню главный смысл жизни…»

— Я слышал, что вы, уважаемый, уничтожили свои документы и ваше имя до сих пор неизвестно нашему командованию.

— Это так.

— Странно. Обычно ваши офицеры спокойно рассказывали о себе. Ведь это не военная тайна. Поэтому для начала я прошу вас представиться полным именем.

— К сожалению, господин лейтенант, я вынужден вам отказать. В нашей семье есть один обычай. После поражения в бою я не скоро смогу носить свое истинное имя, поэтому зовите меня просто капитан Огита. Так что вы хотели нам предложить?

— Благодарю вас, господин капитан. Всем вам я предлагаю одинаковый и достойный выбор. Вариант первый – вы не соглашаетесь ни на какое сотрудничество и ждете в лагере военнопленных окончания войны и решения вашей участи нашими правительствами. Только сразу напоминаю вам нынешнее положение вещей. Про то, что вы в плену, а не погибли в бою, ваше командование еще ничего не знает. Да-да, не надо улыбаться. Ваш удачливый коллега погиб при попытке угнать самолет, поэтому помощи вам ждать неоткуда. Кроме того, Советский Союз не подписывал Женевскую конвенцию, и вот поэтому ваша участь неизвестна не только вам, но и мне. Переведите это, пожалуйста, другим японским офицерам.

Японец кивнул и несколькими рублеными фразами озвучил первую предложенную альтернативу. Лица его друзей по несчастью смотрелись при этом как флегматичные карнавальные маски приготовившихся к казни краснокожих братьев Чингачгука.

Вариант второй – вы отказываетесь сотрудничать, но при этом соглашаетесь участвовать в учебных воздушных поединках с советскими пилотами. У нас поединки бескровные, но очень эффектные. Тот, кто победит десятерых русских пилотов подряд временно получит в пользование холодное оружие и сможет смыть с себя бесчестье плена. Его секунданту на время выдадут катану для исполнения последнего долга.

Капитан недоверчиво переспросил про мечи. Получив подтверждение, кивнул, и продолжил перевод.

Ну и наконец, вариант третий - пилот, получивший в ста воздушных схватках результат лучший среди всех бойцов этого Учебного центра, получит… Если это японец, то он будет освобожден. Ну, а своего чемпиона мы просто премируем.

— Господин лейтенант, вы хотите нас обмануть! Это недостойно чести офицера.

— Во-первых, обмана не будет. Во-вторых, вы наверное имели в виду честь командира Красной Армии. А в-третьих, вряд ли среди вас есть пилоты способные выполнить это условие.

— Я переведу ваши слова, но японские пилоты не верят вам.

— А я и не настаиваю на вере. Хотите попробовать победить, милости просим, нет – воля ваша.

На лице капитана мелькнуло выражение легкой растерянности, но он быстро взял себя в руки и спокойно перевел новое предложение.

— Ну и в четвертом варианте, мы просто предлагаем каждому желающему жить в СССР и обучать наших пилотов. В этом случае он, в конечном счете, станет обычным командиром Красной Армии, правда, не сразу.

— У вас довольно интересные предложения, господин лейтенант. Конечно, кроме последнего. И нам потребуется некоторое время чтобы эти предложения обдумать.

— Думает пусть каждый сам. Думать ведь можно и по отдельности. Времени мы всем даем один час. У каждого из вас будет листок бумаги на котором указаны номера вариантов, просто обведите свой выбор и верните мне. После вашего волеизъявления группа будет разделена. Кто захотел бороться за призы останется здесь, остальных увезут сотрудники НКВД, Куда их увезут, я не знаю.

«Ух как смотрят эти воздушные волки! Небось, надеются так же, как тот молодой к себе через фронт улететь. Нет уж, япу-саны, вот этого точно не будет. И мне по большому счету с вами в кошки-мышки и играть-то неинтересно. Сможете учить воздушному бою  хорошо. Нет, ступайте в лагерь. Вот об этом я вам и скажу…»

— Да вот еще что. Дабы у отдельных особо стойких последователей кодекса Бусидо не возникало глупых мыслей о побеге или героической гибели в таранных ударах, предупреждаю сразу всех. Тот, кто попытается приблизить самолет к ангарам, будет уничтожен зенитными орудиями. Их у нас много и они уже хорошо себя показали. Ну, а нашим артиллеристам весьма полезны тренировки боевыми снарядами по реальной воздушной цели. Так что такие таранные удары не будут результативными. Что же касается возможности побега… Топлива на каждый вылет будет заливаться ровно на взлет-посадку и один пятиминутный воздушный бой. И, вдобавок, рядом с зоной учебных воздушных боев будет всегда кружить пара опытных истребителей, прикрывающих аэродром. Еще одна пара истребителей в готовности к взлету будет стоять на старте на площадке недалеко отсюда. Ну и дежурные звенья наших соседей. Захотите таранить партнера по воздушному бою, и увидите еще один сюрприз, впрочем вряд ли вы успеете его осознать. В общем, я желаю удачи тем оптимистам, которые захотят попробовать нарушить соглашение. Тем же, кто будет честно сражаться за результат, нашим командованием гарантируется уважительное отношение и мягкий режим. А свое слово о призах мы сдержим, для тех, кто действительно выполнит условия по количеству побед. Отказаться продолжать летать вы можете потом в любой момент. Пока вы здесь первый вариант от вас никуда не денется, как впрочем и последний.

***

— Павел, ты с ума сошел! Ни я, ни Виктор Михайлович не можем отпустить ни одного японца до конца войны, будь он хоть самым лучшим асом. Вообще, зачем ты им это пообещал?!

— Спокойно, командир. Это ведь всего лишь живец на крючке. Скушать хочется, да крючок с леской не дадут. Знаешь, Иван Олегович, как у нас на Волге щурей ловят?

— Только не надо мне тут рыбацкие байки травить. Ты что же, обмануть их решил?

— Зачем обманывать. Просто они сейчас так и не смогут понять, что это условие физически невыполнимо. И очень надеюсь, что не скоро поймут. А в том, что никто этого главного приза так и не удостоится, я на все сто уверен. Они-то думают, мы зеленую молодежь им подсунем, а мы на бои с ними будем выставлять лишь тех, кто среди своих научился на равных биться. Так что сбить десятерых подряд они точно не сумеют, до тех пор, пока в поединках участвуют ребята, которых в Житомире готовили. По той же причине, сбить больше всех в ста поединках ни один японец не сможет. Ведь мы же еще после каждого боя и тактику разбирать будем. А понадобится, так мы ее и поменяем. В общем не смогут они этот каменный цветок из себя вывести.

— Гм. Мне бы твою уверенность. Ладно, продолжай уламывать этих примадонн.

***

Условие японцев дать им обсудить полученное предложение в группе, пришлось выполнить. В противном случае они отказывались наотрез. В лицо капитану глядели настороженные глаза соратников. Первым высказался поручик Амано.

— Этот лейтенант очень странный. Он предлагает нам хорошие условия плена, но я не пойму в чем подвох. Господин капитан, может быть он хочет нас обмануть и не даст ни мечей ни свободы, каких бы побед мы ни достигли?

— Все может быть. Вот только мы не узнаем, пока не попробуем этого. Он очень хитрый человек. Если мы откажемся, то будем долго мучиться сомнением, правильно ли мы поступили. Не струсили ли мы перед опасностью.

К назначенному времени все пятеро летчиков согласились участвовать в учебных поединках. Уже этим вечером «Кирасиры» с нанесенными эмблемами восходящего солнца крутились в пилотажной зоне. Поначалу японцам не понравился этот аппарат. Но через пару вылетов они вполне освоились…

***

Трое японских солдат с нарукавными повязками санитаров вместе с худощавым унтер-офицером несли на двух носилках раненых офицеров японской армии. Один раненый был совсем юным младшим офицером, с животом туго перетянутым окровавленной повязкой. Он метался в бреду, выкрикивая бессвязные слова. Если бы он не был привязан к носилкам брезентовыми ремнями, то давно уже выпал бы на землю. Второй офицер был немолод, и его лицо по японским канонам красоты не выглядело красивым. Для этого было несколько причин. Во-первых, через это лицо пролегло несколько запекшихся кровью следов от осколков. Во-вторых, оно было перекошено гримасой боли в основном от ранения в область груди. А еще одна причина, которая не было особо заметна, если не присматриваться, могла бы свидетельствовать о значительной доле континентальной крови в жилах этого самурая. Сборный медицинский пункт был уже близко, об этом свидетельствовали многочисленные группы санитаров, снующие в округе. Казалось бы, вот она цель, стоит только ускорить движение и она будет быстро достигнута, но склоненные под тяжестью ноши, солдаты не спешили прибавлять шагу. Они осторожно и незаметно осматривались вокруг. Унтер-офицер тихо по-корейски произнес

— «Нужно сначала пропустить вперед вон ту санитарную машину, тогда у них не будет времени к нам приглядываться. Отойдем с дороги». Санитары устало отошли к обочине. Машина пронеслась мимо, обдав их клубами пыли и исчезла из виду за ближайшим холмом. Спустя еще четверть часа раненых офицеров, наконец, приняли у санитаров пожилой усатый хирург и его помощники. Унтер-офицер передал ему две командирские сумки и сказал несколько слов по-японски. Врач удивленно нахмурил брови.

— Унтер-офицер, вы уверены в этом?

— В том, что я это слышал, уверен, господин майор. А вот правда ли это  не знаю.

— Тогда об этом нужно срочно рассказать господину подполковнику Фудзиро.

— Возможно, господин Дайго снова очнется, и расскажет больше того, что уже сказал…

— Возможно, возможно. Ладно, оставьте пока у дежурного номер своей части и фамилию. Если потребуется, вас вызовут. Идите.

— Слушаюсь.

***

Битва в районе горы Баин-Цаган набирала обороты. Канонада, то затихала, то разгоралась снова. В небе то и дело сходились в яростных схватках краснозвездные и осененные восходящим солнцем самолеты. Некоторые из них падали прямо в полосе, где наземные войска уничтожали друг друга. За прошедшие два дня четверо санитаров успели вынести еще многих тяжелораненых на этом и на соседних участках фронта. На разных участках были другие пункты приема раненых и другие дежурные врачи. Внешность санитаров периодически менялась. Так унтер-офицер, то носил усики, то большие очки, то он становился фельдфебелем, то наоборот, превращался в рядового. Иногда они передавали раненого другим санитарам под предлогом полученного приказа от своего непосредственного начальства. Коллеги ворчали на них, но забирали ношу и обещали передать врачу услышанные ими в бреду слова. В целом, их работой везде были довольны, вот только те раненые, вместе с которыми они передавали планшеты и сумки с документами, и которые по их словам бредили, сообщая важные сведения, почему-то поголовно не выживали. Среди таких погибших, по стечению обстоятельств, оказалось несколько вытащенных из разбитых самолетов японских летчиков. И еще днем позже рядом с линией фронта уже другие санитары обнаруживали погибших коллег с фамилиями, о которых недавно справлялась фронтовая контрразведка. Впрочем, спустя несколько дней, троих санитаров, доставивших якобы бредящих офицеров к врачам, контрразведчики все же отыскали, но те повторяли примерно одно и то же. «Господин, я всего лишь солдат и плохо знаю грамоту. А тот офицер кричал всю дорогу. Если мне не нужно было говорить об этих криках доктору, то я очень прошу меня простить».

Вечером третьего дня в прифронтовой полосе пылила открытая легковая машина. На заднем сиденье сидело двое молодых японских офицеров. Причем, один из них, судя по знакам различия, был капитаном авиации. Еще двое солдат охраны сидели на передних сиденьях. Номер этой машины относился к штабу японской дивизии с соседнего участка фронта, поэтому ее не останавливали. Машина сама в нескольких местах останавливалась рядом с небольшими подразделениями. Молодой пехотный подпоручик подзывал ближайшего унтер-офицера, а его старший по званию коллега из авиации властным голосом задавал вопросы фельдфебелю и, небрежно кивнув на его заполошные ответы, громко подводил итог

— «Поехали! Ничего-то эти бестолочи не знают. Думаю, в штабе твоего полка нам помогут. Побыстрее, Омаэ!».

Солдаты испуганно провожали глазами машину, и бежали докладывать своим офицерам. Но те, выслушав их, обычно только махали рукой «Мол, эти спесивые летчики всегда так себя ведут».

Дождавшись темноты, машина аккуратно свернула в сторону одной из переправ и встала в хвост длинной очереди уходящих в тыл порожних и санитарных грузовиков. К машине подошел унтер-офицер и пара солдат из охраны переправы, они проверили у офицеров документы и, не найдя причин для продолжения разговора, отошли к посту охраны. На другой стороне реки перед переправой выстраивались несколько батарей полевой артиллерии. Водитель и пассажиры вышли из машины. Водитель сразу открыл капот и багажник, остальные вытащили из машины какие-то мешки и толстый тяжелый рулон, похожий на брезент. Водитель и второй солдат взяли ведра, отправились на берег реки за водой и принялись мыть машину. Бродящие у переправы патрули с фонариками пока не обращали на них и их начальство никакого внимания.

Было уже почти четыре часа ночи. Наплавной мост освободился от пехоты и стоявшие в ожидании батареи начали осторожно переправляться с восточного берега на западный. За ними качнулись вперед несколько глубоко присевших на рессорах грузовиков. Офицер шепотом переспросил одного из солдат по-русски, тот ответил ему так же тихо, но по-корейски.

— Время не перепутал? Точно, сейчас прилетят?

— Точно, Чан. Еще минут пять и пора будет уходить.

В этот момент к машине приблизился какой-то пехотный поручик с несколькими солдатами. Он уверенно подошел к авиационному капитану и, четко отдав честь, проговорил.

— Господин капитан, мне нужно поговорить с вашим сопровождающими.

Капитан, пожав плечами кивнул, и поручик, резко обернувшись ко второму офицеру, проговорил.

— Подпоручик, возьмите с собой своих солдат и идите за мной к вам есть несколько вопросов.

В небе над головами послышался тихий, но приближающийся гул моторов…

***

В этот вылет Павлу снова не брали. Боевых вылетов пока было не особо много. В лучшем случае, два-три в день, и все в основном на перехват и патрулирование своих же ближних тылов. Сегодня был запланирован ночной вылет. Павла рвалась лететь вместе со всеми, но Горелкин еще раз подтвердил свой приказ, пока рука не заживет, лечиться и учить других на земле. Вот она и учила.

Для совместных полетов с пленными японцами пришлось укатать отдельный аэродром в пяти минутах лета на северо-восток от главной базы. Туда перевели бóльшую часть зенитных средств, протянули прямой телефон и отрыли индивидуальные капониры для учебных истребителей. Сначала всех японских пилотов начали тренировать на двухместных УТ-2 и УТИ-4. «Кирасиров» на том аэродроме было пять. Собранный из щитов барак с решетками на окнах стал для японцев временным пристанищем. Но кормили их нормально. Павла решила навестить там японцев когда уже сможет нормально летать.

А пока у нее хватало и других дел. Последние дни она моталась на автомашине с охраной, налаживая взаимодействие с ближайшими постами воздушного наблюдения. На базе она несколько раз разбирала вместе с летчиками свой перехват в районе аэродрома, рассказывая крылатому воинству как работала, и что пришлось бы делать, действуй разведчик иначе. Облепив со всех сторон кабину мотореактивного И-14, начлет и пилоты тщательно разбирали управление «Тюльпанами» в наборе высоты и во время атаки. Более благодарных слушателей трудно бы было отыскать. Потом она добилась от начальства, чтобы каждому пилоту эскадрильи разрешили сделать пару взлетов со включенными «Тюльпанами» до высоты пяти километров. Из тех, чьи результаты были признаны отличными сформировала три учебных «реактивных» звена. Два во главе с Таракановским и Супруном, и одно для себя. Вот этих «курсантов» она учила перехватывать разведчиков на десятикилометровой высоте. Сама при этом летала на Р-10 с Борисом Глинкой стрелком. Начальство немного поворчало, но разрешило.

Глинку и Симаго она заставила учиться на обоих типах мотореактивных самолетов. А из пилотов Р-10 выбрала лейтенантов Куранова и Петрова для обучения на «отюльпаненных» Р-10 и заставила всех пятерых, сменяя друг друга, вылетать с ней в тренировочные вылеты с запуском ВРДК на высотах от восьми до одиннадцати тысяч метров. Сидя в кабине стрелка, она прямо в полете поправляла огрехи новичков. Потом она передала все это воинство на обучение испытателю Сорокину. Причем обучение шло взаимное: тот учил их особенностям работы «Тюльпанов», они его  боевой работе разведчика.

После этого Павла ввела постоянное дежурство в кабинах мотореактивных И-14, имеющих «огневой опыт» пилотов. Результаты всех этих тренировок пока были не ахти какие, но зато, в случае появления разведчика над базой, его могла встретить уже сразу пара оснащенных ВРДК истребителей. А в случае необходимости, один Р-10 с «Тюльпанами» можно было моментально отправить в скоростной и высотный разведывательный полет.

Испытания и тренировки с эрэсами пока буксовали. Самих снарядов было немного. Ванин с Горелкиным уже затребовали пополнения боекомплекта, но ракеты и новые пусковые блоки еще были в пути. Несмотря на это Павла снова смогла убедить командира разрешить каждому пилоту слетать на полигон для отстрела оружия сначала вхолостую, а потом сделать каждому учебный огневой вылет. В огневом вылете учебная наземная цель сначала пристреливалась с тысячи метров трассирующим очередями из пулеметов. В следующем заходе в сторону цели выпускались вставленные в стволы березинских пушек надкалиберные 45-мм снаряды, и уже в завершение тренировки летчик должен был залпом выпустить по цели пару РСШ-60. Времени на подготовку огневого вылета было мало, поэтому 45-миллиметровых снарядов изготовили всего по паре штук на полтора десятка самолетов. Оружейники капитана Ванина за пару дней сотворили чудо. К осколочным танковым снарядам приделали донце с хвостовиком, вставляемым в ствол авиапушки. Это чудо оружейной мысли должно было выстреливаться из ствола холостым ШВАКовским патроном, дальше оно летело за счет инерции. Сначала все опасались, что снаряд будет в полете кувыркаться, но пробные стрельбы успокоили, снаряды летели относительно ровно. Правда, скорость при стрельбе истребителю нужно было держать минимальную, километров двести. И почти сразу после выстрела нужно было набирать высоту, так как боеприпас улетал от самолета очень лениво и совсем не прицельно. Причем, чтобы случайно не подорвать свой же самолет, если первый патрон не выбросит 45-мм снаряд, лента на всякий случай была снаряжена аж тремя идущими подряд холостыми патронами, за которыми уже следовали боевые.

На пару таких огневых тренировок было приглашено местное авиационное начальство. Смушкевич слегка хмурился своим фирменным взглядом. Гусев, Лакеев, Грицевец и комэски внимательно смотрели, как шесть И-14, словно бы изображая карусель, парами выходят в атаку на учебную цель. Пулеметные очереди сменяли сначала пуски 45-мм снарядов, потом залпы 20-мм пушек. И уже затем звучали не особо эффектные из-за малого количества выпущенных ракет залпы эрэсов. Гостям объяснили, что ракеты экономят, поэтому настоящее представление будет проходить уже для японцев. Лакеев вытребовал себе и Грицевцу по учебному вылету с парой эрэсов, и едва покинув кабину, тут же отвел Смушкевича в сторонку. Минут пятнадцать он ему что-то страстно доказывал. В тот же день за Горелкиным приехал на броневике Виктор Михайлович, и повез его к Смушкевичу. Вечером этого же дня эскадрилья стала готовиться к вылету.

И вот до ночного вылета эскадрильи осталось всего несколько минут, а Павла все стояла, задумавшись. Только что перед штабом прозвучал очередной ее предполетный инструктаж, но в этот раз она почему-то не спешила отпускать пилотов. Павла стояла перед тускло освещаемым фонарями строем пилотов, напряженно вглядываясь в их лица.

«Они ведь еще такие молодые… Ей-же-ей, ведь совсем еще мальчишки. Я сама практически любого старше вдвое. Э-э-эх. Есть, правда, среди них человек семь, которым уже за двадцать пять. Да и остальные, вроде не совсем уж зеленые. Как-никак столько тренировок было, да десяток вылетов в боевых условиях сделали. В штурмовых атаках, вон поучаствовали. У нескольких парней ведь уже и сбитые есть. А все-таки страшно мне их одних отправлять. Вон и Борька сегодня без меня полетит. Всего третий вылет у него, но Дементьев в нем уверен. Этот болтун всегда во всем уверен. А вот мне тревожно за них. Как там они справятся? Вдруг там… А ну, не каркать!».

Павла мысленно стукнула себе ладонью по губам. Обычно она перед вылетом рассказывала летчикам какую-нибудь шутку, но сегодня ее юмор иссяк. Однако показывать подчиненным свою обеспокоенность она права не имела. Найдя глазами Глинку она, чуть улыбнувшись, подмигнула ему. Потом обернулась к комэску, и четко доложила.

— Товарищ капитан. Инструктаж проведен, эскадрилья к вылету готова.

— Это хорошо, что готова. Всем разойтись по машинам и ждать команды на взлет.

Дождавшись, когда летчики покинут пятачок перед штабом особой эскадрильи, Горелкин внимательно заглянул в глаза заместителя. Что-то прочитав в них, он закуривая папиросу, спросил.

— Павел Владимирович, ты чего сегодня смурной такой?

— Гм. Да вот, Иван Олегович, все никак не привыкну на земле оставаться, когда наши вылетают. Там, рядом с ними мое место, товарищ капитан. А тут, в ожидании вашего возвращения, от разных мыслей с ума сойти можно.

— Ты это брось, начлет! Нечего тебе за нас переживать. Ты уже и так для ребят все, что мог сделал и даже больше. То, что сейчас у каждого из них есть опыт и такая подготовка, которая японцам и не снилась, в этом твоя заслуга. А пока не выздоровел, давай, вон радистов и переводчиков дальше мучай. Тебе Полынкин передал полученный вчера самолетом аппарат для проволочной звукозаписи?

— Передал.

— Вот и давай, работай. Некогда нам раскисать. А за то, что там сегодня в районе цели будет происходить, ты уж так особо не переживай. Нам сегодня с земли помогать будут, так что все у нас там будет путем.

— Есть не переживать. Разрешите идти.

— Иди. Полынкин как раз тебя зайти просил …

***

— Подпоручик Мицудо! Я последний раз вам повторяю свои вопросы. Когда вы были завербованы коммунистами и с какой целью вас направили сюда?

— Господин майор, я прошу дать мне возможность смыть свой позор. И прошу выделить мне секунданта.

— Вы отказываетесь мне отвечать?

— Нет, господин майор. Я не могу солгать вам, поэтому не могу выдумывать ответ на этот вопрос. Мне просто повезло, что я остался жив, ведь атака наших летчиков пришлась на пятый по счету учебный вылет. И на моем месте мог бы оказаться любой из попавших в плен пилотов.

— Значит, вы говорите, что вам просто повезло…

Майор устало снял пенсне и протер запотевшие стекла.

«Сложный случай. Неужели этот мальчишка говорит правду? Он конечно ранен, а самолет превращен в решето. Но такого ведь просто не может быть. Не бывает таких чудес на войне, если враг специально их не подстраивает. Или все-таки может и бывает? В любом случае нужно об этом докладывать генералу».

***

Лидирующие Р-10 уже подходили к переправе, когда внизу замигали огни. Десять минут назад разведчики по радио обнадежили тем, что они заняли позицию у цели и готовы встречать самолеты. Сейчас темноту ночи нарушили мерцающие огни выстрелов и одна за другой взлетающие в сторону цели цветные осветительные ракеты. Самолет-разведчик отвалил в сторону и истребители, звеньями по четыре машины, устремились в атаку на слабо подсвеченную цель. Зенитные орудия японцев, наконец, тоже проснулись. По небу зашарило четыре прожектора, лучи которых то и дело наполнялись огненными всплесками и ватными облачками разрывов. Истребители сначала сбросили зажигательные авиабомбы, потом разделились. Часть И-14 атаковала плюющиеся огнем зенитки, остальные нацелились на понтонный мост и стоящую на берегу технику.

Вот залп авиапушек поджег несколько стоящих на берегу автомашин со снарядами. Разгоревшийся пожар и взрывы хорошо осветили понтоны и через несколько секунд уже по ним ударили стокилограммовые авиабомбы. Единственная пара вооруженных эрэсами И-14 разрядила свои блоки в сторону обнаруженной на берегу длинной очереди автомашин. Остальные истребители продолжали бомбить понтонный мост и расстреливать живую силу и технику японцев из пушек и пулеметов.

Когда в небе распустились зеленые ракеты и истребители разрозненными группами отправились домой, в воздухе уже звучали моторы других самолетов. Лакеев все-таки смог уговорить командующего на проведение ночной атаки по подсвеченным пограничниками целям…

***

На следующий день командующий ВВС японской группировки генерал Мориги вызвал к себе начальника авиаразведки. Ночная атака переправы привела его в состояние тихой ярости. Время шло, а японские ВВС так и не могли достойно противодействовать новой авиатехнике русских.

— Это что касается предполагаемых характеристик этих самолетов. Более точно можно будет говорить, когда изучат обломки сбитого аппарата… Теперь о предполагаемом районе их нахождения…

Генерал слушал с чуть прикрытыми глазами и непроницаемым лицом, хотя ему очень хотелось рявкнуть на подчиненного. Столько времени прошло, а его летчики не могут ничего сделать с этой бедой. Да и были бы сведения о противнике, но то что рассказывал подполковник его совсем не устраивало.

— И это все?

— Ваше превосходительство, это самая новая информация об этом противнике. Если бы тот разведчик успел передать по радио координаты, то сведения были бы еще точнее. К сожалению, командир шутая погиб, не успев передать координат. У нас нет своей агентуры, но по тем данным, что нами получены от армейской разведки, можно примерно определить район дислокации этих самолетов. Кроме того, все три ночные операции были проведены примерно одинаково, что дало нам возможность определить обратный курс и примерное удаление их авиабазы от цели. Исходя из этого, нам известен примерный район поисков. Но прежде, чем рекомендовать нанесение воздушного удара, было бы целесообразно произвести доразведку…

— То есть это все сведения? Примерный район расположения секретной русской авиабазы и слухи, блуждающие на соседних аэродромах коммунистов. Плюс панические перешептывания деморализованных ночными авианалетами тыловиков, обезумевших от страха солдат аэродромной обслуги и зенитчиков. Ну и еще ваши домыслы о предполагаемой природе этих ночных демонов. И это вы называете новой информацией, подполковник?

Генерал говорил внешне спокойно, словно бы рассуждающе, но его заместитель по авиаразведке ощутил холод от этих слов.

— Я хорошо знал вашего отца Субуро-кими и хотел бы так же гордиться вами, как он когда-то гордился мной.

Командующий авиацией сделал торжественную паузу

— Я верю, что вы сможете найти это гнездо демонов очень скоро. Пригласите сейчас майора Диндзё, уверен у него есть для нас с вами интересные новости.

Подполковник с достоинством поклонился и вышел. На его непроницаемом лице читалось почтение и смирение. Ни капли обиды не отразилось в его глазах. Только что в довольно мягкой форме ему высказали неудовольствие, но он знал, что это было лишь поводом для отдания ему нового важного приказа. Субуро хотелось поскорее услышать пожелание своего командира и рвануться навстречу указанной цели. Желание действия медленно сжигало подполковника изнутри, но внешне он оставался столь же спокойным и бесстрастным.

Спустя несколько минут беседа продолжилась с новым участником.

— Мы слушаем вас, майор.

— Ваше превосходительство, мы тщательно изучили обломки, окончательное заключение еще не готово, но уже сейчас можно говорить о действительно передовой конструкции противника…

— Название модели самолета вам удалось установить?

— К сожалению, нет. Аппарат был сильно разрушен, даже не столько зенитным огнем сколько взрывчаткой, находящейся на борту. Всё наиболее важное оборудование самолета было перед вылетом заминировано коммунистами. Наше счастье, что не все заряды сработали штатно, иначе изучать нам было бы почти нечего.

— На какую скорость рассчитан этот самолет и каково его назначение?

— Судя по прочной металлической конструкции с усиленными лонжеронами крыла и гладкой обшивкой, это нечто среднее между высотным перехватчиком и штурмовиком. По всему видно, что самолет новый, выпущенный не больше года назад, хотя отдельные детали можно датировать концом 1937 года. Двигатель совсем новый и значительно более мощный, чем другие моторы коммунистов, хотя и представляет собой модификацию известного нам американского мотора Райт-Циклон. Он мощнее новейших моторов наших истребителей примерно на одну пятую. Самолет имеет чистые формы и по предварительным оценкам способен разгоняться до 245-250 миль в час. Но это без внешней подвески. Про скороподъемность можно предположить, что она вероятно немного ниже, чем у Ки-27 из-за более тяжелой конструкции. Для перехвата Ки-15 этих данных пока недостаточно, если, конечно, не применять дополнительно чего-нибудь еще. Вот этим-то дополнением и оказались их ракетные ускорители. С их помощью самолет может в течение пяти или десяти минут поддерживать горизонтальную скорость, превышающую скорость Ки-15, то есть около 270-275, а может и 280 миль в час. Конструкция ускорителей многокамерная, но об их характеристиках более точно можно будет говорить, получив ответ из Токио. С выключенными ракетными связками под крыльями, максимальная скорость аппарата вероятно не превышает 230-235 миль в час и самолет становится почти не опасным для нашей авиации. Возможно, именно поэтому коммунисты и нападали ночью. Вдобавок горизонтальная маневренность этого аппарата явно недостаточная. Вероятное время его виража около двадцати трех-двадцати пяти секунд. Об этом свидетельствуют остатки элементов механизации крыльев…

— Расскажите поподробнее о вооружении этой «Серебряной Нагинаты».

— Удачный эпитет, ваше превосходительство. Аппарат действительно напоминает алебарду или тяжелый меч. Пушечное вооружение самолета очевидно предназначено, как для стрельбы короткими очередями по воздушным целям, так и для штурмовых действий. К сожалению оба орудия были полностью уничтожены самоликвидаторами. Мы смогли установить только калибр в полтора дюйма и примерный размер боекомплекта около тридцати патронов на ствол в металлической ленте. Гильза патрона по своей форме сильно напоминает гильзу Гочкиса, но заряд пороха в ней слабее. Сама же пушка достаточно мощная, вот только взрыватели у коммунистов оказались очень ненадежными. Именно благодаря их отказам мы смогли собрать неплохую коллекцию неразорвавшихся снарядов. Кроме пушек, эти самолеты используют при штурмовке обычные пулеметы Шпитального, а также осколочные и зажигательные авиабомбы. Последние, как правило, представляют из себя переделанные шрапнельные снаряды к орудиям Великой войны и даже к более ранним системам. Видимо на бомбовом вооружении коммунисты решили слегка сэкономить и теперь вот используют все, что им под руку попадется…

— Вам есть что добавить о характеристиках самолета, майор?

— Пока мне нечего добавить, ваше превосходительство, но эксперты еще работают.

— Благодарю вас, майор. Вы свободны.

Эксперт поклонился и вышел из кабинета. Генерал задумчиво разглядывал разложенные на столе фотографии. Субуро долго ждал, опасаясь тревожить командующего в минуту раздумий, но через пять минут ожидания все же решился задать свой следующий вопрос.

— Ваше превосходительство. Возможно стоит показать эти фотографии тому смелому подпоручику Мицудо, который угнал у коммунистов самолет и утверждал, что видел эти самолеты и аэродром во время неудачной попытки побега.

— Ему их уже показывали и он уже подтвердил, что это действительно один из тех самых пушечных самолетов. Более того, по его словам их было на аэродроме не меньше трех десятков. А три десятка это уже большая сила. Кроме того неизвестно, один ли такой аэродром и все ли самолеты были на месте. И раз это самое место вам, подполковник, уже примерно известно, то пора планировать продолжение.

— Этот так, ваше превосходительство, но возможно стоит провести уточняющую разведку? Я прошу вашего разрешения…

— Не разрешаю. Вчера уже был потерян один ваш разведчик еще на подходе к этому району. Полученных вами ранее сведений пока достаточно. А вот помочь вашим коллегам из армейской разведки, нам с вами, подполковник, придется.

Вызвав звонком адъютанта, генерал попросил подать машину. Через полчаса в небольшом доме на окраине Хайлара генерал и подполковник привычно поздоровались с генералом Янагито Гендзо, а затем со смешанными чувствами пожали руку высокого светловолосого человека лет сорока пяти…

«Гм. Демон с голубыми глазами. Не хотел бы я иметь такого врага. Правда, у коммунистов наверняка уже сейчас много толковых сотрудников. Но пока они еще не особо многому научились. А вот этот человек знает и умеет даже слишком много. Судя по тому, что мне рассказывал генерал Гендзо, про этого человека уже двадцать лет назад складывали легенды. Хорошо, что он сейчас воюет на нашей стороне…»

***

Перед этим занятием Павла снова насела на Ванина с привычным требованием ускорить проверку электропроводки к местам внешней подвески. Новые гостинцы в виде 33 блоков реактивных снарядов поступили за два дня до уничтожения Павлой разведчика, но руки до них у начтеха дошли только сейчас. Павла чувствовала что «вот-вот начнется» и регулярно поторапливала капитана. Харьковчане прислали по тридцать ракет к каждому блоку и теперь можно было продумывать более серьезные испытания нового оружия. И как ни шипел врач на товарища лейтенанта, но не вынеся подкрепленного многолетним партийно-активистким опытом «мозготраханья», уже на следующий день после ранения разрешил начлету небольшие физические нагрузки. И не ранее чем через неделю разрешил полеты. Но Павла провела беседу с комэском и убедила его, что сейчас начлет, то есть лейтенант Колун, не может не участвовать в боевых вылетах эскадрильи, хотя бы в качестве наблюдателя. Горелкин понимал, что грядут первые потери и со скрипом согласился. Сегодня лейтенант Колун смог выбить себе разрешение на физкультурные занятия. Предплечье немного побаливало, и Павла старалась не думать об этом. Партнер был внимателен и старался не перегружать своего выздоравливающего после ранения визави. Танец продолжался к обоюдному удовольствию сторон.

«Сидишь, Валера? Ну сиди-сиди, много ты тут высидишь. Огорчил ведь ты намедни свое начальство, нечего сказать. И в шпиона из «волыны» не попал, и летать с ним теперь на Р-10 не сможешь. Небось, за эти несколько дней и сам седых волос нажил, и нашего радиста уже замучил до полусмерти, пока указания от своего куратора уточнял. Ничего-ничего, посиди, погляди как твой тиранически обожаемый шпион на татами танцует. Хотя какое это, нахрен, татами…»

— Господин лейтенант. У вас очень интересная школа. Странная, но очень интересная. Хотя вряд ли вы этот стиль специально себе ставили. В нем нет красоты и законченности. В Европе есть такой термин…эклектика. Этот термин можно… сказать про ваш стиль боя.

— И что же в нем странного, Огита-сан?

— Ваш тренер, по всей видимости, был европейцем и учил вас очень недолго… Но среди приемов много э-э-э… вариаций ката китайского и корейского происхождения. Я не уверен, но думаю, что вы много лет занимаетесь разными стилями борьбы. А вот свой особый стиль ударов у вас выработался вероятно не так уж давно. Может быть за последние лет пять…

«Гм. Хорошо видит и слушает музыку тела, этот капитан. Да и машется он прилично. Что-то очень знакомое в его стиле карате. Ведь явные примеси джиу-джитсу присутствуют. Вот ведь склероз, никак не вспомню. Но совершенно точно, что наш начспортлаг об этом рассказывал. Скрипи, извилинка, помогай, родная! Надо мне этого сенсея просчитать. Хотя, зачем мне это? А хрен его знает зачем. Чувствую, что надо, вот и буду его логарифмировать…»

— Господин лейтенант, вы что-нибудь слышали про мастера Хиронори Оцука?

— Первый раз слышу это имя, господин капитан.

— Жаль. Его стиль родился недавно, и как отдельному стилю ему всего лишь пара лет. В прошлом году он, наконец, официально зарегистрировал его в Федерации единоборств Японии…

«Угу. Обманные движения пошли. Почти как в айкидо. И до хрена же всяких финтов у него… Хм. А может он про айки мне тут сказки рассказывает. Да нет, вроде. Там и главного сенсея по-другому звали. Да и вроде уже после войны он свой особый путь придумал. Но что-то неуловимо знакомое. Есть тут какая-то связь с айкидо, седалищным нервом чую! Я хоть и не занималась им по-настоящему, но приемы-то видела и даже пробовала. Есть разница, но есть и сходство. Гм-м. Нет, все-таки это какое-то карате. Знала бы я еще хотя б названия и основные особенности всех его стилей. Хотя… Есть! Вспомнила! Спасибо тебе, родная, волнистая! Наверное, Вадо Рю это. Начспортлаг тогда в походе с Максом Темновским языками зацепился. Все спорили они какой стиль лучше. Макс ему всю свою эрудицию на голову высыпал. Узнал он где-то, что этому в те годы еще экзотическому Айки До, американцы свой спецназ ВМФ и ЦРУ обучают. Вот и наседал на нашего старика, мол «фигня это ваше карате, и самбо и дзюдо фигня». А тот его и спросил, в чем мол главное преимущество айкидо? Ну этот «поддубный котяра» и начал растекаться про использование силы противника. А начспортлаг его двумя фразами тогда словно двоечника на экзамене срезал. Так что это скорее всего Вадо Рю – путь мира. И этот стиль уж точно не хуже айкидо. М-дя. Хороший мне в этот раз партнер попался…»

— Господин лейтенант, прошу простить меня, но мне все время кажется что вы меня совсем не слушаете. Словно бы… э-э-э… витаете в облаках.

— Ну что вы, господин капитан, я весь во внимании. Что вы имели ввиду, когда говорили мне про мой не совсем правильный «взгляд далекой горы»?

— Хм… Возможно я ошибся. Я имел ввиду, что нужно очистить мысли, а у вас чувствуется напряженная работа рассудка. И… определенно, ряд ваших приемов взят из тайдзи-цюань и дзю-дзюцу. Я в этом почти уверен. Но вот ваши движения ногами… Гм. Это скорее всего что-то европейское. В любом случае, мне с вами очень интересно заниматься.

— Взаимно интересно, господин капитан.

«А Валера-то, глядел, глядел на наши танцы, да и заскучал. Сперва, словно дрелью дырявил нас своим взглядом. И чего только он там высматривал? А уши-то его будто бы даже шевелились. Жаль, мне нельзя было отвлекаться и повнимательнее вглядеться. Даже вроде бы записывать он что-то пытался. Или зарисовывать. А тут взял и вышел из ангара, оставив меня наедине с японцем. Чую, подставу этот жук мне готовит. Провоцирует, гад. Только хрен им снова, а не Юрьев день… Ничего-то вы, товарищи чекисты, не докажете. А вот японец после его ухода даже в лице поменялся, вроде что-то сказать хочет…»

— Мне показалось, что вас тут… э-э-э… слишком тщательно охраняют.

— Говорите громче, не нужно шептать. Да, меня охраняют, как и всех советских пилотов.

— Возможно это связано с вашим социальным происхождением?

— Это вряд ли, я из рабочей семьи и сам был рабочим.

— Гм. Хорошо, я вам верю. Но ваше звание ведь не лейтенант. Мне кажется, мы с вами в одном звании ходим, несмотря на вашу молодость. Все ваши пилоты к вам относятся с… очень большим уважением. Это уважение к вам даже выше, чем к вашим начальникам на этом аэродроме…

— Господин капитан, а как у вас наказывают за излишнюю самостоятельность?

«Ты гляди! Сразу взгрустнул. Да-а-а. Глядеть-то, ты, капитан, конечно умеешь, и это хорошо. Но как же ты не просек, что тут все начальство не летное, а из НКВД, и что пилоты тут у них в подчинении? А значит весь аэродром это что? Правильно! Большая настороженная ловушка это, мышеловка. Эх ты, тоже мне, аналитик. Небось репрессированного бывшего аристократа или опального комэска во мне увидел, да и решил потихоньку перевербовать. Ну-ну повербуй потенциального диссидента. Ай-ай-ай, а еще про честь офицера там чего-то при знакомстве бубнил. Даже интересно, чего он там предложить собирался. Ну и чем же ты так расстроился? Тем, что я всего лишь временно пониженный в звании за не особо злостный проступок. Эх ты, а еще «сенсей». Хотя в некоторой прозорливости тебе не откажешь. Ну, а вечером мы с тобой уже и в небе потанцуем, Горелкин мне разрешил. А завтра вечером без меня никуда не вылетит наша особая. Не отпустят меня… нахрен, сама на «Кирасире» воевать отправлюсь. Если Петрович с Полынкиным не заметят. Гм…»

***

В ходе совещания был обнародован один невзрачный но очень ценный документ, обнаруженный среди разорванных самоликвидаторами останков пилота. Это оказалось несколько квитанций на получение 37-миллиметровых снарядов из арсенала Тамцаг-Булак. В документе не было названий населенного пункта вражеской авиабазы, зато там был указан номер войсковой части и количество этих снарядов. А для понимающих людей и это было немало. Очевидно в этот раз зенитчикам аэродрома удалось сбить не рядового пилота, а кого-то рангом повыше. Восстановление разорванной взрывом полетной карты, ко всеобщему сожалению, почти ничего не дало для разгадки этой шарады. Советских аэродромов на ней не было. Отмеченные на ней два японских аэродрома и станция уже были русскими атакованы, и значит враг понимал, что там его уже ждут. Других целей на карте не было, поэтому участники совещания пришли к единодушному мнению, о нецелесообразности расчета на получение новых сбитых. Нужно было планировать другие мероприятия и ловушки. Когда же совещание, наконец, завершилось, в комнате остались лишь два генерала. У Мориги вертелось на языке множество вопросов, но он терпеливо ждал, давая возможность первым заговорить хозяину дома. Адъютант генерала Гендзо поставил на низкий столик чашечки с чаем, поклонился, и вышел.

— Прошу вас, отведайте. Этот Гьокуро собран на священной горе, в тот год, когда император запретил выращивать чай на ее склонах.

— Благодарю вас. Чай прекрасен. Генерал-доно, позволено ли мне будет спросить вас?

— Ну что еще за церемонии между нами, друг мой? Мы с вами знакомы не первый год и один на один можем говорить обо всем, не теряя времени на высокий стиль. Слушаю ваш вопрос.

— Этот Коссов сам отправится к нашей цели?

— Подполковник не может пока оставить без присмотра тренировочный лагерь Асано-бутай. Да и полковник Макото Асано его так просто не захочет отпускать. И даже такая важная операция как эта, не будет достаточным основанием для использования в качестве боевика инструктора такого уровня. Этот человек начал с нами контактировать еще в девятнадцатом. И мы очень довольны его работой. Помните ту историю с этим большевиком, как его… ах да, Лазо. Если бы не подполковник и его люди, мы вряд ли смогли бы так быстро обезвредить того мерзавца. Правда, тогда господин Коссов был еще молод и звание имел небольшое. Конечно сейчас, зная что подполковник сам прямо на месте руководит нашим новым делом, мы с вами чувствовали бы себя намного спокойнее. Но поверьте, ему есть кому поручить это дело, и эти люди справятся не хуже. Кроме того, планирование и подготовку этого рейда он проведет лично. Но потерять его в этом деле мы никак не можем, как впрочем и провалить само дело, ставки слишком высоки… Впрочем, в самый ответственный момент я не исключаю, что он захочет проконтролировать ход работы и сам отпросится у меня во Внешнюю Маньчжурию. В этом случае ни я, ни полковник Асано не будем ему препятствовать.

— Тогда, с вашего разрешения, следующий вопрос. По вашему мнению, сведениям о расположении учебного аэродрома, на котором в обучении коммунистов участвуют пилоты-тошибу, можно доверять?

— Вы думаете за несколько предвоенных лет НКВД успел переловить всех наших баргудских и русских агентов, и сейчас они работают под контролем?

— Простите, конечно же нет!

— Мой друг, вы напрасно волнуетесь. Те, кто предоставил мне эти сведения прекрасно знают чем и кем они рискуют. Здесь не может быть каких-либо серьезных ошибок или дезинформации. И предвосхищая ваш следующий вопрос отвечу, среди пленных пилотов предателей нет. Им просто предложили в учебных поединках завоевать право искупить свой позор, а тех кто будет летать лучше всех якобы отпустят. Первое условие скорее всего коммунисты выполнят, а вот второе… вероятно оно просто невыполнимо…

— У них, что собраны там такие безупречные мастера воздушного боя? Это Герои, прибывшие со Смушкевичем?

— На этот вопрос, как говорят гайдзины, я могу лишь развести руками. Мы не знаем в точности откуда взялись эти пилоты, и кто они. Выяснили пока лишь то, что это пилоты из пограничных войск, из организованного где-то на западе России нового Центра воздушного боя. Среди них есть и несколько пилотов, имеющих опыт боев в Китае, более точных сведений нет. Простите меня, мой друг, если я вас этим расстроил.

— Не стоит извиняться, генерал-доно. Моя разведка не может похвастаться и вдвое меньшим объемом разведданных. А вы уже и так очень много знаете о том, что там происходит. А можем ли мы использовать тех пленных пилотов для получения пригодного к полетам нового самолета. Ведь аэродромы расположены довольно близко друг от друга?

— И этот ваш вопрос тоже не простой. Я понимаю, мой друг, как бы вам хотелось этого. Но ответ на него, мы с вами, вероятно, в скором времени услышим от полковника Коссова…

***

Эскадрилья возвратилась из боевого вылета. В этот раз начлет оставался на земле. Прошедший вылет был не особо спокойным, ведь в этот раз кроме пулеметов самолеты применяли по противнику только осколочные авиабомбы. Удар по наземным войскам был проведен немного в стороне от плоскогорья, на участке слабо прикрытом зенитными средствами противника. Бочков не хотел полностью раскрывать И-14 до завершения операции с японцами, и приказал маскироваться под обычные «ишачки», а пушки применять только в экстренном случае. Случившаяся на обратном пути небольшая дуэль с шестеркой залетных Ки-27, закончилась вничью. Никто не был сбит, но двое пилотов были легко ранены пулями. Три самолета требовали двухдневного ремонта. Внизу под самолетами горели танки. Советские танки. Пилоты эскадрильи скрипели зубами от досады, но так и не выпустили ни одного восьмилинейного снаряда по противнику. В противном случае счет был бы другим. Начальство чесало в затылке. Горелкин видел, во что обходится запрет на применение пушек. И еще он видел, как горели рядом с плоскогорьем несколько брошенных на штурмовку бипланов И-15бис. А рядом горели танки, те самые, которые пытались прикрыть с неба «чижи». На этих-то устаревших самолетах японские зенитчики отыгрались в полной мере. Горелкин в очередной раз матерился, и приказал прекратить полеты на штурмовку. Терять секретные машины эскадрилье было запрещено. В то же время комэск понимал, запрет на применение пушек мог серьезно сказаться на уровне потерь и пора было принимать по этому вопросу какое-то решение. Горелкин поехал за советом к Бочкову. Павла, слушая загибы комэска, стала задумчиво чертить на черновике приказа огрызком химического карандаша.

«Хм. Значит из-за нашей жуткой секретности нам теперь и штурмовать никого нельзя. А японцы спокойно эвакуируются под прикрытием зениток. И на той стороне оборону наладят, да мост под нашими танкистами подорвут. И все, приплыли. И это при наличии десантных частей в Забайкалье и Приморье. Я конечно историю не ахти как помню, но десант на Халхин-Голе вроде бы применили, только уже в августе когда окончательно самураев громили. В общем, надо думать. Задача, конечно, сложная, но решаемая»…

Перед следующим вылетом, маленький, но очень жаркий бой состоялся в штабе особой эскадрильи. Несмотря на все протесты врача, в этот раз начлет смог отстоять свое место в кабине. Ведь в этот раз удар планировалось провести в сумерках, когда эскадрилья и прикрываемые ею бомберы могут быть атакованы вражескими истребителями. Горелкин дал себя убедить, приватно прокомментировав в стиле «Убьют, домой не приходи». И вот, в начинающихся сумерках три девятки СБ выходили на цель в район японской переправы. Восьмерка начлета заняла высоту четыре пятьсот и ждала своего часа. Другая восьмерка Горелкина находилась в непосредственном прикрытии бомбардировщиков. Начальство, наконец-то, решилось. В этот раз были сняты все запреты на применение авиапушек по воздушному противнику. Еще одной причиной стало прибытие семерки И-16П, которые сегодня провели один вылет на штурмовку. И Бочков рассудил, что если японцы все же купились на подброшенную им с ТБ-3 «липу», то операцию они все равно останавливать уже не будут. А если весь тот «цирк» просвистел мимо кассы, то тем более нечего жалеть этот секрет. Пора уже, наконец, самураям отведать восьмилинейных гостинцев в полной мере…

«Вот они, мосластые! Прям как комары длинноногие. Угу. Малярийные. Гляди-ка, даже не прячутся, черти. Хоть и потрепали их орлята Смушкевича, а все же спесь с них так до конца и не сбили. Все надеются они на что-то. Ну-ну, поглядим…»

В маневренном бою особого преимущества над японцами у И-14 не было, даже скорее наоборот. Впрочем и японские истребители пока не могли нащупать слабых мест у противника. Пилоты особой эскадрильи работали внимательно и хвост свой под вражеские виражи дуром не подставляли. Чуть что, сразу уходили вверх. Японцы тоже осторожничали. Перед закатом японцы обычно летали мало, и посадка на аэродром в сумерках их видимо тревожила. После второй атаки японцев бой развалился на отдельные парные схватки. Как и договаривались, после отражения нескольких атак на СБ, Павла с Борисом Глинкой сразу ушли на высоту и следили за боем сверху. Время от времени они бросались на помощь какому-нибудь зажатому И-14, или огнем с дальней дистанции срывали атаку группы Ки-27 на СБ. Вот на «йо-йо» кому-то удалось поймать одного японца, и тот с оторванным крылом закрутился в штопоре. Чуть в стороне свою очередь по мотору получил один из И-14 и сразу стал выходить из боя, прикрываемый своим товарищем.

Японцы смогли повредить два СБ и один И-14, но все они благополучно ушли на свою территорию. Потом из района ушли отбомбившиеся СБ, а еще через пять минут поле боя покинули и японцы. Их потери в этот раз составили три машины и еще две ушли дымя со снижением. Павла смогла поучаствовать в уничтожении одного Ки-27, но в одиночку не лихачила, стараясь в основном следить за боем и больше прикрывать своих. Первый настоящий и результативный бой с вражескими истребителями завершился. Поняли ли японцы, с кем они сегодня бились, было неясно. Истребители особой эскадрильи на свою базу в этот раз возвращались без потерь. На разборе полетов Павла отыгралась за все дни своего вынужденного простоя. Сегодня от нее досталось всем. Это был первый серьезный бой с относительно крупной группой истребителей противника. И то, что он обошелся без потерь было скорее делом случая, нежели показателем мастерства советских пилотов. Но все же результат был приемлемым, и в конце Павла похвалила коллег. Через несколько минут «разбор выздоравливающего начлета» проводил уже врач авиабазы.

***

На расположенном неподалеку от штаба отряда стрельбище раздавались привычные в военной среде многоэтажные идиомы. Мужчины в оливкового цвета форме, бросались в штыковую атаку на раскуроченные предыдущими ударами ростовые куклы. Бежали через рвы, и бросали учебные гранаты. Чуть в стороне показывали красивую вольтижировку и рубку лозы несколько конников с гвардейской выправкой.

— Васкородь, прикажете обед подавать?

— Минут через двадцать. Да, и передай Перфилию Игнатьевичу, пусть он там нынче с соусами не изгаляется, а вот чешских кнедликов буду рад откушать. А пока пришли-ка ты капитана Тырсова ко мне. Да поспеши, братец.

— Слушаюсь, вашскородь!

Полковник снова задумался над новым заданием. Чем-то эта непонятная история с секретными самолетами его тревожила. Нет, в своих людях он был уверен. Они были готовы к такой работе уже давно. Но вот терять опытных людей до начала большой войны ему очень не хотелось. Если через несколько месяцев или хотя бы через год японцы, наконец, решатся, то ему, полковнику Коссову, для развертывания нормальной мобильной армии понадобится каждый обученный человек. А то, что сейчас творится во Внешней Маньчжурии, он понимал как тренировку японцев перед вторжением. Тренировку безусловно важную, но нести во время такой тренировки неоправданные потери РОВС был не готов. Вот поэтому все детали этого секретного задания нужно было тщательно продумать.

— Ваше высокоблагородие, господин подполковник! Капитан Тырсов…

— Полноте, голубчик, присаживайтесь. Кваску испейте. И как там господин Макото поживает, доволен ли он проведенными учениями?

— У него был ряд претензий, касающихся рейдовой скорости, но мне удалось его убедить в том, что скрытность в этом случае намного важнее.

— А как вы сами себя чувствуете, старая рана вас не беспокоит?

— Давно все зажило, господин полковник. Для меня есть задание?

— Есть, и очень уж оно непростое. В этом рейде, капитан, вам вашего «Гайдамака» седлать точно не придется. Собирайте сегодня группу в составе четырех человек и готовьте ее к работе за кордоном. Но с собой берите только тех, в ком вы абсолютно уверены. Внедряться не потребуется, поскольку наш далекий друг позаботится об этом. Во всем остальном готовьтесь к акции тройного действия. Инструкции возьмете у моего адъютанта. Для выполнения нашего плана от вас потребуется в первую очередь своевременное появление на сцене. Справитесь?

— Господин полковник. Опыт в этом деле у меня есть. А вот результат будет зависеть, как от качества помощи далекого друга, так и от точности разведданных предоставленных нашими близкорасположенными друзьями.

— Что ж, ваша осторожность работает вам в плюс. Видимо я в вас не ошибся. Ну-с, а теперь, голубчик, прошу вас со мной отобедать. И напомните мне заодно хронологию вашего Тунгусского рейда в двадцать первом…

***

С момента удара горелкинцев по железнодорожной станции, японскому командованию уже несколько раз приходилось корректировать свои планы. Из-за этого захват позиций на горе Баин-Цаган произошел на сутки позже запланированного. Затем вечерний авиаудар по переправе также сильно задержал полноценное развертывание второго эшелона наступающих японских полков. Но само наступление не остановилось. А вот контрудар бронечастями снова спутал все карты. Позавчера командующий первой армейской группой комкор Жуков вовремя отдал чрезвычайно рискованный приказ на нанесение по прорвавшимся в районе плоскогорья японским частям флангового удара бронечастями подвижного резерва, практически без поддержки этого удара пехотой. Танкисты понесли потери, но смогли на отдельных участках сбить врага с позиций. После этого перед советско-монгольским командованием в полный рост встал вопрос об оказании огневой поддержки танкистам. Эту поддержку смогли организовать авиачасти ВВС Первой армейской группы. Японцы же решали обратную задачу. В результате, в небе над плоскогорьем временами сходились до двух сотен самолетов. Эскадрилья Горелкина чаще прикрывала соседние участки фронта. Лишь в одном из наиболее крупных воздушных боев особая часть поучаствовала, в качестве прикрытия СБ. Японцы атаковали жестко, но так и не смогли толком пробиться к подопечным горелкинцев. СБ получили повреждения, но потерь не понесли, а прикрывающие сбили один И-97 и повредили второй. Правда, на обратном пути встречная эскадрилья «ишаков» почему-то приняла их самих за японцев и вышла на них в атаку, но вовремя разобралась и трагедии не случилось. Помимо этого в ранние утренние и в вечерние часы И-14 наносили быстрые удары по вражеским резервам. В эти дни небо чаще всего оставалось за краснозвездными машинами, а проигранное воздушное сражение и вовсе поставило войска на плоскогорье в ситуацию частичной блокады из-за воздушного господства противника. Оставался не решенным вопрос полного окружения и уничтожения японских частей на западном берегу. В штабе советско-монгольских войск одно совещание сменялось другим. Комэск особой эскадрильи, возвратясь из очередной поездки к начальству, наконец узрел то, что успел упустить в расположении за эти часы и дни военного дурдома.

— Петрович, это что?

— Хм… «Кирасир».

— Сам вижу, что не «Максим Горький»! Что с ним стало? Мне что, уже ни на задание, ни в штаб ВВС, ни к начальству, теперь отлучаться отсюда нельзя? Вы совсем тут без меня охренели?!

— Командир, тут вишь какое дело…

— ТА-А-АК. ОПЯТЬ! Чья это была идея, я тебя уже даже и не спрашиваю. Где этот охреневший… изобретатель?! Слушай, нет, я все понимаю, по нему может быть уже давно Колыма плачет. Ну нечего терять человеку, вот он и куражится. Но ты-то! Ты-то, Петрович! Ты же чекист… Ты же… Да как ты… Как ты мог на поводу у этого анархиста пойти? Ответь мне, Петрович!

— Да погоди ты, Олегыч, ругаться! Просто мы из «Кирасира» опытную машину сделали. Это теперь не учебный истребитель, а блиндированный штурмовик для атаки наземных…

— ЧТО?! Где этот «Кулибин», подкос ему в селезенку!? Где он, я тебя спрашиваю?!

Появление стремительно ставшего опальным начлета пред грозными очами начальства вначале сопровождалось трагической минутой молчания. Скорбная тишина сопровождалась чрезвычайно выразительными взглядами и медленным изменением в лице комэска. Учуяв грядущую любовь начальства к уставу, Павла первой прервала молчание с фатальной обреченностью бросающегося на амбразуру пехотинца Матросова.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

— Значит так, ТОВАРИЩ ЛЕЙТЕНАНТ… шагом марш вместе со мной в штаб… от греха подальше.

Дальнейшее уставное общение командира и его зама состоялось уже под гостеприимной крышей штабного барака. О чем там шла речь, не понял толком даже стоящий на часах боец роты охраны. Как ни старался он вытягивать и чутко вращать свой аудиолокатор в своей безумной надежде, но смог разобрать лишь отдельные слова, сказанные то шипящим свистом, то стремительно нарастающим сиреноподобным рыком. А еще через полчаса комэск, как ошпаренный, выскочил из штаба, влепил первому попавшемуся ему под горячую руку младшему лейтенанту выговор за неопрятный внешний вид. Потом, найдя начтеха, выдал ему несколько нервных указаний и, продолжая метать электродуговые искры из глаз, унесся к своему секретному начальству на прикомандированном для этой цели «Форде».

***

Невысокий пожилой человек с сугубо гражданской внешностью, внимательно прочел телеграмму и хмыкнул. Недавняя встреча видимо получила ожидаемое развитие. Никаких сомнений не было, желтолицые друзья решили пойти ва-банк и готовы были заплатить за помощь. И хорошо заплатить. Только вот глубоко внедренная агентура рейха, которая теоретически могла бы помочь им, имела и свои, гораздо более важные задачи. И терять агентов на таких непрофильных операциях было крайне нежелательно. Хотя принцип «враг моего врага…» теоретически мог обосновать перед берлинским начальством и эти хлопоты. И все же самым интересным в этой шараде был намек на нечто чрезвычайно интересное. Что, возможно, удастся добыть восточным коллегам и чем они готовы сразу же поделиться с западными партнерами. Если этот намек не окажется, на поверку, тухлой устрицей, то этому блюду будут рады многие. И партайгеноссе Удет и партайгеноссе Мильх и прочие их коллеги. Главное ведь, чтобы был результат, а в чей карман пойдет оплата за эту операцию, это ведь дело десятое. Впрочем, не стоит дразнить судьбу, себе имеет смысл оставлять лишь те суммы, которые удастся замотивировать как представительские расходы на саму операцию. А то у этих восточных друзей слишком много знакомых в рейхе.

Пожилой мужчина подошел к окну и открыл его. Внизу шумела клаксонами, звенела трамвайными звонками и журчала на разные голоса столица пока еще даже не враждебного рейху государства…

***

— Виктор Михайлович, может все-таки разрешить ему, а? Ну неужели начальство не поддержит? Идея-то ведь правильная! Или вы его в шпионаже все еще подозреваете?

— Полной веры ему пока все равно нет. Хотя, какой из него, нахрен, шпион! Так ведь и лезет под пулю! И вот что, комэск…Я, конечно, не специалист в ваших авиационных вопросах, но что мы будем делать если этого психа «Кантонца» все-таки собьют? Он ведь и так уже несколько раз по самому краю прогулялся. Как нам об этом тогда командованию докладывать? И, кстати, вдруг это как раз та задача, которую перед ним японцы поставили? Вдруг он должен наши войска и авиацию в ловушку заманить? Момент сейчас в сражении очень ответственный. Если наша ночная атака провалится, то японцы еще один день получат. Или подорвут мост, когда наши танкисты окажутся на нем. Вы это понимаете?! А еще мне сегодня докладывали, что японцы бронированный кулак на той стороне собирают. Слава богу, не у самого моста, но все же…

Горелкин не спешил с ответом, понимая что сейчас начальника лучше не дразнить созданием помех к выпусканию пара. Невовремя перекрытый начальству клапан выпуска пара может ведь и вместе с головой оторвать. Естественно, вместе с головой подчиненного.

— Не можете мне ответить! Хватит уже риска, Иван Олегович! Намедни он под пистолетные пули охраны полез, вчера с недолеченной рукой с японскими истребителями дрался, а завтра… Завтра он у тебя пилотов в конную атаку на «Виккерсы» поведет. «Кантонца», по уму бы, вообще пора уже из операции выводить. Он свое дело сделал, реактивные двигатели испытал, японцев летать уговорил. И хватит! Отправить его, к чертям собачьим, в Москву или в Харьков, и пусть он там свои новации дорабатывает и испытывает. А дальше уж мы сами.

Несмотря на середину дня, в юрте было довольно темно. Комэск стоял, задумчиво разглядывая робкое пламя керосиновой лампы. Его командир уже успокоился, и неожиданно для подчиненного проворчал.

— Переправа ему, видишь ли, покоя не дает. Не один он такой умный. Да и как он вообще сумел этот летающий хлам бронировать?

— Да из пары разбившихся СБ он вместе с техниками нарезал дюралевых листов. Взял грузовик, приволок все сюда на базу, и самого изношенного «Кирасира» ими блиндировал. А между слоями дюраля и снаружи еще и перкалью обклеил. Потом на фонарь кабины еще три слоя плексигласа дополнительно прилепил. Два изнутри и еще один снаружи. И еще уболтал Ванина сделать систему заполнения топливных баков отработанными газами.

— Да уж, броня… Хм.

— Они с Ваниным потом проверяли, сделали кусок такой тройной обшивки, да еще кусок остекления фонаря, и стреляли по ним из винтовки. На дальности триста метров сквозного пробития дюралевого бутерброда нет. А фонарь с четырехсот пятидесяти метров надежно пули держит. Машина конечно здорово потяжелела и аэродинамика у нее теперь не ахти, как ее перкалью ни обтягивай. Поэтому, и скорость, и маневренность сильно увяли. Зато на таком блиндированном самолете да еще с шестью ПВ-1 и бомбовыми кассетами не страшно японские позиции штурмовать. Двигатель, конечно, сильно перегревается на боевом режиме, но при этом пулеметный и ружейный огонь практически не страшен. Из восьми наших учебных «Кирасиров» можно хотя бы шесть таких штурмовика на время операции сделать.

— Хм. Шесть самолетов. Всего шесть. А что ты там про ПВ-1 говорил? Это ж почти обычные «Максимы»… Там же вроде бы раньше пушки на крыльях этих «Кирасиров» стояли?

— Пушки Курчевского еще в Житомире демонтировали, только проводка осталась. Мы ее в том налете на аэродром как раз и использовали, помните? А тут Павел вместо каждой пушки пару ПВ-1 поставил. Вроде нормально бьют, кроме него еще пару командиров звеньев пробовали.

— Вы б еще блоки ракет на него повесили. Чтоб они поскорее японским спецам достались…

— Блоки ракет навесим, когда этот «летающий танк» зачет по выживанию в зоне огня с земли сдаст. Вот тогда и впрямь из него «Кирасир» получится.

— И сколько времени займут эти ваши поделки? Японцы-то ведь уже на том берегу основательно закрепились. На этом берегу их сейчас танкисты так утюжат, что сами половину танков уже потеряли. А ночью самураи будут по починенным переправам на свою сторону уходить. Смушкевич, конечно, завтра планирует бомбовый налет. Но это завтра. Потом снова танкисты в атаки пойдут. И уж если в этот раз наши на тот берег не прорвутся, то еще через день они мост расшибут и тогда их оттуда уже ничем не выкурить будет. Ведь те наши мосты, что южнее расположены, не позволяют нам быстро перебросить войска в центр. А потом нам самим на тот берег под их огнем переправляться придется, иначе затянется война. Так все-таки, сколько времени вам для этого нужно?

В голосе главного монгольского чекиста прозвучала робкая надежда на неосуществимость данной затеи, но эта мольба так и осталась неуслышанной.

— Да я вообще-то, не дожидаясь вашей команды, уже распорядился продолжить переделку шести аппаратов. Сперва четыре хотел делать, а потом понял, что и шести маловато. Часам к трем ночи Ванин обещал закончить, значит можно планировать налет. Первый-то образец уже со вчерашнего дня летает. И потом, Виктор Михайлович… вы же читали этот план операции. Идея-то толковая, можно так самураям врезать, что только пятки их сверкать будут. Да и танкистам нашим поможем. Нам бы хотя бы три ТБ-3 раздобыть и еще хоть роту десанта. А танкисты, да пусть они сразу после налета атакуют и на плечах японцев на тот берег врываются. А? Виктор Михайлович…

— Опять самовольничаете вы, товарищ старший лейтенант госбезопасности! Думаете, я сам японцев прищучить не хочу? «На плечах японцев». Или, может, думаете легко мне будет сейчас разрешение у командования получать? И где я два десятка толковых монголов для десанта найду? И парашюты… Ладно! Готовь своих орлов, но чтоб два вылета этих штурмовиков и не больше. И с соседями согласуйте, чтобы надежно прикрыли вас. Пушки березинские, эрэсы с И-14 и эти ваши гранд-зажигалки я разрешаю использовать. Но чтоб без потерь мне…

Через час вызванный по рации капитан госбезопасности был отправлен заниматься подготовкой ночного десанта. Поставленная задача отдавала матерым авантюризмом. Впрочем половину требуемых для этого дела людей и парашюты старший майор нашел довольно быстро. Но оголять все монгольские части НКВД он не собирался, поэтому остальными участниками ночного броска должны были стать профессионалы. И эти профессионалы могли через пару часов вылететь из Амурской области двумя бортами. А командир этих профессионалов майор Затевахин, считался знатоком своего дела. Вот только отдавать ему приказы могло лишь командование военного округа, и это уравнение еще требовалось решить. Как впрочем и получить «добро» на операцию от командующего 1-й армейской группой комкора Жукова.

***

В кабинете за длинным столом сидело несколько человек в парадной форме НКВД и командиров Красной Армии. Рядом со столом прохаживался невысокий человек в полувоенном френче.

— Почему вы, товарищи, считаете, что Жуков поступил неправильно?

— Но он ведь потерял в нескольких атаках почти все свои механизированные части!

— А если так было нужно?

— Даже если так, встает вопрос о грамотности этих действий. Таких потерь наши танковые части еще никогда не несли!

— Хорошо. Раз вы в этом сомневаетесь, то немедленно собирайте следственную комиссию и сами выезжайте на место…

Через полчаса за участниками совещания закрылись тяжелые дубовые двери кабинета, и вечно подтянутый секретарь поднял черную эбонитовую трубку для получения новых указаний. А двое сияющих громадными звездами в петлицах участников завершившегося совещания шли себе по коридору, негромко обсуждая между собой услышанное и увиденное.

— Как ты думаешь, Клим, что с ним теперь за это Хозяин сделает?

— Не знаю, Семен. Вроде бы японцев Жора оттуда выбил. Может и обойдется…

— Но танков-то он сколько прос.ал! Как чужое все разбазарил. И не по-хозяйски и людей вон сколько положил. Штерн пишет, что можно было пехоту дождаться и тогда уже долбить со всей дури. Да и как он теперь без танков там наступать собирается?

— Хм. Хрен его знает как! Штерн, конечно, мужик неглупый… Но тут уж я не знаю. Я когда отправлял его туда, так ему и говорил, чтоб он быстрее японцев на место поставил. А насчет танков… Вот затем Гришу и послали, чтоб во всем разобрался. Тебе бы приказали, и ты бы туда поехал. А теперь что? Мы-то с тобой не гадалки, теперь просто ждать нужно, чем там дело кончится.

— Ладно, поехали. Завтра нас с тобой Хозяин на даче ждет. Не слыхал о чем речь будет?

— Да кто ж его знает. Тут как в гареме «Все знают, что скоро в…ут, но не знают когда, кого и за что»…

***

Павла собрала командиров звеньев на военный совет. Лейтенант Зайцев скептически начал перечислять возражения. Видимо, ему не сильно нравилась идея начлета о нанесении удара блиндированными учебными истребителями со сверхмалых высот.

— Колун, у нас совсем нет времени на подготовку этого налета  это раз. «Кирасиры» эти блиндированные мы даже испытать не успеем  это два. Будет темно, и мы своих целей не увидим, если только наши разведчики опять их ракетами не подсветят  это три…

— У танкистов тоже времени нет  это четыре. И пехота уже к атаке последнего плацдарма готовится. Хватит уже буксовать, товарищи! Сейчас наши танки все еще горят на плоскогорье! А нам мост нужен. И плацдарм на том берегу. Нет у нас времени, значит будем импровизировать. Бой уже два дня идет, сколько еще наших пехотинцев и танкистов должны погибнуть, пока мы этих гадов за реку отбросим? И пусть даже отбросим, но если мост они взорвут, то сколько людей погибнет, чтобы их оттуда выбить? Сейчас день, а впереди ночь. Мы летим ночью, значит, нам нужен свет и ориентиры в районе цели, так?

— Ну так, и что с того?

— Бочки с горючим у нас есть?

— Допустим есть. И чем они нам помогут?

— Одна неполная полутонная бочка с зажигательной смесью взорванная на высоте пары десятков метров это десятки метров горящей земли. И горящей достаточно долго. А взорвавшаяся прямо на земле… Да тоже ничего приятного для японцев. Один СБ как раз две таких посудины поднимет. А мы эти пионерские костры для себя и для наших ребят уличным освещением сделаем. Бомберы, те пусть в свете САБов бомбят, а нам их времени горения не хватит. Нам желательно надолго их оседлать, загривок покусывая. Нам маяки нужны, как кораблям во время шторма. Вот в их свете уже мы свои гостинцы уложим и ПВО местное частым гребнем причешем. Потом для наших «ракетометчиков» осветительные ракеты пустим. Хотя вот для удара эрэсами можно и одним САБом пожертвовать. Ну, неужели же этой иллюминации им не хватит для работы? Как думаешь, Дементьев, хватит твоим орлам света?

— Хм. Да кто ж его знает пока не попробуем…

Горелкин вместе с Бочковым уехали в штаб командующего армейской группы. Вопрос был серьезный и до их возвращения никто толком не знал, состоится ли вообще этот вылет или нет. Павла переживала за свою затею. Порой в ее мозгу начинали просыпаться запоздалые опасения «А вдруг только хуже будет? Вдруг просто людей погубим, безо всякого толку?». Про свою смерть ее «извилина» думать почему-то наотрез отказывалась. А вот муки совести от неуверенности в успехе долго не давали ей покоя. Наверное на борьбу с собой она потратила даже больше сил, чем на убеждение комэска. Как бы там ни было, через несколько часов начальство вернулось в расположение, и операция, которую все, включая ее главного автора, считали жуткой авантюрой, началась. Точно в назначенное время первыми взлетели «Кирасиры» и Р-10, а за ними остальные участники…

***

В начале рабочего дня все женщины на своем рабочем месте хотя бы несколько минут обычно заняты одним и тем же. Отперев амбарный замок, Маша первым делом достала небольшое зеркало, чтобы найти ответ на извечный женский вопрос «Кто на свете всех милее?». На стоящего боком к ней часового она даже не обратила внимания «Он же все время тут стоит. Или не он, но такой же точно».

— Здравствуйте, красавица! О мой бедный разум! Эту минуту я запомню до конца моих дней. И даже если мне суждено будет погибнуть в жестоком бою с врагами за нашу Советскую Родину, то в последний свой миг я буду думать только лишь о вас одной! И шептать лишь ваше имя. О, Мария…

— Вам чего, товарищ? Вы кто такой?! Я охрану вызову…

— Вы ведь Песковская Мария Львовна, 16-го года рождения, уроженка Пензенской области, несудимая, член ВЛКСМ, направленная на Транссиб по комсомольской путевке?

— Да-а…

— Ну улыбнитесь же, Машенька, не нужно так пугаться. Ваша охрана уже прибыла и бдит на боевом посту. Вон, в окно поглядите.

За окном у крыльца станционного телеграфа, под развеваемым ветром красным флагом стоял гладковыбритый суровый красавец в форме бойца НКВД. Весь его облик от сурово сдвинутых бровей, до сверкающих как у кота… в общем, до зеркально начищенных сапог, словно бы сошел с плаката «Будь бдителен».

— А я, между прочим, ваш новый начальник старший лейтенант госбезопасности Дончак Сергей Иванович. Телеграфный аппарат в порядке у вас, можно работать?

— М-м-можно. А где Петя?

— Младшего лейтенанта госбезопасности Метелкина отозвали в Хабаровск. Не стоит об этом так переживать. Руководство его ценит как хорошего сотрудника и ничего ему там плохого не сделают. Но сейчас на этом участке Транссиба требуются еще лучше подготовленные люди. Ведь сейчас охрану специально усилили. И таких людей вам как раз и прислали. Гхе!

— А д-документы у вас есть?

— Гы-гы-гы! Благодарю за бдительность, товарищ Мария! Читайте. Разрешите еще раз представиться, Сергей Дончак. Я уже понял, что ваше сердце не свободно, но робко надеюсь хотя бы на дружеские отношения, раз уж судьба свела нас для совместного несения службы почти на самой границе нашей Социалистической Родины. Ну, а Петя… Да напишет вам ваш Петя, когда устроится.

— Как же так? Он даже не попрощался со мной…

— Да полноте, давайте лучше чайку с вами выпьем. Глядите, какие вкусные пироги мне мама в дорогу собрала…

Слово за слово и натянутость в беседе вскоре исчезла. И хотя телеграфистка еще немного удивлялась скорости исчезновения предыдущей команды чекистов «вечером одни были, а утром уже другие». Но вскоре лед растаял и лишь легкая грусть порою слегка туманила спокойный взор васильковых глаз главной красавицы этого забытого основной массой советских граждан населенного пункта «Как же он так со мной? Мог бы, уезжая, хотя бы в окно постучать».

***

Громов вел самолет по маршруту, плавно работая тремя РУДами и время от времени проверяя реакцию аппарата на действие рулей. Если бы Павла в такой момент могла бы прислушаться к его мозговым процессам, то из своей любви к порядку безошибочно определила бы содержимое головы комбрига как «чердак Шерлока Холмса после генеральной уборки» и была бы права. А профессор Проскура наверняка бы классифицировал эту голову наравне с сумрачными гениями науки.

— Георгий, возьми управление и пройди-ка по коробочке.

— Хм. Дело нехитрое. Управление принял.

Конечно, совсем роботом испытатель не был, но хирургический порядок в его мыслях во время испытаний присутствовал постоянно. У него иногда бывали и приступы ярости пополам с досадой, но никогда Михаил Михайлович не давал своим чувствам взять над собой верх надолго. Сейчас все мысли комбрига были как натянутая до упора тетива арбалета. Он слушал новую машину. Слушал не ушами, а всем своим существом.

— Ну что, заметил?

— Да вроде немного вправо тащит, Михал Михалыч. Или мне чудится.

— Не чудится тебе. Но тащит еще терпимо.

Когда разбился Чкалов, в чувствах Громова поселилась не только скорбь по утраченному давнему другу-сопернику. Там еще были досада, злость и вина. Хотя винить себя ему было не в чем. Разве что в том что не уговорил Валерия уйти с испытательной работы, но это было невозможно. Тот был хорошим и талантливым испытателем, но вот педантом он не был. И это стоило ему жизни. А Михаил даже в 20-х, перед испытаниями вроде бы уже многократно проверенных перед вылетом машин никогда не ленился сделать это еще раз лично.

— Триммеры надо настроить, да и не вспомним больше об этом.

Не то, чтобы он совсем уж не доверял техникам, но эта привычка была его вторым я, и порою спасала его у самого края. Бывали случаи, когда он находил неисправность уже перед самым вылетом. Бывали случаи, когда все-таки незамеченный дефект вылезал в полете. Даже тогда Громов не считал свою привычку ерундой. Пусть случилось что-то одно зато не случилось многого другого. Сейчас он был собран как паук, ожидающий в углу паутины свою добычу.

— А другое заметил?

— Руль высоты как-то странно себя ведет. Слишком он легкий, малейшее шевеление чувствуется.

— Вот то-то и оно. Надо будет сказать инженерам чтобы инерции ему чуток добавили, а то на высоких скоростях чуть тронул рули, да и в землю воткнулся. Если в этих пяти полетах все нормально будет, я этим ракетчикам разрешу свои турбины на центроплан ставить.

Эта машина немного схожая звучанием своего имени со звучанием фамилии самого испытателя, ему была интересна хоть и вызывала привычную настороженность. Странное Т-образное оперение поначалу раздражало его, но вскоре было им понято, прочувствовано и принято как полезный инструмент в работе. Это был уже третий полет «Горына» в Померках. Шасси аппарата с носовой стойкой пока было сделано неубираемым.

— Михал Михалыч. А мне разрешишь его первым в огневом вылете испытать?

— Ты, Георгий Михалыч, давай, сначала своих подопечных до экзамена дотяни. А то если что случится, мне ведь твою работу доделывать придется.

— Ну вот! А я так надеялся первым этот новый двигатель в небе запустить.

Громов посмотрел с укоризной на расстроенное лицо подчиненного. И что-то решив про себя тряхнул головой в шлемофоне.

— Так и быть, в первом огневом полете я в правом кресле сидеть буду. Включишь ты этих «Кальмаров» всего на десяток секунд и сразу выключишь. Сядем, инженеры поглядят, если все нормально будешь испытателем-дублером. Доволен?

— Да это ж просто песня!

— Взрослее нужно быть, Георгий. А ну-ка собраться, и выключить эмоции, товарищ испытатель! Это ведь только первый этап испытаний, а нам еще десятка три посадок на нем сделать нужно. Ладно, походи пока вокруг поля, а я схожу в хвост посмотрю через эти «стеклянные чирьи» на то, как там закрылки работают…

***

У окна за массивным столом сидел невысокий крепкий сорокапятилетний мужчина. Левое ухо у мужчины противно чесалось. В дверь кабинета осторожно постучали.

— Разрешите, Иван Федорович?

— Заходи, Кулагин. От экспертов заключение есть?

— На первом и на втором месте преступления работали в перчатках. Все пальцы, срисованные с брошенного за квартал от сберкассы саквояжа, принадлежат его владельцу. Отпечатков пальцев бандитов и других ценных улик пока не обнаружено.

«Да что же это такое. Словно комары или еще какая гнусь всю ночь ухо кусали. Никакого спасу нет! Или это оно мне напоминает, за какое место меня начальство таскать будет, если я этих тварей не найду. Гм. А гастролеры-то в этот раз опытные попались. Ну хоть бы какая зацепка была! Все, накрылся отпуск медным тазом, теперь не до отдыха будет».

— «Пока»? Стало быть не фраера приблатненые шуруют. А, Кулагин?

— Эти на опытных похожи. Настоящие волки.

— М-да-а. Материалы дела принес?

— Здесь все, включая ваши приказы и ориентировки.

Посетитель, принявший страдания своего патрона за нарастающую трагичность момента, состроил подобающе скорбную гримасу и тяжело вздохнул. Правда думал он при этом все больше не о сострадании старшему по званию и по должности, а о самосохранении.

«Видать начальство совсем уж нашему «Крузенштерну» глубоко казенник пробанило. Эк его разобрало-то, аж с лица спал. Сейчас как взорвется, да как начнет в «передай дальше» играть. Хгм. А я как раз хотел сегодня отгул попросить. Э нет. Лучше бы мне сегодня из управления бочком-бочком на какую-нибудь проверку бы уехать. Чтобы не стать рачком…» И в процессе своих размышлений, ощущая зуд в совсем другой части тела, подчиненный слегка взопрел от ожидания продолжения беседы.

— Хорошо, иди. И Севкову скажи, чтобы еще раз все по этому Метелкину в кадрах уточнил. Может у него личные враги были.

Комиссар госбезопасности, не выдержав, все же почесал раздраженно пылающее ухо и углубился в чтение, чуть шевеля губами под гитлеровской щеткой усов. Первыми шли заключения экспертов об оружии нападавших. Потом шли ориентировки для милиции и докладные…

Небрежно скользнув глазами по собственной подписи внизу документа, хозяин кабинета внимательно вчитался в следующий рескрипт…

Начальник управления, дочитав докладную, снова помассировал непокорное ухо, никак не желающее успокаиваться, и позвонил другому подчиненному по телефону. Трубку ему не совсем привычно пришлось держать правой рукой в которой обычно пребывал химический карандаш.

— Севков! Прочитал я твои «страдания». Еще какими новостями «порадуешь»?

— Тащ комиссар госбезопасности. Со вчерашнего дня я две бригады УГРО на это дело перенацелил. Два часа назад нашли их лежку у вокзала. Оставили там милицейскую засаду, но они ведь и совсем уйти могли. Ориентировки мы во все управления послали, и транспортную милицию предупредили. Оперативные проверки среди местных деловых пока ничего нам не дали. Не знает никто этих беспредельщиков. В общем, если дня три они на своей лежке не появятся, то засаду, думаю, надо снимать.

— Давненько нас вот так мордой-то не макали. А, Севков? Это, пожалуй что, посерьезнее будет, чем даже финских шпионов под Питером гонять.

— Да, совсем, сволочи, распоясались, товарищ комиссар госбезопасности. Два ограбления подряд за неделю. И людей, почем зря, губят, гады!

— Ладно, не кипятись. Значит так, лейтенант, откуда бы они ни взялись, тут явно какие-то деловые работали, а не мелкая шпана. Перешерсти все ориентировки о побегах из мест заключения в ближайших краях и республиках. Не могли они тихо проскочить, наверняка где-нибудь свой хвост показали. Все понял?!

— Так точно! Разрешите выполнять?

— Делай. И обо всех новостях сразу же мне докладывай.

— Хорошо, Иван Федорович.

В этот момент многоопытное и многострадальное начальственное ухо снова предательски зачесалось.

«У, лопух проклятый. Снова словно десяток комаров на нем уселось. Может лед приложить или спиртом его помазать? Нет, для спирта и другое назначение есть. И то дело…»

***

А в нескольких тысячах километров западнее, молодой московский коллега комиссара госбезопасности стоял навытяжку перед своим начальством. И стоять ему было еще трудней и болезненней, чем сидеть за столом тому далекому комиссару госбезопасности.

— МОЛЧАТЬ, Я СКАЗАЛ!!!!

Заместитель наркома вытер выступившую испарину и осушил стакан воды из графина.

— Значит так, старший лейтенант госбезопасности Кубаткин. С завтрашнего дня, ты у нас не старший лейтенант, а уже старший сержант госбезопасности. В Архангельск ты у меня поедешь грехи замаливать. Раз тебя Подмосковье не сильно держит. Самолет у него, оказывается, под самым носом заминировали!

— Но товарищ старший майор…

— Кубаткин!!! Еще раз ты рот без приказа откроешь, совсем сгною! Я тебе тогда для чего характеристику писал?! Чтоб ты нас тут под монастырь повел?! Мне сейчас плевать, что ты перед самым вылетом успел это устройство найти. А если бы не нашли?! А если бы вся монгольская комиссия на воздух бы взлетела?! А?!!!

Меркулов тяжело перевел дух и уже спокойнее продолжил.

— Напишешь обо всем подробный рапорт. Как нашли устройство, где оно было, почему раньше в это место не заглядывали. И куда делись те, кто его заложил. Все напишешь! И обо всех тех, кто хоть как-то в этом деле засветился. На каждого детальные характеристики. Времени тебе до 11 утра. В 11:30 сдашь дела и отправишься в кадры. Все понял?!

— Так точно!

— Ты еще, считай, легко отделался. Если нормально себя проявишь, верну тебя потом, нарком твоей крови не хочет. Но запомни, Петюня, еще хоть один прокол… Все. Иди с глаз моих.

Теперь уже бывший старший лейтенант четко козырнул и вышел из кабинета. Он понял, что ему сегодня действительно повезло. Конечно было обидно, что козлом отпущения сделали его. Но причины этого были ясны. Не начальство же за такой прокол наказывать. И стрелочниками тут обойтись не выйдет. А то, что его подчиненные все же не допустили трагедии, начальство все-таки оценило. Иначе бы от кирпичной стенки ему улизнуть не удалось. Потому что диверсия на правительственном аэродроме, если бы она действительно удалась, подвела бы жизненную черту не только под биографиями пострадавших, но и под очень длинным списком ответственных лиц. И его, начальника УНКВД по Московской области, фамилия была бы в этом списке на самом верху…

***

В пыльном пристанционном здании было душно. В конце коридора замерло двое рядовых в фуражках с синими чехлами фуражек, с наганами на ремне и выражением египетских сфинксов на лицах. Сквозь полуприкрытую дверь комнаты станционного узла связи слышны были громкие ответы в телефонную трубку их грозного начальства.

— Транспортный отдел, станция Борзя! Да, слушаю…

— Да, старший лейтенант госбезопасности Пыряев у аппарата.

— Приветствую, Иван Петрович.

— Какого числа прибудут?!

— Количество людей в той комиссии, и какие у них будут полномочия?!

— Безопасность здесь на границе я им обеспечу! Вот только на поездки к соседям я для них больше пары отделений охраны выделить-то не смогу.

— Да понял я!

— Что?! А почему не самолетом?!

— Тогда, я прошу перед отправкой комиссии, продублировать этот приказ телеграфом. Во избежание… Да, да! Я все отлично понимаю.

— Я предупрежу особый отдел 1-й армейской, но вы и сами их предупредите.

— Я вас понял. Всего доброго, Иван Петрович.

Часовые за дверью уже давно привыкли к изобилию тайн вокруг их патрона, и просто не обращали внимания на сверхсекретные слова звучавшие из-за стенки. А вот их начальнику на несколько дней добавилось мигрени в и без того уставшую от всякой всячины голову.

***

Танкистов бригады Яковлева осталось в строю едва половина. Они бились отчаянно и несмотря на потери смогли глубоко вклиниться в японские порядки. Часть сгоревших машин уже осталась далеко позади на просторных северных и западных склонах плоскогорья. Оставшиеся смогли прорваться к окопам противника и давили вражеские орудия и пулеметные точки. Поредевшие роты броневиков БА-10 огнем своих сорокапяток и пулеметов все еще расстреливали последних из бросающихся с противотанковыми минами японских солдат. От ударов сосредоточенной на обратных скатов японской артиллерии, то и дело вставали разрывы почти у самого борта. Корректировщики японцев умели корректировать огонь. У раздавленной гусеницами танков передовой японской батареи билась в судорогах смертельно раненая лошадь.

Сумерки спустились на плоскогорье, но бой не прекратился. Советско-монгольские части медленно выдавливали озверело обороняющихся японцев к реке. По единственному понтонному мосту уже била советско-монгольская артиллерия. Била часто, вот только никак не могла в него попасть. Со стороны реки летел самолет, внимательно оглядывая начинающие тонуть в сумеречных тенях землю. Над восточным склоном плоскогорья он снизился и снова быстро набрал высоту. Внизу японские солдаты и офицеры уже поняли, что самолет несет опознавательные знаки советских ВВС. По незваному гостю стеганули скупые пулеметные очереди. Р-10 выполнил маневр уклонения и ушел на территорию Маньчжурии. Снова наступила напряженная тишина ожидания. Для кого-то тишина надежды, а для кого-то и тишина отчаяния.

***

Плеск воды в реке почти не слышен. По тонкой соломинке наплавного моста устало топают отступающие колонны сынов Ямато. Техники нет, по мосту с ранеными на носилках отходят еще недавно победоносные полки, сокрушившие недавно жалкие позиции местных скотоводов, но не выдержавшие безумных атак длинноносы варваров. Берега почти затихли. Эта тишина ворочается засыпающим медведем, то и дело взрыкивающим во сне шумом моторов и злыми короткими перестрелками. Луны не видно за декадентскими кляксами облачности, лишь в мутных водах реки то и дело отражаются шипящие бенгальские огни осветительных ракет. Солдаты идут по мосту. Им сегодня повезло, штаб армии принял решение первыми выводить остатки этого полка. Со стороны плоскогорья этот отход прикрывают несколько таких же измотанных полков. И тем полкам, в отличие от счастливчиков, завтра снова придется стоять под ураганом тяжелых снарядов, а потом встречать последними шестовыми минами и снарядами новую лавину большевистских стальных колесниц. Сейчас солдаты этих полков видят сны. Они спят, заслонившись от ожидающей рассвета смерти чахлой цепочкой сдвоенных наблюдательных постов. Война никуда не исчезла, но редкие ночные выстрелы не мешают спать усталым солдатам императора. Кто знает, что там будет завтра. Может быть завтра все и закончится, и тогда крылья Великой Богини навсегда заслонят солнце от глаз воинов Страны Восходящего Солнца. Кто знает… Солдатам не нужно думать на войне. Им прикажут лечь спать, и они не проснутся до окрика унтер-офицера. Прикажут умереть, и этот приказ будет выполнен так же точно и без колебаний. Солдаты верят, что командир всегда знает, что им нужно делать. Лишь иногда, глядя на несущуюся на них лязгающую окровавленными гусеницами, и плюющуюся огнем стальную машину, они теряют голову, и забывают, что они солдаты, но ненадолго. А сейчас они спят. Сегодня им не до ночных атак. За последние ночи они несколько раз бросались на врага укрытые доспехами мрака. Один раз они застали гайдзинов и скотоводов врасплох, а в другие ночи раз за разом их трескуче встречали несущиеся светлячки трассирующих очередей. Противник учился воевать ночью, и уже не был легкой добычей. Из последних ночных атак не вернулись самые смелые, в живых остались самые осторожные и везучие. С вечера противник затих, а из воинов Ямато почти некому было идти в новую ночную атаку, и командир приказал отдыхать. Команда отдана, и теперь им нужно успеть отобрать у войны хоть несколько часов отдыха перед утренним боем …

***

Самолет комэска неспешно рисовал растянутый знак бесконечности, высоко над настороженно затихшим районом вражеской переправы. Комэск снова как и много лет назад вылетел на разведку. Последние полтора года он усиленно воспитывал из себя истребителя, но шесть лет назад Горелкин начинал свою летную карьеру в НКВД с надежного как трехлинейка Мосина разведчика Р-5. Первый среди равных, этот шедевр типично-смешанной конструкции Поликарпова мог вперегрузку поднимать до двадцати пяти пудов бомб, и если нужно мог обогнать гиганта ТБ-1, оснащенного двумя такими же моторами М-17. Впрочем за скоростью молодой пилот НКВД тогда совсем не гнался. В то время ему нравились вот такие долгие разведывательные полеты. В том же 33-м уже появились самолеты разгонявшиеся до трех сотен верст в час, а его «орлица» неторопливо кружила на двухстах. Этот фанерный крейсер конечно можно было разогнать и на сотню быстрее, но уже в пикировании. Да и не стоило этого делать, потому что на такой скорости пилоту слышался детский плач в свисте расчалок коробки. Машина, всегда послушная и приятная в управлении, начинала дрожать и словно бы жаловалась своему хозяину на боли в своем фанерно-полотняном теле. А Иван любил свою зелено-голубую красавицу и старался не мучать её без нужды. Тогда ему нравилось просто летать. В далекой дымке искать взглядом неуловимый горизонт, высматривать под крыльями Р-5, спрятанные от глаз разведчика военные тайны. Купаться в перекрученном ветром мокром тумане облаков и, немного погодя, согреваться в лучах такого близкого и ласкового солнца. Да и могли ли казаться долгими эти четыре с половиной часа поднебесного одиночества для человека, влюбленного в баюкающую его своими струями голубую бесконечность? Для него эти часы казались бесконечно малой величиной, стремящейся к исчезновению. Даже головоломные задания по второй специальности и захватывающая временами дух оперативная работа, не способны были затмить эту страстную небесную любовь…

Так было шесть лет назад. Сейчас чекист временно и условно пониженный в звании до капитана ВВС безмолвно ненавидел самолет, на котором он летел. Сегодня, второй раз за всю эту командировку он вылетел на Р-10. Аппарат был ему хорошо знаком, за последний год на нем приходилось много летать в отдельных пограничных эскадрильях. Новый самолет-разведчик был на голову совершеннее своего предка Р-5, мог летать быстрее, дальше и выше. Опытные экземпляры Р-10 с мощными моторами перегоняли любые истребители-бипланы. Увы, в этом вылете пилоту он казался чахлой вороной с побитыми градом крыльями. А вылетел комэск этой ночью, раньше других пилотов эскадрильи, совсем не для развлечения. И дело у него сегодня было не менее важное, чем у его подчиненных, вот только пальцы, лежащие на штурвале в этот раз не имели права трогать гашетки крыльевых ШКАСов и нажимать кнопки сброса. Зато остальных пилотов эскадрильи этой ночью ожидали все прелести штурмового налета на позиции противника. И как бы ни раздражала комэска придуманная заместилем новая реинкарнация ИП-1, ему все же очень хотелось сейчас быть в кабине блиндированного «Кирасира». Ведь тогда он бы знал, что может сделать хоть что-то осязаемое. Да хотя бы маневром отвлечь на себя зенитки от поврежденной машины другого пилота. Или загасить пулеметным огнем и мелкими АО, огневые точки, не дающие подняться десанту. Но на этот раз права на все это у него не было. До самого утра его элегантная «десятка» должна была как проклятая висеть над районом операции и координировать работу других. Высматривать признаки концентрации вражеских резервов. Оценивать результаты работы бомберов. Слушать их радиопереговоры и иногда вклиниваться в них, сообщая новые данные. Высматривать в том аду, что сейчас разверзнется по обе стороны переправы, нервные броски теней штурмовиков, периодически подавая им команды ракетами. Наводить по радио лидируемую таким же Р-10 группу И-14 для сосредоточенного удара по наиболее опасным очагам сопротивления. Сообщать пилотам ТБ-3 обстановку к моменту выброски. Аппарат комэска был заправлен топливом под пробку основных и подвесных топливных баков. И на тех же самых двухстах километрах в час мог висеть над районом целых шесть часов. Вот только все это летное изобилие совсем не радовало комэска.

***

Тревожная ночь изредка раскрашивалась взлетающими метеорами ракет, всхлипывала редкими пулеметными и орудийными перестрелками и снова настороженно замирала, продолжая негромко взрыкивать моторами и щелкать одиночными выстрелами. Шесть обвешанных как новогодняя елка и неуклюжих на вид угловатых аппаратов, не спеша, подлетали к назначенному району.

«Страшно? Конечно страшно. Сейчас нас тут скоро перфорировать начнут. А то, что сейчас ночь на дворе, так для моих эрзац-штурмовиков это слабая защита. Ночью в нас они, не целясь, даже еще вернее попадать могут. И хотя я готовила себя к смерти, но умирать нам сейчас еще рановато. Ой рановато! Столько дел еще не доделано. И за ребят мне страшно. За них даже страшнее, чем за себя. И одна надежда у нас, на то что никто из нас не сглупит и все сделают как надо, да на броню мою «бутербродную». На тройную дюралевую бронеобшивку и бронестекла самопальные. Вроде и обстреляли мы ее для проверки, а все равно дрожь у меня по всему телу как у рысака перед скачками. Как же нам всем нужна сейчас военная удача! И еще бы СБшки правильно сработали!».

Штурмовики уже встали в круг в районе ожидания на высоте около трех тысяч метров и километрах в пяти от цели. С такого расстояния «иллюминация» должна была хорошо просматриваться, а значит, атака по подсвеченным бомберами целям будет быстрой и прицельной. Вот только «фонарщиков» на сцене еще не было…

А километрах в пяти выше по течению, почти полностью утопленные своими корпусами в воду многострадальной реки, начали свое движение маленькие железные скорлупки. Направленные беззвучной командой к переправе, они, негромко порыкивая моторами, неуклюже двинулись к своей цели. И хотя эти скорлупки гордо именовались плавающими танками Т-37А, на самом деле с танками их роднили только узкие, часто ломающиеся гусеничные шасси. Даже колесные бронемашины БА-10 имели в сравнении с ними более солидное бронирование и вооружение. Так что, если судить по-честному, танками эти плохо плавающие и почти беззащитные недоразумения можно было назвать только ради статистики. Но экипажи этих бронескорлупок не стыдились своей техники. Они готовились к бою.

А еще западнее, на аэродроме Тамцаг-Булак прогревали свои моторы пять воздушных кораблей ТБ-3. Во чреве четырех из них, тесно утрамбованные, сидели четыре десятка негромко гомонящих мужчин, похожих в своих комбинезонах и парашютах на африканских муравьев-переростков. Вооружены они были, в основной массе, японскими карабинами и японскими же ручными пулеметами. Лишь у пары десятков были кургузые ППД с рожковыми магазинами. Да еще несколько снайперских винтовок разбавили эту не особо патриотичную коллекцию оружия. Но зато в кобурах на поясе были только отечественные изделия. У кого-то ТТ, у кого-то «наганы» с «брамитом» в поясном чехле. А количество и ассортимент взрывчатых гостинцев, упрятанных в гранатные подсумки и рюкзаки позволяли этим небесно-полевым воинам достаточно долго изображать перед врагом полнокровный батальон. Поскольку лететь было не очень далеко, вместо большого запаса топлива, самолеты были максимально загружены боеприпасами. Даже по паре 82-мм минометов с большим запасом мин было затиснуты под ноги десанта. Чтобы не получить такой дурой по хребту, их готовились сбросить с парашютом раньше людей. Пятый ТБ-3 был до отказа загружен противотанковыми пушками, снарядами к ним и ящиками с боеприпасами. Его выход на сцену был запланирован уже под самый занавес…

***

/Черновой вариант продолжения от 21.08.2012 будет сильно корректироваться/

***

В соединенных блиндированными галереями блиндажах командного пункта на горе Хамар-Даба в этот раз было довольно тесно. В углу сиротливо стоял любимый своим хозяином музыкальный инструмент. В ближайшие часы, а может и сутки, руки командующего совершенно точно не коснутся его кнопок, и не поднимут тем настроения всему штабному воинству. Не в этот раз. Сегодня для всей Первой армейской группы началась очень важная ночь. Ночь окончательного окружения плацдарма противника на плоскогорье, и массированного прорыва союзных сил на восточный берег. Южнее японского плацдарма мосты у советско-монгольских войск уже были, но и вражеская оборона там была почти непробиваемой. А в этот раз расчет был сделан на внезапность и одновременное использование большинства имеющихся тактических новинок. Сама операция уже началась, но еще не успела перейти в активную фазу, поэтому в штабном блиндаже собрались представители всех родов войск. Сразу по окончании совещания, это многолюдье должно было сильно поредеть. Большинство командиров должны были встретить рассвет в боевых порядках, а также на командных и наблюдательных пунктах вверенных им частей. К утру, кроме командующего и штабных, на Хамар-Даба должны были остаться лишь представители разведки, авиации и артиллерии.

…

— Карпов, где последние данные по мехчастям?

— Вот здесь, товарищ комкор.

— Покажи. Угу, вижу. Отбей радиограмму Лхагвасурэну, чтобы поторапливался со своими. Броня его ждать не будет.

— Слушаюсь.

— Михал Андреевич, какие силы на плоскогорье и перед рекой остались у Кобаяси?

— В районе переправы, в общей сложности, не более пары полков, Георгий Константинович. Да и те сильно потрепанные, но батальона четыре-пять у него наберется. Знают, конечно же, что все они смертники, но пока стоят крепко. Сегодня снова несколько танков сожгли. А вот пушек у них мало. Батареи две-три едва наберется, это если те, что за рекой не считать. Сегодня за мост еще несколько пушек вывели, вместе с зенитками ими прикрытие переправы усилили. А на этом берегу их артпозиции вчера наша артиллерия и СБ сильно пощипали. Да и снаряды у Кобаяси уже почти на исходе. И еще… Сегодня снова были замечены минеры на мосту. По всему видать, готовятся взрывать…

— Что с резервами Комацубары на восточном?

— Вот тут сосредоточено около полка бронетехники и батальонов шесть пехоты. Здесь два полка баргудской конницы с несколькими броневиками. В этот район отводят потрепанные части с нашего берега. Небольшие части есть южнее. Вот тут, в глубине стоит свежая дивизия, но до вечера следующего дня она подойти не успеет. По артиллерии поступили новые данные, но пока разведка засекла только часть батарей. Остальные помалкивают. Больше на эту минуту новостей от разведки нет.

— Хм, «на эту минуту» …Полковник Гусев! Сколько скоростных бомбардировщиков у вас в первой волне пойдет?

— Две шестерки с бомбами, одна с зажигательной смесью, и звено осветителей, товарищ комкор.

— Прямо сейчас звони Смушкевичу, пусть перед этим налетом тяжелыми бомберами и еще хотя бы одной эскадрильей СБ вот по этим резервам хорошенько всыплет. И чтоб не в третьей волне вразвалочку, а сразу! Прямо сейчас! Эти-то с обеих сторон переправы уже никуда от вас не денутся. Хоть целый день их потом раскатывай. А резервы, обязательно, самыми первыми расстроить надо. Все понял?!

— Товарищ комкор. По этим резервам еще днем отработал 150-й СБП. И потом, готовность эскадрильи ТБ-3 только через час, а СБ уже через полчаса вылетают. Слишком мало времени остается…

— То, что еще днем отработали, это хорошо… Но мало! А если времени тебе не хватает, значит, бегом к телефону, но чтоб успели! Пусть хоть одновременно бомбят, главное чтобы те никуда отойти или укрыться не успели. И чтоб к мосту не сунулись. Смушкевич в Танцаг-Булаке сейчас?

— Так точно, но через два часа в Баин-Тумен вылетит.

— Срочно связаться с ним. Выполнять!

— Есть, товарищ комкор!

— Михал Андреевич, наш-то наплавной мост для пехоты и легкой техники когда будет готов?

— К середине дня рассчитываем начать переправу. Это если замостный район на восточном берегу будет вовремя захвачен и надежно прикрыт. Штурмовая группа на лодках уже готовится. И еще мы тут частично и от действий десантников зависим. Долго ли они у японской переправы смогут на себя противника оттягивать?

— Бочков! Вместе с заместителем своим, сюда к карте подойди!

Контрразведчики спокойно приблизились к столу командующего. Стремительно пробежавшись взглядом по карте старший майор отметил про себя, что изменение тактической обстановки штабные наносят с некоторым опозданием. Горелкин минут десять назад передал через него сведения о замеченных активных артиллерийских позициях за рекой. Эту информацию нанести не успели, хотя начштаба ее озвучил. Ничего неожиданного на карте не было и последовавший за размышлением вслух вопрос командующего был вполне предсказуем.

— У Кобаяси, сейчас две задачи. Переправу удержать и на том берегу оборону крепить. Зубами вцепится, но держаться будет, пока отступающие части с плацдарма выводит! А уже потом он попытается у нас перед носом мост рвануть. А то и вовсе рванет его у нас из-под ног… Угу. А наша задача не просто его линии прорвать! Сходу прорвать нужно, без задержек. А потом сразу же на юг, вдоль реки, Комацубаре в тыл ударить, самим себе навстречу. И значит, десанту твоему, Бочков… Пусть хоть все они там полягут, но нужно десанту предмостье оседлать, и мост нам для прорыва сохранить. Если мост проспят… то не только Яковлев с Лхагвасурэном, мы все тут впустую зубами щелкнем… Ясно тебе, старший майор?!

— Так точно ясно, товарищ комкор. Все будет в соответствии с планом, зря мы его что ли разрабатывали?

— Хорошо, что тебе ясно. План ваш, конечно, аховый, вот только в этот раз другого нет, и ждать мы не можем… Ну да ладно. И что там с десантниками из Приморья? Через сколько времени после бомбежки Затевахин на рубеж выйдет? Сколько времени он рассчитывает там держаться? И, давай, еще раз и поподробнее нам всем про весь этот театр расскажи.

— Есть расказать подробнее, товарищ комкор. Раньше всех свою работу уже начали три мои группы. У них задача очень аккуратно подобраться с воды и помешать подрыву моста. К моменту высадки десанта они свою работу выполнят. Десантирование с четырех ТБ-3 назначено через десять минут после подавления блиндированными штурмовиками зенитных средств. Это минут через двадцать пять-тридцать после первого авиаудара. Выполняться десантирование будет по команде висящего над целью воздушного разведчика. Время высадки Горелкин там лично на месте определить должен. А когда на земле у японцев весь этот курятник заполыхает, им уже не до отражения атаки десанта будет. Штурмовики и пушечные истребители самураев с неба отвлекут, а от реки водоплавающие танкисты наших огнем поддержат. Пятый ТБ-3 сбросит на обозначенной десантом площадке тяжелое вооружение. Ну, а наиболее сложной проблемой для Затевахина могут стать действия вражеских мехрезервов на восточном берегу. На этом-то берегу их остаткам бронетехники уже не до моста будет, а вот на том… Риск есть, но если авиация вражеские резервы хотя бы частично расстроит, то наши успеют на позициях закрепиться. Против противотанковых сорокапяток их железки не пляшут, лишь бы артиллерию не успели подтянуть. А вот отступающие по переправе японцы попадут под сосредоточенный удар с воздуха, с реки и со стороны высаженного десанта. Последняя группа десанта, переодетая во вражескую форму, прорвется по мосту обратно на наш берег и захватит предмостные укрепления японцев. В этой группе, через одного, монголы будут, все в японской форме. Мы их бинтовыми повязками пометили, чтоб свои их там в суматохе не перестреляли. А еще через час снова наши штурмовики и пушечные истребители появятся и дружно станут по заявкам десанта, подсвеченные сигнальными ракетами цели утюжить. Так что если яковлевские танкисты со своим десантом на броне и с монгольской конницей хотя бы к середине дня прорвутся к переправе, то воздушный десант свою задачу выполнит.

— Хорошо. Ты пока мне здесь не нужен. Оставь тут своего заместителя, а сам лети в Тамцаг-Булак и Баин-Тумен, с авиацией все последнего винтика согласовывай. И внимательно там со Смушкевичем глядите. Не дай Бог, вы десант мне бессмысленно угробите…

— Разрешите идти, товарищ комкор?

— Иди, Виктор Михайлович… Продолжим, товарищи…

Оставшиеся в штабном блиндаже командиры продолжали внимательно слушать командующего, помечая дополнительные сведения на своих картах, и уточняя порядок действий своих частей. Жуков был мастером прогнозирования и оценки вероятных ходов противника, и как всегда, блистал своей несокрушимой логикой. Оставшийся в помещении капитан госбезопасности молча стоял у стены расслабленно фиксируя обсуждаемые темы. Он, как паук в паутине, спокойно ждал вопросов по своей контрразведывательной и разведывательной части. Порядок выдвижения атакующих войск его не касался.

***

Штурман Р-10 оторвался от мощного морского бинокля, и прижав рукой наушник, стал что-то быстро записывать в блокнот. Отправил установленный сигнал подтверждения о приеме, потом четко доложил пилоту через переговорное устройство.

— «Фонарщики» на подходе, товарищ командир. Штурмовики уже пятнадцать минут ждут сигнала.

— Хорошо, Миша. Пусть осветители по готовности начинают, а сам пока сигналы штурмовикам готовь. Когда основная потеха закончится, мы с тобой ждать пока бочки детонируют не будем. Сразу, как бомберы уйдут, «Кирасирам» ракеты давай. Главное, чтобы лишней толчеи там над целью не было.

— Есть, товарищ капитан.

«Ох уж эти мне бочки колунские! Ведь убедил же этот нахал из них эти маяки сделать. Столько горючего впустую сожжем… Хотя там наполовину отработанное машинное масло и еще немного КС от огнеметчиков. Может он туда еще дерьма лошадиного намешал, уж очень от испытательного образца несло противно. С него станется. И ни хрена ведь не объяснил толком, этот Менделеев, для чего нам такие сложности. Знай себе бубнит одно и то же – «Чтоб горели дольше и жарче». Минут на пятнадцать «пионерского освещения» этот оптимист рассчитывает. Хорошо, хоть детонаторы там с минутной задержкой, чтоб в момент сброса не рванули. Если б не Ванин, хрен бы успели все это подготовить. И все же, не дай Бог, все это пшиком окажется… М-да. И придется тогда для наших «Кирасиров» каждые три минуты «люстру» вешать. И все это над не подавленной ПВО… Я тогда этого анархиста лично в чистом поле прислоню. За каждого нашего сбитого, я ему по одному яйцу отстреливать буду. Это для начала. А когда у него яйца закончатся… Гм…»

Пока командир, придумывал разные смертные муки своему буйному заместителю, штурман снова вслушался в трескучие сигналы в шлемофоне, и быстро застрочил в блокноте.

— Товарищ капитан, новый приказ из штаба передали. Вместе с основной задачей, нам еще по соседним квадратам целеуказание другой группе бомбардировщиков давать. Те, одновременно с ударом по предмостью, по японским резервам врежут. Нам приказали одного «фонарщика» на вражескую мехбригаду вывести. И еще говорят, что примерно через полчаса в этом районе повесят второго разведчика от ВВС, а перед рассветом нас еще пара Р-10 должна сменить.

— Дадим целеуказание. Сейчас я над японскими танкистами пару раз пройдусь, а ты четыре белых ракеты для «фонарщика» выпустишь. Потом сразу к мосту возвращаемся и ждем. Уж там нам с тобой удобный момент для атаки «Кирасиров» прозевать никак нельзя.

— Не прозеваем, товарищ комэск… «Фонарщик» на связи, уже можем выводить его.

Р-10 немного изменил свой маршрут, нацеливая загруженный осветительными авиабомбами СБ на сосредоточенные километрах в двадцати от переправы японские резервы…

***

Тишины в районе переправы больше не было. Со стороны Маньчжурии слышался гул моторов. Появившийся первым самолет заложил крутой вираж над рекой, повесил над землей медленно спускающееся яркое созвездие, и исчез. Два зенитных прожектора бессмысленно дернулись по небу… В белый свет как в копеечку плюнули облачка зенитных разрывов. За первым ночным гостем над переправой появились, как две капли воды похожие на него, скоростные двухмоторные тени. Пробившийся сквозь гул их моторов басовитый свист завершился мощными ударами фугасных авиабомб с обеих сторон моста. Снова захлопали зенитки. Сквозь сверкающий небесный фейерверк на зенитные батареи со свистом посыпались бомбы. Взрывы на несколько мгновений перекрыли все звуки. И сразу после этого крики раненых и отрывистые команды смешались с беспорядочной ружейной пальбой. Скоростные бомбардировщики заходили на цель парами с разных сторон. Приняв во внимание, что ночью самолетам трудно держать строй, Смушкевич в этот раз разрешил работать не по уставу ВВС.

Вот еще несколько самолетов сбросили ФАБ-100 на оборонительные позиции у переправы. Ни одной бомбы не упало на мост, для первых ударов были отобраны лучшие экипажи. Снова появился самолет, и повесил несколько светящихся «люстр». И снова стремительные двухмоторные силуэты волнами накатывают с разных сторон и быстро исчезают. Через четверть часа, вынырнувшие из-за реки двухмоторные бомбардировщики на бреющем что-то сбросили с обеих сторон моста. Все кто был поблизости бросились на дно окопов, но взрывов почему-то не последовало. Самолеты все так же бесследно растаяли в небе. Японские офицеры послали несколько групп солдат проверить нежданные «гостинцы».

Глаза замкомэска моментально выловили огни сигнала.

— «Ракета! Качаем, качаем крыльями. Повторяем, повторяем, ребятушки! Быстро по парам разобрались, и приготовились заходить по схеме. У нас сегодня три обручальных кольца над целью будет, чтоб друг другу не мешать. Каждая пара в своей зоне круги и восьмерки нарезать будет. А теперь, девочки, всем молиться… Только бы десант нормально прыгнул, и лишь бы ребята целыми на базу вернулись. Эх, помогите нам кто-нибудь, а уж мы потом сторицей вернем, чьи-то жизни защищая».

Упавшие с неба «гостинцы» оказались полутонными топливными бочками с приделанными к ним обтекателями. В тот момент, когда хромающий японский капитан отдал приказ откатить бочки с позиций послышался слитный гул множества моторов. Люди вглядывались в темнеющее на востоке небо. Вдруг, неожиданно прямо среди окопов раздались взрывы. Там, где еще секунду назад трое солдат катили сброшенную самолетом бочку, расцвел страшный в своей красоте огненный цветок взрыва. Дико закричали еще живые, но сгорающие заживо солдаты. Ничего не понимающий капитан тем не менее быстро отдал приказ тушить горящих людей солдатскими одеялами и землей со стенок траншеи. А гул моторов все нарастал.

В это же время, в двадцати километрах от переправы, тяжелый четырехмоторный самолет с двухколесными тележками шасси, на несколько минут раньше своих собратьев вышел в назначенный район. Впереди по курсу в небе повисли две яркие осветительные звезды. В их мертвенном свете с высоты три тысячи метров штурману ТБ-3 удалось рассмотреть спрятавшуюся за сопкой колонию пятнистых жуков. Четверо из них, поднимая пыль рванулись в сторону трещины небольшого оврага, остальные, обрамленные колышущимися в неровном свете САБ-50 черными тенями замерли на месте. В разные стороны от них метнулись микроскопические тени разбегающихся экипажей. Бомбардировщик не спешил. Охотиться за каждым отдельным танком сегодня ему было не нужно. В этот раз за открытыми створками бомболюков до точки сброса притаились четыре необычных полутонных авиабомбы. Каждая из них была способна раскрутившись вокруг оси выпустить из своего чрева несколько десятков 10- и 20-килограммовых малюток. Наконец, курс и ветер рассчитаны, перекрестье прицела накрыло центральную группу целей, и первая полутонная РРАБ-2 сорвалась с бомбодержателей, чтобы через несколько десятков секунд раскрыться диковинным цветком, накрывающим скопление бронетехники. А к району сосредоточения резервов подходили все новые и новые самолеты…

У моста бомбардировка уже заканчивалась, и пары СБ, собравшись в колонну, двинулись в сторону своей авиабазы в Баин-Тумене. ПВО так и не успело прийти в себя до нового удара, после которого она просто перестала существовать как организованная сила. Вот в нескольких сотнях метров перед японским опорным пунктом из-за реки выскочили на бреющем шесть похожих на истребители самолетов. Вроде бы какую там нагрузку может нести какой-то учебный истребитель, хоть и дюралевый? Однако оружейники не зря, позабыв об отдыхе, готовили «Кирасиры» к этому вылету. На шесть имеющихся на борту каждого штурмовика пулеметов ПВ-1 приходилось в общей сложности около 5000 патронов. Под крыльями и под фюзеляжем было установлено одиннадцать точек бомбовой подвески. Четыре бомбодержателя Дер-31 под центропланом и один под фюзеляжем могли бы нести до 500 кг, но были загружены лишь пятью ФАБ-50. Шесть Дер-32 на консолях несли по одной АО-15. Итого 340 кг, больший вес самолет поднять просто не мог. Из верткого и довольно скоростного учебного истребителя, он и так уже превратился в заторможенного и милитаризованного, брутального монстра. Зато, при необходимости, к тем же Дер-31 можно было подцепить штуки три стокилограммовые бомбы, для еще более мощного авиаудара, но такой задачи на начальном этапе операции не ставилось. В свете горящих на земле огненных пятен, «Кирасиры» на малой высоте атаковали еще оставшиеся боеспособными после недавней бомбежки позиции зенитных орудий. Пылающие на земле костры словно маяки четко обозначали летчикам район штурмовки. Японцам же эти костры своими отсветами больше мешали целиться, ослепляя глаза и отвлекая внимание. Угловатые самолеты проносились над окопами, и над развороченными фугасными бомбами блиндажами и орудийными двориками, поливая все это огнем из шести пулеметов, и бросая на позиции японских батарей мелкие бомбы.

«Это еще что? Что за свищ с бугра меня тут из ручняка поливает. Да, нá тебе из шести стволов! Душевно! Эх. Вот последние АОшки нужно с пользой положить, иначе завтра спать плохо буду. Опаньки, а тут у нас кто живет? Заяц, гляди! За мной давай, во втором заходе как раз мы эту батарею недобитую раскатаем. И куда это ты, Заяц, все вперед меня вылезаешь-то? А? Идешь в пеленге, вот и иди. А ну, не мешай начальству маневрировать! М-да. Хотя скорее всего этот «грызун» просто очень уж увлекся, да и забыл что рядом ведущий идет. Ну «ушастое животное», вернемся я тебе напомню правила субординации. И все твои косяки припомню. А ты думал?».

Пройдя над позициями зениток, и расстреляв оставшиеся прожекторные установки, «Кирасиры» подмели очередями ПВ-1 и без того сильно опустевший настил наплавного моста. Со всех сторон к ним тянулись пулеметные трассы. Оставшиеся на позициях полуоглушенные авиаударом японские пехотинцы, как сумасшедшие разряжали свои винтовки, почти не целясь в этих неуловимых и неуязвимых «демонов». А штурмовики Колуна, уже расстреляли почти половину боекомплекта. По сигнальной ракете ведущего они ненадолго отлетели в сторону от опустевшей переправы и встали в круг над рекой.

«Все целы? Три, четыре, пять, я шестая. Вот это чудеса! Живем, значит! А теперь ждем, ребятки. Просто висим и ждем. Сейчас главный калибр по оставшимся очагам сопротивления пройдется, и потом нам эту икебану только причесать останется. Еще минут двадцать над целью повисим и домой. Сплюнуть бы три раза…»

Через пару минут пара СБ снова сбросила разливающиеся огненным пламенем бочки с обеих сторон моста. А другие две пары положили несколько стокилограммовых бомб на наиболее яростно стреляющие участки. Экипаж разведчика своей работой мог гордиться. Каждый раз он своевременно наводил на цели висящие в зонах ожидания самолеты. А пылающие костры продолжали освещать вокруг себя уже изрядно перепаханные позиции. И хотя с земли кое где все еще ожесточенно огрызались пулеметы, боеспособность императорских частей в этом районе резко упала. Из пары залитых огнесмесью блиндажей с воем выбегали обожженные, обезумевшие от боли солдаты. Другие в панике старались убежать подальше из огненного ада. Большинство японских солдат и офицеров с ненавистью и ужасом ожидали следующего удара летающей над ними «крылатой смерти». И «Кирасиры» не обманули их ожиданий, проведя повторный налет, и выйдя из боя только когда от боекомплекта остались сущие слезы. Шесть угловатых, но неуязвимых для вражеского огня штурмовиков, над самой водой устремились к целям на западном берегу. Здесь, между дымящихся воронок еще огрызались огнем оставшиеся огневые точки. Но после пары заходов их огонь почти прекратился. Блиндированные штурмовики доказали врагу и собственному начальству свое право бить врага с малых высот, и ушли.

А гул моторов между тем все не утихал, и скоро вдоль реки к району боя приблизилась группа огромных четырехмоторных самолетов. Атакованная пулеметным огнем с неба зенитная артиллерия уже не могла сосредоточенно стрелять по новому противнику. «Крылатая смерть» выполнила свое главное предназначение – чуть в стороне от переправы, над перепаханной бомбами длинной проплешиной между холмов с небольшой высоты уже спускались парашюты.

«Ну что, Девчиш-Кибальчиш? Нам бы только ночь пролетать, да день продержаться. А? Руки-то ведь трясутся как у пьянчуги. Неужели же все мои целы? Вроде ровно идут, никто не шатается. Да-а, товарищи коммунисты, комсомольцы и беспартийные… После такого точно с самолетом целоваться не стыдно будет. Но, главное… Главное, все ТБ-3 разгрузились. В следующем вылете уже не Горелкин, а десант нами командовать будет. Поэтому, хоть топлива и хватает еще, а домой нам нужно все-таки побыстрее. Да и до витру, от всей души бы пробежаться. В кабине нельзя, от такого позора ввек не отмыться будет…»

Деморализованные солдаты и офицеры императорской армии слишком поздно обратили внимание на спускавшихся бойцов 212-й десантной бригады. Лишь с двух невысоких сопок успели сделать несколько неприцельных залпов, молчавшие до поры батареи полевых орудий. Но эти новые цели были тут же засечены разведчиком. Тремя минутами позже, выведенные на цель лидером Р-10 два десятка И-14, быстро сосредоточились для удара по раскрывшимся батареям. Пролетевший над целью разведчик недоверчиво повесил в небе одну осветительную «люстру». За ним прямо по вспышкам японских орудий и по слабо пострадавшим при первых налетах позициям, деморализующе часто ударил рой ракетной шрапнели и застучали пулеметные и пушечные очереди. Несколько ракет с поставленными «на удар» трубками шрапнели вспахивали взрывами позиции артиллеристов. Когда наиболее опасные цели уже были подавлены истребителями, настал черед японских тяжелых батарей, прикрывающих переправу. В этот момент чуть в стороне, с крыльев летящего на двухсотметровой высоте десантного бомбардировщика соскальзывали друг за другом очередные бесформенные фигурки, затянутые ремнями парашютной системы. Чтобы через несколько секунд принудительно раскрыть в полутора сотнях метров от земли белые хлопья своих парашютных куполов, а потом быстро погасить их, достигнув земли. Противник так и не успел воспользоваться беспомощностью крылатой пехоты, а десант получил свои драгоценные минуты. Последний десантный ТБ-3, разгрузившись тяжелым оружием в обозначенном фальшфейерами десантников квадрате, без задержки вышел из района.

***

Шестерых пилотов штурмовиков перед следующим вылетом обступила плотная толпа сослуживцев. Вернувшиеся через полчаса истребительные звенья, первым делом шли осмотреть «летающие танки». Пока И-14 висели в зоне, ожидая сигнала атаки, их пилоты на работу шестерки самоубийц успели насмотреться. Теперь они видели какими самолеты стали после первого вылета. На трех машинах фонарь кабины был оперативно заменен, дыры от пуль и осколков техники за полтора часа на живую нитку заклеили перкалем. Радовало то, что сильных повреждений в конструкции не было.

— Нет, вы только гляньте, ребята! Дыра на дыре, вмятина на вмятине, и все снаружи! Плекс, с фонаря лохмотьями свисает, только на замену, а ни одна пуля в кабину так и не пробилась!

— Вот это да! Колун, ты что же это, сегодня исподтишка самураям бракованные патроны подарил?

— Да не подарил я, а с выгодой продал!

— Врешь! Какой из тебя, Колун, гешефтмахер. То ли дело, Лева Зундман. Вот тот любому, любую хрень втридорога продаст. Хотя… Я тут подумал. Ведь продал же ты как-то начальству сегодняшний вылет. Хм.

— Вот, вот Саня, я продал, и даже глазом не моргнул. Да не кому-нибудь, а самому Горелкину, а уже тот дальше проспекулировал. И шо ви теперь там себе удивляетесь? Ви таки не знали, шо Колун всех японцев купит, потом продаст, потом снова купит, и снова продаст, но уже дороже. Это тебе не эрэсами в белый свет поливать. Понял меня, Сашок?

— Ну ты и трепач! Ладно, раз эти твои блиндированные «Кирасиры» никакие «Виккерсы» японцев даже на бреющем взять не могут, а зенитки их только царапают, то в другой раз и я согласен их на штурмовку седлать. Махнемся крыльями, Колун?

— А вот тут уж дудки, товарищ «ракетомет». У тебя, Сашок, теперь до конца дней будет свой персональный «крест». Будешь новых ребят учить из блоков РС в малоразмерные цели попадать. Вон в батарею на сопках ты сегодня попал аж с третьей попытки, считай завтрак уже заработал. Вот когда со второй научишься, подходи, поторгуемся. А на бреющем… В общем, не до штурмовок тебе на бреющем пока. Но это только пока, так что не хмурься, вояка.

— Ну и садист же ты, начлет. Поманил калачом, а сам кукиш показал…

«Честное слово, ну прям как дети малые, эти мои юные «осназлеты». Показали им сегодня новую интересную игрушку, и все. Старую, не глядя, менять готовы. Прямо не летчики, а шпана голоногая. Хоть ремнем их воспитывай, как Петровский в отношении меня грозился. М-дя. А «Кирасиры» и впрямь интересными вышли, еще бы бронестекло бы им получше…»

***

Через час к восточному берегу по мосту бежало несколько десятков солдат в японских солдатских кепи. Правда, эти кепи были почему-то повернуты на правый бок и из-под них выглядывала белая бинтовая повязка. Поначалу этих солдат приняли за попавшие под бомбежку подкрепления. Но через несколько минут от реки раздалось слитное «ура» и тыл японцев был атакован невесть как тут оказавшимися солдатами противника. Забросав окопы и блиндажи гранатами РГД-33 и Ф-1, и захватив обезлюдевшие после авианалета японские батареи, атакующие стали выпускать по несколько сигнальных ракет в направлении наиболее опасных целей. После этого они открыли огонь из пушек по расположенным поблизости японским частям. Враг недолго оставался в расстроенных чувствах, и уже через час после захвата позиций десантниками попытался контратаковать и отбить переправу. Как раз к этому времени над полем боя вновь оказалась неуязвимая шестерка штурмовиков и попытки нескольких контратак были жестоко пресечены штурмующими японские цепи самолетами. Десантники окопались и продолжали яростно огрызаться пулеметным и артиллерийским огнем.

***

В следующий вылет лететь было страшнее. В первом, сразу после бомбардировки СБ, часть японский ПВО оказалась сильно деморализована, и по «Кирасирам» били в основном пулеметы и винтовки. Во втором вылете их пытались достать откуда-то притащенные скорострельные зенитные пушки. По крыльями и фюзеляжу то и дело раздавалась дробь пуль и осколков. Зайцев и Сергеев получили несколько снарядов в крылья, но самолеты выдержали. Хорошо еще, что ни один снаряд не попал в бомбовую нагрузку. В этот раз десантники их навели на атакующие их позиции части кавалеристов. «Кирасиры» рассеяли конницу, но в темноте быстро потеряли противника, и не смогли его преследовать. Потом они ударили по западному берегу, где пытались на подручных средствах переправляться окруженные на Баин-Цагане солдаты генерала Кобаяси. Зениток там не было, но огонь из пулеметов оказался неожиданно плотным. Машина Павлы также была вся в пробоинах от пулеметных пуль. Потом боекомплект закончился и «Кирасиров» сменила группа штурмовиков Р-Z. На них бросилось штук восемь поднятых японцами ночных истребителей, но и сами они попали под удар И-14, ожидавших своей очереди для штурмовки. Два И-97 в первой же атаке загорелись от пушечных очередей, и противник довольно быстро покинул поле боя. Ночь обещала быть долгой для японцев. А счастливая шестерка уже подлетала в это время к своему аэродрому. После посадки пилоты долго не отходили от своих израненных машин. В следующем вылете можно было использовать только пять из них. Самолет Сергеева требовал серьезного ремонта. Механики только головами качали. Во время боя раздумывать было некогда, и теперь Павла задумчиво ощупывала руками и осматривала отметины, прикидывая на каком по счету вылете ее аппарат развалится прямо в воздухе. Появилось в этот раз и первое ранение. Под кабиной младшего лейтенанта Зуркова взорвался 37-мм снаряд, на счастье пилота, удар пришелся в бомбодержатель, но часть осколков залетела в кабину, задев мягкие ткани ног. Таким образом, в следующем вылете могло участвовать лишь пять штурмовиков из шести. И Павла как раз готовилась к третьему вылету «Кирасиров», когда ее мысли и планы были бесцеремонно нарушены. Вернувшийся перед рассветом из разведвылета комэск, отозвал заместителя в сторонку, и негромко заметил.

— Вот что, начлет. Задачу твои самоубийцы на сегодня выполнили нормально. За это тебе моя и не только моя командирская благодарность. Видел я, что вы там вытворяли. Честно говоря, я-то ждал, что в ходе этой авантюры вас всех в землю загонят. И, знаешь, начлет, мне даже иногда кажется, что тебе сама нечистая сила помогает. Но ты, Павел Владимирович, имей в виду… Штурмовал японцев на «Кирасирах» ты у меня сегодня в последний раз. Твои сегодня еще раз слетают, и амба, ставим «Кирасиры» ремонтироваться. С завтрашнего дня на этом типе самолета ты будешь летать только в учебных целях с теми, кого к нам на обучение пришлют. Ну и со своими восточными приятелями. А в этот вылет я тебе разрешаю слетать, но в прикрывающей группе на И-14, и чтоб у меня в атаку зря не ломился! Я мог бы и вовсе тебя не пускать, но так уж и быть, лети. И цени мою доброту. Все понял, заместитель?!

— Понял я, товарищ капитан. Мавр сделал свое дело, мавру можно…

— Ни хрена ты не понял, лейтенант! Пойми ты, Павел Владимирович, стране твои мозги нужны там, в Житомире, в Харькове, а может, и в Москве! А не тут, размазанные по стенкам кабины! В общем так, до новых распоряжений из Москвы, разрешаю тебе участвовать в боевых вылетах только на перехват. Сейчас ты крайний раз за «сторожа» с ребятами слетаешь и все, на учебный аэродром топай.

— А кто вместо меня на «Кирасире» пойдет? Зуркова уже перевязывают, на его аппарате Зайцев полетит, а моя-то машина без седока осталась.

— Мещеряков Ваня за тебя слетает. Он как раз третий день как из Житомира прибыл. А там до отъезда безвылазно на «Кирасирах» крутился, и в стрельбе по полигонам всех там, и ваших и наших, за пояс заткнул. Он опытный, справится. Кстати, ты ему скорее всего перед отъездом Монгольский учебный центр передавать будешь. Его это дело учить… Ну что?

— Этот вопрос ясен. Новые вопросы еще зреют в утробе матери. Разрешите идти готовить истребитель к вылету?

— Таких болтунов надо где-нибудь в пехоте перевоспитывать. Иди с глаз моих!

«Никак, поблагодарили меня. А глаза у комэска такие добрые-добрые, а вообще-то мог бы ведь и люлей навешать. За что? Да хотя бы за то, что мы во втором вылете не просто по целям отстрелялись, а еще остатком боекомплекта подходящие к месту боя подкрепления японцев проштурмовали. Самодеятельность? Типичная! Но ее еще иногда инициативой называют. Мы же, между прочим, после команды на отход, какую-то свежую конную часть и артбатарею там пулеметным огнем рассеяли. Правда ушли мы буквально за пару минут до прихода в район тех японских асов, которым Дементьев с ребятами хвосты накрутили. Ребята потом рассказывали каково им там пришлось крутиться. Кольцову аж трос выпуска шасси перебили, когда вернулся на пузо садиться пришлось. А «Огненный Змий», небось, пока с высоты за нашей работой наблюдал, не просто обычным матом меня крыл, а концептуальные многоэтажные конструкции экспресс-методом конструировал. Я ведь его внеплановую ракету видел, но проигнорировал. М-дя, не очень-то хорошо получилось».

Утром для совместного нанесения удара, на аэродром особой эскадрильи перелетели шесть пушечных истребителей И-16, которые двумя днями раньше успели сделать свои первые вылеты на штурмовку японских частей. Вообще-то их было семь, но в недавнем вылете один из них был сильно поврежден огнем ПВО и разбился при посадке. После этой потери, Смушкевич решил свести все пушечные истребители в одной авиачасти. Как ни терзала командующего советско-монгольской авиации досада на особый статус пограничного авиаподразделения, но будучи профессионалом своего дела, он понимал, что в руках Горелкина эта сила достигнет большего. Да и потерь постарается избежать. А в Москву по ВЧ ушел запрос на срочную отправку в Монголию еще пары эскадрилий пушечных истребителей И-16 тип 17.

В районе переправы десантники надежно захватили предмостные и замостные укрепления и организовали сильные оборонительные позиции. Судя по тому, что видела Павла, кроме своих пушек, они сумели использовать несколько японских полевых орудий и зениток. И пулеметами их позиции были довольно густо утыканы. Подарки для японцев закончились…

***

Киношное начальство оглядело новый авиареквизит и впечатлилось. Вид всех трех У-2 был зловещим. Их моторы были частично закрыты дюралевыми капотами. На верхнем крыле и над капотом мотора торчали пулеметы. А худой фюзеляж со срезанным фанерным гаргротом выглядел вульгарно обнаженным. В то же время диковинные треугольные элероны с зубчатой кромкой и такие же хвостовые рули смотрелись брутально и хищно. Закрытое заднее сиденье одного из самолетов недвусмысленно намекало на его агрессивное истребительное назначение. Второй был предназначен для кинооператора. Третий изуродованный У-2 был снабжен мотором Рено-Бенгали и судя по фальшивым стойкам и подкосам коробки крыльев должен был изображать германские «Альбатросы».

— Внимание, технический персонал, аппарату номер семь, запускайте двигатели!

На фоне этих агрессоров следующий аппарат был ужасен по-своему. Из оригинального трехстоечного биплана конструкции Бендуковича, только что переданного в опытную эксплуатацию в сельскохозяйственном, грузовом и санитарном вариантах, безжалостные руки техников-костюмеров соорудили легенду эпохи. В этом четырехстоечном с подкосами к верхнему крылу бомбардировщике невозможно было теперь узнать детище его создателя. Зато в нем удалось возродить фамильные черты эпохального изобретения Игоря Сикорского. Вместо двигателя МГ-31 в носовой части быта полностью застекленная мелкими стеклышками кабина. На крыльях без капотов выставлены в ряд четыре мотора ГАЗ-М1-Авиа. Вместо одиночного киля с вертикальным рулем, поставлены два квадратных по бокам такого же квадратного стабилизатора. Со всех сторон из самолета торчали муляжи пулеметных стволов. Хорошо, что исходный самолет был новый и очень прочный, иначе такого издевательства эта конструкция могла бы и не выдержать. Следующим уродцем был, судя по всему «Моран-Парасоль», переделанный из какой-то авиетки. Ну а замыкали этот парад чудовищ еще два знаковых для отечественной авиации аппарата. Каким образом, всего за какой-то месяц авиатехникам удалось, непонятно из какого хлама, сделать "этажерку", напоминающую по схеме «Фарман», оставалось загадкой. И тем не менее они это сделали. Последним же оказался вытащенный из какого-то музея почти полностью аутентичный «Ньюпор-11» с замененным на М-11 мотором. В общем, этот летный цирк был разнообразен и притягателен своим варварским шармом. По счастью, на этом аэродроме не оказалось гидросамолетов. Они не обладали колесами, и поэтому оба летающих образца древних М-24 Григоровича остались в палатках на берегу озера.

Пилоты в пробковых шлемах с "маузерами" в деревянных кобурах тоже смотрелись весьма живописно, хоть и откровенно не блистали аристократическими манерами.

— Внимание на площадке! Сейчас будем снимать три сцены Брусиловского прорыва. Где пилот «Ильи Муромца»?! Товарищ Сергеев, немедленно подойдите к аппарату!

Прочий люд на площадке также оказался совсем не чужд пониманию прекрасного. Деловая суета, то и дело перемежалась дискуссиями энтузиастов.

— Сань, слушай. А что с этими аппаратами потом будет?

— Хм. Что будет? Да в нормальный вид их приведут, а то и вовсе на разборку.

— Зачем?! Это ж такая экзотика! Слушай если бы удалось убедить начальство оставить их в гриме, то еще штук пять классных фильмов можно было бы снять.

— А кто будет весь этот банкет оплачивать? И вообще, мы сейчас и так про запас поснимаем много. Да еще потом кинохронику к этому делу подцепим. А все, что в этом фильме не задействуем, потом на других картинах пригодится. Может сами же и снимем чего-нибудь. Хорош болтать, вон Володька идет. Опять как собака злой сегодня…

Гольдштейн в монтажной просматривал куски древней кинопленки, делая по краю пометки тонкой кисточкой, когда по плечу его настойчиво потрепали. Режиссер устало принял из рук соратника очередной лист бумаги. Глаза сузились, и лицо его закаменело.

— Это что?

— В отпуск я хочу, вот «это что», дорогой «товАрищ рыжиссЁр»! У меня ведь, между прочим, всё еще каникулы длятся. Вот и хочу нормально отдохнуть. Это ведь ты уже закончил нашу альма-матер, а мне еще учиться и учиться. А перед очередным годом учебы и отдохнуть бы не грех. Вон есть у меня даденный тобой заместитель, вот пусть он и снимает.

— Угу. Отдохнуть. На солнышке погреться… В море там поплавать… Пивка попить и девчонок побаюкать. Что струсил, да?! Так и скажи! Струсил ты у нас, «товарищ Люмьер»… И время-то как удачно он выбрал! Когда самые-то съемки и начинаются!

— Сам ты струсил! Просто я действительно устал. Да и не верю я, что нам дадут хотя бы первую часть до конца доделать! Не просто же так сегодня опять из НКВД приезжали и интересовались. И из наркомата культуры звонили, мол какая это киностудия нас сюда направила.

— Из НКВД. В первый раз они что ли приехали? Ты, Володя, не того куста боишься. У нашего фильма между прочим кураторы не только от ВВС, но и «оттуда» есть. А «культуристы», те свое для порядка уточняют. Тебя хоть кто-нибудь на площадке за руки хватал? Советы как не надо снимать, тебе кто-нибудь давал?! И над душой у тебя не стояли! Снимай – не хочу. А ты!!!

— Угу. Тебе-то хорошо. Ты-то уже доучился, и диплом вон у тебя никто уже не отнимет. А я…

— Что «Я»? Да тебя после этого фильма в любую киностудию с руками и ногами оторвут. На руках будут носить и с ложечки кормить. Ты же новую страницу в операторском искусстве открываешь! Хоть кто-нибудь такое и вот так как у нас снимал раньше? А?!

— Ты меня не агитируй! Я за наш фильм сам всем глотки перегрызу! Просто устал я, да и тревожно мне что-то… Сам бы вон как я покрутился на этом крылатом реквизите. А? Не желаешь?! Кверху ногами, когда весь обед из тебя наружу просится. Или в дыму снимать, когда глаза слезятся, так что с трудом актеров видно. Или может сам хочешь с парашютом падая этой ср.ной камерой трещать в сторону горящего самолета и стреляющего в тебя холостыми истребителя! А потом, вдобавок, еще и ночью монтировать все это когда глаза уже слипаются. У меня, Изька, иной раз даже в глазах темнеть начинает…

Усталые глаза режиссера и главного оператора этой «партизанской» по стилю съемки картины некоторое время буравили друг друга. Потом Чибисов сказал уже спокойнее.

— Устал я просто, Изька. Нет у меня, дружище, к такому привычки. Да и, между прочим, не учили нас во ВГИКе вот такому безобразию!

— Никого этому не учили. Вот я, к примеру, вообще собирался только документалистикой заниматься. А теперь вон, вместе с актерами реплики разучиваю. Да с костюмером каждый день ругаюсь. А еще перед начальством за каждый чих приходится отчитываться. Всем сейчас трудно, Вовка! Но я тебя очень прошу. Хочешь, на колени перед тобой встану?! Ну хотя бы до конца августа потерпи. Вот смонтируем пробную общую сборку и отдохнешь. Там уже точно все ясно станет. Понравится наверху картина, значит нам и ее доделать дадут, и на следующую деньги выделят. И вот ты тогда себе еще пару помощников выберешь. Прикинь, диплома еще нет, а ты уже главный оператор картины. Да не какой-нибудь, а многосерийной. А?

— Хм. А может это они мне, наоборот, начальство на шею посадят.

— Кто «они»? Если нам разрешат, то я буду решать кого брать, а кого нет. Ну еще Варламов, но он тебя менять не захочет. А вот если не разрешат… В общем, хватит уже траву жевать! Просто мы с тобой должны понимать, что это наш с тобой главный шанс, который выпадает раз в жизни. Прос.ем мы его, и сами будем в старости себе волосы рвать по всему телу. Ну, что скажешь, ренегат?

— Ладно, начальник. Ну хоть часов восемь я выспаться могу?

— Можешь. Завтра начнем с 11-ти. И очень тебя прошу не надирайся!

— Так и быть. Пивком сегодня обойдусь…

***

Пока особая эскадрилья заправлялась и наскоро зализывала раны перед новым вылетом, ночной бой подходил к концу. Через несколько часов после второго вылета «Кирасиров» прорвавшиеся на фланге танки с десантом на броне смогли оттеснить обороняющихся от спасительной переправы и по наполовину затопленным понтонам прорваться на восточный берег. Успех закрепила монгольская конница. Остатки обороняющихся в районе горы Баин-Цаган японских войск окончательно попали в окружение, но потребность в прикрытии авиацией плацдармов на восточном берегу только возросла.

Павла закончила крутить ручку уборки шасси, и прибавила газ. Ночь постепенно покидала заляпанное перистыми облаками монгольское небо. Самолеты набрали высоту. Со стороны фронта поднималось множество дымных столбов. Ветер ненадолго утих, открывая глазу эту рукотворную вулканическую деятельность. Подлетая к реке Павла огляделась. Справа на хвосте как привязанный чуть покачивался истребитель Бориса. Далеко в стороне, лидируемые звеном Кабоева, шли шесть пушечных «ишаков». И-14 летели немного выше. А километрах в трех впереди всех медленно приближалась догоняемая истребителями пятерка блиндированных штурмовиков. Они снова должны были первыми нанести удар. Южнее виднелась все еще обозначенная дымами горящих японских блиндажей, и коптящими сожженными коробками БТ-5, потрепанная японская переправа. Она давно уже была захвачена десантом, и сейчас по ней потоком шли свежие подкрепления к позициям десантников. И диверсанты особого отдела, и десантники, и танкисты с кавалеристами  все выполнили поставленную командованием боевую задачу. Потом станет известно, какой ценой достался этот успех в бою, но это потом. А пока последние части японцев на западном берегу уже попали в окружение, и постепенно добивались подошедшими советско-монгольскими полками и батареями. А на восточном берегу уже осторожно накапливались силы для следующего удара во фланг и тыл японской группировки. И хотя за рекой враг еще продолжал обороняться и даже вести обстрел переправы из орудий, но его контратаки по позициям десанта и переправившихся войск на время иссякли.

«Чтобы там ни было, а отработали мы не напрасно. Через день здесь, на восточном берегу, начнется совсем другая война. Ай да мы… Ай да мы все, не только те кто летал. Все».

Внизу по реке к северу ползли несколько квадратных скорлупок плавающих танков. Эти тихоходные и слабовооруженные консервные банки тоже выполнили свою задачу у переправы, и теперь спешили к новой цели. Километрах в десяти от захваченного моста уже наводился новый наплавной мост. И хотя у японского моста еще не все закончилось, но сейчас именно у новой переправы начинались наиболее яростные бои, с наспех переброшенными японскими резервами. Высоко-высоко над группой советских самолетов был заметен силуэт разведчика Р-10, такой же разведчик лидировал группу истребителей. Вот он размашисто покачал крыльями и выпустил ракету в направлении первой цели в этом вылете. В свете солнца цель была хорошо видна. Наискосок с севера на позиции прикрывающего постройку моста небольшого плацдарма, нещадно пыля надвигалась косая шеренга японских танков. За танками вслед скакали группы маньчжурских кавалеристов. А километрах в пяти восточнее линии атаки были отчетливо видны двигающиеся к месту боя в походном порядке пехотные части. Японская артиллерия уже нащупывала дымно-пылевыми фонтанами разрывов узлы неглубокой обороны. Пока потери были небольшими, а темп японского наступления замедленным. Благо с юга плацдарм оказался прикрыт болотистой местностью, и с этой стороны удара можно было не ждать. Наплавной мост еще не действовал, и весь плацдарм на западном берегу обороняло не больше пары рот. Им на помощь из воды, натужно дымя моторами, вылезали на берег несколько взводов Т-37А, но против любого из японских танков они были беспомощны. Лишь через несколько часов из района захваченной японской переправы могли подойти на помощь наши части, но эти часы частям на новом плацдарме еще предстояло продержаться. Павла кивнула сама себе, воздушное прикрытие оказалось над целью очень вовремя. Пора было работать.

«Ай, какие же у меня молодцы Зайцев с Мещеряковым! Как они красиво своими трехлинейными гребенками пехоте хвост-то расчесали. Умнички, правильно рассудили  танки и лошади, это для нас работа. Они ведь своими осколочными подарками да шестиствольными очередями там пару батальонов словно поганой метлой разогнали. Ой, не скоро генералы их обратно в строй поставят. Не скоро… Так и расцеловала бы этих молодцов. Впрочем, обойдутся. Я ж ныне тоже в добрых молодцах числюсь, так что не до нежностей нам. Пора нам по консервам и непарнокопытным «ракетошрапнелями» всыпать. Только я тут толкаться не хочу, мы с Борей и хлопцами от реки зайдем. Как раз вон по той группе и зарядим нашими хлопушками».

Звено Павлы развернулось над рекой для атаки и приготовилось к пуску ракет. В прицеле подрагивали ползущие кривым зигзагообразным строем танки, за ними метрах в тридцати рысило несколько баргудских конных взводов. Пальцы легли на слегка подзабытые тумблеры запуска реактивных снарядов. В прицеле быстро приближался танк с плюющейся огнем пушкой в башне, смахивающей на башню советского Т-26. Дистанция стрельбы для ракетного залпа была выставлена на пятьсот метров. В эллипсе рассеивания должен был оказаться конный взвод, идущий за соседним танком…

До рубежа стрельбы было еще метров двести, когда самолет Павлы словно споткнулся о какую-то преграду, и резко пошел вниз. Все ее мысли были сосредоточены на готовности к пуску ракет, поэтому хлопка вражеского попадания она даже не заметила.

«Попали ведь, суки! Всё! Двигателю кранты, я же слышу, замолк, собака! Только винт крутится. А ребята как же! Из-за меня, дуры, не попали небось. А мои ракеты?!!! Вот ведь дура, не успела выпустить! Сяду на пузо, они ж меня в месте с самолетом в клочья порвут! Прыгать?!! Не раскроюсь. Ой, мама! Михалыч! Спокойно! Сажать буду, и ракеты сброшу. Высота? Как быстро падает… Внимание… Пуск! Не-е-ет!!! Только не сейчас, ну пожалуйста!».

Тумблеры пуска были перекинуты, но ракеты не вышли. Видимо, осколки проклятого снаряда перебили электропроводку. Паника так же внезапно прекратилась. В голове, внезапно почувствовавшего смертельное спокойствие замкомэска, шевельнулась досадливая мысль: «Вот и все, приехали». Павла только и успела развернуть машину на юг вдоль восточного берега, выискивая посадочную площадку. Впереди были какие-то залитые водой болотистые луга. Под крыльями приближались подернутые рябью мутные воды реки. Высоты уже не было, и Павла, выпустив закрылки, стала задирать вверх нос истребителя…

***

Поздней ночью ЗК Туполев был на машине с закрытыми окнами вывезен с Гороховской улицы в неизвестном направлении. Любимый ученик профессора Жуковского, а ныне фигурант по статье 58 УК СССР, и по совместительству старший конструктор ОКБ-29, был мрачен и замкнут. Старший конструктор, потому что главных в этом заведении не было. Вернее главный был, но снаружи. И конструктором он не являлся. Ничего хорошего от этой неожиданной поездки Туполев не ждал. Он в последнее время вообще ничего не ждал от когда-то принятой им всем сердцем Советской власти. Этакий упрямо-патриотический фатализм владел патриархом советского цельнометаллического самолетостроения. Когда его подбитые деревом башмаки отстучали по вроде бы знакомым ему ступеням и полам коридоров, открылась дверь, и с легкой иронией, прозвучал неторопливый и хорошо памятный голос.

— Здравствуйте, товарищ Туполев. А мы вот тут с товарищами только вас и ждем. Извините, что ваш сон потревожили, но дел у нас нынче много, вот и не даем никому покоя.

— Здравствуйте, товарищ Берия.

Туполев не принял шутливого тона. Прищурившись, он увидел за длинным столом несколько знакомых лиц. Жалость к собратьям по несчастью стегнула по истрепанным нервам.

«Опять… Неужели эта чаша и тебя, Паша, не миновала… Ведь последним ты из моих бригадиров оставался. Но теперь-то уж у них будет полный комплект… Теперь у этих… Ну и что тебе, «Малюта», от всех нас опять нужно?! Хоть бы инженерный диплом сначала нормальный получил, прежде чем с советами и своими дурацкими требованиями к профессионалам лезть, бестолочь очкастая!».

— Товарищ Туполев, не нужно здесь лицедейских драм устраивать, присаживайтесь. Эти товарищи, в настоящий момент не ваши «коллеги». Просто нам всем нужно ваше экспертное заключение по одному важному и непростому вопросу.

«Я вам не ТОВАРИЩ, а ГРАЖДАНИН, между прочим… Вот оно что… «Непростой вопрос» у них, понимаете ли! Раз ты, «хорек», меня на помощь зовешь, значит, все простые вопросы давно уже закончились. Стало быть, опять вы с «калифом» какой-то шедевр затеяли, да видать, во мнениях разошлись. Да так, что даже опытные знатоки тут в разные стороны пальцами показывают. А я вам, значит, за арбитра нужен? Так что ли?! Хм. Даже этого они сами не могут, а управлять-то все равно лезут. Тьфу ты! Паноптикум бездарностей!».

— В чем суть вашего вопроса?

— Вы вот этот самолет помните?

— Помню, и что?

«Так вот зачем здесь Паша?! Это ведь его машина была. Опять крутят-вертят, суки! Вроде бы решили уже ее в серию не пускать. Так нет, опять творческий зуд у них в яйцах зашевелился!».

— Есть мнение, что из этого самолета нужно сделать дальний высотный разведчик. Что вы на это скажете?

— Что скажу? Ничего хорошего от меня на такой вопрос вы не услышите. Машина была создана не для этого. Она на дальность летать должна. А ее потолок никогда даже не измерялся толком. Вы это понимаете?

— А разве это говорит о том, что этот самолет не может летать высоко?

— Это ни о чем не говорит! Просто когда этой задачей, по вашему требованию, займутся всерьез, то может выясниться, что самолет вообще будет легче сделать заново. Или вы собрались мучить последний оставшийся экземпляр? Зачем? Летает он себе в ГВФ вот пусть и летает. Может быть ваш наркомат забыл, какую машину уже сделала бригада Петлякова, и над какой машиной сейчас работает Мясищев?

— Мы ничего и никого не забываем! Не забывайтесь и вы… товарищ Туполев. Что конкретно вы думаете о наиболее сложных и важных задачах такого проекта?

— Что в нем сложного? Записывайте… Первое, обогреваемая гермокабина экипажа. На высотах свыше десяти тысяч метров длительный полет только в кислородных масках вообще не возможен. Наш с Петляковым ТБ-7, должен забираться до девяти тысяч, и выше ему и не нужно. Ни одна сволочь его там не достанет на скоростях выше четырехсот. Не верите, проверяйте.

— А мы уже проверили. Ваш ТБ-7 при необходимости нормально перехватывается новыми истребителями с гермокабиной. Так что высота полета у него уже недостаточная.

— Так поставьте на него более высотные моторы. Или дождитесь когда Мясищ…

— Мы сами знаем, что нам делать с этими самолетами! Вы по заданному вам вопросу еще что-нибудь добавить можете?!

— Могу! Второе, моторам «Гном-Рон» или М-86 и прочим модификациям, требуются для работы на больших высотах турбокомпрессоры или турбонагнетатели. Надежные отечественные, думаю, появятся не скоро. Ищите за границей. Что еще? Вооружение. Либо совсем снимите, либо делайте, как в проекте Мясищева.

— Чертеж номер одиннадцать, товарищи…

Онемевшие от созерцания дуэли глазных молний слушатели, тем не менее быстро зашуршали бумагой на это замечание хозяина встречи. На лице лысоватого мужчины в черном бушлате и с красными глазами за стеклами очков появилась гримаса неудовольствия. Его перебили…

— Мясищев дело предлагает. Вот только даже опытных образцов таких установок еще нигде в мире нет. Нигде! Еще? Обледенение. Если вы собрались летать на больших высотах, думайте, о том как нагревать передние кромки крыльев и винтов. Иначе никуда ваш «горный орел» не долетит. Я думаю, Леваневский на «Авиаарктике» не долетел в том числе из-за этого Еще? Многолопастные винты. В разреженном воздухе минимальное количество лопастей должно быть четыре. Лучше больше. Думаю, и того что уже сказано, вам будет достаточно. Мое мнение – игра не стоит свеч. Этот самолет не сможет подняться выше девяти тысяч, а уж летать на такой высоте… Хм.

— Да-а. Ну, если вы больше ничего не можете добавить…

— У меня завтра очень много работы. Сейчас я прошу разрешения уйти. Может быть еще что-нибудь вспомню, тогда сообщу.

— Хорошо, товарищ Туполев. Спасибо вам за помощь. Вас проводят…

Когда дверь за учителем и знакомым многих из собравшихся в этом кабинете гостей закрылась, его собеседник по-хозяйски присел во главе стола. Он, как ни в чем не бывало, продолжил задавать вопросы.

— Товарищ Сухой, вы слышали, какие проблемы поднял товарищ Туполев? Вы согласны с этим?

— В целом согласен. «Родина», конечно, может летать на высоте девяти тысяч, но предусмотренные заданием ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ… Это… Это…

— Я понимаю, вам не верится, потому что вы просто никогда не слышали о таком. Впрочем, Коккинаки забирался на такую высоту на сильно облегченном истребителе. Но вот летать там долго пока действительно мало у кого получалось. Однако некоторый опыт у нас уже есть. Я не зря вас сегодня знакомил с товарищем Чижевским. Кстати, не в обиду товарищу Туполеву будет сказано, но самолеты Чижевского уже летают гораздо выше его запрета, а в основе имеют почти тот же проект. Можно даже сказать, более ранний проект «Родины», это наш с вами знаменитый АНТ-25. Если уж удалось загнать его выше десяти тысяч метров, то уж ДБ-2 вы научите летать намного выше. Кстати, товарищ Туполев знал об уже разработанных и летающих высотных самолетах. Знал, но ничего нам сегодня не рассказал. Вот так…

— Хм. А я-то действительно не был в курсе этих новых достижений. Был бы рад сказать вам что наша конструкция способна на такое… но. Возможно резервы у рассматриваемой машины и имеются. Я даже допускаю, что мы сможем создать для нее гермокабину, систему растапливания льда и турбокомпрессоры… А если у товарища Чижевского есть хоть как-то отработанный прототип гермокабины, тогда… Впрочем, вот насчет дистанционно управляемого вооружения я все еще до конца не уверен. Хотя, допускаю я многое… Но вы представьте, товарищи! Эта медлительная машина будет набирать свои несчастные одиннадцать тысяч четыре-пять часов. ПЯТЬ ЧАСОВ! Да с ее тихоходностью, собьют ее много раньше, чем она к своей цели приблизится!

— А вот тут вы снова не правы, товарищ Сухой! Совсем не правы, потому что и на это раз не владеете новейшими данными… Мы сможем поднять ее на двенадцать тысяч за двадцать-тридцать минут. А может и выше… А вот как мы это будем делать, вам сейчас расскажет наш гость профессор Проскура. Прошу вас, товарищ профессор…

***

— Георгий Константинович, второй мост еще не готов.

— Знаю! Что там у десантников?

— Затевахин с Яковлевым отбили все атаки японцев. Правда, их сильно японская авиация треплет. Ночь они прозевали, вот днем и отыгрываются. Смушкевич не успевает, штурмовики свою задачу, в целом, выполнили и недавно вернулись. Чуть живые все, наверно больше от них вылетов не будет. Один пушечный истребитель из прикрытия потерян. Сейчас Затевахин с Яковлевым и кавалеристы готовятся контратаковать усиленным пушечными бронемашинами монгольским эскадроном и моторизованными группами десанта в обход болот в сторону северного плацдарма. Вот только ни радио, ни делегатов от Кольчугина до сих пор нет. Отправили туда две группы для связи, и пока ни слуху ни духу от них.

— Сколько времени Карпову потребуется?

— Понтоны уже почти собраны, но вот японцы своей артиллерией сильно мешают наведению переправы.

— Почему контрбатарейный огонь не ведется?!

— Корректировать некому, Георгий Константинович, можем своих накрыть. Над этим районом японцы постоянно меняют истребители. Час назад сбили нашего разведчика, и бомбардировщиков теперь тоже некому наводить. Да и не успевают они.

— Опять двадцать пять! А со второй фазой операции что у тебя?

— К наступлению в сторону южного плацдарма мы пока не готовы. Хотя бы полк к Затевахину успеть перебросить, и еще хотя бы десяток танков, тогда уже можем начинать. Вот только танкам пока по мосту не пройти. Саперы его чинят…

— «Чинят». Долго чинят! Через три часа чтобы первый же танк к Затевахину перебрался. Понял меня? Три часа.

— Так точно, товарищ комкор!

— Кольчугина вызывать, пока не откликнется! Раз на том берегу стреляют, значит держатся. Делегатов связи снова отправляйте. И с нашего берега на лодках, и от Затевахина. Нам главное, чтобы они атаку кавалеристов вовремя огнем поддержали. В общем, если не можешь с ним по радио связаться, людей высылай. Три группы, четыре! Сколько надо. Конных, пеших или на мотоциклах, но чтоб дошли!

— Уже высланы.

— Хорошо. Ускорить наведение северного моста. Японские батареи, бьющие по северной переправе, заткнуть. И заткнуть надолго! Авиакорректировщика все равно поднимай, пусть работает. Собьют, так собьют. И еще, передай начарту, пусть пару батарей 122-х на прямую наводку выкатывает, чтоб по тому берегу бить, иначе безо всякого толку, только своих накроют.

***

Майор Затевахин инструктировал группу опытных разведчиков.

— Все понял, старшина?

— Так точно! Мы должны успеть наладить связь со вторым плацдармом. Чтобы совместными усилиями нанести с обеих сторон удары. Да вы не волнуйтесь, товарищ майор. Вы же меня знаете. Я еще на Хасане по японским тылам хаживал. Там прошли, и тут, как нож сквозь масло проскочим.

— Ну-ну. Сам себя не перехвали. Замкомвзвода Лесницкого из третьей роты тебе на усиление даю. И чтоб не цапались там у меня. Знаю я вас! Не дай Бог, узнаю, что начали меряться, у кого язык длиннее, враз обоим укорочу. И обязательно по пути хоть одного языка возьмите. Знатоков японского я с тобой не отправляю, но они и у Кольчугина имеются. Кроме нас пойдет еще одна группа с западного берега на лодках, но вы должны пройти сами… Сами. Имейте в виду, реку сильно обстреливает артиллерия… И хватит уже ухмыляться, Гнатюк!

— Виноват!

— Угу. Все бы тебе смехуечки… Только посмей мне бойцов положить! Оружие с собой только японское бери. Пару пулеметов тебе даю, один, тот, новый, что тебе глянулся. Ну, на чешский ZB слегка похожий, и две снайперских «арисаки» возьмешь. Пистолеты можете свои оставить. Гранат побольше возьмите и взрывчатки с детонаторами. Как дойдете, сами там у них останетесь. Кольчугин решит, как вас использовать. Без его письменного приказа назад не возвращаться! Тебе всё ясно?

— Так точно, товарищ майор.

— Ну гляди у меня, старшина…

***

— Все, комэск! Два вылета сделали и хватит. И так вы уже со всех сторон «красавцы»… Все-таки потеряли мы «Кантонца»! А-эхх! Теперь и Полынкину из-за вас работа, да и моим людям тоже. Эх старлей, старлей! Ну зачем ты его пустил, зачем?? Ведь и так все нормально уже было…

— Я думал, на истребителях ему безопаснее будет…

— Плохо ты думал! Если вообще думал.

— Виноват, готов ответить…

— Ответишь. Если «Кантонец» не вернется, и если секреты свои прошляпим. И вот что… Все вылеты особой пока отменить! Понял, комэск!? Звони Смушкевичу или Лакееву…

— Товарищ старший майор! Ну пожалуйста… Десант только-только на позициях закрепился. Что на одном плацдарме, что на втором. Ну пожалуйста! Их же сейчас там снова с землей мешать начнут и контратаками затопчут. Они и так еле-еле держатся, я сам видел. Ну еще хоть парочку вылетов штурмовикам. Я очень прошу! Ну хоть один вылет «Кирасирам»…

— Отставить просьбы! Тут тебе не богадельня! «Видел» он, «просит»… Ты еще на колени бухнись!

«Виктор Михалыч! Там же сейчас внизу ребята за каждый час нашего промедления жизнями платят! А «Кантонца» этого я потом сам пристрелю… Когда вернется. Если вернется. А я, балда, еще думал что ему вот так безопаснее будет. У-у-у, скотина! У этого анархиста каждый раз… не понос так золотуха! Товарищ старший майор…»

— Иван Олегович, не надо на меня как на предателя глядеть. Было согласовано два вылета и все. Я вам три вылета разрешил. ТРИ.

— Разрешите… Обещаю, потерь больше не будет. Вшестером они пойдут. Ванин от учебного новое крыло взял и за остаток ночи пулеметы с бомбодержателями на него поставил. Снова полный комплект у нас! Вшестером они там…

— Дообещался ты уже! Вон, один хвостом кверху из реки торчит. Что тебе такого там десант по рации сообщал, когда ты над японской переправой висел? Что такого… чтоб ты… Тьфу ты!

— Виктор Михайлович… Да они на наших «Кирасиров» молились! Раз только самураи их из окопов уже почти выбили, как Колун своей «парикмахерской машинкой» все обратно причесал. Даже артиллерию они так не просили, как штурмовики… Р-Z и истребители днем точно не справятся. Виктор Михайлович…

— Как юродивый на паперти запел! Что же с тобой случилось, старлей госбезопасности, что ты вот так выпрашиваешь!?! И не стыдно тебе?

«Стыдно. Если не смогу вас убедить, мне очень стыдно будет». Глаза комэска и впрямь глядели с мольбой. За эти несколько дней пилот и воздушный боец в нем все больше и больше побеждали и вытесняли чекиста. Он чувствовал это и злился. Злился, но не мог идти против совести. А если пошел бы, то расхотел бы летать… Насовсем наверное…

— Разрешаю! Два последних. На один плацдарм и на второй. И всё. ВСЁ!

— Спасибо!!! Можно мне с ними?!

— Нет.

— Прикрытием на И-14.

— НЕТ!

— Хоть одним звеном, чтоб от истребителей их прикрыть! Без эрэсов пойдем…

— Это он тебя этому научил?! А?! Забыл, как в нашем наркомате приказы выполняют?!

— То есть я ваш приказ получу, я же Мещерякову приказ отдам, а сам стало быть в кусты? Так выходит, товарищ старший майор? Там сейчас 97-е резвятся, не могу я «Кирасиры» одних без прикрытия пускать. Я своим партбилетом клянусь, возвратимся…

— Тьфу ты! Горелкин! Ладно, готовься. И партбилет готовь. И чтоб… В общем, гляди у меня!

***

Выбираясь из перевернувшегося и тонущего, но пока не утонувшего истребителя, Павла судорожно освобождалась от привязных ремней, и случайно дернула кольцо парашютного ранца. Освобожденные стропы щупальцами медузы опутали все вокруг. Серая илистая вода полезла в уши и рот. Ремни парашютной системы никак не удавалось расстегнуть. Павла несколько раз ныряла и снова выныривала рядом с берегом. Кружева парашютных строп никак не хотели отпускать свою игрушку. В одном из этих купаний, она даже коснулась каменистого выступа на дне. Глубина под самолетом была небольшая, но выбраться на сухое место у пилота пока не получалось.

— Кху, кху, тфу! Аупф! Фу! Сука. Аха, аха! Твою… Буль…

«Вот ведь бдство! Боевой летчик тонет в двух шагах от суши, не получив даже ранения. Врешь, сука! Не дамся! Перегрызу эти ремни со стропами нахрен. Только бы этой грязной воды сильно не наглотаться. Потом же месяц с горшка не слезу от дизентерии. Засмеют ведь. Угу. Если жива останусь…»

— Оп-па! Ты глянь, Витюнь! Вот и язык наш нашелся. Эй, самурай! А ну сдавайся, сука! Как там по-японски это?

— На кой хрен он такой тебе нужен? Лучше другого найдем, чтоб не мокнуть. А этого лучше пристрели, чтоб не мучился…

— Угу, патрон на него тратить. Сказали нам пару языков доставить, вот мы пару и доставим. Добавим этого к тому лейтенанту…

— Я те дам,  "пристрели"! Фу-ух! Я вас, двоих  научу как надо со своими обращаться. Вы у меня …и в  Упфу!.. А ну, вынимайте меня из воды расп…дяи китайско-японские!

— О! Ты только послухай, Лесницкий! Цеж родное сердце со стихией бьется. Ты хто будешь, утопленичек?!

— Ффуу! Сами кто такие? Кху!

— Не с. ы вылазь, свои русские мы!

— Тут акромя совсем своих еще и чужие русские могут быть. Представьтесь сперва.

— Нет, ты только глянь, сержант какие невежливые утопленники пошли! Может ну его, пусть еще поплавает? У нас и у самих дел много…

«Ведь уйдут, гады! Как есть уйдут. Но унижаться они меня не заставят. И складень мой, как назло, не раскрывается. Выберусь  для всех пилотов обязательно нормальные ножи из начальства выбью».

— Ну так как, скажешь нам кто ты такой, или тебе на дне веселее жить?

— Ну и пи..уйте,  к ! Хрен я вас в следующий раз с неба прикрывать буду. А когда все-таки сам выберусь, лично каждого из вас найду и черепушку мягкой сделаю! Последний раз спрашиваю, кто такие?!

— Не, старшина, самураи так не могут ругаться. Зуб даю, наш это! Да скажи ты ему, Сань…

— 212-я бригада десанта мы. Сам-то кто такой?

«Все правильно, наши это. Как вовремя!  силы у изрядно уставшего начлета заканчивались.  Будем жить, значит. Сейчас вот эту стропу разрежу и привяжу…»

— Лейтенант Колун, летчик из особого авиаполка погранвойск.

— Это не ты ночью ту зенитную батарею накрыл, что нам подняться не давала?

— Нет, это из другого звена нашей части ребята были…

— А-а-а. Может тогда не спасать тебя?

— Хватит лясы точить. Вас небось на плацдарме давно уже ждут, а вы тут со мной трендите. А ну ловите сейчас шлемофон со стропой и тащите меня к берегу. И не дай Бог, вы мое имущество потеряете, заставлю до завтрашнего утра на дно за ним нырять…

Долго знакомиться и благодарить было некогда. Десантники спешили, пилот тоже. Взаимный показ документов и перечисление фамилий и званий провели быстро. Спасителей Павла запомнила. После купания ее мозги работали на удивление просветленно. До первых позиций на плацдарме оказалось не больше километра. Вскоре живописная процессия в составе восьмерых десантников, взнузданного через рот японца со связанными за спиной руками, и промокшего как ворона под дождем летчика, вытянулась с поднятыми руками под прицелами родных трехлинеек.

***

— Сергей Петрович, у меня приказ. Если «Кантонца» нельзя будет эвакуировать из опасной зоны, то я обязан его там же и ликвидировать.

— Ты, Валерий, уже раз пытался это сделать. Было? Как он от тебя тогда ушел… Любо-дорого поглядеть. Нихрена он твоего ТТ не испугался. По-хорошему, тебя сразу после того взлета нужно было к стенке ставить. Это если бы он того разведчика не завалил и обратно не вернулся. А? Или я не прав?

— Правы, товарищ старший лейтенант госбезопасности.

— Ну-ну, товарищ летнаб. Во-первых, сотрудников ГУГБ сейчас здесь на операции нет, о конспирации-то не забывай. А во-вторых, ты мне аутодафе тут не устраивай. Если бы ты его исполнил тогда, то половина операции уже медным тазом бы накрылась. Так что, считай повезло нам с тобой, и никаких последствий твой промах иметь не будет. Но послать тебя на плацдарм я сейчас права не имею. Целей-то у нас несколько. Там ведь не только «Кантонца» выдергивать придется. Ну или уже совсем его… Кроме этого нужно самолет эвакуировать или уничтожить. Главное, чтобы ни секретное оружие ни его создатель к врагу не попали. Кстати, ты ведь нашего чудака знаешь получше любого. Вот и ответь ты мне, летнаб, это случайная посадка или…

— Я вообще-то, Сергей Петрович, не летчик… И хотя я «Кантонца» лучше любого из нашего наркомата изучил, но думаю даже ему, со всей его непредсказуемостью, такое не под силу. Все кто с ним в той атаке участвовали, говорили, что совершенно точно «Кантонец» случайно на ту зенитку напоролся. Может, летел бы он на «Кирасире», и не было бы этой вынужденной. Ведь штурмовики-то без потерь вернулись. И главное, никто из пилотов, даже пилот и штурман разведчика, до самого начала атаки этой блуждающей батареи не видели. А вот попадание снаряда в мотор двое пилотов углядели. Говорят, вообще чудо, что он сумел свою машину посадить. Ведь под крыльями И-14 два блока с ракетами было. До попадания он их не выпустил, а потом они просто не вышли, видно проводка уже перебита была. В общем, никак не успевал. А внизу под ним, как назло, ни одной завалящей площадки не оказалось. По обе стороны реки все в ямах, воронках и окопах, ни клочка ровной земли. Севернее японские позиции, южнее  болота, настоящая топь. Сел бы туда, моментально в трясину бы ушел. А он на воду сел у самого заболоченного берега, там где мели. Вот только я не понял, почему самолет уже у самого берега перевернулся и теперь хвостом кверху торчит.

— Сел-то он, может, и красиво. Но ведь сейчас из-за этой его посадки японцы почти без труда наш целехонький истребитель с секретным оружием получить могут. Могут или нет?

— Теоретически, могут. Практически же, сел он, не за линией фронта, и даже не на линии, а в тылу нашего плацдарма. И японцы насчет своих радужных шансов до сих пор не в курсе. Кстати, Дементьев утверждает, что совершить такую же посадку у нашего берега «Кантонцу» бы просто высоты не хватило. А теперь нам с вами уже не до крещенских гаданий. Группу готовите?

— Готовим. Но без тебя.

— Почему без меня?

— Потому что ты пойдешь за ним если он все же к японцам попал. Ясно тебе?

— Так точно, ясно.

— А на месте падения с этим и группа из роты охраны справится. Еще Бочков четверых своих волкодавов нам в помощь прислал.

— Вот это хорошо. Им бы еще техника какого. Чтобы помог авиапушки и ракетные блоки с самолета демонтировать.

— Ванин двоих уже выделил. И еще радиста я туда даю, да и хватит. И так всех вместе их уже десяток наберется. Попробуем еще водоплавающих танкистов подключить, но пока с ними связи нет. Если хочешь, можешь в инструктаже группы участие принять. В общем, гляди.

Дверь за командиром роты охраны закрылась, и змеиный взгляд второго чекиста с тоской проводил щеголяющую гвардейской выправкой спину уходящего начальства.

***

Плацдарм дымился после недавнего японского артналета. К наспех построенному блиндажу подтаскивали раненых. Над позициями плыл негромкий гомон готовящихся к обороне бойцов, и задавленные стоны и всхлипы тех, кому было уже не до защиты позиций. Лицо майора было хмурым и озабоченным. Со всех сторон к нему то и дело обращались за указаниями подчиненные. И сам он редко оставался на месте, то и дело появляясь на разных узлах обороны. Сама же, наспех выстроенная оборона плацдарма, судя по всему, трещала по всем швам, и требовала неустанного внимания старшего командира. И еще она требовала людей и оружия. Оружие пока еще было, но вот подкреплений личным составом уже много часов не наблюдалось. За последние несколько часов на плацдарм успела прорваться на лодке группа делегатов связи. Вот только рации с ними не было и все они оказались ранеными. Попытки отправлять своих бойцов обратно через реку пока заканчивались плачевно. Все лодки разбивались вражеской артиллерией. На глазах у майора погибло трое связистов. Появившихся с новой депешей пришельцев Кольчугин сначала воспринял как очередную ненужную ему хреновину. Ну пришли и что? Обратной-то связи все равно нет. И рации у них нет, а своя еле дышит. Майор нетерпеливо пробежался взглядом по документам. Выслушал доклады, потом, скептически оглядев десантников и пилота, задал им обычные вопросы по обстоятельствам появления на плацдарме. Нахмурил брови на требование старшины десантников, срочно выслать ответ по поводу совместного удара. Хмыкнул на заявление сбитого летчика о необходимости эвакуации секретной техники, не надолго задумался, и постановил.

— Значит так, летуны-десантники, времени у нас тут совсем мало разговоры разговаривать. По сигнализации о начале атаки десанта и срокам нанесения удара я вашу информацию получил. Мне и без вас уже это передали, но все равно спасибо. И за японца того тоже. Задание вы свое выполнили, но это еще не все. Сейчас у меня на плацдарме каждый боец на счету, поэтому всех вас я своей властью направляю на укрепление наших позиций. Тебя, лейтенант, старшим сборного взвода назначаю.

— То есть как направляете, товарищ майор?!

— А так. Ты, лейтенант, с двадцатью бойцами вдоль реки с севера нас прикроешь. Бери своих «крылатых», и вон в те холмы у дороги зарывайтесь. Час назад нас на том участке сначала артиллерией все разворотили, а потом оставшиеся в живых прорыв конницы там останавливали. Из наших, кто там отбивался, лишь четверо живы, да и те порубанные. Но оборону этого участка нам нужно держать. Держать! Пока подкрепления не подойдут… Отделение Максимова и два пулемета я вам даю, это все. Как хотите, но держитесь там, пока переправа не заработает, либо пока вас не сменят. Станет полегче, я вам еще взвод на усиление пришлю. Вопросы?

«Приплыли! Все! Наигралась, красавица, в солдатиков? Красным командиром себя уже засранка числила. В небе-то ладно, вроде бы хоть чему-то научилась. А как мне теперь на земле воевать? А?! Как я буду вот этих ребят через несколько часов на смерть посылать?! И сколько их из-за моей глупости и бестолковости через несколько часов в монгольский суглинок ляжет? Где вообще мозги у товарища замкомэска?! И ведь отказ мой, наверняка, за трусость здесь воспримут. А если аппарат к врагу попадет?! То все будут думать, что Колун его специально самураям сдал. Отлично денёк начинается…»

— Товарищ майор, а как же…

— ЛЕЙТЕНАНТ! Да какой тут тебе нахрен секретный самолет?!! Ты не понял?!!! Часа через три-четыре японцы снова в атаку пойдут! Во второй раз они нас тут в тонкий блин раскатают, и в рулон завернут, вместе с самолетом твоим. У них здесь полк пехоты с артиллерией и танкисты с конницей против моих двух неполных рот с батарей! А с той стороны к нам, как рассвело, всего три лодки дошли, и та что с резервной рацией потонула. И ни один из моих обратно дойти не смог, все погибли. Так что я теперь даже связи нормальной не имею, чтоб огонь артиллерии корректировать. Мост раньше полудня точно не заработает, там все лоханки сейчас на его постройку брошены. Значит подкреплений тоже не будет, кроме того удара с востока, что конница с десантом планируют. Ясно тебе? Мы ту последнюю атаку и так чудом отбили. Если бы не ваши с неба… В общем, приказ я тебе отдал. Не выполнишь, расстреляю как труса и предателя, и не взгляну на то, что ты нас с неба прикрывал. А потом вон старшину десантного заместо тебя назначу. Филатов!

«На слабо меня этот гад поймал! После такой заявы никто труса праздновать не станет, а уж я-то в особенности. Думаешь, майор, японцы меня шибко в белизну вгоняют? Нашел, чем бывшую покойницу пугать, психолог хренов… Да я, когда по району дежурила, так с голыми руками против троих с ножами в подворотне не зассала. Там не намокла, и т ут уж как-нибудь не протеку. Только свое главное дело я все равно, так или иначе, сделаю. Либо вытащу я свою птаху, либо в клочья ее разнесу, чтоб врагу не досталась. И наш спор, майор, на этом еще не закончен…»

— Товарищ майор! Десятка три гранат дайте, и хоть один Т-37 на час мне одолжите!

— Гранат тебе двадцать штук и баста. Вон, старший лейтенант Кулешов тебе покажет где взять. А насчет танкетки… Один час и ни минутой больше! Найди Пяткова, скажешь, я приказал. Все, лейтенант. Кругом! Выполнять! Филатов! Что со связью?!

— Помехи, товарищ майор! Я их слышу, они меня нет…

— Вызывай, а не то я тебя лично на ту сторону без лодки вплавь отправлю…

— А может, с десантником сообщение отослать, ну с одним из этих? Сюда же дошли…

— Точно! Лейтенант! Ты сейчас вот что… Раз среди вас раненых нет, то отправляйте-ка делегата с подтверждением доставки вашей посылки на западный берег. Пусть как хочет, но чтоб дошел… И я еще с ним кой-чего отправлю. Так что придержи пока своего делегата связи на пару минут, сейчас донесение составим. Филатов, пиши…

«И ни минутой больше». Ну и жмот же, этот майор! Хотя в чем-то он, наверное, прав. Сейчас времени для возни с самолетом совсем нет, и назначенный час-то уже тикает…»

Крикнув, разоблачающемуся перед купанием десантнику, Павла дальнейшего слушать уже не стала. Глаза пилота тревожно оглядели будущее владение. Обернувшись кругом, Павла поймала на себе ехидный взгляд десантного старшины Гнатюка. Спасителю сбитого пилота явно понравилась идея избавиться от нежданного начальства и самому принять командование.

«Тааак! А чего это ты на меня тут уставился, товарищ «аэромобильный фельдфебель»?! Думаешь, тонка кишка у летуна-лейтенанта на земле командовать? Ну-ну. Сейчас мы у твоей собственной кишки диаметр с пристрастием проверим. В общем сегодня предстоит нам очередная всеобщая проверка на вшивость. Для всех и в особенности для одного члена партии с 1983 года. И пусть мне плюнут в лицо и пристрелят, если я хоть на минуту рассопливлюсь и побегу жаловаться. Да, не воевала я раньше! И хрен с ним, что нет у меня пехотного опыта! Просто, видно, время мне пришло всему научиться. И нечего мне теперь, высунув язык, ждать проклятого июня 1941-го. Враг, он и в Монголии враг. И хоть здесь, конечно, совсем даже не киностудия, но поставленная в этот раз боевая задача особого ума вроде бы и не требует. Чтоб вот на таких позициях нормально оборону не построить, надо совсем уж идиотом быть. Ежу ведь понятно, что танкам тут только между холмов дорога, а вот конным самураям, тем-то есть где разгуляться. Так что канва позиций практически сразу вырисовывается. Хм. А вот с инженерной частью… тут нам крепко с народом помудрить придется. Надо бы пару ловушек для японцев придумать. И кстати, кое-какие мысли как раз по моему сбитому «ягдфлигеру», вдоль по извилине зашевелились. Угу. И воевать мы будем нынче на полную катушку. Чего другого я, может, и не знаю, а уж как глотку-то драть и задания раздавать я сама любого ботаника факультативно обучу».

***

Григорий Иванович был сильно раздосадован этой задержкой. Начальство приказало срочно, а что там, что тут, кругом одни раздолбаи. И почему только отменили вылет самолетом. Этого он понять не мог.

— В чем дело, майор, и представьтесь?!

— Старший лейтенант госбезопасности Васильев. Товарищ командарм 2-го ранга, тут на станции несколько членов вашей комиссии, которые раньше выехали, вас дожидаются. Прикажете им с вами до Борзи ехать или следующего поезда ждать.

— Это те самые засранцы? Те, что раньше всех выехали и всю холеру Сибирскую на себя собрали?

— Так точно! Мне приказ ваш нужен. Вы ведь главный в комиссии. Прикажете, хоть в Москву их обратно отправлю. Правда, там представитель Главпура грозился меня за это под трибунал отдать…

— М-да-а, щедра земля русская на дураков. Они хоть выздоровели, или пока едут, весь поезд наш обосрут?

— Да вроде полегчало им. Наш фельдшер их насквозь промыл и присланными из Хабаровска лекарствами лечил. Вроде оклемываются. Ну так что с ними делать, тащ командарм? Может, зайдете, посмотрите на них?

— «Насквозь промыл». Нехрен мне их разглядывать. Чего я, дизентерии не видал, что ли. Ладно. В вагон охраны их грузите, от нашего вагона подальше. Приедем, я лично каждому взыскание влеплю…

Паровоз чихнул клубами пара, противно взвыл и с пыхтением и скрежетом покинул эту даже толком не обозначенную на картах в высоких штабах станцию. Командарм стоял у широкого окна, кляня всех, кто создал ему эти проблемы. И тех, кто запретил вылетать самолетом. И тех, кто разрешил членам комиссии выезжать отдельными группами. И тех двух идиотов, которые при отправке из Москвы, опоздали на поезд и догоняя его на машине, догнали совсем другой поезд, идущий в Севастополь, но не разглядели и проехали на нем целый час. Они сами рассказали через день эту историю командарму. Поэтому полученной в Чите новой телеграмме о мающихся желудочными проблемами других торопыгах он уже не удивился. Хоть и матерился командарм последними словами, но ничего не мог с этим поделать. Состав комиссии был утвержден ЦК, поэтому он и не решился оставить очередных «засранцев» на этой станции.

***

Шеренга будущих соратников выжидающе всматривалась в глаза своего новоиспеченного командира. И, видимо что-то прочитав в них, личный состав все же выровнял куцый строй.

— Значит так, соколики. Общую боевую задачу все слышали, а теперь слушайте отдельные боевые задания. Гнатюк с Лесницким и пехотой Максимова прямо сейчас начинают готовить позиции у дороги на назначенных нам для обороны холмах. Получите у майора лопаты, ломы и кирки, все что дадут, и начинайте кротами в землю зарываться до самых кончиков ушей. Не дадут лопат, самим в округе сыскать! Не найдете, сделать! Да хоть родить, и чтоб никаких отговорок! Две линии траншей через два с половиной часа уже должны появиться. Привести в порядок те, что были до нас и соединить их вместе. Наметить расположение пары блиндажей-бомбоубежищ. Это доделаем позже. Места для позиций пулеметов пехоты ты, старшина, лично выбери. С учетом того как их пушками раскатали. И чтоб по три запасных позиции на каждый пулемет было. Три, а не две! Своих две японских «трещотки», на обратный скат вон того оврага поставить и замаскировать для флангового огня. Так замаскировать, чтоб пока стрелять не начнут, в жизни ни одному «косому» про эти пулеметы не догадаться было.

— Их же там прикрыть нечем будет, товарищ лейтенант. И четырех человек там без дела оставить придется, а нас и так мало.

— Не четырех, а двоих. У пулеметов магазинное питание, помощники им не требуются. И не без дела, выдать им туда еще одну снайперку, и будут они нам фланговым дозором. А чтобы их там не схарчили втихую, гранатными минами их с тыла прикрыть. Чего плечами пожимаете? Не слыхали о них, так я еще и не такому вас научу. Сейчас танкистов найду и вернусь, покажу вам на примере…

Задумавшись на минуту, командир сборного отряда продолжил выступление.

— Старший сержант Лесницкий! Четверых бойцов пошлешь к раскуроченной авианалетом японской зенитной батарее. Отыскать все снаряды какие остались, и любые полезные приспособы для минирования. Взрыватели, трубки там дистанционные, проволоки и провода всякие ищите. Стволы от малокалиберных пушек найдете, и их тащите. Будем ложную позицию батареи изображать. Собрать в округе все стеклянные бутылки, какие найдете. Будем их против танков зажигательной смесью наполнять.

— И еще, старшина. Приказываю снять в округе все до каких дотянетесь проволочные заграждения. Мы их потом заново установим перед нашими будущими позициями. Особенно чаще мы там их будем натягивать, где баргудам легче к нам конными подобраться. Пока все заграждения подготовить, а перед самой установкой выбранные места лично мне показывать. Я сейчас с остальными пятью десантниками примерно на час к своему самолету отбываю. Там тоже кое-какое оружие имеется. Освободившихся людей обратно пришлю. За меня остается командовать старшина Гнатюк.

— Есть!

— Чуть что важное всплывет, сразу же посыльного ко мне шли. Ильинский с Лосевым вон те разбитые японские грузовики потрясите. Нам до зарезу инструменты по металлу нужны. Ключи гаечные, отвертки, фомки, напильники, ножовки по металлу, молотки. Как найдете, все это галопом к самолету несите. А всю столярку и шанец какие сыщутся, пилы, ломы там, кирки и лопаты на позицию. Ясно?

— Так точно!

— Гнатюк, прямо сейчас отправь двух человек к майору за сухпаем для всех кто с нами на тех холмах куковать будет. И все фляги и другие пригодные посудины питьевой водой наполнить, чтоб до вечера нам с вами в сухофрукты не превратиться. Вопросы? Нет вопросов, бегом выполнять!

За время этого стремительного выступления выражение глаз Гнатюка успело трижды поменяться. И хотя природный скепсис из них никуда не делся, зато, как минимум, во взгляде старшины появился азартный интерес к продолжению этого концерта.

***

После совещания у наркома НКВД, авиаконструкторы еще долго не могли успокоиться. Павел Сухой нервничал. Несмотря на множество критических замечаний по проекту, всесильный нарком продавил это фантастичное техзадание. Пока перед группой разработчиков была поставлена непростая задача. Досконально изучить какие элементы БОК-7 могут быть без изменений взяты для оснащения планера «Аэрофлотовского» АНТ-37. Сразу были обозначены потребности облегчения конструкции при одновременном максимальном использовании всех свободных объемов для размещения топливных баков. Кабину штурмана решили упразднить, а носовой обтекатель должен был вырастать из кабины пилота без уступа. Поскольку кабину пилота все равно требовалось сильно переделывать, решили сделать ее двухместной, места рядом. Третий член экипажа должен был сидеть прямо за спиной пилотов перед ним требовалось установить перископический прицел для ведения аэрофотосъемки и пульт с перископическим прицелом для стрельбы из спаренного ШКАСа, стреляющего под хвост и немного в стороны. С оружием повезло. У Чижевского на одном из БОК уже ставился прототип такого устройства, его можно было взять в готовом виде и потом доработать. Особой эффективности тут не ждали. Высотных аэрофотокамер способных вести съемку с высот более десяти километров в наличии не оказалось. Аппаратуру решили делать заново, но на основе имеющегося образца германской камеры. Специальный телескопический объектив к ней нужно было в кратчайшие сроки изыскать и смонтировать. Систему обогрева носка крыла решено было сделать сдублированную. Туда планировалось направить по тонким трубкам охлаждающую жидкость от дополнительного радиатора и направить выхлопные газы. Параллельно там должна была стоять система электронагревателей запитанных от аккумуляторов и бортовых генераторов. Законцовки крыла было решено еще увеличить в размахе на пять метров. То есть превысить размеры крыльев самолетов БОК и РД. Мотокомпрессорные установки «Тюльпан-3» планировалось установить прямо в мотогондолах. Дизели Чаромского АН-1РТК с парой турбонагнетателей АТ конструкции В. И. Дмитриевского и И. Е. Скляра мощностью тысяча лошадиных сил (на взлетном режиме 1200 л.с.), должны были обеспечить машине дальность до семи тысяч километров. По прикидочным расчетам, максимальная скорость аппарата у земли не должна была превышать трехсот двадцати километров в час. Зато на высоте тринадцать тысяч метров предполагалось получить максимальную скорость без ВРДК около четырехсот десяти километров в час. А с включенными «Тюльпанами», обновленная «Родина» должна была разгоняться до пятисот шестидесяти. Набор тринадцати километров высоты должен был занимать около двадцати минут на максимальной тяге дизелей и экономической тяге ВРДК. За счет использования дизелей, залитые керосином топливные баки получались общими и для маршевых двигателей и ВРДК. При необходимости резко уйти от истребителей можно было включить и максимальный режим «Тюльпана». Тогда на высотах свыше десяти километров скороподъемность должна была вырастать примерно до 700–750 м/мин. Ни один современный истребитель не смог бы перехватить такого разведчика над целью. Впрочем, особых рекордов от машины не требовалось ей была уготована судьба тренажера для своих ВВС. Конструкторы еще не знали, что всесильный нарком сумел убедить своего патрона в необходимости создать самолет неуязвимый для врагов, и деморализующий их уже одной своей неуязвимостью.

***

Этим же утром на один из артиллерийских складов в Тамцаг-Булаке бодрой походкой заявился красивый молодой капитан в танковом шлеме. Недалеко от склада стоял его броневик с красной звездой, намалеванной на борту. Бронемашина была японская, пушка на ней стояла 37-миллиметровая. На этом «трофее» красовался белый номер 13. Капитан, цветисто ругаясь, крыл свое командование по поводу отсутствия снарядов и совал начальнику склада письменный приказ по кавалерийской бригаде, и еще какие-то квитанции на получение недостающего боекомплекта. Тучный военинтендант второго ранга только разводил руками, и с ухмылкой советовал сходить на склад зенитных боеприпасов. Посмеиваясь, он сообщил посетителю о том, что те которые есть этому «бронеконю», ну точно не подойдут. Красавец, продолжая ругаться, требовал дать ему пару снарядов на пробу, но был вежливо отправлен за разрешением к начальству. За все время длившейся беседы из-за приоткрытой бронезаслонки в сторону хозяина склада спокойно глядело круглое отверстие толстого перфорированного кожуха. Поверх прибора бесшумной стрельбы за развитием событий наблюдали холодные серые глаза. Градус беседы так и не дошел до точки закипания, и соискатель интендантского сочувствия смачно сплюнув под ноги, и продолжая материться, отправился к своему «бронтозавру». Машина не спеша завелась, и так же неторопливо поехала в сторону других складов. С чердака здания через площадь от артсклада, за отъезжающей машиной глядели другие газа. Эти глаза, сощурившись, наводили тонкие паутинки оптического прицела закрепленного на казенной части возможно единственного на всю группировку крупнокалиберного ДШК. Когда замначальнику особого отдела Первой армейской группы доложили о появлении рядом с ловушкой весьма интересного объекта, капитан госбезопасности бросил все дела, и примчался самолично поучаствовать в этой фазе операции. И хорошо, что он не доверил эту работу другому. Шанс захватить вражеского шпиона у них был. Правда, для этого сначала нужно было расколотить пятилинейными пулями грязно-зеленую железяку. Капитан подумал и стрелять все же не стал. Зато с этого момента все стационарные и передвижные посты наблюдений до самой ночи не выпускали броневик и его хозяев из поля зрения. Операция понеслась к развязке…

***

Через час вытащенный из ила, и лежащий на топком берегу кверху пузом И-14 был, наконец, перевернут через винт в нормальное положение. Павла вместе с танкистами и десантниками успели. Танком Т-37 может и был бестолковым, но как тягач он чего-то да стоил. Нарезанный из брезентового тента бандаж плотно обхватывал хвост истребителя. Сперва самолет тросом подтянули к берегу так, что ракетные блоки стали доступны для демонтажа. Рябой танкист между рывками проскальзывающих в илистом грунте гусениц, матерился на своем специфическом танкистском диалекте, но тянул при этом осторожно. Огромного труда Павле стоило упросить его дождаться демонтажа ракетных блоков, чтобы потом дернуть трос в другую сторону и перевернуть аппарат на брюхо. И вот теперь И-14 с помятым килем наконец лег в горизонт, вся его кабина была в грязи. Павла хотела было выпустить шасси, но не преуспела в этом. Механизм выпуска был надежно заклинен, а сами ниши прижаты к земле. Начинать эту попытку нужно было еще в положении вверх ногами, и теперь поздно было ругаться на собственную бестолковость. Главное, что оружие с машины удалось снять. Самым трудоемким оказался демонтаж березинского крупняка с боекомплектом. Но вот, через полтора часа после эпохального выступления перед новоприобретенными подчиненными, поставленная самой себе задача, была выполнена. Самолет лежал на берегу и был с помощью брезента грязи и местной растительности тщательно замаскирован. Маскировка была временной, и на случай захвата машина была заминирована парой гранат примотанных к бензобаку. Все четыре авиационных ствола были, наконец, освобождены от креплений. Теперь они разлеглись посреди растянутого на командном пункте этого участка обороны куска брезентового тента, снятого с разбитого японского грузовика. Десантники недолго чесали в затылках, глядя на добытое пилотом богатство, и вскоре бодро приступили к разборке и чистке незнакомого оружия. В стволах и механизмах пушек и пулеметов плескалась вода с илом, поэтому чистка и смазка были далеко нелишними.

***

— Гнатюк!

— Я, товарищ лейтенант!

— Со ШКАСами знаком?

— А то как же. Мы ж в своей бригаде всякое оружие имеем.

— Тогда вот тебе пара авиационных пулеметов. Найди какие-нибудь сошки или вертлюги для них, сформируй расчеты, и на запасные позиции их расставь. Предупреди там, чтоб длинными не били, а то стволы мне поплавят. А вот авиапушки, те без станков стрелять не могут и никакие сошки тут нас с тобой уже не спасут. Так что, включай десантную смекалку, и для них прочные станки придумывай. Ты сам этими «мухобойками» и будешь командовать. При попытке захвата их нужно подорвать. Справишься?

— Хм. Куды ж нам из хаты деваться. Думаю, была бы бронь, а уж станки-то мы к ней спроворим. У меня батя корабли на заводе ладил, и сам я металлист потомственный. Так что ради святого дела все хитрости вспомним.

«Во как, у меня старшина-замкомвзвод металлист потомственный… Наших бы металло-байкеров к нам сюда на дискотеку потрястись».

— И еще, старшина, подбери мне четверых из максимовского отделения в артиллеристы.

— Есть подобрать! А пушки-то откуда?

— Пушки у нас одноразовые, зато целых две и восьмизарядных. Когда отстреляемся, чтоб никто про них ни полслова не пискнул. Понятно тебе? Не было у нас пушек и весь сказ!

— Так точно, товарищ лейтенант! Може, это мы тут просто гранатами бросались?

— Молодец, соображаешь…

***

Это был тот довольно-таки редкий случай, когда всесильный нарком, требовал от подчиненного доклада не в своем, а в его кабинете. После бесед с авиаконструкторами, Лаврентию Павловичу сейчас просто хотелось тишины и покоя, но не поинтересоваться ходом технического расследования по этому странному делу он не мог.

— Ну как, товарищ майор госбезопасности, разобрались, наконец, с наследием этого нашего «крылатого Оракула» или вам еще помощников добавить?

Такое добавление помощников было последним о чем мог мечтать руководитель спецтехотдела майор госбезопасности Давыдов. Как правило, в его родном наркомате, нарочитое назначение способного помощника означало для руководителя отдела резкое похолодание организационного климата. Стало почти непреложным законом, что в скором времени после такого назначения, такой вот бывший помощник возглавит подразделение, а вот его бывший начальник может быть переведен на другую работу, а может и отправиться осваивать далекие края. И если к первому Михаил Аркадьевич регулярно готовил себя, то второго категорически опасался…

— В целом мы уже разобрались, товарищ нарком. Но возникли новые вопросы…

— Наверное, эти вопросы, товарищ Давыдов, стоит задавать уже нашим советским ученым. Ну, а самого-то этого «Оракула», на мой взгляд, давно пора брать в оборот по поводу того, что он от нас все-таки смог утаить. А вы как считаете?

Давыдов, выдержал паузу, продумывая ответ. За последний месяц сведения упомянутого наркомом источника сильно расширили горизонты работы спецтехотдела, и подарили новые неожиданные перспективы. Однако, начальник СТО хорошо понимал, что его собственное положение в любой момент может резко измениться, и продолжал искать возможности для укрепления своей репутации перспективного руководителя.

«Если этого летчика прямо сейчас возьмут в оборот да еще и без участия СТО, то наша собственная активность сильно померкнет в буйном полыхании успехов следствия. И вот тогда-то и появится реальная угроза упустить эту «Жар-птицу». А раз так, значит, сейчас от руководителя спецтехотдела требуется сильный и интересный ход. Не через месяц, а уже сейчас. И хорошо, что у меня в запасе есть такой ход, не зря же я тот научный коллоквиум провел. Угу. Поделился сверхсекретной информацией с несколькими зека. Ну, а как же еще проводить серьезный технический анализ разведданных? Но, во-первых, они у нас уже и так ко многому допущены. А во-вторых, даже если сдадут меня свои же подчиненные, все равно будет мне чем оправдаться. Ну, а сегодня самое время начинать эту разведку боем…»

— Насчет летчика и дальнейшей работы с ним вам, товарищ нарком, виднее, что с ним нужно делать. Я же считаю, что он просто толком не знает очень многого, из того, о чем пишет. Но вот задавать появляющиеся вопросы, товарищ нарком, наверняка, стоит не только ученым, с которыми мы кстати уже активно консультируемся… К примеру, вот этот раздел приложения к его письму вскользь упоминает о неких работах по сугубо ракетной тематике. Кстати в УВВС и НИИ ВВС эти данные он почему-то не передал, возможно посчитал это направление непрофильным для нашей авиации. Но вот сами сведения очень интересные, хотя и очень скупые. Просто удивительно…

— Ничего в этом нет удивительного, товарищ Давыдов. Этого летчика ракеты наверняка интересовали в последнюю очередь, ему ведь на самолетах летать. Что, разве не так?

— Наверное все это так, товарищ нарком, но вот этот большой абзац записки представляет для нас такую же большую загадку. Пожалуйста, прочитайте его…

Берия сощурил глаза, вчитываясь в выцветший машинописный текст.

«…упоминаемый источником фон Браун якобы с начала 30-х активно занимается проблематикой создания баллистических ракет большой дальности (вплоть до межконтинентальной). Такие ракеты судя по всему должны развивать скорость в стратосфере во много раз превышающую скорость звука, и на подлете к цели перехват их средствами ПВО исключительно маловероятен (существующие средства обнаружения и уничтожения воздушных целей не рассчитаны на такие практически артиллерийские скорости). Сам фон Браун вроде бы бредит полетами человека за пределы атмосферы, и в то же время активно создает для военных одно и двухступенчатые ракеты, пригодные для нанесения многочисленных ракетных ударов по площадным целям за сотни, а возможно и за тысячи километров от места старта. Точными данными по современному состоянию проектирования этих ракет источник не располагает. Тем не менее было высказано мнение, что чрезмерно высокая цена такой программы могла бы окупиться только в одном случае. Если бы боевая часть таких дальнобойных ракет снаряжалась не обычной взрывчаткой, а чем-то многократно превышающим ее по боевой эффективности (по принципу одна ракета – один уничтоженный город). По словам источника сомнительно чтобы этим «чем-то» было обычное химическое оружие, ведь тот, кто первым применит его в войне, обрекает свою страну на массовое применение по ее армиям и мирному населению накопленных противниками химических арсеналов. Вряд ли такие риски остановят авантюристов, но смысл производства такого оружия при достаточно большой дальности действия гораздо более дешевой на данный момент авиации должен быть для них чем-то оправдан. Вопрос, чем именно такое расточительство оправдывается для руководства Германии, пока остается открытым. Более дешевым и понятным способом использования ракет, по мнению, источника как раз и является применение их в более компактном виде для ПВО. Такие зенитные ракеты должны управляться по радио и перехватывать воздушные цели на высотах до 15 километров и на удалении от охраняемого объекта до 30–40 километров. Применение для наведения на конечном участке полета теплового принципа сопровождения цели (фиксирующего тепло от работающих авиадвигателей), должно обеспечить поражение цели одной ракетой. Кроме этих сведений источник что-то говорил о планах немцев по применению пульсирующих воздушно-реактивных двигателей проектируемых компанией «Аргус» для скоростных крылатых ракет выполненных по самолетной схеме и предназначенных для атак наземных войск и боевых кораблей, но эти сведения поданы источником как сомнительные…».

— И в чем же тут для вас главная загадка? Я так понимаю, что вы намекаете на вопрос, какой такой сверхмощной взрывчаткой немцы будут снаряжать свои ракеты.

— Да, товарищ нарком, этот момент пока вообще ни по каким каналам не находит объяснений. И, раз нет объяснений, значит, либо этого сверхмощного оружия не разрабатывают, либо секретность там просто запредельная. Обзоры сообщений нашей стратегической разведки также не упоминают о таких исследованиях. А ведь если такие работы все же ведутся, то угроза оттуда может быть нешуточная. Не пора ли нам обратить на это внимание?

— Этим вопросом мы займемся отдельно. Это все?

— Есть и другие моменты. Упоминаемые в записке крылатые ракеты у нас в стране действительно разрабатывались в РНИИ как проект 212, хотя сейчас это направление свернуто, как бесперспективное. Был еще лет пять назад другой проект специальной телеуправляемой торпеды сбрасываемой с бомбардировщика. Тогда дело застопорилось, но теперь у нас есть несколько вариантов реактивных двигателей и можно возродить эти технические задания или создать новые с учетом изменения наших возможностей. Флот наш пока сильно уступает вероятным противникам, зато нашей морской авиации наверное не помешали бы такие дальнобойные средства для уничтожения больших кораблей противника, для которых почти не опасна корабельная ПВО.

— Хорошо, я поставлю вопрос и по этой теме. Что еще у вас?

— Еще, нам уже известно, что немцы и англичане активно развивают радарное направление. Скоро у них на боевом дежурстве появятся станции дальнего воздушного обнаружения, которые смогут наводить свои истребители. И тогда нашей дальней авиации будет сложнее бомбить стратегические объекты во вражеских тылах. А упоминаемые в записке старшего лейтенанта зенитные ракеты как раз хорошо дополняют такие станции обнаружения и делают возможным создание всепогодной системы противовоздушной обороны. А ведь в ракетном институте вместо нормальной работы уже несколько лет одни склоки да дрязги, да и по радарам у нас успехи довольно скромные, как бы нам в этом не отстать от противников, товарищ нарком.

— Ну что же, мыслите вы, товарищ Давыдов, в правильном направлении. Пока подготовьте для меня свои предложения по кадрам, для всех перспективных направлений работ, но на большое финансирование в ближайший год-два даже не рассчитывайте. Каждая такая ракета или радар могут оказаться для нашей страны слишком дорогими, и не обязательно пригодятся. Даже эти новые реактивные моторы свою дороговизну пока не оправдывают. Можно было бы вообще не тратить на них время и народные средства, если бы не эти сведения из-за рубежа.

Нарком вышел из здания СТО в глубокой задумчивости. Поднятая Давыдовым тема, была похожа на дезинформацию. Но если это все же правда, то по вопросу требовалось срочно проводить тщательную проверку, о результатах которой придется докладывать Хозяину…

«Хм. А Давыдова мы, пожалуй, менять не будем… пока. Он, конечно, карьерист, но вроде бы способный. И перспективу видит, и организатор вроде неплохой. Ладно, там видно будет…»

***

— Эх, товарищ лейтенант! И не надоест же вам с этими детскими игрушками ковыряться? Али мы до Нового року подарков сбираем?

— Ты ж, Гнатюк, вроде старый вояка… Это когда же бойцу запас карман тяготил? И вообще, старшина, не болтал бы ты под руку, а? Ведь видишь же, что людей у нас меньше чем кот наплакал. Значит любые средства для оборы хороши, чтоб бойцов сберечь. Иди лучше проверь, как там Максимов заграждения поставил.

«Гм. Не нравится этому «Рэмбо» моя отповедь, ох не нравится! Сперва вроде проникся, когда авиационное оружие приспосабливал, а теперь снова нос воротит. Ну-ну».

— Было б на що дивиться. Может я все же лучше до самураев схожу, ще пару пулеметов раздобуду.

— Гнатюк! Не серди меня, будь ласка. Я тебе уже дважды это запретил. А приказы командира в армии не обсуждают. А за самоволку я тебя нарядами стращать не буду…

— Да что вы, товарищ летчик, а чем же пужанете?

— Да просто нос твой поломанный в другую сторону вправлю. А как бойцы после этого твои команды слушать будут, тебе виднее?

— А наоборот не получится?!

— Нет, товарищ десантник. Не выйдет наоборот. Зря ты, старшина, всех пилотов с ходу в белоручки записал. Поэтому, если станешь дурить, удивишься… И если с первого раза до самосознания не дойдет, то обойдусь я тут и без тебя. В ячейку вон пойдешь, сам собой командовать. Ну как, приказ повторить?

Старшина, фыркнув, ушел. А Павла осталась в раздумье. Придирки и обидки Гнатюка Павлу не беспокоили. Было видно, что дядька он неглупый и опытный, хоть и младше ее постперестроечной лет на пятнадцать. А что гонору много, так в каждом коллективе за всегда требуется себе репутацию ставить. Уж на это ее жизненного опыта хватало с избытком. А вот обеспечение надежной обороны, выделенными под ее командование парой десятков бойцов, напрягало. Даже с авиапушками и блоками эрэсов позиция ей казалась слабой. Вот поэтому двенадцать трехпатронных связок калибра 37 мм лежали сейчас на кусках брезента с вывернутыми капсюлями. И Павла, плюнув на свои терзания, стала опасливо вставлять в середину каждой связки самодельный взрыватель слепленный из автомобильной лампы с разбитой колбой и набитых порохом изогнутых латунных трубок. Трубочки, уплотненные изоляционной матерчатой лентой, она бережно заправляла в пустые отверстия от капсюлей. В работоспособность этой адской пиротехнической конструкции бывшему мастеру цеха верилось с большим трудом…

Ожидаемой майором Кольчугиным атаки все не было. Вместо этого было три артналета. В паузах между ними несколько раз стремительные наскоки небольших баргудских отрядов прощупывали оборону. Откатившись под пулеметным огнем на одном направлении, через несколько десятков минут они пробовали свои силы на другом. Все это было очень похоже на разведку огневых точек, проводимую для японской артиллерии. После второго такого внешне бестолкового разведброска, Павла приказала пулеметам временно вести огонь из стрелковых ячеек, а пулеметные гнезда пока не засвечивать. Да и вообще дала команду поменьше демонстрировать огневую мощь, и не высовываться. Вглядываясь через окуляры трофейного японского бинокля в застывшие океанские волны монгольских сопок, из-за которых еще недавно выскакивали вражеские кавалеристы, она вдруг насторожилась. Несколько секунд напряженного вслушивания… и она узнала этот звук.

— ВОЗДУХ! Всем, кто не входит в зенитные расчеты, укрыться в блиндаже!

— Почему это мы все еще стоим, товарищи бойцы и младшие командиры?! А ну бегом, выполнять приказ!!!

Подчиненные, сбросив оцепенение, суетливо заметались по позициям. Зверское выражение лица бывшего мастера сборочного цеха, а ныне командира «сборной солянки», защищающей северные подступы к плацдарму, ненадолго смягчилось.

— Лейтенант, может того… Ну ее, эту панику. Может, мимо пролетят, а?

— Нет никакой паники. И не пролетят они мимо, старшина. Слышишь, звук моторов с юго-востока нарастает? И высота судя по всему небольшая. Моторы точно не наши, и хотя у японцев они часто одинаковые для всех, но сейчас это не истребители  это бомберы идут. А к кому тут ещё идти? Вот так-то, дружище. Ступай сам к Лесницкому, и «Березу» чтоб мне не использовать! Там станки еще то дерьмо, да и снарядов с гулькин хрен. Разрешаю только ШКАСами и пехотными авиацию встречать.

Павла встала во весь рост над траншеей, и срывая связки, прокричала паре разбросанных по позициям «эрзац-зенитных» расчетов свое наставление к бою.

— Зенитчики! Слушать меня внимательно! Наши позиции на самом краю, поэтому атаковать они сначала будут наших соседей! Повторяю для тех, кто забыл! Стреляем только заградительным огнем! Если цель идет прямо на нас, бьем на один-полтора корпуса цели выше и впереди ее. Если мы сами сбоку от цели, то бьем впереди по курсу, упреждение выбираем как я показывал, в зависимости от скорости самолета. Огонь открывать только после меня. Бить очередями по пятнадцать-двадцать патронов, в первую голову по тем, кто заходит в атаку, чтоб они мазали. Смотреть за моими трассами, куда я бью  туда и вы. Без толку не поливать! На отражение авианалета тратим каждый не больше одной патронной ленты. Это всё! Зенитные расчеты, К БОЮ!

Главные слова были сказаны, и больше драть глотку стало не о чем. Скрывшись до плеч в овальном окопе, Павла прижала к плечу неудобный самодельный приклад ШКАСа. Алжирским невольником, под упирающимися в японский ранец кривыми кустарно выполненными сошками, скрючился второй номер импровизированного зенитного расчета. Впереди на стволе неровным проволочным эллипсом покачивался согнутый из толстой проволоки «эрзац-прицел». Справа и слева впереди нее, приготовились к бою расчет второго ШКАСа и расчет одного из «максимов». Вот из-за сопок колонной трехсамолетных звеньев вынырнуло десятка полтора одномоторных самолетов с неубирающимися шасси. Облетев позиции по кругу, бомбардировщики разделились на две группы. Одна группа нацелилась на артиллерийские позиции, а вторая стала лениво заходить на наиболее мощные узлы обороны плацдарма…

«А вот теперь, товарищи партийцы, комсомольцы и беспартийные настал и наш черед. Приготовиться… Вслух можно и не командовать, один хрен не услышат. Я им своими трассами все покажу… Ждём пока… Ближе, еще ближе… Огонь! Вот так, ребятушки… Чуть выше прицел… За моей очередью следите, черти! Еще выше! Нá тебе, зараза узкоглазая! Еще добавим… Молодцы, ребята! Ай молодцы! Только не расслабляемся. Вон они, гады. За моим огнем смотреть…»

Вышедший на боевой курс бомбардировщик внезапно оказался в пересечении нескольких пулеметных трасс. Дернувшись из стороны в сторону, он сбросил бомбы мимо цели и неуверенно заковылял в сторону откуда пришел. Следующие за ним Ки-30 тоже сбили прицел и, не сбросив бомб, пошли на второй круг. Из других мест плацдарма к самолетам также тянулись разноцветные строчки сверкающих редкими трассерами пулеметных очередей. Кроме зенитчиков Павлы, стреляло около десятка пулеметов. Японцы поняли свою ошибку, только когда один из самолетов, задымив, вскоре закувыркался вниз. Экипаж сбитого бомбера успел выпрыгнуть с парашютами. После этого звенья бомбардировщиков набрали высоту около двух километров и снова пошли на цель. На этот раз вдоль реки.

— Прекратить огонь! Я сказал, прекратить огонь! Расчетам вместе с оружием в укрытие!

Однако новый приказ понравился не всем, а земляк старшины боец Щуренко из отделения Максимова даже решился высказать свое недовольство вслух.

— Товарыщ лейтенант, вон же воны лытят! Тильки скомандуйтэ, мы йих як в пасху розмалюемо…

— Бегом в блиндаж все! На такой высоте в них даже снайпер не попадет. Всем в укрытие! Я остаюсь за наблюдателя. Максимов! Через полчаса бойца мне на смену…

***

Белый шелковый платок приятно холодит шею, затянутую красивым оливковым кителем с петлицами цвета снегириной грудки. Правда, сейчас фигура мужчины укутана в утепленный и немного неуклюжий летный комбинезон. Но когда он обычно идет в своей форме по улице, то любая девушка, опустив глаза, загадочно улыбнется увидев бодро шагающего защитника неба. Даже здесь, на западных территориях, это скоро станет правилом. А дома все кроме старших по званию стремятся первыми склониться перед ним в приветствии. Это ли не счастье? Наверное, счастье. Вот только до дома теперь неблизко. Но если перелетишь море, то увидишь в туманной дымке контуры священной горы. А когда колеса твоей «громовой птицы» коснутся земли предков, то ты вдохнёшь сладостный запах дома. Запах, в котором переплетаются ароматы трав, дым очагов и тонкий флер благовоний. А может быть ты сначала услышишь шуршание одежд, и стук деревянных сандалий. Все это будет, но чуть позже. А сейчас надо добавить оборотов мотору…

В прицеле дымятся позиции коммунистов, за спиной штурман командует поправку к боевому курсу. Пилот вдруг вспомнил слова, которые снова повторил перед вылетом командир шутая. «Станем подобны грому». Сам генерал Гига командующий авиацией Квантунской армии недавно приезжал на аэродром Ганчжур из Хайлара чтобы напутствовать вылетавших на задание пилотов. Это были его слова. Генерал тогда провожал своих крылатых воинов с улыбкой. И все пилоты и наземные специалисты помнили как пару недель назад он лично сидел за штурвалом бомбардировщика, возглавляя строй армады возмездия. Ни один пехотный генерал императорской армии не пользовался такой же любовью своих солдат, возможно ни один из них не любил так своих солдат. А этот генерал любил своих пилотов, и пилоты отвечали ему тем же.

«Станем подобны грому. И если нам суждено сегодня уйти, чтобы потом вернуться в храм павших воинов, и остаться там навеки среди вечноцветущих ветвей сакуры, то капли пролитой нами крови окрасят сотни и тысячи восходящих солнц на крыльях наших самолетов. И наступит день, когда белое знамя с пылающим солнцем ласково укроет пока еще прозябающие в дикости окраины огромной державы. И вот тогда даже чванливые гайдзины склонятся пред дворцом императора, испытывая страх и уважение…»

Пулеметные трассы врага кривым уродливым веером встают перед капотом. Слышны попадания пуль в крыло и мотор. Руки все сильнее сжимают штурвал в ожидании боли.

— Мы на боевом курсе, господин поручик. Вижу дым из под капота!

Несколько пуль залетели в кабину. Треснуло остекление, но сами пилоты еще не ранены.

— Мы не свернем с курса… Мы станем подобны грому, Сатори.

— Да, командир… Приготовиться к сбросу… Батарея в прицеле… Сброс!

— Обороты двигателя падают! Сатори! Связь с командиром шутая!

— Командир, связи нет!

Дымящийся самолет терял скорость. Плохо слушаясь рулей, он неуклюже разворачивался на обратный курс, когда первые языки пламени пролезли в кабину в районе педалей.

— Капрал Сатори! Покинуть самолет!

— Есть покинуть самолет!

Два парашюта раскрылись в небе километрах в восьми южнее плацдарма. Комбинезон пилота дымился. Боль от ожогов он почувствовал лишь когда вылезал на крыло. А когда кольцо парашюта было неуклюже выдернуто, сознание оставило пилота. К спускавшимся японским летчикам уже скакали манчжурские конники, но пилот их не видел…

***

Поэт не солгал насчет тишины украинской ночи. Но ночь, увы, не вечна, и за окном уже клубился сереющий туман. Мягко выцветали предрассветные тени, а певцы рассвета уже заводили свои любовные песни. Посреди комнаты, судя по многочисленным царапинам и потертостям на нем, стоял настоящий походно-боевой чемодан командира РККА.

— Поедешь?

— …Так надо, Ларис.

— А я?

— В этот раз тебе нельзя.

— Я даже не спрашиваю «почему нельзя». И все же, Вася… Ну, в этот-то раз зачем?

«Зачем мне самому ехать? Хм. А ведь я Пашку тогда в Скоморохах, о том же самом, и почти такими же словами, спрашивал. Эх Ларочка, Лара. Зачем? Ты-то меня поймешь, ты у меня понятливая. Вот самому себе отвечать тяжелее. Для полка мне польза всего этого вроде понятна, для бригады тоже. А вот для страны… не знаю. Не знаю я наверняка, что и как там будет лучше. Может сейчас по-другому надо. Может мне в Житомире важнее остаться, а не в Монголию мчаться. Дел невпроворот, но из этого клубка каждый раз что-то более важное выбирать придется. И каждый раз страшно ошибиться. Но сейчас-то я ошибки не чувствую, хоть и объяснить самому себе толком не могу. Лететь надо, и послать кроме меня сейчас некого. Вот и весь сказ…»

— Все ты у меня знаешь зачем да почему, плакучая ты моя. Там хлопцы наши бьются… Там Пашка… Да и кого я заместо себя-то пошлю? Комэсков? У них у самих еще в носу холодно и молоко в одном месте не обсохло. Мещеряков уже укатил, но его одного мало будет. Кузьмич бы справился. Вот его я бы отправил, да комбриг в этот раз не разрешил. Аварий он боится. И правильно, боится! Сама же знаешь, какой грозный приказ нам из УВВС спустили. По всей стране, в каждой бригаде теперь началось. Ильич каждый день матерится, говорит, скоро на политзанятия времени не останется. Людям ведь и отдыхать надо. Зато топлива нам вон сколько дополнительно выделили. Начтыла бригады аж кипятком писал от жадности, но до зимы теперь про обсохи бензобаков можно и не вспоминать. Знай себе, упражнения отрабатывай, да не какие-нибудь, а сверхсложные. Вот только на каждое упражнение, Ларис, планы вынь им, да положь! На каждый полет формуляры как в библиотеке заводи! Кто, да что, там перед полетом делал, да как тот самолет к полету готовил. И после полета отчет. Все им там по графам распиши. А ведь вся эта новая хрень с Пашки-засранца пошла! Ууу, злыдень! Мало я его воспитывал. Нет Ларис, без Кузьмича они тут точно не справятся. А за каждую аварию… Да, ты и сама все знаешь. Ну не сердись… Рябинушка ты моя. Я ведь вернусь скоро. Скоро-скоро. Этих пятерых на тех поменяю, осмотрюсь там, и назад. Да и не привыкать нам с тобой, а?

— «Осмотрюсь»… «Не привыкать»… Рубцы и ожоги на тебе лечить… А мне в подушку плакать… Письма чужой рукой написанные из госпиталей читать… Или, вон, крики твои потом по ночам слушать… А Вась, «не привыкать нам»?!

— Лариса!

— Вася!? Ну, ведь нету там в этот раз никакой нехватки. Вон сколько их вокруг молодых да сильных! Чай ведь не Гражданская, а? И не Кабул с Туркестаном нынче. Под твоим Чжайланором вас в десятки раз меньше было, чем их сейчас там набралось. И тогда я ни слова ведь тебе не сказала. Все понимала… А теперь?

— Лара! Ну, перышко ты мое любимое… Ну ты же знаешь, что не для себя я еду. Вот еще, нужны мне такие развлечения! Ведь для нового Центра все эти хлопоты. Раз уж взялись мы по-новому учить ребят в небе драться? Значит надо учить! По-настоящему учить. А без крупиц боевого опыта даже с этими пашкиными учебными пулями, это еще не учеба. Вот поэтому мне туда дорога… Да, и не бойся ты! Ничего страшного там со мной не случится. В тот раз я из этого Китая вернулся, и в этот раз по пути домой не заблужусь.

— Значит, и летать там будешь… И опять мне тебя ждать. Одной… Дал бы нам Бог ребеночка, так я бы…

— Ларис! Ты же жена коммуниста. Да и хватит уже поминать в суе… И вообще! Вот ты все бубнишь «детей бы», а разве у нас их нет? Ты вокруг-то оглянись! Вон они какие здоровые вымахали. Каждый год с разных концов страны нам с тобой письма пишут. Даже посылки. А то и заедут вон… Хм. Сколько пинков с матюками мной им выдано, а тобой сколько пирогов скормлено? Так чьи же это дети, как не наши? А, Ларис?

— Ладно, Вась… Засранца этого увидишь, передай… Нет ничего не надо, я лучше ему посылку соберу. Вера Максимовна его детскую карточку мне недавно выслала, и еще одну подружки его. Вторую ты ему сам передашь, а детскую я себе оставлю. Смешной он там…

— Может, не надо посылку? Там еще наши ребята будут…

— А я подписывать не буду. Отдай ему, все равно он на всех поделит. Упмх!

— Лара! А ну, не смей! Слышишь?

Через несколько минут чемодан в правой руке полковника был уравновешен туго стянутым бечевкой свертком в левой. Супруги на несколько долгих мгновений замерли в прихожей. Женские руки через силу медленно соскользнули с перетянутых портупеей спины и плеч родного человека.

— Береги себя, Васенька! И за ним там тоже пригляди…

— Ну все. Будет-будет. На крыльцо не выходи, примета плохая. Ильичу, когда из округа вернется, накажи, пусть как хочет, но чтобы пробную варламовскую киноленту к нам первым привез. И не грусти. Приказываю улыбнуться! Ну-ка. Вот так-то лучше будет. Ты же у меня умница…

Но бодрый голос Петровского никого тут не мог обмануть. Усаживаясь в бригадную «эмку», он мазнул рассеянно взглядом по родному окну, и встретившись взглядом с глазами жены, тяжело вздохнул. Потом быстро провел ладонью по лицу, словно бы сгоняя несвоевременные печали, и резко расправил плечи.

— Жуков! Почему стоим? Самолет меня ждать не будет…

***

Тело Бочкова напряглось, но тут же снова расслабилось. Эту, почти флотскую, качающуюся походку он бы ни с кем не спутал. Но хотя два часа для сна не слишком много, старший майор госбезопасности поднялся с лежака, и смачно потянулся. Без серьезной причины тревожить спящего командира его заместитель бы не решился, а, значит, высыпаться начальнику особого отдела Первой армейской группы придется в следующий раз.

— В чем дело, капитан?

— Там тот длинный приехал. Просит его принять.

— Зови. И чаю нам изобрази, пожалуйста.

Высокая, затянутая в коричневую летную куртку, фигура пришельца смогла полностью разогнуться только ближе к центру юрты. Бочков внимательно следил за выражением лица нежданного гостя. Голубые глаза вошедшего были задумчивы, но не пусты, это радовало. Бочкову уже доводилось видеть пустое безразличное выражение этих глаз, направленных на предшественника его нынешнего начальника. Тогда, правда, всю работу выполнили сами сотрудники наркомата, но это лицо там тоже несколько раз мелькало.

— Чай будете, товарищ Го…

Повинуясь раздраженному жесту блондина, Бочков не стал продолжать. Раз не хочет чтобы звучала его фамилия, значит, к тому есть причины. К конспирации старший майор был приучен давно, и сам требовал ее от других. Поэтому он не обиделся.

— От чая не откажусь. И, Виктор Михайлович, примите мои извинения за прерванный сон, но мне срочно нужно принимать решение, а вот данных для этого пока маловато. И отложить эту беседу у меня нет никакой возможности. Можем сейчас поговорить?

— Не стоит извинений, Александр Евгеньевич. И, конечно же можем. Я даже предвижу тему нашей беседы.

— Вы не ошиблись, разговор будет о вашей пропаже.

— Пока еще не пропаже.

— Все еще надеетесь вернуть?

— Мы, Александр Евгеньевич, привыкли не просто надеяться, а рассчитывать, причем чаще всего на свои силы. Разве что десантные операции, для нас трудная для выполнения своими силами задача. А вот все менее масштабное…

— Ну что ж, все вы верно говорите. Мы ведь с вами, Виктор Михайлович, одной школы. А ЧОН с ГПУ плохо не воспитают. Я тоже считаю, что вы своими силами способны нормально решить эту задачу. Вот только от меня ТРЕБУЮТ, проконтролировать этот процесс. Вы понимаете ЧТО это значит?

Бочков хмуро кивнул. Особые полномочия этого таинственного товарища были известны в НКВД очень хорошо. А работа начальника особого отдела НКВД довольно регулярно пересекалась с делами его сегодняшнего гостя. И хотя никакого прямого подчинения ни в одну из сторон тут и быть не могло, но мешать работе друг друга обоим работникам «тайного фронта» было не с руки. Поэтому им приходилось часто договариваться. И, судя по всему, этот раз не должен стать исключением из этого негласного правила…

***

В предутреннем сумраке, двое человек невидимками лежали среди кустов на повернутом в сторону аэродрома склоне небольшой сопки, укрывшись до самых глаз плащ-накидками. Упираясь спиной в довольно крутой склон, один из них внимательно разглядывал тускло мерцающую фонарями авиатехников авиабазу в монокулярный перископ, вращая верхнюю часть расположенной чуть выше уровня глаз рукояткой. Второй держал в руках японский армейский бинокль. Тишины и спокойствия на объекте наблюдения не было и в помине. Жизнь на военных аэродромах обычно не затихает даже ночью. Она становится чуть менее шумной, но совсем не замирает никогда. Наблюдатель внимательно осматривал подходы к авиабазе и ориентиры. Нанес себе на схему стоянки самолетов, ангары и одну зенитную установку.

— Вашбродь, господин капитан, глядите…

— Тихо! Язык отрежу! Ты что,  нас в двух шагах от цели выдать решил?!

— Виноват. Доложить хотел. Вон там броневик в ворота проехал.

— Вижу его, и последний раз я тебе, Безбородько, напоминаю. Здесь есть только «товарищ старший лейтенант госбезопасности». Все понял?

— Так точно.

— Бегом к Сильвестрову. Передай ему схему, и скажи, что мы уходим. Через два часа уже в Тамцаг-Булаке будем. Мне на совещание нельзя опаздывать. А он пусть останется и весь распорядок работы аэродрома составит. К вечеру я за ним вернусь, и чтоб все у него было готово.

— Слушаюсь!

От яростного шепота командира, спина фельдфебеля напряглась и покрылась испариной. Через минуту он уже по большой дуге стремительно полз к другому наблюдательному посту. А его командир напоследок вгляделся в размытые пятна укрытой чехлами летной техники.

«Ужо будет вам, «товарищи», на орехи. Долго же мы ваше гнездо искали, ну да ничего. Никуда-то вы от нас теперь не денетесь. В двадцать первом в Сибири у меня всякая шваль советско-китайская даже пискнуть не успевала. Вот и вам скоро даже пищать не придется, сразу без писка у меня захлебываться будете. И хотя и нагнали вы сюда народу кучу, но все ж, как был у вас, краснопузых, бардак, куда ни глянь, так и доныне остался. А вот мы вас скоро толковому порядку научим. Даже не сомневайтесь. Ужо, дождетесь…»

***

Размеченная в британских ярдах шкала японского бинокля не спеша прошлась по недавно выученным ориентирам. Небольшие группы конницы там и тут мелькали между холмов, видимо стараясь не показываться до самого момента атаки. Место где они сейчас накапливались для броска командир сборного отряда вместе со старшиной часа за два до этого лично исползали на брюхе. А по извивающейся между холмов дороге даже не шли, а буквально крались пока всего два легких танка «Ха Го». До них было еще больше километра, но было понятно, что до самых позиций противника они в походном положении идти не собираются. В прошлый раз танкистов майора Фукуды на этом направлении встречала пара противотанковых орудий. Об этом свидетельствовали чернеющие у дороги останки сгоревшего среднего танка «Чи Ро». Остальные подбитые машины удалось эвакуировать. В этот раз японцы не желали повторять своих ошибок, но двигаться без дороги по холмам танкам было не под силу. Их командиры конечно же видели, как прикрываясь дымовой завесой, несколько бойцов противника что-то делали на дороге. Они даже вызвали огонь артиллерии чтобы протралить пригодный для движения техники путь от мин. Противотанковых пушек они также опасались, еще не зная, что обе сорокапятки уже в прошлом бою окончательно разбиты огнем тяжелых орудий, а последние оставшиеся 45-мм снаряды переданы на другой участок обороны.

Павла, хоть и чувствовала себя полным профаном в противотанковой обороне, но в силу нового назначения, оказалась вынужденной внести свою лепту в становление этой непростой науки. Возле остова разбитого японского грузовика, в этот раз японцев ожидал импровизированный противотанковый сюрприз. Но вот сработает ли он, зависело от многих факторов. От достаточности заряда аккумулятора, от надежности замыкателя цепи, от срабатывания самодельных взрывателей. Еще от выдержки и меткости лучшего стрелка доставшейся ей воинской команды. Наконец, просто от везения. Поэтому результат очередной авантюры казался Павле непредсказуемым, и спокойствие командира оставалось сугубо внешним. Внутри же по жилам разливался противный холод опасений. Причем страху за собственную жизнь в том коктейле чувств места не было.

Зато младший сержант Ильинский, нежно поглаживающий большим пальцем левой руки лежащее на бруствере окопа цевье снайперской «арисаки», таких переживаний не испытывал. Дело было ему знакомым. Расстояние до цели в семьсот метров, не было для него запредельным. Не были для него непривычными и полуметровые размеры мишени. А, значит, повода для таких как у командира переживаний младший сержант в упор не наблюдал.

Танки поравнялись с остовом грузовика, и винтовка чуть слабее чем обычно толкнулась в плечо. Хорошо различимый невооруженным глазом темно-красный дерматиновый квадрат когда-то бывший спинкой водительского сиденья принял в себя разрывную английскую пулю калибра .256, и лениво завалился назад, замыкая контакты электрической цепи. Через пару мгновений почти одновременные хлопки отправили десятка полтора бесполезных для обычного минирования 37-миллиметровых зенитных и танковых снарядов очень приблизительно в сторону двойной бронированной цели. Большая часть их закономерно пролетела мимо. Но пара снарядов по закону больших чисел угодили в идущий вторым танк. «Ха Го» загорелся, но продолжал двигаться. Идущий первым танк попытался развернуться, но застыл на месте пораженный пятипатронной очередью авиапушки. "ДТП" бронированных машин состоялось недалеко от развилки дороги. Задний танк, продолжая гореть, еще какое-то время рычал, сцепившись со своим заглохшим лидером. Еще бы десятка три метров и боевые машины могли бы выйти из-под обстрела и развернуться в линию. Вообще-то начавшаяся атака уже в этот момент была фактически отбита. Но пока был слышен надрывный вой мотора, кавалеристы не знали о потере броневой поддержки и начали свой рывок. Огонь четырех пулеметов встретил их в распадках между холмов. Баргуды не были трусами, но зрелище стремительной расправы, когда за считанные секунды от эскадрона осталось не больше взвода, оказало на них шокирующее действие. Кроме десятка всадников, остальные бросились назад прямо по лошадиным трупам и телам своих убитых товарищей. А почти прорвавшаяся к окопам с фланга кучка храбрецов была за пару секунд срезана длинной пулеметной очередью оставшихся в засаде японских пулеметов десанта. В руке одного из кавалеристов рванула так и не брошенная во врага граната.

Но только конница откатилась от атакованных позиций, как снова в воздухе запели шестидюймовые гаубичные снаряды. Прозвучала команда, и бойцы привычно бросились к блиндажам под защиту крыши из распиленных телеграфных столбов. Когда налет завершился, Павла поднялась на бруствер осматривая лунный пейзаж своих позиций. Два из шести заготовленных пулеметных гнезд были основательно разворочены снарядами. По ее команде расчеты заранее подготовили прямо на позициях небольшие бомбоубежища для станковых пулеметов. Сейчас они очень пригодились. Правда, один «максим» пришлось потом откапывать почти четверть часа.

В блиндаже люди вздрагивали от звука близких разрывов, когда из потолочных щелей кому на голову, а кому и за шиворот начинала сыпаться светло-бурая монгольская земля. Страх порой появлялся в глазах подчиненных, а вот чувства безнадежности или паники не было. Впрочем Павла не могла похвастаться, что хорошо изучила свой личный состав. На это у нее пока просто не было времени. Да и саму ее все еще не отпускало непривычное боевое напряжение. Вроде бы уже и в воздушном бою дралась, а все ж на земле все по-другому чувствуется. И еще, до самого этого боя людских потерь в ее отряде не было. В начале это Павлу не столько радовало, сколько тревожило. Когда все идет хорошо, жди беды. Сейчас, когда её ожидания сбылись в довольно мягком варианте, Павла вздохнула с облегчением.

— Максимов, потери есть?!

— Троих, которые у входа сидели, легко осколками посекло, товарищ лейтенант.

— Троих это нормально. Тщательно смотреть раны и ссадины. Большие осколки вынуть. Если мелких осколков под кожей нет, то перевязать и в строй их. Если требуется помощь фельдшера, то отправить в санпункт при штабе. И перевязочного материала там спросите. Гнатюк!

— Здесь я, лейтенант! Слышь, командир мы ведь так еще долго тут держаться сможем. А?

— Тут тебе, старшина, не санаторий. Второй раз они в ту же ловушку не полезут, но вот ту ложбинку, где мы с тобой животы обдирали, надо будет похитрее минировать. И знаешь, что-то мне подсказывает, что ждать в следующий раз нужно пехоту. Понял меня?

— А то ж! Усе я поняв, то дело нас привычное. А, чи пехота, чи конница, то нам без разницы. Вам, лейтенант бы поспать трошки. А к новому бою мы вас разбудим.

— Хм. Добро, старшина. Силы нам пригодятся. Треть бойцов вместе со мной и Лесницким в блиндаж часа на полтора дрыхнуть. Чуть что случится, сразу меня буди. Потом ты с другой группой отдохнешь.

— Да мы-то привычные. Это вам, молодым…

— Гнатюк! Хоть ты и мой спаситель и все такое… Но совесть-то имей. Не в уставе даже дело. Но мы тут все одной коммуной воюем, значит всего у нас поровну должно быть. И еды и отдыха, и нечисти японской, и отношения уважительного. И пока мы в тыл не вернемся, тут маленьких нет. Мы тут сейчас все большие да здоровые. Согласен?

— Согласен. Звиняйте, товарищ лейтенант.

— Ладно, старшина, забыли. Командуй, раздать народу сухпай, и через десять минут первую группу на отдых.

— Есть.

«Хм. Что это со мной сегодня. Никак командовать учусь. Вроде бы даже уважение в глазах этого матерого козаченьки мелькнуло. Признал меня во временных Батьках. Ну дай-то Бог».

Павла отошла в сторону, и уже не слышала следующего короткого разговора случившегося между закадычными приятелями из 212-й бригады.

— Ты чего, Витюнь? Ни в жизнь бы не поверил, что тебя какой-то летеха заровнять может.

— Знаешь, Сань. Не верится мне что-то, что он обычный лейтенант. По розуму и капитаном мог бы быть. Своего я в нем чую, понимаешь? И опять же, из особой пограничной авиачасти он. Вот скажи смогли бы мы с тобой на пару вот так толково оборону построить и держать?

— Мы с тобой, Витя, и без всего здешнего балласта эти сопки до ночи бы держали. Живыми бы не вернулись, но задачу бы выполнили.

— Вот то-то и оно, что не вернулись бы. А он не только задачу выполняет, но и сам живым вернуться собирается, и людей терять не хочет. Толковый хлопец. Помнишь ротного Бондаренко? Вот на него он чем-то похож. В общем, я его теперь без подколок слухать буду, и тебе, друже, ласкаво советую…

В этот момент звонкий голос прибежавшего от соседей посыльного, прервал степенную беседу ветеранов. А только что закончивший прием пищи их временный командир, понял что его личный отдых переносится на неопределенное время.

— Лейтенанта Колуна срочно к майору Кольчугину!

/Черновой вариант продолжения от 13.10.2012года/

***

Документ, лежащий на столе у одного из высших офицеров СД отличался лаконизмом и строгостью изложения. Вот только материалы, прилагаемые к нему, заставляли хозяина кабинета читать его очень бережно и внимательно. Судя по всему, впереди маячил серьезный успех. А для разведслужбы в преддверии ожидаемого объединения всех служб в одном министерстве это сулило многое. Такой шанс упускать было нельзя…

***

— Товарищ майор, лейтенант Колун по вашему приказанию…

— Отставить приветствие, лейтенант! Доклад о потерях быстро!

— Трое легкораненых, все в строю, товарищ майор.

— Вооружения сколько потерял? И вообще расскажи, чем и как ты там обороняешься? Ну-ка давай мне подробный доклад!

«Лучше б ты поспать мне предложил, товарищ местный волюнтарист. Только наезжать и пугать бедных летчиков и умеешь. А я, между прочим, впервые в жизни сегодня под артобстрелом побывала. Слава партии, штаны сухими остались. А то… Гм… не перенесла бы, наверное, позора, и по примеру супостатов, сеппуку бы сделала. Ладно уж, отвечу этому грозному временному начальству…»

— Есть подробный доклад. Потерь в вооружении нет. При артобстрелах разрушена часть установленных нами заграждений…

— Да ну… Ты это… продолжай.

«Ну-ка не нукай – не запряг еще! Доклад ему подробный, а сам, будто издевается».

— На позиции сборного взвода имеются в наличии девять пулеметов, из них два секретных крупнокалиберных и два скорострельных ШКАСа. К обычным пулеметам примерно по три ленты на ствол. К трем японским сотни по четыре патронов. Два из них десантные, один нам только что баргуды подарили. К крупнокалиберным патронов всего по сотне. Кроме того, имею две единицы секретного вооружения с боекомплектом в шестнадцать выстрелов. В бою пока не использовались. У половины выстрелов боевая часть шрапнель, вторая половина гранаты. Оба вида выстрелов переснаряженные на более мощный заряд снаряды от пушек Барановского. Передать это оружие под ваш контроль не смогу, так как в случае угрозы захвата противником, обе единицы вместе с крупнокалиберными пулеметами должны быть уничтожены. Пистолетов-пулеметов Дегтярева имею три (патронов к ним по сотне – пять магазинов), снайперских винтовок три, остальные обычные. Гранат осталась половина…

«Угу. Так я тебе, майор, и рассказала, что все гранаты у меня в наличии, просто часть из них уже для минирования тылов снайперско-пулеметных засад использована. А другая часть, в качестве гирлянды на моем до поры схороненном И-14 установлена».

— Ну и все вроде… Да, вот еще… Самодельных средств минирования у нас совсем мало осталось… на одну атаку хватит, а дальше бери нас теплыми…

— Ну-ну, лейтенант, сейчас вот только не прибедняйся! Видал, Михайло? Было четыре у него, а теперь их уже девять… Что со своего самолета стволы снял, молодец! И ведь даже минированием он, жук, понимаешь, озаботился. Это я так к слову. Ты, лейтенант, доклад-то продолжай. И сколько там твои партизаны самураев уже наколошматили?

— Так уже и докладывать почти нечего… Подбито два легких танка. Около трех взводов конницы рассеяно, количество их убитых мы не считали.

— А про сбитый бомбардировщик чего молчишь?!

— Сбитый самолет – общая работа, товарищ майор. Его кто-то раньше нас зацепил, а мои добили только.

— Скромный, да?

— Да не скромный я, товарищ майор, говорю как есть…

— Кулешов, нет ты только глянь, а! Видал ты, где-нибудь раньше вот такие феномены? Чтоб из авиации да в пехоту, и сразу вот таким самородком засверкал…

«Это чего они тут? Хвалить меня, что ли собрались, психологи хреновы?! У меня там, понимаешь, хлопот полон рот, а они мне вместо нормальной помощи, или хотя бы заслуженного отдыха самооценку поднимать взялись. Ага. Щас, засмущаюсь прямо, и ножкой шаркать начну. Коли хвалишь, давай награждай… Да не абы чем, мне сейчас ручные гранаты понадобятся, мины и вообще много всего разного…»

— Да-а… Молодец ты все-таки, пилот! Надеялся я, конечно, что справишься. Но, что вот так толково стоять будешь… Честно скажу, на такое даже не рассчитывал. Гадаешь небось, а? Зачем это майор меня вообще на оборону поставил, когда тут опытный старшина из десанта имеется. А, лейтенант?

— Да не до гаданий, товарищ майор, воевать нужно! Поставили, значит, так надо было.

— Правильно говоришь. Но я тебе все же кое-что о своем выборе разобъясню. Не все у нас так прекрасно на плацдарме, хоть ты меня сейчас и порадовал. Начарт мой старший лейтенант Иволгин при бомбежке тяжко ранен. И под тем же налетом одно орудие потеряно. Так что от нашей артиллерии осталось всего три трехдюймовки и две сорокапятки. И батареей теперь лейтенант Васьков командует. Правда час назад нам тут гостинцев скинули… Из четырех минометов один в болото отправили, хрен его достанешь. Теперь у меня минный взвод появился, а людей больше не стало. Рация вон тоже целой до нас не доехала. Ладно хоть патронов и снарядов еще хватает. Но вот надолго ли нам всего этого богатства достанет, сейчас уже не от нас зависит. Японцы ведь не дураки, после очередного артналета опять мощной атакой ударят… Так что счет на часы уже пошел… Успеют наши прорваться, будем жить. Забуксуют… Если б час назад твои «крылатые» своими бомберами японцев не прогладили, то они, возможно, уже прямо тут накоротке бы с нами сошлись. Я ведь вчера вечером только до полудня тут держаться рассчитывал. А оно вон как вышло…Говорил ведь я товарищу комбригу… Э, да чего там! Так что, товарищ лейтенант Колун, еще один красный командир нам тут на плацдарме точно пригодится. Да теперь еще и обстрелянный. Вот для этого я тебя на самый легкий участок утром и ставил. Понял?

— Самый легкий участок?

— А ты как думал?! Конечно же самый легкий. Видел, небось, как после той твоей отбитой атаки их с нашего берега артогнем причесали? А?! Вот то-то! Как батареи к берегу подтянулись, хреново им стало вдоль реки наступать. А вот если у нас тут совсем жизни не станет, то я там оставлю всего пару пулеметов со вторыми номерами. Гранат им выдам, и последних штук пять противотанковых мин не пожалею. Таким заслоном хотя бы одну атаку выдержат, зато все остальные моим резервом станут. Но хоть участок тот и легкий, да бойцов на нем все же нормально выбивает. После каждого артобстрела человек по пять теряли. А ты вон какой молодец! Пять артналетов и трое легко раненых, да еще и несколько атак отбил.

— Только одна настоящая атака была, а до этого сплошная демонстрация и разведка огневых точек.

— И это заметил? Может у тебя, Колун, пехотный опыт имеется, а? Коль не секрет, откуда?

— Нету опыта, товарищ майор. Так, наслушался от знакомых.

— Хочешь мне тут набрехать, что не воевал до этого нигде?

— В Китае, только сверху вашу наземную войну и видел. Так что боевой опыт у меня, только летный. На земле я в первый раз воюю.

— Хм… И хорошо воюешь! Мог бы и не скромничать тут перед нами…

— Да видать просто талант у человека, Алексей Спиридоныч.

— Твоя правда, Кулешов. Ладно, талантливый ты наш, слушай новую вводную. Мы тут с старшим лейтенантом по встречному удару кумекаем. В общем не срастается у нас пока. Нашими двумя сотнями пехоты удар наносить, что голой жопой на ежа садиться. Артиллерией расшибут нахрен, и даже не заметят. Ну или танками своими вместе с баргудскими копытами затопчут. У Пяткова-то из двенадцати его танкеток всего девять осталось, да и те частью уже дырявые. И больше я их пока ни в какие контратаки не посылаю. Сейчас он сюда к нам доберется и будем кумекать. Как да чем нам через пять часов навстречу десанту с конницей бить? А ведь и оборону плацдарма нам бросать тоже не след… Тришкин кафтан, в общем. Так что ты, лейтенант пока морально готовься, может, в паре с Кулешовым на прорыв и пойдешь… Филатов!

«Вот так дела! Приплыли. Мне теперь, для полного счастья еще и в атаку сходить не хватало. Хм. Было б еще с кем идти. Народу тут раз-два и обчелся. И так едва-едва оборону держим. М-дя. Начальству, конечно, с высоты его длинной шеи виднее… Но, сдается мне, что будет это моя самая распоследняя «китайская атака». И после этой «славной охоты» не останется ни «лягушонка», ни… Тьфу ты! Опять каркать взялась. Михалыч бы мне сейчас целую лекцию на эту тему прочел. И хоть он и далеко, но каркать пора прекращать. Гм. И все-таки что же нам бедолагам-окруженцам делать?».

***

В расположенной на северо-западе от строящейся переправы, землянке, было тесно. Чтоб не задевать потолка, высокий мужчина сел на снарядный ящик. Появившийся из кармана кожаной летной куртки блокнот, лег на кривую, сложенную из ящиков столешницу. Страница блокнота стала быстро заполняться непонятными для непосвященного закорючками. Паркер с золотым пером поскрипывал. Вошедший в блиндаж человек, чуть помедлил, но все же решил потревожить своего великана-начальника.

— Александр Евгеньевич. Сколько людей нам к этому рейду готовить?

— Не надо никого готовить, штурман. Кто у нас главный полиглот, Синицын? Значит, через час в рейд мы идем вдвоем с Синицыным, остальной группе пока отдыхать. Готовить вооружение, все доклады еще раз пересмотреть и поправить. Ну и радио слушать. И в первую голову ты наш пост в Хамар-Даба через два часа после моего ухода поменяй. И ребятам напомни, если что действовать нужно быстро и аккуратно. Ляпов я не прощу…

— Как надо всё сделаем, Александр Евгеньевич. А ждать вас когда?

— Ну-ну, «сделаем»… А ждать нас, штурман, недолго. В этот раз на все про все нам порядка полста часов должно хватить. Доставай карту, покажу как мы пойдем.

Паркер, не касаясь лежащей на столе карты, нарисовал в воздухе замысловатую фигуру.

— Если все нормально, то прикрытию нас встречать у переправы. Если же задержка выйдет, то перегоняй «Маршрут» из Булака в Тумен. Доложишь там Гусеву, а сам быстро к Бочкову езжай. Он мне связь со своими людьми оставил, так что будешь с ними в постоянном контакте работать. Забираешь их группу усиления, и сидишь на полосе в готовности к немедленному вылету, ждешь сигнала… Парашюты у всех лично проверь. Да, вот еще… Если «Поляна» вызывать начнет, передашь вот этот текст.

— В остальном, Сережа, действуй по инструкции, я на тебя рассчитываю…

— Не беспокойтесь, Александр Евгеньевич. Комар носу не подточит. Оружие и оснащение вам как обычно?

— Не в этот раз, Сергей. Тут нам нужно поизящнее извернуться. Желательно вообще без шума. И до ночи ждать мы тоже в этот раз не можем…

В голубых глазах на красивом лице мелькнуло задумчивое выражение. Тут же сменившееся спокойствием океанской зыби. Встретившись взглядом со своим помощником, мужчина хитро подмигнул, но не улыбнулся.

— Два комплекта полевой офицерской формы «асановцев» нам найди. Еще два комплекта формы РОВС. И два «Маузер-Астра» с малой оптикой. Еще спецножи, пару биноклей и сухпай. Сверху оденем легководолазные костюмы подводников. Пока это все.

— Александр Евгеньевич, а те водолазные причиндалы… с возвратом или как?

— Как получится, Сережа. И не жалей барахла, штурман. Потом в Комсомольске еще выбьешь…

— Когда это еще будет…

— Будет, штурман. А сейчас иди, я минут сорок отдохну.

Дважды повторять не пришлось, и через пару минут длинная фигура по диагонали растянулась на прикрытых одеялами дощатых нарах. Глаза мужчины были слегка прикрыты, но он не спал…

***

Ехать в Тамцаг-Булак на этой фазе операции комкор отказался наотрез, поэтому совещание, слегка напоминающее судебное слушание, шло в штабных блиндажах Хамар-Даба. Комкор здесь был хозяином, и хотя вел себя с приезжими довольно тихо и вежливо, нет-нет да и прерывал заседание своими спонтанными, но неотложными делами командующего.

— Георгий Константинович, у нас сегодня ознакомительный день, поэтому пока просто доложите текущую обстановке на фронте.

— Слушаюсь, товарищ маршал. Прошу подойти к карте, товарищи.

Представители комиссии внимательно оглядываются кругом, и ведут себя немного скованно. Наверное, потому что уделяя внимание комиссии, комкор вынужден отвлекаться от своих непосредственных обязанностей. Адъютант командующего уже несколько раз прерывал своими докладами начавшиеся разговоры. Жуков извинялся за него, но приказа не беспокоить себя адъютанту так и не отдал.

— Товарищ маршал, товарищи командиры. Сегодня на два часа дня положение следующее. Разгром остатков прорвавшейся на западный берег реки группировки генерала Кобаяси вступает в завершающую стадию. К вечеру будет полностью завершено освобождение района плоскогорья Баин-Цаган, которое с утра находится в полном окружении. Этот участок находится в наших руках, и противнику его отбить уже не удастся.

— На восточном берегу Халхин-Гола с ночи захвачено два плацдарма, в дополнение к третьему удерживаемому плацдарму на южном участке. Ночной захват десантниками майора Затевахина плацдарма за переправой к Баин-Цагану, внес сильную сумятицу в действия японского командования, из-за чего оно проморгало атаку второго северного участка восточного берега. Несмотря на ожесточенные атаки у моста спешно брошенных противником резервов общим количеством до дивизии, десантникам при активной поддержке их авиацией, удалось удержаться на позициях. В результате этих действий и активного прорыва монгольской конницы, поддержанной остатками бронесредств танковой бригады Яковлева переправа была захвачена, и уже с четырех утра используется для наращивания войск на плацдарме, а также для снабжения плацдарма майора Затевахина боеприпасами и вооружением…

— А почему вы, товарищ Жуков, этот плацдарм артиллерией не усиливаете?

— Японскую переправу, товарищ Воронов, действительно удалось захватить почти неповрежденной. Что позволяло рассчитывать на быструю концентрацию войск на плацдарме. За сохранение японского наплавного моста особое спасибо нашим чекистам, сумевшим одновременно с десантной операцией провести свою операцию по захвату и предотвращению взрыва переправы. И как только части генерала Лхагвасурэна и танкисты комбрига Яковлева достигли переправы, первым на тот берег было доставлено тяжелое вооружение. Так, на плацдарм были сразу переправлены три батареи полевых орудий, одна батарея гаубиц, шесть танков БТ и много минометов с большим количеством боеприпасов. Но противник уже через два часа начал вести сосредоточенный огонь по переправе и нанес ей сильные повреждения, не позволяющие нам пока продолжить доставку на плацдарм тяжелого вооружения…

— А с противодействием огню вражеской тяжелой артиллерии у вас как дела, товарищ Жуков.

— Для контрбатарейной борьбы, товарищ маршал, уже привлечено около сорока стволов калибром 122–152 миллиметров. Корректировку огня осуществляют авиакорректировщики.

— А сколько у японцев тяжелых батарей работают.

— Около шести-семи активно действующих тяжелых батарей замечено авиацией больше часа назад, товарищ командарм…

— И почему тогда, при таком вашем огневом могуществе, они до сих пор не подавлены? Непонятны нам такие скромные результаты работы вашей артиллерии, товарищ комкор.

— Что на это ответишь, Георгий Константинович?

— Товарищ маршал, товарищ командарм прав в одном… Результаты пока скромные. С ночи из-за действий истребителей противника самолеты-корректировщики больше десяти раз вынуждены были прекращать работу и уходить из района. Несколько наших самолетов уже потеряно во время корректировки огня. Но утром нашей авиацией небо было все-таки расчищено, что позволило снова поднять корректировщики. После этого три вражеских батареи нашей артиллерией уничтожено! Остальным также нанесен чувствительный урон. Именно благодаря контрбатарейной борьбе уже почти закончен понтонный мост второй северной переправы. Кроме того, полтора часа назад по обнаруженным новым позициям вражеских батарей нанесли авиаудары скоростные бомбардировщики 225-го СБП. И хотя противник все еще продолжает беспокоящие обстрелы обоих плацдармов и переправ, но интенсивность этих обстрелов уже значительно ниже.

— Вот это уже хорошо, товарищ Жуков! Тогда расскажите об оперативной обстановке на самих плацдармах.

— Товарищ маршал, обстановка на плацдармах пока тяжелая, но контролируемая. Обе группировки успешно отбивают вражеские атаки. Тяжелее всего приходится северной группировке. Именно в этом районе противник активно обстреливает тяжелой артиллерией берега и реку, препятствуя, как наведению переправы, так и активному наращиванию группировки на плацдарме с использованием плавсредств. Именно поэтому штабом первой армейской группы спланированы следующие операции…

***

В суете погрузки киносъемочного оборудования, беседа двух киноначальников дергалась как в параличе. То один то другой вспоминали о чем-то важном. Но разговор этот не мог быть отложен, поэтому оба, наконец, отодвинули все дела для обсуждения трудного вопроса.

— Ты хоть понимаешь что через пару недель судьба наша решится?

— Понимаю, Васильич, но не можем мы этих из-за идиотских намеков одну из центровых сцен выкинуть. Только не «Завещание Нестерова»! Другую сцену, может и соглашусь, а эту, хоть режьте меня, не дам! Без таких сцен весь фильм развалится.

— А раньше ты о чем думал? Зачем ты столько ЛИШНЕГО туда напихал.

— О людях я думал! О тех самых пилотах, которые будут это смотреть, и с похожими словами на губах будут за нашу Родину в самолетах сгорать. С теми самыми словами, которые вы выкинуть хотите. Нельзя это резать!

— Израэль, но они же правы. Ведь есть там уже слова про «небо свободы». Вот их и оставь, да и хватит. Ты пойми, ну, никак не может штабс-капитан царской армии давать наставление советским пилотам. НЕ МО-ЖЕТ! И слово "Россия", выпячивать мы тоже не можем. Пойми ж ты, наконец!

— Там оно и звучит-то всего один раз. И вот это как раз еще не поздно переснять. Я ж не ортодокс какой, понимаю. Пусть вместо России там о Родине будет. Родину-то можно вставить?

— Родину можно. Но погоны с Нестерова тебе придется снять! Если уж без него в кадре совсем никак, то он должен перестать быть офицером хотя бы в нашем фильме. Насчет этого я еще попробую как-то договориться. И вот что… Ты сам все такие моменты тщательно пройди-просмотри. САМ. Нас и так уже, почем зря, клюют, за каждый раз, как мужики в кадре перекрестятся. В общем, Изя, сделай так, чтобы в нашем фильме золотопогонники положительно не выглядели. Сделай, или ты сам всю нашу работу под хвост коту пустишь…

— Ладно, Васильич, не переживай. Все я сделаю как надо, не подведу.

— Дров там не наломай. В Ташкенте меня с вами не будет. Так что, гляди.

— Нашли о чем беспокоиться!

— Кстати готовые натурные съемки «Ташкент-фильм» нам подарит. Я договорился.

— Здорово, значит неделю сэкономим.

— К концу месяца жду вас назад. Помни – две недели и уже показывать придется. Монтировать будем на ходу. Первыми смотрят ВВС и НКВД, а дальше может и Самому будут показывать.

«Если все делать по совести, то я бы нашу первую и такую трудную картину лучше курсантам летных училищ бы показал. Для них и для аэроклубовцев это фильм. Но тебя я не подведу, товарищ директор. Вот только, Леонид Васильевич, резать этот фильм я все равно никому не дам. Буду убеждать, пока сил хватит…»

***

Группа блиндированных «Кирасиров» все еще готовилась к вылету, когда эта привычная работа была грубо нарушена. Неожиданно пришел приказ, из-за которого вылет штурмовиков был отложен, и авиабазу закрутил очередной безумный хоровод аэродромной суеты. В первые минуты понять что-либо было непросто, слухи ходили один фантастичнее другого. От историй, что какой-то аэродром разбомбили и всю технику перегоняют к ним, до сказок про переподчинение всей авиабазы новому начальству. Однако, как ни изгалялись в своем творчестве местные знатоки-острословы, но спустя некоторое время уже вся авиабаза знала более-менее вменяемые новости. «Прибывает новая техника с пилотами». А через полтора часа нежданные самолеты стали по одному садиться на полосу.

Капитан Ванин то и дело рычал на техников, которые по его мнению слишком медленно отгоняли на стоянки только что приземлившиеся самолеты. Капониров не хватало, и сейчас технику пока просто выстраивали с трех сторон летного поля. Самолеты размещались словно бы в два растянутых ряда, один ряд чуть ближе к ВПП, другой чуть дальше. Но вылет из заднего ряда был свободен так как машины стояли в неровном шахматном порядке. Подставлять выстроенные по линейке самолеты под вражеский авиаудар командование авиабазы не собиралось. Ввиду новизны задачи по приемке такого количества техники не хватало также средств маскировки, поэтому пришлось резать на куски маскировочные сети и пользоваться всем, что попадалось под руку. Вокруг стоял гул недовольных и деловитых голосов, то и дело перекрываемый очередной матерной тирадой. Подошедшего командира прилетевшей эскадрильи, Ванин не совсем вежливо, парой слов отправил размещать его воинство в казарме. Времени болтать с пришлыми пилотами у него не было. Уже буквально через десяток-другой минут ожидалось возвращение Горелкина из разведвылета, а тут образовавшийся на летном поле муравейник из двух прилетевших дюжин уже больше часа все не мог рассосаться по стоянкам.

— Серегин! Военинженер ко мне!

— Тащ капитан…

— Что там у вас за сборище у трех прилетевших машин!? И почему твои оружейники до сих пор из первых двенадцати снаряды еще не выгрузили?!

— Да там, товарищ капитан, как раз техники с той нашей первой пушечной семерки «ишаков» нашим оружейникам показывают, как эти ШВАКИ обслуживать. К первым-то семи пушечным «ишакам», они нас даже не подпускали, форс держали. А сейчас поняли, что на них одних вся эта орава свалилась, и скоренько так секретами делиться принялись. Минут через десять-пятнадцать они свои лекции закончат, и я бегом всех своих эти вновь прибывшие борта разряжать отправлю.

— А крепления и проводку для ракетных блоков и бомбодержателей, как быстро твоим поставят? И, кстати, на наши спарки ведь тоже надо ставить.

— К завтрашнему утру часам к десяти справимся, если людей добавите.

— У Саши людей бери сколько надо. А мало будет, так хоть всю полынкинскую охрану, кроме тех кто на постах, привлекай. Но чтоб все к ночи сделали! Гляди у меня. Завтра к семи утра обе эскадрильи, должны быть полностью снаряжены боекомплектом. А наша особая, чтоб через три часа была полностью к бою готова. Все понял?

— Так точно, товарищ капитан! Разрешите идти?

— Бегом!

Начтех устало протер вечно слезящиеся от пыли глаза и кинулся к другому подчиненному.

— Александр Владимирович, ну ты-то хоть моторы к установке подготовил?

— Есть такое дело, Алексей Петрович! Все двадцать четыре расконсервировали. Только, что же это, Алексей Петрович получается? Мы же теперь сами почти без замены остаемся. После переустановки гостям моторов, у нас только семь запасных М-62 останется. Зато М-25 теперь девать некуда будет. А самолетов у нас теперь вдвое больше станет, так что вскоре могут и проблемы с ремонтом возникнуть.

— Знаю я все эти проблемы! Еще тридцать моторов уже заказал, говорят вагон на станцию послезавтра прибудет, так что еще через два-три дня их подвезут. И транспортник с техниками уже летит.

— Вот это дело! Алексей Петрович, это что же нашу особую теперь в полк превратили?

— Если б я знал, Саша. Начальство приказ отдало самолеты и людей принимать. Сказать сказало, но ни хрена ж не объяснило толком! Вон Олегыч и тот весь в непонятках на задание улетел, так от меня ты тут чего хочешь?!

В небо взлетела красная ракета, и оба командира рукастого наземного воинства, приложив руки к полям своих панам цвета хаки, стали пристально вглядываться в закладывающие круг над аэродромом самолеты. В это время с полосы спешно убирали очередного пушечного «ишака». Р-10 комэска возвращался из очередного боевого вылета на свой на этот раз переполненный пришельцами аэродром. Его сопровождали два чужих «ишака»…

***

Сразу после беседы с начальством старший майор госбезопасности Давыдов отправился к проектировщикам. Указания наркома о подборе кадров он решил выполнять поэтапно. Для начала перед перспективными специалистами-сидельцами следовало поставить довольно простые задачи, а уж потом разводить их по самостоятельным темам и проектам. Вот и сейчас он отобрал небольшую группу и решил проверить их в деле.

— Граждане инженеры. У меня, да и у начальства за последнее время сложилось мнение, что не все из вас заняты делом действительно соответствующим вашим главным способностям. Мы думаем, что вы способны на большее. И партия готова дать вам шанс доказать нам это.

Начальник СТО оглядел четыре нахохлившихся фигуры. Аристократический профиль итальянского князя не выражал никаких эмоций. Высокий молодой инженер, явно ожидал подвоха и сидел насторожено. Он не успел пройти всех кругов ГУЛАГа, но про своего друга-начальника Сергея Королева слышал достаточно. На его виске билась синеватая жилка. Третий, судя по глазам был согласен на все. Это был сломленный человек. Сначала Давыдов даже не хотел его брать в этот мини-проект, но оценив послужной список, решил оставить. Пусть он почти потерял человеческий облик, зато это был эксперт по материалам, способный почти что на коленке рассчитать любой сплав. Такой человек в этой команде был нужен. Последний совсем недавно был правой рукой известного всей стране «Короля истребителей» он мог делать почти все. И его на этот короткий проект Давыдов отвлекал скрепя сердце. Такого человека часто дергать с одной темы на другую совсем не годится.

— Задание немного необычное и очень срочное. Кто-нибудь хочет отказаться от участия?

Вопрос был традиционным, и за все время работы шарашки с невинным кодом ЦКБ-29, никто из трудящихся здесь зэка ни разу добровольно не ответил на него отказом. Давыдов улыбнувшись кивнул своим мыслям, и продолжил.

— Это хорошо, что вы все без разговоров готовы работать. А работа у нас с вами будет и простая и сложная одновременно. Нам сейчас нужно немного переделать один самолет. Вот его фотография, и чертежи. А вот набросок его внешнего вида после переделки.

Четыре лица склонились над синьками чертежей, фотографиями и рисунком. Глаза повидавших многое за последние годы людей удивленно раскрылись. Двое привстали со своего места.

— Това… Гражданин начальник. Можно узнать, что это за трубы вот тут в зализах крыла?

— Это, граждане инженеры, недавно появившиеся у нас в стране компрессорно-реактивные двигатели. А от вас требуется сделать из вот этого прототипа, учебно-боевой самолет с комбинированной силовой установкой. Такой самолет, на котором можно будет учиться вести воздушный бой и отрабатывать удары по наземным целям. Теперь вам понятно, гражданин Дрязгов?

— Понятно, только не совсем понятно причем тут я. Тут в проекте конечно же есть реактивный мотор, но мы в РНИИ разрабатывали немного другую технику.

— Вы, Михаил Павлович, для начала потренируйтесь на этом проекте, а уж потом мы с вами поговорим и о вашей предыдущей работе. Кстати, список своих временно не работающих по специальности коллег вы мне пожалуйста в ближайшие дни набросайте. Что-то снова хотите спросить, гражданин Бартини?

— Учебно-боевой это ведь его назначение. То есть он будет использоваться для обучения летчиков и для последующего перевода их на уже полностью реактивные самолеты.

— Вы немного забежали вперед, Роберт Людвигович, но идею подметили верно. Так что вы думаете об этом проекте?

— Думаю, что нам сейчас перед высказыванием собственных мыслей весьма целесообразно ознакомиться с обликом уже созданных и создаваемых под эти двигатели самолетов. Вы, гражданин начальник, можете нам прямо сейчас хоть что-нибудь показать?

— Ну что ж. Кое-что я вам, пожалуй, покажу. Об ответственности за разглашение вы предупреждены, так что повторяться не будем. Глядите, только не помнúте.

На стол легли три фотографии харьковского «Горына». Дыхание четырех инженеров затихло. Через несколько секунд в разнобой последовал шумный выдох.

— Разрешите вопрос, гражданин старший майор?

— Задавайте свой вопрос, гражданин Бартини.

— А зачем вообще нужна наша работа, если уже есть коллективы, создающие такие аппараты?

— Ну, во-первых, чтобы не тратить конструкторские силы на этот, хоть и нужный, но второстепенный проект. А во-вторых, граждане инженеры, я очень надеюсь, что не пройдет и года как вы снова станете товарищами инженерами, и тогда опыт работы над этим аппаратом сильно пригодится не только вам, но и вашим коллегам, и в итоге, нашей с вами советской Родине. Вас устроил мой ответ.

— Вполне. Готов приступить к выполнению задания немедленно. И, насколько я вас понял, вам нужна как можно быстрее работающая учебная конструкция, на которой будет возможно быстро обучить тысячи пилотов зарождающегося нового вида авиации.

— Я рад, что вы это поняли. А теперь к делу. Что мы из этого можем с вами получить? Ведущим по этому аппарату будет Бартини. Вам, гражданин Томашевич нужно тщательно переработать управление самолета. Заодно вы подготовите предложения по удешевлению всей переделки. Гражданин Дрязгов пусть занимается сопряжением реактивного мотора с крылом и фюзеляжем. Ну а вы – расчетами узлов конструкции для новых полетных режимов, и подготовкой заданий для разработки новых сплавов.

Когда инженеры вышли, на столе перед начальником СТО остался карандашный набросок, буквально за полминуты появившийся на обороте схемы нового технического задания. В этом стремительном силуэте, выведенном рукой Бартини с большим трудом можно было узнать бывший его прототипом последний пушечный истребитель Григоровича. Сдвинутая назад к хвосту двойная кабина. Под обтекаемым капотом явно рядный мотор с закрытым коком четырехлопастным винтом. Крыло небольшой стреловидности у фюзеляжа резко переходит в остростреловидный зализ. Внутри зализов с обеих сторон фюзеляжа прячутся небольшие реактивные двигатели. А шасси… Вот шасси было старшему майору очень знакомым, как и высокий стреловидный киль с Т-образным стреловидным оперением. Главный аристократ советской авиастроения практически мгновенно ухватил все новшества, и тут же создал законченный облик будущей машины. Причем из совсем новых элементов были лишь оперение, стреловидный центроплан с зализами с реактивными моторами и носовая стойка шасси. Машина напоминала уменьшенный «Горын», но это было отлично. Раз уже есть такой опыт, значит будут и решения по деталям уменьшенного проекта.

Давыдов прикинул длину базы шасси этого концептуального аппарата. Получилось три с небольшим метра. Почти на метр меньше вышла ширина колеи колес. Все эти изменения были реальными. Сроки проектирования и постройки прототипа давали надежду уже к октябрю получить летающий образец техники. Начальник СТО кивнул сам себе, написал чуть ниже наброска 600–700 км/ч, и сел писать докладную…

***

В штабном блиндаже собралось все местное начальство плацдарма. Если бы какой-нибудь шальной гаубичный снаряд сейчас накрыл этот военный совет, то оборона плацдарма, скорее всего, простояла бы лишь до первой атаки. Нормальной радиосвязи все еще не было. А без нее рассчитывать не приходилось даже на координацию действий с наступающими частями. Единственное, на что Павла надеялась, это на упавший в болото Р-10, сбитый еще утром японскими истребителями. Но до него еще нужно было добраться.

— Ну как? Все высказались? Есть кому что-нибудь добавить?

— Вон летчик снова руку тянет.

— Разрешите, товарищ майор?

— Хм. По бредовым идеям ты у нас сегодня чемпион. Только давай, лейтенант в этот раз без этих твоих предложений с экранированием танков.

«Я, конечно, для вас, товарищи «окопные муравьи» типичная «попрыгунья-стрекоза», ну ни хрена не понимающая в вашей окопной жизни. Но кое-какие, будем надеяться, светлые идейки и мою неглубокую извилину иногда посещают. Так что, держитесь…»

— Не тяни, лейтенант. Выкладывай, чего там у тебя?

— Товарищ майор. А что если самураев спровоцировать?

— Это как?

— Ну, как в книгах провокаторы, поступают? Так и мы. Вот, к примеру, если японский командир увидит, что его передовые части в кои-то веки прорвались сквозь первую линию обороны… Что он тогда делать станет?

— Ты что охренел, лейтенант?! Ты что же, гад, к нам на позиции их пустить предлагаешь?!

— Тихо, Кулешов! Погоди его ругать, пусть до конца свой бред расскажет. Ну…

«М-дя. Такое лицо наверное у Ермолова в Филях было, когда Кутузов Москву сдать предложил. Не по чину, да и не по опыту мне, конечно, такие идеи толкать, да видно совсем у нас ситуация хреновая. Раз уж за сорок минут совещания только до невыполнимости приказа, и необходимости усиленной артподготовки договорились».

— Нашими главными противниками в этом бою будут количественное и техническое превосходство врага. Надо отобрать у них все эти преимущества.

— Не поймем мы пока, о чем ты говоришь. Давай, попроще излагай.

— Вот скажите, товарищ майор. Станет японская артиллерия по своим отступающим войскам бить, или нет?

— На плечах к ним врываться предлагаешь? Это чем же ты их для этого разбить решил?

— Пустим их к себе, смешаем свои порядки с их порядками. И погоним на их же позиции, не давая гадам оторваться. Вот только гнать нужно аккуратно…

— Так они и позволили тебе. Нашими двумя пешими сотнями ты их пять сотен конницы да с танками напугать и обратно погнать решил? Орел!

— Нет не пешими, но об этом чуть позже. Сами же рассказывали, что вас теперь, с воздуха снабжают немножко. Надо бы попросить, чтоб кое-чем другим поснабжали.

— Минометы прислали, даже пулеметов подкинули, но главное снарядов, мин и патронов дали. Чего ж тебе еще…

«Чего ж мне еще надо, собаке? Да? Я, товарищи кадровые, конечно, военных училищев не кончала… Гм. Слово-то какое дурацкое. М-дя. Так вот, товарищи красные командиры, если патронов нет, но партбилет в кармане имеется, то коммунисты должны продолжать стрелять. А сейчас, для того чтобы здесь врага закружить нам бы смекалки и совсем чуток помощи надобно. Эх, конечно, обидно будет если сейчас мой тактический дебют тухлыми яйцами закидают, но свой бред я обязана высказать. Насладитесь, уважаемые знатоки…»

— Огнеметы нам нужны. Много. Штуки по две на каждый Т-37, и на все что движется, включая трофейных баргудских лошадей.

Тишина была ответом на это новое откровение залетного летуна. Часть зрителей этой новой мистерии ждала продолжения. Лейтенант-артиллерист скривился в предвкушении дилетантской глупости. Майор закаменел лицом, глядя в даль. А Павла, не дождавшись вопросов, продолжила.

— Только, товарищи командиры… Самим огнеметы мастерить не стоит. А то сгорят расчеты к чертям собачьим от своего же оружия. Лучше бы нам их с парашютом сбросили. И еще побольше взрывчатки с взрывателями. Правда, для этого нам надежная связь нужна, а ее у вас пока нет. Одна надежда на сбитый Р-10, что в болоте лежит. В этом сейчас и главная проблема. А вот если получим мы огнеметы и взрывчатку…

— То что?! — Кулешов первым не выдержал этого испытания нервов и нарушил тишину.

— То… Для начала изобразим артобстрел собственных позиций, с накрытием батареи.

Майор уперся тяжелым взглядом в переносицу своего недавно свалившегося с неба протеже. Танкист крутил головой в поисках кого-нибудь, кого можно послать за санитарами. Лицо Кулешова очень медленно начинало светлеть. Похоже он первый понял.

— Ты думаешь, что…

— Ну не могут японцы такой шанс упустить! Просто представьте. Батарея подавлена! А вот тогда уже… Подпустить их танки с штурмовыми группами пехоты и конницы внутрь нашей обороны… Так, чтобы они поверили, что плацдарм вот-вот падет. Углядят, что танки по нашим позициям ползают, тогда точно клюнут! Тут они баргудов всем скопом своим танкам на подмогу и кинут. И вот тогда уже мы их танки крупнокалиберными пулеметами и сорокапятками в борт и с тылу расколотим. Задние ряды баргудов пулеметами отсечем. А передние вместе с пехотой огнеметами подпалим и назад погоним. И мои секретные орудия на фланге расположить, они метров на шестьсот врага картечью знатно проредят. А теми же гранатами и по танкам в борт должны справиться.

— А в атаку потом кто пойдет?

— Так, это самое, товарищ майор… Той атаки и нужно-то всего ничего. Вы же, вроде на карте нам показывали, что главный узел их позиций рядом с парой батарей расположен. До того узла мы этих паленых и гоним. Там же захватываем батареи и разворачиваем их. А потом просто перед самым ударом затевахинцев, коридор огнем накрываем по координатам. Стукнули мы беглым по квадратику, и через три минуты стрельбу задробили. Они рванулись и заняли. А мы уже на следующий участок навели. Снова стукнули, а они в паузе заняли. Так и пройдут.

— Еще раз повторяю вопрос, кто в атаку пойдет и как? Отвечай на вопросы, и не зли меня, пилот.

— Значит так. Свой пехотный десант сажаем сверху на танкетки человек по пять с пулеметом, пару-тройку разбитых автомашин без моторов просто как телеги за ними на прицепе используем. Пять-шесть десятков бойцов в атаке участвуют. Сможем больше на технику пристроить, хорошо, а нет, сыграем этим составом. Рискованно, не спорю.

— Рискованно?! Рискованно?! Да… Товарищ майор, это ж верная смерть! Пока мы их с этим фейерверком атакуем, нам второй полутысячный отряд баргудской конницы, который пока что мелкими группами ближе к реке маячит. Вместе с танками они нам во фланг ка-а-ак…

— Погоди, танкист. Пусть доскажет.

— Вот для этого нам все мало-мальски движущееся нужно под огнеметание и ношение пулеметов приспособить. И вместе с парой огнеметных танков тому баргудскому отряду от реки во фланг ка-а-ак… На моем участке одиннадцать легкораненых баргудских лошадей отбито. На мясо забить пока не разрешил. Пять вообще целыми поймали. За ними за всеми там один крестьянский хлопчик приглядывает. Ствол огнемета нужно сразу поднять повыше метра на два и метра полтора вперед над лошадиной мордой. Ну и наглазники. А кому огнеметов не хватит, над лошадиной мордой на легком подвижном лафете ручные пулеметы поставить, благо их теперь избыток. ППД тоже пригодятся. Товарищ майор, сколько у нас такого хвостатого транспорта на весь плацдарм наберется?

— Филатов, зайди!

— Я, товарищ майор!

— Ну-ка бегом по всем участкам пройдись, и через четверть часа доложи мне сколько трофейных лошадей имеется, способных хоть медленной рысью хоть иноходью скакать. Пулей метнулся.

— Есть, товарищ майор!

— Колун. А если не поддадутся на это японцы, что тогда? Сколько народу там ляжет?

— Могут и не поддаться японцы. А еще, товарищи командиры, они могут и сами в атаку пойти. И не факт, что не пройдут они сквозь нас, если настоящую настойчивость проявят. Так что решать не мне, но я свое слово сказал… Но зато если получится, то в этом случае их танков и артиллерии во время нашей атаки можно не сильно опасаться. А если еще и наши штурмовики с пушечными истребителями с неба прикроют, то мы с вами «косых» навстречу Затевахину выдавим, да между молотом и наковальней поставим. Захватить еще бы пару японских танков и в атаке их использовать, но это уже настоящая фантастика. Подбить-то их можно, а вот чинить прямо здесь на позициях уже некогда…

Павла села на свое место. В блиндаже снова наступила тишина. Меньше всего эта идея нравилась капитану танковых войск Пяткову. На его лице аршинным шрифтом было написано все, что он думал об этом гениальном замысле и о его авторе с голубыми петлицами. Майор что-то чиркал на клочке бумаги. Кулешов и Васьков склонились над картой, что-то проверяя. Павла расслабилась после дикого напряжения этого спонтанного доклада, и просто ждала…

/Черновой вариант продолжения от 28.10.2012года/

***

Капитан был удивлен и раздосадован. Он ждал срочного сообщения от комбрига Крутова с северной переправы, но радист поперхнувшись, сделал большие глаза и бесцеремонно вручил ему наушники, изобразив какую-то невнятную пантомиму.

— Кто это? Что за бред…

— Георгия Константиновича? Он на совещании, немедленно отключайтесь!

— Какой еще «болотный журавль»?!

— Да вы что там, белены объелись!

— От кого?!

— Минуточку, подождите! Сейчас, сейчас доложу!

Дежурный взволнованно положил наушник на стол и практически ворвался из радиорубки в блиндаж-приемную. Несколько сотрудников НКВД и таинственных охранников в кожаных плащах тут же напряглись в готовности к предотвращению покушения, но узнав дежурного капитана, сразу расслабились. А тот, чуть не подпрыгивая быстрым шагом пронесся в помещение, откуда чеканно звучал резкий голос командующего.

— В чем дело, капитан!

— Товарищ комкор, Кольчугин на связи!

— Что?! Что с плацдармом!

— Все нормально, Георгий Константинович, он вас просит. Подойдете к рации?

— Извините, товарищи.

Лицо Жукова смотрелось маской спартанца, но внутри у него все напряглось, когда в наушнике раздался смутно знакомый голос. До этого с майором он виделся лишь раз здесь же в Хамар-Даба, но память тут же подкинула образ коренастого уверенного в себе командира с прищуренными глазами и улыбчивым лицом.

— Кольчугин?

— Я, товарищ директор!

— Какой еще директор? Ты что пьян?

— Нет, товарищ директор, просто дело уж больно срочное, а урожай у меня сгнить может. В нашем деле время дороже жизни бывает.

— Так. Я тебя понял! Стоять тебе не мокро?

— Пока нет, но дождь потихоньку собирается. Я ведь как раз за этим и звоню.

— Говори.

— Нам бы кроме обычных спичек и дров, в этот раз еще и на каждых трех лесорубов по примусу.

— Ты в смысле… Ты про то, как в 16-м согревались?

— Точно! А то у нас тут идея есть на сверхурочную работу, а для сугреву не хватает. А спортсмены ведь уже скоро до финиша добегут.

— Эгхм. Идею свою потом расскажешь. А без примусов, у тебя со спортсменами что совсем никак не выходит?

— Можно, но дров два раза больше нужно, да и у самих пожар может случиться.

— Радист что еще за щелчки в наушниках! И почему теперь слышно хуже?!

— Так мы, Георгий Константинович, за время беседы уже дважды частоту радиообмена сменили. Точно по схеме, как он нас просил.

— Кольчугин, ты еще тут?

— Куда ж я денусь, товарищ директор. Нам бы этого в рюкзачном варианте из старых запасов чего-нибудь. Только быстро все это нужно, из больших складов, да часа через три прямо в поле выгрузить, причем вместе с доярками. Сможете?

— Не знаю пока. Но попробуем придумать. Вы там, что лес под пашню изводить собрались?

— Вроде того. Только сначала леших к себе на чай пригласим, а уж потом свекольного борща им наварим. Вот только примусов у меня не хватает, чтобы дружней было их на лесные самовары сменять.

— Хорошо придумал, только пупок бы не развязался. И чем ты с лешими меняться собрался?

— Это… Гм. Да пару-тройку пачек «Казбека» и десяток чугунков приготовил.

— Маловато собрал. Ладно! Вник я в твои нужды, жди через полчаса моего ответа. И чтоб без команды не пьянствовали там у меня!

— Мы послушные, товарищ директор. Почтальоны, внимание. Почтальонам добавить красного призрака и пару шалашей. Как приняли?

— Приняли нормально. Все или еще чем порадуете?

— Все, конец связи.

— Конец связи.

Услышав эту волшебную фразу, облегченно вздохнуло сразу несколько человек. Особый отдел готов был расцеловать невидимого абонента за грамотно проведенные переговоры. Даже при наличии у японцев службы радиоперехвата с русскими эмигрантами в штате, шанс на полное понимание проведенной эзоповым языком беседы был ничтожный.

Жуков положил наушники и замер на пару секунд. Тяжесть забот, лежащая на плечах комкора слегка полегчала, чтобы через мгновение снова хорошенько добавить в весе. Мозг командующего всегда отличался живостью, но в этот момент ему чуть ли не привиделось задуманное недавним собеседником представление. Мгновенно оценив риски очередной авантюры, Жуков, быстро принял решение, пойти на такой размен. Вот только наличие и возможность доставки затребованных «болотным журавлем» людей и экипировки требовалось уточнить.

По тому же поводу почти синхронно вздохнули-выдохнули пилот и радист Р-10 «висящего» в районе переправы. Топливо у разведчика еще было, вот только вместо выполнения своей задачи, ему пришлось работать ретранслятором чужих переговоров. Но судя по абоненту этого «телемоста» за такое самоуправство воздушных разведчиков, никакое начальство теперь не будет к ним в претензии.

А вслед за ними атеистически воспитанные лейтенант Колун и майор Кольчугин непроизвольно восславили небеса, и, боясь утопить свою «водоплавающую радиорубку», осторожно вылезли из кабины Р-10. Они поочередно и медленно, словно африканские ленивцы, проползли по колышущемуся на болотных кочках крылу вдоль пары электрических проводов протянутых к аккумулятору, лежащему прямо на броне дрейфующего по соседству буро-зеленого Т-37. Через полчаса решение озвученной окруженцами перед командованием теоремы должно было вернуться к ним обратно. Вот только ждать эти полчаса по щиколотку в воде им смысла не было, а демонтировать радиоаппаратуру с полузатопленного Р-10 Павла пока опасалась. Поэтому им оставалось лишь сменить портянки, и угрюмо сидеть, ожидая нового сеанса связи. И они с майором сидели и ждали…

***

Николай Иванович Кувшинов не зря был привлечен Бочковым к аналитической работе по делу «Кантонца». За свою богатую биографию он научился искать и находить нестыковки в любых сведениях и событиях. И распутывал он потом такие «шарады» как правило виртуозно. Сейчас он был в своей стихии. Ведь по делу «Кантонца» таких нестыковок было уж очень много, но это-то капитана госбезопасности и настораживало. Однако, как это ни странно, более глубокие проверки всех этих отклонений, пока не приносили следствию существенных результатов. Вот и сейчас, чтение новой информации поставило перед начальником Харьковского УНКВД больше вопросов, чем дало ему ответов…

— Гм, фамилия уж больно распространенная. Кстати, и среди сотрудников РОВС такая фамилия вроде бы тоже мелькала. Но это-то и странно… Они же не дураки, привлекать внимание к своей креатуре. Опять же поляк… Хм. Правда, Феликс Эмундович тоже был поляком. Нет, это еще не зацепка. Нет. Так… Ага! Может, вот это?

— Опять «не был, не состоял, и не имел»! То ли досье совсем бесполезное и нужно новое собирать, то ли он у нас «Летучий Голландец». Даже странно, что зацепиться толком не за что. Ну, допустим, мы получили список фирм с которыми он имел дела в Европе, и что? Из этих фирм любая могла иметь контакты с германскими и итальянскими ракетчиками, но не со всеми же сразу! Откуда такая полнота выданного «Кантонцем» обзора?! М-да. Ладно, что там дальше?

— Да-а. Негусто. И все-таки, с кем же этот Джек встречался в Европе в конце 1937-го. Может с кем-то из наших, кто потерял связь с Центром и пытался хоть как-то передать данные? Или наоборот, с чужим кадром, который хочет эту связь с нами наладить? Но тогда почему таким кружным путем? Да и кто же это мог быть? Загадал ты, товарищ «Кантонец», нам целый букет загадок. Ой, чую мало мы с тобой тогда беседовали, и быть тебе совсем скоро нашим пациентом. А уж за тот твой цирковой номер, когда ты Валерку с пустым ТТ оставил, я бы с тобой отдельно пообщался. Ну, а сейчас нам остается только ждать. Ждать и искать дальше. Такая у нас работа.

***

— Александр Евгеньевич, а где это вы так здорово японскими машинами управлять научились?

— Ты, Федя, меньше треплись и больше на свою сторону дороги поглядывай.

Командир «Сталинского маршрута», и по совместительству начальник сильно законспирированной спецслужбы руководства Советского Союза, задумчиво проигнорировал восхищение напарника-диверсанта. Он вел недавно захваченную японскую машину не спеша. Грунтовая дорога здесь была сильно разбита, и в некоторых местах ему приходилось выруливать из колеи на обочину, чтобы не посадить машину на днище. Видимо додумав какую-то мысль, Голованов, все же мягко ответил Синицыну.

— Ты думаешь, Федя, этот праворульный «Датсун» хоть чем-то сильно от английских «Бентли» отличается? Запомни, товарищ инструктор, японцы почти полвека с британской ладони кормятся, и помимо, может быть, совсем новых самолетов, они пока слишком мало совсем своего в технику привнесли. Кроме самурайского закона Бусидо, сабель и борьбы, практически все свои технические и оружейные достижения они собезьянничали у томми и у янки.

— А я слышал, будто у них специально солдат-самоубийц готовят… Ну, чтоб те сами под танки бросались, и себя вместе с нашими БТшками взрывали…

— Врут твои армейские источники… Специально таких психов пока не готовят… Но по приказу почти любой японец это сделает, а некоторые и сами могут. А вот специально их на это не затачивают, этого нет, пусть не выдумывают.

— А-а-а, понятно…

— Федор, скоро к штабу полка подъедем, тот японец-связист не подведет нас?

— Обижаете, товарищ командир. Я ж ему одну шашку прямо к чреслам прикрутил, и высоким штилем убедил, что все его переговоры внимательно слушать буду… и на каждое соединение прямо рядом с взрывателем красная лампочка загорается. Сейчас он небось мечтает от самурайского меча погибнуть, а не с оторванными яйцами ждать следующего подрыва. Видать Бусидо полевыми связистами у них тут слабенько изучается.

— Ну-ну, не хвалился бы заранее. Сейчас ведь от его телефонных ответов, да от твоих «переводов» моих слов весь успех рейда зависит. Очень бы хотелось там без стрельбы проскочить.

— Проскочим, Александр Евгеньевич. С вами всегда проскакивали. Мы же полмира уже повидали, что нам какие-то японцы. Не расколят они нас…

— Не каркай, полиглот, и по сторонам не забывай поглядывать…

Командир этой небольшой группы прибавил газу на ровном участке дороги, и снова погрузился в раздумья.

«И все-таки слабенько мы, конечно же, к этому рейду подготовились. Все наспех творим, словно еще Гражданская у нас не закончилась. Силовые акции уже вроде бы освоили, а вот с разведкой… Тут у нас все «на живую нитку»… То что, нас в этот раз Бочков в паре мест подстраховывает, это хорошо. Хоть и рискует он… И своей агентурой, и своей головой в наркомате. Но он правильной закалки товарищ, понимает, и что тут, и к чему. Как вернемся, обязательно надо будет отрекомендовать его Хозяину. Нам толковые люди нужны».

Впереди замаячили идущие той же дорогой грузовики какой-то колонны. Оба диверсанта переглянулись и напряглись. Ехать до блокирующих северный плацдарм японских позиций оставалось уже недолго.

***

Дальняя дорога обычно воспринимается командированными как небольшой отдых между двумя трудовыми эпизодами. Обычно так и бывает, но не в этот раз. Длинный вагон похожий на вагон-ресторан, мягко покачиваясь, катится по рельсам, но пассажиры в нем работают. Шторы в вагоне завешены и, перекрывая стук рельсовых стыков, в темноте трещит проекционный аппарат. Закадровый звук доносится из черной тарелки репродуктора… Музыка бьется неровным болезненным пульсом, а на экране стоят в неровном строю первые полки Красной армии… Своим неказистым внешним видом они должны вызывать оторопь у зрителей в зале. Обмундирование разномастное, у некоторых и вовсе цивильное платье. У кого-то вместо ружейных ремней веревки. Часть с винтовками, у других винчестеры и охотничьи ружья. На фланге несколько пушек годов 70-х прошлого XIX-го века. Но на папахах, фуражках и гражданских кепках бойцов и командиров красные ленты и банты. Зато в глазах у них у всех несокрушимая вера в правоту своего дела. Это ощущение оператору удалось передать…

Вот картина меняется. На маленьком аэродроме среди всего нескольких чумазых и залатанных заплатами аппаратов, черноусый с известным на всю страну профилем комиссар рубленными фразами стыдит разбившего свой самолет рябого краснвоенлета. Окруженный пилотами и мотористами, комиссар говорит негромко, чуть нахмурив брови. Голос с характерным мягким акцентом немного отличается от того, который регулярно звучит из репродукторов. Но это отличие почти не заметно.

За кадром звучит тихий наигрыш на мотив революционного гимна. В тесном «зрительном зале» вагона главный режиссер переглядывается с сидящим позади и слева сценаристом. Тот кивает ему, и показывает на свой блокнот. Пантомима понятна лишь двоим. А с экрана будущий Великий Вождь и Учитель говорит с пилотами. Он словно бы размышляет вслух, но от суровых слов преемника Ленина, даже зрителям хочется потупить взор.

«Имеем ли мы с вами, товарищи, право вот так безответственно относиться к тому делу, которое нам поручено нашим народом и нашей революцией? Нет, товарищи, такого права нам никто не давал! Революция вручила нам в руки крылатое оружие, которое мы обязаны беречь и грамотно использовать. От того насколько грамотно будут обслуживать самолеты техники, мотористы и оружейники зависит то, как будут сражаться с врагом наши летчики. А уже от их летной доблести будет зависеть многое, даже наша победа. От успешных разведывательных полетов будет зависеть сила ударов нашей родной Красной армии. От количества сбитых и обращенных в бегство самолетов противника зависят спасенные жизни красноармейцев, а также снижение активности войск контрреволюционеров и интервентов. А от точности бомбометания и количества сброшенных бомб и стрел зависит, будут ли войска противника чувствовать себя словно на параде, или будут бояться высунуть свой нос из укрытий… Сейчас наш Красный Воздушный флот еще молод. У нас мало современных самолетов, а у наших врагов они есть. У нас мало опытных летчиков и авиаспециалистов, а у наших врагов они есть. Но у нас есть большевистская партия, и есть наша вера в революцию и в торжество коммунизма. У врага нет такой партии и нет нашей веры. Вот поэтому мы победим! А когда мы уже совсем прогоним врагов за границы нашего первого в мире социалистического государства… Вот тогда наш народ восстановит заводы и фабрики, и подарит вам, товарищи красные военлеты, самые лучшие в мире самолеты и самое лучшее оружие. Сегодня вы защищаете родное небо, на тех самолетах которые достались нам от старого мира. Некоторым самым старым из этих самолетов трудно сделать даже один полет. К другим не хватает запчастей и их порою некому обслуживать. Но завтра наш Красный Воздушный флот станет самым сильным во всем мире. И тогда никто не посмеет напасть на нашу Советскую Родину. Защитите небо нашей Советской Родины, товарищи! Небо нашей свободы… Командуйте, товарищ Сергеев…» Усатый командир авиаотряда обводит пылающим взором строй и тихо, но четко отдает команду: «Отряд, по самолетам!». И минуту спустя краснозвездный «Крылатый балаган» взлетает и, неуверенно раскачиваясь, разворачивается на курс. Звучит стремительная, зовущая в полет увертюра. Пленка заканчивается. Режиссер чешет затылок…

***

Про комиссию из Москвы Горелкин уже много чего слышал. Ходили даже слухи, что комкора Жукова смещают, и что Первую армейскую группу примет то ли командарм Воронов, то ли маршал Кулик. Слухам Горелкин не верил, но режим охраны авиабазы на всякий случай еще усилил. И сейчас его непосредственный начальник утвердил все предпринятые меры, да еще и дополнительно предупредил чтобы крупными группами никого посторонних на авиабазу он не пускал. Приказ был комэску особой эскадрильи понятен, вот только у членов комиссии и их эскорта из сотрудников ГУГБ могло быть на это совсем другое мнение. Ведь у главы комиссии маршала Кулика которому непосредственно подчинялся весь «московский десант» имелось распоряжение дающее право членам комиссии и их охране посещать любые объекты на монгольской земле. И поскольку таковое распоряжение наверняка было оформлено надлежащим образом, отказ его выполнить гарантированно приводил к скандалу.

— Ни одна живая душа, Иван Олегович… Ни Смушкевич, ни комкор Жуков со своим штабом, ни даже сам маршал Кулик с комиссией… Без моего личного разрешения и без твоих сопровождающих, НИКТО не должен проникнуть на твои площадки. Тебе ясно, майор?! Чего смотришь удивленно, ты теперь официально майор ВВС и командир особого авиаполка. Вот тебе приказ за подписями Жукова и Смушкевича.

— Виктор Михалыч, а как же…

— А вот так, товарищ чекист… Ждали мы с тобой ждали, да и дождались…

— Вот это да! В самой комиссии?! Неужели же так высоко забрались, гады?!

— А ты думал там на островах одни дураки собрались? Только делать тебе все нужно аккуратненько. Тут напортачить никак нельзя. Будешь ты на месте или на задание улетишь, все должно с ними как по нотам быть разыграно.

— Угу.

— Но замороченных ими наших московских балбесов я вам с Полынкиным исполнять запрещаю! Там штабные всякие, а еще ПУРовцы и ЦКовцы могут рядом крутиться. Не сможете их вместе с нашими гостями целыми захватить, хоть ноги и руки им прострелите, но чтоб живые были.

— А если с обеих сторон атака будет? Допустим, эти гады с комиссией внутрь полезут, а другие диверсанты снаружи на нас навалятся.

— А я тебе еще два неполных взвода десантников и эскадрон цириков дам. Командира эскадрона ты и Полынкин лично в лицо знать обязаны. Вот этими силами оба аэродрома и прикроешь. И еще не забудь. Сразу после следующего вылета ты у меня всю секретную технику на новую площадку у Баин-Тумена посадишь. Вот тебе карта с пометками. На основном аэродроме должны остаться только штурмовые «Кирасиры», наши спецмакеты и звено «ишаков», выделенное Смушкевичем. Ты меня понял, товарищ командир особого авиаполка?

— Так точно! Да-а, ну и дела у нас крутятся, Виктор Михалыч… В жизни бы о таком не подумал.

— А ты и не думай. За тебя есть кому думать, главное гляди в оба, и не буксуй. А насчет высоко забрались, не думай, что только они у нас высоко сидят, далеко глядят. Будет скоро и им не до смеха. Но про это даже с Полынкиным молчок. Ладно, иди, готовься.

— Есть готовиться.

Вышедший от начальства новоиспеченный майор не слишком долго пребывал в расстроенных чувствах. Кадровая политика его ведомства была построена так, что на должности среднего командного состава особых частей попадали люди с психикой алмазной прочности. Поэтому уже через час особый авиаполк одновременно с подготовкой к боевому вылету, начал без криков и суеты усиленно готовиться к отражению диверсии. Так же спокойно начальник охраны особого авиаполка капитан Полынкин распределил свободных бойцов роты охраны между усиленными наблюдательными постами. Восемь снайперов незаметно заняли свои позиции на чердаках ангаров, сменив там обычных наблюдателей. Зенитные установки и так всегда были готовы к стрельбе. Операция вступила в заключающую стадию.

***

Прибывшая из Москвы инженерная делегация, даже не успела еще отойти от волнений перелета, но категорически отказалась от отдыха в гостинице местного авиационного института. Видимо, напутствие, полученное инженерами от руководства НКВД и спецтехотдела оказалось настолько вдохновляющим, что про отдых было забыто надолго. Вместо этого приезжие тут же потребовали незамедлительно показать им опытно-испытательный центр в Померках. Хозяева приняли уже несколько делегаций подобных этой, поэтому, даже мысленно не дрогнув, они устроили очередную экскурсию для нескольких штатских и их широкоплечих сопровождающих с каменными выражениями лиц.

В средней околозвуковой аэродинамической трубе ХАИ с посвистом гудела тройка реактивных «Тюльпанов». Эти двигатели не испытывались в трубе, они в ней работали. Электрическая часть комплекса состояла из мощных электромоторов. А компрессорная из трех многоступенчатых турбин с массивными камерами сгорания. За счет этих мер в эллиптической рабочей части имеющей горизонтальное сечение около пяти метров, соратникам и подчиненным профессора Проскуры удалось достигнуть скорости воздушного потока около 0,95 скорости звука. Новоиспеченный начальник кафедры самолетостроения Анатолий Еременко с гордостью демонстрировал свою любимую игрушку четырем вновь прибывшим авиаконструкторам.

— Вот товарищи, здесь мы и подбираем наиболее оптимальную форму планера и аэродинамику для будущих скоростных самолетов. Вы все допущены к этой секретной информации, поэтому сегодня познакомитесь со множеством новинок. Так вот эта аэродинамическая труба позволяет создавать околозвуковые скорости потока. Да-да, не удивляйтесь, никто здесь с вами не шутит. Кстати наша летающая испытательная лаборатория «Горын», фотографии которой вы уже видели, и скоро увидите ее вживую… Так вот, этот аппарат в виде уменьшенной в восемь раз модели также прошел в этой трубе продувки. Саму модель из-за высоких температур мы вынуждены сейчас делать из жести и очень тонкого дюраля и подвешиваем ее на стальных проволоках. Причем результаты нами получены преинтересные. К примеру с прямым крылом модель устойчивей, но зато сопротивление модели значительно превышает таковое с крылом 20-градусной стреловидности. Другие формы крыла мы еще только начали изучать, но имеющиеся у нас наработки уже позволяют ожидать в скором времени появления нескольких новых рекомендуемых схем перспективных скоростных самолетов.

— Товарищ Еременко, а превышение скорости звука в этой трубе возможно?

— Увы, вот это нам пока недоступно. Но эту преграду мы тоже планируем преодолеть. Если не в этом году, так в следующем. Да, кстати, товарищ Москалев, спасибо вам за чертежи. Мы вашу модель «Стрелы» Сам-9 мы уже здесь продули, и устойчивость ее на высоких скоростях от 500 до 800 километров, можете считать доказана. Вот только на режимах взлета и посадки для подобной конструкции требуется решить множество технических проблем. Да и со срывом потока с законцовок крыла нужно будет что-то придумывать. Так что механизацию для подобного крыла нам с вами еще разрабатывать и разрабатывать.

— Анатолий Петрович, а каковы параметры новых реактивных двигателей ХАИ?

— Это вы лучше у Архипа Михайловича спросите. Он у нас главный по реактивным турбинам.

— Почему только у меня? Глеб Евгеньевич сделал для них не меньше, да и еще пара наших соавторов хорошо отметились. Ну, да ладно, так и быть расскажу. Хотя самим тем моторам с момента проектирования и пары месяцев еще нет. Характеристики последней стендовой модели «Кальмара-2» следующие. Масса 597 килограмм, создаваемая реактивная тяга около 420–440 кгс. Пара таких двигателей сейчас проходят огневые испытания в воздухе на уже упомянутом Анатолием Петровичем аппарате «Горын»…

— Простите, вы сказали им нет и пары месяцев, но уже проходят испытания. Как же вы их на самолет-то ставите?! Неужели так легко такая сложная техника может создаваться и испытываться?

— Где уж тут легко. На стенде восемь образцов уже потеряно. Техника сложная, вы правы. И главная сложность, увы, не испытательная, а металлургическая. Ну не выпускает пока наша промышленность требуемых сплавов. Некоторые идеи нам отдельные самородки подбрасывают, но это, увы, паллиатив. В стране фактически целую отрасль заново создавать придется. И хотя это вроде бы не наша забота, но отсутствие такого специального производства сильно мешает делу. Впрочем, один способ повышения скорости работ нами уже найден.

— И в чем же он заключается?

— В модульности испытываемой техники.

— Простите, не понял.

— Сейчас поймете. Вы, товарищи, наверняка представляете себе процесс испытаний. Если все делать традиционным последовательным путем, то на создание таких образцов двигателей уходит пара лет минимум. Мы действуем по-другому. Аппарат «Горын» является летающей испытательной лабораторией. Он у нас по шесть-восемь часов в воздухе висит почти ежедневно. За это время на нем успевают выполнить от пяти до пятнадцати полетов с регулярно сменяемыми модульными испытательными стендами. Только что летали для проверки первые ступени «Кальмара» с камерами сгорания от «Тюльпана-4», а в следующий полет уже отправляется тяжелый стендовый макет нового мотора не предназначенный для летных испытаний. Грузоподъемность «Горына» нам это позволяет, а специальная конструкция крепежных замков упрощает подготовку к следующему вылету. У нас тут дело поставлено так, что монтаж и демонтаж модульных стендов на «Горыне» занимает двадцать пять-тридцать минут. Причем график испытаний хоть и расписан на месяц, но достаточно гибкий, так что потери времени, как правило, минимальные.

— А сам этот ваш «Горын» неужели же совсем не имеет военного назначения?

— Вообще-то он в девичестве и был бомбардировщиком, но сейчас нас в первую очередь интересует именно его научный потенциал. К слову сказать, максимальная скорость «Горына» с выключенными реактивными моторами и с тремя оснащенными трехлопастными винтами поршневыми моторами М-103 составляет около четырехсот шестидесяти километров в час. А с включенными вторыми «Кальмарами» эта скорость уже сейчас возрастает до пятьсот пятидесяти километров в час, при этом некий запас мощности нами сознательно не расходуется. А еще мы скоро готовим новый турбореактивный мотор вдвое большей мощности. Правда, его цикл испытаний закончится только в следующем году, но примерные характеристики можем дать вам уже сейчас. Масса ожидается порядка семисот-семисот пятидесяти килограммов, при тяге на максимале 750-900 кгс. Вот под этот мотор уже можно начинать разрабатывать боевые самолеты.

— Анатолий Петрович, а что вы скажете про перспективы применения таких моторов на бесхвостых самолетах?

— Товарищ Черановский, в целом мнение ХАИ об этой схеме положительное («Горын» ведь на самом деле тоже бесхвостка). Но для развития этого направления требуется очень тщательное исследование соотношений площадей несущих и рулевых поверхностей. Без достойной работы взлетно-посадочной и полетной механизации, имеется большой риск скомпрометировать саму эту идею, посредством необоснованных аварий. Вот поэтому тут очень важно сначала отработать отдельные элементы. Так что вы пока готовьте свой проект, а мы будем проводить экспертизу и испытывать модели в трубе. И вот еще что, товарищи. Кроме бесхвостой и классической схем, мы рекомендуем вам рассмотреть и двухбалочную схему, как одну из наиболее легко осуществимых. Только не ориентируйтесь вы, пожалуйста, на тот анекдот, которым был пушечный «Бауманский комсомолец» И-12 с тандемом М-22 и водопроводными трубами вместо балок. Гораздо лучше будет если вы разработаете нормальную конструкцию с мощными силовыми балками пригодными для уборки шасси и установки вооружения, вот тогда из этого будет толк. Вроде бы у Ивенсена и Кровина в Ленинграде строился такой аппарат Г-38 на основе идеи Гроховского. Его тогда делали с металлической кабиной, но с фанерным крылом под два французских «Гном-Рона», да жаль не доделали. Кстати, чертежи его нами из Ленинграда уже заказаны, так что, как получим, поделимся с вами. Ну, а для вас, товарищ Сухой у нас особый подарок. Пройдемте вон в тот ангар.

Инженеры с интересом окинули взглядом помещение свежепостроенного ангара, в котором стоял отливающий серебром аппарат с висящими под крыльями трубами ВРДК.

— Вот он ваш И-14 с двумя «Тюльпанами-3» под крыльями. Профессор Проскура ведь уже рассказывал вам об этих моторах. Там в Москве, часом, не успели на развитие своего детища посмотреть?

— Нет в Москве, не успел, хотя мне и говорили, что в НИИ ВВС его испытывают. Чудеса какие-то! Я уже и забывать стал эту конструкцию. Мы ж по ней еще в 31-м работать начали, а в 36-м уже все работы закончили и тему закрыли. Гм… Я гляжу модернизировали тут у вас нашего страдальца, и не только в плане установки этих ваших «ракетных цветов».

— Улучшение аэродинамики сразу дало несколько десятков километров в час. А с новым восьмисотсильным М-62 наши пилоты его разогнали до 486 км/ч. Ну, а ускорители позволили ему вплотную приблизиться к шестисоткилометровой отметке. Так что вместе с «Бумерангом» «Горыном» и Р-10 ваш аппарат по праву стал одним из «дедушек советской реактивной авиации». Отсюда вы можете планировать и свои следующие конструкции, благо есть на что опираться. Вот только над технологичностью самой конструкции советуем вам заранее подумать.

— Уже думали мы над технологичностью. Вон «Иванова» специально под массовый выпуск рассчитали, да только начальство сказало, что с цельнометаллической конструкцией нам нужно расставаться и на смешанную переходить. А жаль, хотя понятно, что стране дюраль экономить нужно. Так что, кое-какой опыт уже есть. Ну, а собственные проекты ХАИ вы нам покажете?

— За этим, давайте-ка поднимемся на второй этаж к ректору. Профессор уже, наверное, освободился. И, пожалуйста, осторожнее, товарищи, тут еще покраска не полностью высохла…

***

Авианалет на японские позиции завершился. За поставленной дымовой завесой Павла и два ее «безоткатных» расчета едва успели занять позиции на минном поле среди нескольких закопченных коробок сгоревших японских танков. Здесь, на самом виду, японцы пока не пытались больше прорываться. Но если орудия плацдарма замолчат, то атаки следовало ждать как раз на краю этого минного поля. Павла лежала в небольшой ямке под обгорелым остовом и думала.

«Как всегда наше начальство все планы по-своему перекручивает. Хотя может оно и неплохо даже. Никаких тебе, товарищ фантазерка, конных огнеметов не предвидится. Ну нету у нас тут таких цирковых укротителей, чтобы все эти смертельные номера отрепетировать. Хотя огнеметы нам все же дали. М-дя-я. А я-то думала, что в РККА это оружие уже цветет буйным цветом. А они прислали-то не пойми что  двадцать тяжеленных ранцевых огнеметов, которые Павлу Колуну ровесниками приходятся, если не старше. Если б Кольчугин не объяснил что к чему, подумала бы что сварочные аппараты. Гм. И все же, если он сможет их выдвинуть так же, как и меня подальше от окопов, то что-то может и получиться. Хотя… Хрен его знает, что он там решил, но приказ мне уже отдан, так что буду я атаку отсюда поддерживать, а уже потом на ходу к ней присоединюсь. И зря я сейчас на командование бычу, ведь шесть огнеметных ХТ-130, доставленные на понтонах к нашему болотистому берегу, в той предстоящей атаке точно лишними не станут. Как, впрочем, и те три взвода цириков, что не посрамив заветов своего великого предка Чингиз-Хана, переплыли со своими конями Халхин-Гол, пока длился устрашающий артналет на японские позиции. Ладно, Дивчиш-Кибальчиш, нам бы с тобой не день простоять, а всего лишь до начала веселья под раздачу не попасть. А то как начнет их артиллерия минное поле тралить, так нас и вытралит… Стоп-стоп, голубушка… Что-то не так. Почему это мне вот прямо сейчас так сильно оглянуться хочется? Не поняла…»

Павла медленно повернула голову назад. В сотне метров за спиной ее ждали. Ждали настойчиво и очень нетерпеливо. Из-за развороченного тяжелым японским снарядом неровного орудийного бруствера, где еще утром стояла противотанковая пушка, на нее выжидающе глядели три пары глаз. Вернее три с половиной. Рядом с запоминающимся лицом того самого лейтенанта, который давал ей яд перед первым боевым вылетом, в ее сторону неподвижно глядел зрачок оптического прицела. А неспешный уверенный жест лейтенанта мог означать только одно, «мы ждем, возвращайся». Но теперь, когда позиция ее расчетами была занята, Павла уже никуда не могла с нее деться, до самого начала задуманной «огненной потехи». Да она и не собиралась. Поэтому просто прикрыла глаза и отвернулась, затылком чувствуя перекрестье оптического прицела…

***

Михалыч в этот раз работал в ночную смену, и должен был вернуться только под утро. В эту ночь Марина осталась на квартире друга отца. Она теперь раз в неделю приходила сюда готовить, чтобы не отвлекать мастера опытного производства от работы в институте. А работа в ХАИ кипела. За последние недели Савва Михалыч перешел на полный график и временно не брал заказов, работая на себя лишь по воскресеньям. Даже ночью в институте царил аврал. А Марина, укутав большую кастрюлю свежесваренного борща в серое больничное одеяло, свернулась клубком на жесткой мужской кровати и уснула. И снился ей сон.

«Как это все-таки приятно… чувствовать на плечах остро пахнущий кожей тяжелый летный реглан. Так бы всю жизнь и сидела рядом с НИМ. Рассветом бы любовалась. Но где там, сейчас опять выпрямится и одернет руками свою гимнастерку».

— Мне уже пора, Марина. Самолет ждёт.

— Пашенька, ну почему ты всегда от меня так быстро уезжаешь?

— А потому, девочка моя, что судьба моя такая. Нам, рабочему классу, нельзя время терять.

— Как ты ласково сказал  «девочка моя». Меня папа так звал, когда-то в детстве … Но какой же ты теперь рабочий класс? Ты ведь командир Красной Армии. И почему же это ты со мной время теряешь? Я ведь все-все делать могу. Ты только скажи, что нужно.

— Это ты, комсомолка, правильно заметила, командир РККА существо военное. А война это работа. Злая и грязная, но работа. Ты меня спрашиваешь что делать нужно? Убивать нужно, девочка моя… В живых людей стрелять… Глотки отточенным штыком резать! И каленым железом скверну предательства выжигать! А еще… Нужно себя… Слышишь? Себя последней гранатой вместе с гадами рвать, когда враги уже окружили!!! Вот что нужно делать… не по пути нам, Марина…

— Пашенька, пожалуйста, не надо! Ну зачем ты так! Я ведь люблю тебя! Ну не надо, родной!!!.

— Мариночка, проснись. Ну и страсти же тебе снятся, коли так шибко по кровати мечешься…

— А?! Дядя Савва? Вы чего? Что случилось?!

— Тихо, не шуми. Тебе на работу ко скольки сёдни?

— К шести, как обычно. А что случилось?!

— Сейчас тихонько, как мышка собирайся, и до Маши твоей сходим…

— Значит, Толю уже… За что ж его!!! Господи! Как же я Маше с Аней это скажу…

— А ну тихо! Раскаркалась тут! Жив и здоров он. Сегодня у нас на участке юстировки оборудования появился.

— Жив?!

— Жив-жив, и, давай, прекращай уже панику. Их пока еще в отдельном бараке селят в Померках. За колючкой. Но все равно уже рядом с домом. В общем Маша перед работой может с ним свидеться успеть, мне начальник по режиму сказал.

— Правда?!

— Да, правда это. Только ты без шуму, давай! А то начальство еще и передумать может. И чтоб у меня никому не слова!

— Даже Ане?

— Племяннице пусть скажет, но предупредит, чтоб та во дворе не трепалась. Вот когда совсем домой вернется, тогда пусть уж гордится в голос.

— Вы мне только скажите, это ведь ОН сделал?

— Кто?

— Да все вы поняли. Ну дядя Савва! Ну пожалуйста, скажите…

— Да, не знаю я, Марина! Помнишь я тебе рассказывал, как он с Громовым в Крыму встречался? Так вот, думаю, он там всех, кого упомнил ему назвал. А вот уж тот-то мог… Ему-то, всесоюзному Герою, уж наверное никто бы не отказал.

— Но ведь все равно это значит, что Павел все это устроил! Ведь это все он? И что ХАИ трясти перестали, и что реактивные моторы делают. И что Толю сюда из лагеря перевели. Ведь так? А, дядя Савва?

— Да тебе-то какая разница?! Тебе-то до него какое дело? И даже если все так, что тебе с того?

— Как это что?!!! Как это…

— Маринка, не кричи! И про время не забудь. Сейчас четыре двадцать. Живо собирайся, и быстрее к Маше идем. А вместе с ней до Померок прокатимся. А то так и не свидятся ведь.

— Да-да, я сейчас-сейчас! Через пару минуток уже выйду. Просто я еще до конца не проснулась…

Старый мастер вышел из комнаты на улицу и стал прогревать двигатель мотоцикла. Попутно ворчливо выговаривая не высказанные в лицо девушке тягостные мысли.

— Не проснулась она. Эх Маринка, Маринка, и чего тебе в этом вертихвосте примерещилось-то. Такой же ведь как и все брехун. Запудрил тебе мозги да и слинял, поганец. Тьфу ты! Прости, Господи!

***

Каждый день капитан Полынкин лично наведывался на расположенный чуть в отдалении второй аэродром. Здесь охраной командовал простоватый с виду крепыш с одиноким кубарем младшего лейтенанта в петлице. В этот раз, как обычно по прибытии начальства, первыми прозвучали ритуалы официальных докладов. После осмотра территории объекта, капитан направился в штабной барак, выпить чаю и одновременно послушать неофициальную информацию о поведении охраняемого спецконтингента. Ритуал неспешной оперативной беседы в этот раз был неожиданно нарушен наивной мольбой к начальству со стороны младшего по званию.

— Товарищ капитан, там опять тот японец с монголами части обеспечения переглядывается.

— Я знаю об этом.

— Ну можно я его хотя бы разок прикладом огрею?!

— Нельзя, Кружкин, нельзя. Ты же вроде уже спрашивал.

— Да они ж наверняка насчет побега там перемигиваются! Ну товарищ… капитан.

— Вот и хорошо. Пусть перемигиваются. А ты пока делай вид, что ничего этого не заметил.

— Ну как же так, товарищ капитан? Сколько ж можно такое терпеть. Ребята тоже видят, и понять не могут… Еле сдерживаются, чтоб этому наглецу пятку не прострелить!

— Я тебе прострелю! Я тебе… По отдельности с каждым из своих побеседуешь, да чтоб без лишних ушей. Чтоб все знали, их дело за этим, как ты говоришь «наглецом», приглядывать, но не трогать его. И вообще. Не надо, товарищ серж… Хм. Не надо, товарищ младший лейтенант, ни тебе, ни твоим ничего тут понимать. Приказ я тебе отдал. Так что пусть они просто бдят, и ты бди… Бди, но сам при этом, бдительность охраняемых усыпляй. Поставленная задача ясна? Не слышу!

— Так точно, задача ясна! Есть бдить. Что и прожектора до сих пор нельзя включать?

— Это почему нельзя? Я тебе запрет на два дня вводил, срок закончился, значит, можно. Раза по два-три за ночь включай, да покрути ими нервно, делая вид, что опасаешься побега. Включил-выключил и снова тишина и покой. И вот еще что. Своей паре снайперов, которых ты на ночь за территорию выпускаешь, этой ночью дашь вот такую команду…

***

Несмотря на недавно доставленные сведения о том, что начлет теперь уже особого полка жив и здоров, радости у майора не было. Преследовавший его с начала операции кошмар свершился наяву. Прикрепленный к нему приказом начальства фигурант все-таки оказался вне его зоны контроля, да еще и с секретным оружием. Счастье еще, что на самолете не было ускорительных блоков, иначе ему, Горелкину можно было бы сразу стреляться, не дожидаясь ареста собственными подчиненными. Умом-то майор понимал, что эта вынужденная посадка случайна, и что вины подчиненного в этом нет, но в душе у него росла глухая волна досады. Впереди предстоял сложнейший вылет всем составом полка. Кто из этого вылета вернется, а кто нет, предсказать было невозможно, поэтому Горелкин решил все важные моменты разобрать прямо сейчас, и вызвал временного преемника начлёта.

— Товарищ Мещеряков, доложите предварительные результаты тренировочных боев с японцами.

— Товарищ майор, может лучше начлёта дождемся? Как-никак это ведь он предварительный анализ составил, а я и прибыл-то сюда недавно, и боев немного провел. Мне ведь все равно на выводы Павла Владимировича опираться придется. Он и журнал этот вел…

— Старший лейтенант! Ждать нам некогда, меня прямо сейчас интересуют результаты тех спецбоев, что успели провести. И пора бы уже вам научиться быстрее вникать в учебно-боевой процесс. Тем более что вы уже обучали этому пилотов. Докладывайте результаты, я жду.

— Есть доложить результаты! С начала работы смешанной тренировочной группы было проведено сорок три учебных воздушных боя с японскими инструкторами. В двадцати восьми боях самураи одержали условные победы. На основании анализа схем и хронограмм воздушных боев, уже можно сделать предварительные выводы:

Мещеряков пошуршал журналом особого учебного центра, и неуверенно начал доклад.

— Во-первых, японцы продемонстрировали лучшую слетанность и лучшее взаимодействие в парных боях. В среднем по скоординированности маневров даже без радио японцы сильно опережают наших пилотов. А при наличии радио это дает им серьезные преимущества. Значит, этому и нужно учить. Может еще хотя бы пару-тройку раций найдем к вылету?

— Некогда их искать, старший лейтенант. Давайте по делу.

— Во-вторых, в бою на средних высотах самураи значительно эффективнее используют виражи и косые петли, что также создает предпосылки для их побед. В нескольких боях мы умышленно сажали их на «Кирасиров» с интерцепторами, и получали сходную картину с реальным боем. Поскольку их истребители способны к более коротким виражам, наших пилотов приходится обучать противодействию этим японским шаблонам с применением вертикальных маневров. Да, вот еще что! Пикировать у них так же круто как у наших не получается, быстро отрываются. Мы это еще во время учебных боев с И-96 заметили. Но на малых высотах это неприменимо. Что еще? По вооружению…

— По вооружению отставить, об этом уже отдельный доклад имеется. Лучше ответьте, сама методика такого обучения, что она нам в итоге дает?

— Много чего дает, товарищ майор. В первую очередь снижает риск потери пилотов в первых боях. Осознанности им добавляет. В групповых воздушных схватках даже опытным пилотам зачастую нелегко приходится. Зато у тех, кто через учебные обстрелы прошел, а потом еще и с живыми японцами покрутился, у них помимо летной техники, словно бы еще интуиции сильно добавляется. Да, вы же, наверное, и сами уже заметили. Понятное дело летный опыт там есть, наработка приемов, но иногда руки словно бы сами маневр проводят. Глядишь, а маневр-то вышел совсем не очевидный. Со стороны если смотреть может и по другому надо было поступать, вариантов-то море было, а пилот почему-то один единственно правильный выбрал. В общем, когда начлёт вернется… Да-да, товарищ майор. Когда он вернется, мы с ним вдвоем вам все подробно распишем. А сейчас разрешите идти к вылету готовиться.

— Хорошо. Вы свободны.

— Есть.

«Когда он вернется. Когда уже случится это знаменательное событие? Неужели же мне тогда кто-нибудь помешает этого анархиста сразу в Москву отправить? С глаз долой подальше. А то не поможет ему, его нечистая сила. Если не японцы, так я его тогда лично пристрелю. Даже не глядя столько людей нормально воевать обучил. Хотя за такое…М-да».

***

Чайная церемония в юрте проходила неспешно. Восточный халат слабо гармонировал с европейской внешностью гостя, что вызывало у хозяина юрты улыбку. Впрочем, у обоих мужчин из-под халатов выглядывали почти одинаковые мундиры старшего командного состава с синими галифе, и только эмблема с летящим всадником позволяла понять, что один из них является командиром полка монгольской народной армии. Гостя раздражали неспешные восточные традиции гостеприимства, которые он лишь для вида терпел. Но терпеть еще и молчаливый отказ или уклонение от ответа он явно не собирался, поэтому вскоре политес был им стремительно забыт.

— Ваши предки, князь, глядя на своего потомка, сейчас не были бы довольны увиденным. Такая избыточная осторожность стоила бы основателю государства монголов его империи.

— А ваши были бы довольны тем, что их потомок ходит в форме чекиста?

— Вот мои бы за меня порадовались. Не удивляйтесь, князь. Сам я родом из казаков, и играть со смертью во вражьем логове для нас считается высшей доблестью. Но мы отвлеклись, а вы так до сих пор и не дали мне ответа. А может просто вам мало заплатили?

— Сейчас я не могу выполнить вашу просьбу. И дело тут не в деньгах. Хотя вы правы, и все действительно имеет свою цену.

— Видите ли, князь, это совсем даже не просьба… А полноценный приказ генерала Янагито Гендзо. Вы знакомы с генералом?

— С генералом я знаком лично, и его приказ для меня всегда неукоснителен. А вот ваши полномочия довольно туманны. Я получил от генерала всего лишь просьбу оказывать вам содействие, но там нигде не было сказано, что для этого я обязан задействовать такие крупные силы баргудского подполья.

— Да Будда с вами, князь! Ну какие силы?! Мне нужно чтобы вы всего-навсего отправили в охрану того аэродрома один надежный эскадрон монгольской конницы. И все. «Надежный эскадрон», вы это понимаете?

— Я отлично вас понял. Напрасно вы, европейцы, считаете людей Азии непонятливыми. Однако перед той войсковой частью, которую вы просите привлечь, стоят совершенно другие задачи. И я не понимаю, зачем нам рисковать этими смелыми и опытными людьми. Которые, кстати, уже давно рискуют своей жизнью. Или вы не знаете, что уже сделали с нашей страной синие фуражки за последние два года?

— Гм. Я знаю ваши силы понесли серьезные потери от рук чекистов, но ведь это не последний ваш эскадрон. Да и предстоит им не захват резиденции Чойбалсана, а всего лишь блокирование пары аэродромов. В общем дело верное.

— Этот эскадрон, еще не последний. Вот только если боевые силы подполья, как это у вас у русских говорят, разбазаривать так бессмысленно, то в нужный момент некому будет выступить с оружием для восстановления целостности моей страны. Да и как вы предлагаете обеспечить мое алиби?

— Гм. Во-первых, захват или уничтожение этих секретных самолетов, это не бессмысленная операция, а еще одна ступенька к свободе вашей страны. А во-вторых, мне казалось, что вы сами сможете обеспечить себе алиби. Неужели же у одного из прямых потомков Великого Темучина иссякла мудрость и хитрость дарованные его прародителями?

— Господин капитан. Не пытайтесь играть с нами в игры красноречия. Я, как и вы, когда-то служил Российскому императорскому престолу, и не хуже вас знаю, что в политике возможно, а что нет. Но сейчас для меня свобода моего народа важнее любых ваших игр.

В юрте на пару минут наступила грозная тишина. Взгляды собеседников скрестились в состязании силы духа. Но вот хозяин кивнул своему гостю, и налил в его пиалу свежего чая.

— Вы получите свой эскадрон, господин Тырсов. Но если что-то пойдет не так… Если из-за действий ваших друзей пострадает наша агентурная сеть или будут сильно нарушены наши планы, то ни вы лично ни ваше начальство никогда больше не получите той поддержки которую вам здесь ранее оказывали. Это мое предупреждение касается только РОВС, командование японской императорской армии вне нашей критики. Им мы всегда окажем помощь, а вот вам в случае такой ошибки это может слишком дорого обойтись.

«Вот ведь папуас хренов! Зарубить бы эту тварь прямо тут в юрте. Чтоб его поганый язык отрубленный через кадык вывалился. Дай мне, Господи, терпения. И эта ряженая макака еще смеет мне тут указывать и ставить условия? Прав был Коссов, нельзя доверять этим проституткам. Пока была сильна Россия, они лизали пятки нам, а теперь воротят от нас нос, и лижут пятки японцам. Мерзавцы и …!».

Несмотря на столь жесткую оценку хозяйского гостеприимства, диверсант вежливо поблагодарил полковника за чудесный чай и откланялся. Все же планируемый результат был им в беседе достигнут. А это было главное…

***

Утиная морда приземлившегося ПС-84 развернулась обратно к старту, и через открывшуюся дверь посыпались незнакомые авиатехники и несколько затянутых в полевую форму фигур. К ним тут же подскочили сразу несколько аборигенов авиабазы и послышались приветствия. Увидев вышагивающую в его направлении коренастую фигуру житомирского знакомого, командир особого авиаполка даже негромко присвистнул. Вот уж кого он здесь не ждал увидеть, так это полковника Петровского. По лицу приезжего мало что можно было понять, но в глазах его плескалась тревога и невысказанный укор. Это майор заметил сразу.

— Товарищ полковник, особый полк готовится к боевому вылету. Майор Горелкин.

— Здравствуй, Иван Олегович.

— Здравствуйте, Василий Иванович. Про Павла вы уже знаете?

— Знаю, но без подробностей. Жив он?

— Жив начлёт. Вот только с плацдарма теперь не скоро выберется.

— Он? Выберется! Личное дело ты его глядел? Да он в Крыму с десантниками в кошки-мышки на их домашнем поле сыграл, и вчистую их уделал! Вот так вот, майор… Он словно уже тогда предчувствовал, что случится, и себя ко всем этому готовил…

— Не только себя он готовил. У нас, кроме двух новых эскадрилий, все по его методике обучены. Страшно сглазить, но до сих пор людских потерь не имели благодаря начлёту. Это он всех заставлял вынужденные посадки отрабатывать, и прямо в воздухе себе первую помощь оказывать. Мы на одном из учебных «Кирасиров» раз пятьдесят на пузо садились…

— А лететь вам сегодня куда, снова на плацдарм?

— Куда ж еще. Там как раз через пару часов деблокирующий удар с центрального плацдарма ожидается. А наше дело на этом участке небо для японцев на замок закрыть.

— Понятно. Ну тогда командуй, майор, с кем в паре, и в каком качестве мне с вами лететь.

— Вы же только что приехали, товарищ полковник. С корабля на бал, получается?

— А чего сидеть-высиживать? Кстати со мной еще пятеро новых стажеров, все из житомирского Центра, до этого одни звеном командовали, другие инструкторами были. Самолеты-то найдутся для нас?

— Есть несколько. Я как раз собирался на время воздушной операции трех пилотов с Р-10 на оставшиеся после раненых И-14 пересадить. Есть еще второй резерв из обычных пулеметных «ишаков», но они сегодня на земле дежурят…

— Угу. Решай, майор, тебе видней, где мы полезней будем.

«Этого мне еще не хватало. Угу. Второго командира полка в наш полк. Вон как волком на меня глядит. За то, что я его любимчика упустил. И куда его теперь ставить? Может в резерв? Хоть базу будет на кого оставить. Нет. Зря я такими подарками разбрасываюсь. Есть у меня роль как раз по нему. Видел я его полк, толково он ими командовал, вот пусть и тут язык с мозгами применяет. Нечего ему филонить».

— Ну, а вы, Василий Иванович, одно из высотных звеньев управления и контроля принять готовы?

— Это что еще за зверь у вас такой?

— Таких звеньев я пока только два собрал. Одно сам поведу. Буду контролировать с высоты зону прорыва затевахинцев через японские тылы. Там сначала бомберы Смушкевича поработают, а потом двум нашим группам по восемь пушечных И-16 с бомбами много работы предвидится. А сверху этот район восьмерка И-14 прикроет. Ну, а сами мы, сверкая подвесными баками, с шести тысяч будем их по радио на цели наводить. И если случится, от И-97 их прикроем. И рядом с нами еще Р-10 крутиться будет, пока не прогонят. А ваше звено как раз будет над тем плацдармом висеть. Только я рекомендую, до общего вылета, с тем районом на ознакомление звеном слетать. Чтоб потом непоняток не было.

— Да хоть сразу после нашей беседы и вылечу. И что? Неужели уже всем радио поставили?!

— Если бы так… Не радио у нас, а одни только слезы. На четыре машины нашли по японскому радиопередатчику. Это, выходит, как раз на пару командиров высотных звеньев, командира группы «Кирасиров» и на командира резервной восьмерки пушечных «ишаков». Еще всем командирам звеньев по приемнику собрали, ну и ведущим в парах. Качество звучания временами отвратное, но хоть так…

— А учебные самолеты тебе в бою зачем?!

— Они, Василий Иванович, уже не учебные. И снова этот ваш Павел к ним всего разного напридумывал. Вон, глядите.

— Вот эти лохмотья, стало быть, с них после боя сняли?

— С них эта «броня». Теперь после каждого боя экраны меняем. Хлопотно, конечно, но зато ни одной машины не потеряли, а они на бреющем своими шестью пулеметами и десятком бомб там такое вытворяют. Ночью Колун сам их два раза на центральный плацдарм водил, теперь Мещеряков у нас над этими штурмовиками старший…

— Хм. Бомбы с пулеметами. А ракеты как же?

— А ракетчиками на И-14 у нас ваш Дементьев командует. Научился уже с пары снарядов в цель попадать, вот и шикует, нахал. Есть еще только сегодня прибывшее усиленное звено Звонарева, но у них свои особые ракеты, а вот боевого опыта нет. А на «Кирасиры» ставить наши ракетные снаряды мы пока не рискуем. И так уже мне весь мозг начальство просверлило за то, что начлёта с парой блоков эрэсов проморгал. Да я и сам понимаю…

«Понимаешь ты? Угу, как же… Хрен ты чего понимаешь, майор! Эх! За таким хлопцем недоглядел… А я тому засранцу, как обратно вернется, уши-то все-таки надеру! Хотя… Нет, пусть уж живет пока наш постоянный «центр беспокойствия». Вроде бы все правильно он в том вылете сделал. Санька Дементьев мне с пеной в ушах доказывал, что в той ситуации даже Кузьмич лучше его бы не выкрутился. Да и тебе, майор, по правде-то и не в чем себя винить. Зря я на тебя взъелся, вон как переживаешь. Вижу и вправду горюешь о Пашке».

— Командир-то он, конечно, всегда за все отвечает, но вот ты, Иван Олегович, в этот раз себя не вини. Сбили бы не Павла, а другого кого, лучше бы было? Навряд ли. А он и самолет сохранил и сам в руки японцам не дался. И скоро уже до вашей базы добредет. А битую машину и ракетные блоки вернешь как переправа заработает. Ну что, разве не так?

— Наверное так, товарищ полковник…

— Ну так и не кисни, майор. Да и хватит мне уже тебя от дел отвлекать, командуй, куда мне…

Через пятнадцать минут после этой беседы четверка обычных пулеметных «ишаков» вылетела на рекогносцировку в район северной переправы и плацдарма. Проводником с Петровским на Р-10 полетел Иван Мещеряков, которому вскоре предстояло активно взаимодействовать с полковником в небе плацдарма. В этом же полете помимо ознакомления с районом, решили проверить такое нововведение как радиосвязь в воздухе. Сейчас полковнику предстояло над целью выполнять команды старшего лейтенанта, в следующем уже полностью боевом вылете их роли должны были поменяться. За пять проходов разными курсами над будущим районом ответственности, Петровский, чертыхаясь и сбиваясь с радиосленга на командный матерный, стал потихоньку привыкать к радиообмену…

***

В просторном блиндаже, оборудованном наблюдательным перископом, пожилой офицер задумчиво перелистывал два комплекта документов, внимательно просматривая фотографии. Сзади неслышно подошел адъютант в форме поручика.

— Господин подполковник, связи с Джин-Джин Сумэ и Хайларом по-прежнему нет.

— По каким причинам на этот раз?

— На всех частотах снова сильные помехи. Часть телефонных линий снова не действует.

— С кем можете связаться?

— Телефонная связь есть только c артиллерийским полком и со штабом нашей дивизии, дальше разрыв на линии.

— А с аэродромом?

— С аэродромом пока не связаться. Отправлены связисты. Но с дивизией связь действует надежно, в крайнем случае вызовем авиацию через них.

— Что с подтверждением по группе русских офицеров из «Асано Бутай»?

— Первое сообщение о них мы получили утром от находящегося здесь при штабе их представителя хорунжия Бутырцева. Он получил шифровку из штаба своей бригады. А полчаса назад получено подтверждение уже из штаба нашей дивизии. Просят оказать содействие их миссии.

— Хорошо, мы окажем им содействие, сразу как прорвем оборону красных. А пока пусть не мешают нам. Намного лучше сегодня стреляет наша артиллерия?

— Да, господин подполковник. Час назад уже уничтожено одно орудие красных. Если этот успех получит продолжение, то сегодняшняя вечерняя атака может оказаться успешной.

— На все воля небес. А наша с вами, поручик, задача не упустить такой важный момент, и умело воспользоваться им. И вот еще что, Нагумо… Этих разведчиков временно разместите в помещении моей охраны. Ссориться с полковником Асано мы не будем, но мне пока не до них. А сейчас пригласите ко мне майора Фукуду, для его танкистов нашлось одно срочное дело. Дело важное, генерал Комацубара лично отдал мне приказ.

— Да, господин подполковник.

Звукоизоляция штабного блиндажа была очень условной, и звуки разговоров и докладов приглушенно доносились до соседних помещений. За тонкой дверью своей участи ждали гости под охраной четырех солдат и дежурного офицера. Слух диверсанта уловил главное.

«Скоро вам, господа-самураи, точно будет не до нас. А пока мы тут немного погостим. Спасибо товарищу Бочкову за прикрытие, без него бы труднее нам пришлось. И уже совсем скоро мы с вами попрощаемся. Мы как раз перед радиоатакой получили сообщение, что примерно через час затевахинцы установят огневой контакт с японскими частями прикрытия. Вот тогда вы начнете метаться как тараканы под шлепанцами. А мы этой вашей панике поможем. Ведь правда же, Александр Евгеньевич? Вы ведь меня всегда без слов понимали, значит, и сегодня по глазам все поймете…»

***

Мощный американский вентилятор разгонял тягучий воздух в помещении. Здание консульства Третьего рейха не могло даже своими толстыми каменными стенами добавить хоть немного прохлады в этот знойный день. Но сидящие за столом мужчины не замечали этого.

— Дорогой Франц, если честно, я завидую вашему приключению. Жаль, что ваш коллега не успел сюда добраться. До вылета в Хуангань Шань осталось полчаса, так что ждать его мы не будем. К сожалению, время не терпит. Может быть у вас есть какие-нибудь вопросы? Если есть, смелее их задавайте, а то кто знает, каким путем вы будете выбираться из Маньчжоу-Го. Мы с вами можем ведь и не свидеться больше.

— Господин полковник. Мне бы для начала хотелось узнать почему для этой миссии выбрали именно меня?

— Не только вас. Кандидатов было несколько. Вам в значительной степени повезло, что вы оказались рядом. Кстати, вы уже знаете, кто перегонит обратно ваш «Дорнье»? Нет? Впрочем это не важно. А выбор за нас с вами сделала история вашего рода и немного ваша собственная биография. Вы ведь родом из Риги?

— Именно так. Но если вас интересует насколько я ощущаю себя русским, то вынужден разочаровать вас. Отец с матерью выехали в Германию в 23-м, и о своем русском детстве у меня очень смутные воспоминания. В наследство от той жизни мне достался лишь русский язык, с легким чухонско-вологодским акцентом. Такой диагноз мне поставил один преподаватель в училище. За этот подарок большое спасибо моей няне, которая родилась в Череповце. На этом мои таланты увы заканчиваются. Русскую классику я не читал.

— Не спешите, господин майор. Классика вам не пригодится. Но вы почему-то забыли упомянуть Липецк. Вы ведь тогда не только летали, но и даже играли в футбол со многими нынешними командирами русских ВВС. Как сейчас поживают ваши друзья?

— Футбол был. И адресами мы и правда с ними обменялись, но дружбы как таковой не было. С 32-го года я ни о ком из них не слышал, а к концу 37-го, думаю, их осталось меньше половины. Русское начальство не любит умных и инициативных.

— Вы правы, дорогой Франц, но национальность тут ни при чем. Впрочем, это не тема нашей беседы. Поэтому давайте уточним, вы еще помните, как нужно носить форму командира РККА.

— За год учебы любой бюргер научится носить галифе без подтяжек. Что уж говорить о нас. Советы тогда сами учили нас конспирации, теперь пора вернуть им долги. Так что здесь особых проблем быть не должно.

— Ну что ж, хорошо! А с новейшим большевистским самолетом сможете совладать. Простите меня если вопрос оказался бестактным.

— Вряд ли этот шедевр, окажется сложнее последних самолетов Кертисса и Северского. Кроме того я видел русские самолеты в бою. И знаю чего от них ожидать.

— Да-да, вы правы. Ваш испанский опыт тоже может вам пригодиться. Но свою легенду, майор, вам сейчас нужно выучить как можно тщательнее. Ведь ваше «альтер эго» прибывает к Смушкевичу уже через несколько часов. Помните, он не должен вас опередить.

— У него не будет такой возможности.

— За его устранение не беспокойтесь, там профессионалы сработают без вас, а вам просто нельзя нигде задерживаться. И тщательнее продумывайте свои ответы. Но и слишком надолго над ними не задумывайтесь.

— Это понятно. Но с кем я смогу там взаимодействовать?

— Возьмите, вот ваши "верительные грамоты". К вам подойдут, и попросят огня прикурить. Ведите себя при этом естественно. А вот эти фотографии вам просто придется запомнить.

— Это я успею сделать во время полета.

— Все верно, после посадки сдадите все материалы сопровождающему. Еще кофе не хотите? Кофе турецкий, бразильский увы закончился. Коньяк и шнапс я вам не предлагаю. Там вас по всей видимости ждет русская водка, поэтому не будем смешивать напитки.

— Хм. С русскими вообще лучше не пить, это я давно уже понял. Но определенный запас прочности у меня имеется… Я могу идти собираться, господин полковник.

— Ну что ж, идите Франц. Немного времени у вас еще есть. И да поможет вам Бог.

— Благодарю, господин полковник. Прощайте.

Резидент СД откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Перед началом беседы его немного тревожила мысль, что без дублера миссия может сорваться. Но заглянув в умные безмятежные глаза своего недавнего собеседника он сразу же успокоился. Судя по всему этот так вовремя оказавшийся в Китае пилот, обладал помимо отменного ума стальными нервами, и мог сыграть почти любую роль в разведывательной миссии. От вербовщика до ликвидатора.

***

Дементьев впервые получил приказ лидировать такую большую группу. Стажером с ним сегодня летел вновь прибывший с пушечными «ишаками» капитан Степанов из авиации погранвойск, но главная ответственность была все же его, еще недавно простого командира звена Александра Дементьева. С приказом о формировании особого полка, всем временно пониженным пилотам вернули их былые звания. И вот, теперь уже снова старший лейтенант, вдруг почувствовал, что надоедавшие ему когда-то нотации начлёта и однополчанина до сих пор сберегают жизни и самого Дементьева и вверенных ему командованием полка пилотов. Заглянув сейчас в серьезные глаза этого бывшего шутника с гусарскими замашками, Павла, наверное, не сразу узнала бы своего приятеля-ученика. Теперь это были глаза опытного воздушного бойца и командира, который сам не терпел расхлябанности. Таким Дементьевым можно было гордиться. А в память самого старшего лейтенанта намертво впечатались сказанные перед вылетом слова командира полка Горелкина, обмануть ожидания которого он не мог.

— Товарищи летчики особого авиаполка. Сегодня наш вылет не будет легким… Да, мы с вами и раньше не отлеживались на печи, а воевали. С момента прибытия в Монголию самого первого самолета нашей части, мы уничтожили в воздухе двадцать один самолет противника. Около тридцати вражеских самолетов сожжено нами на земле. В тылу врага уничтожено несколько эшелонов. При поддержке наземных войск штурмовыми действиями огнем наших пушек, пулеметов, и реактивных снарядов, повреждены три японских батареи, уничтожено несколько танков и рассеяны значительные силы конницы. В ночных боях у центральной переправы именно наша воздушная поддержка помогла десантникам удержать захваченные позиции до подхода нашей кавалерии и танков. Мы уже многого с вами добились, это правда. Но сегодня нам предстоит особый вылет. Сегодня мы с вами защищаем северную переправу. Рассчитывать на внезапность воздушных ударов в этот раз не приходится. Противник знает о нас, и готов к отражению нашего налета, и с земли, и с воздуха. Нас могут встретить и вражеские истребители и сильный зенитный огонь.

— Вы уже знаете, что один наш самолет утром не вернулся на аэродром. Это был самолет начлёта Павла Колуна. Человека, который многих из нас научил умело драться с врагом. Драться с минимальными потерями, сберегая жизни пилотов и нанося врагу максимальный ущерб. Он учил нас, и сам учился вместе с нами, а сегодня его сбили зенитным огнем над переправой. И в сегодняшнем вылете такое может случиться с каждым из нас. Среди нас нет пилота, умеющего летать лучше начлёта, но мы не должны забывать. Начлёт был подбит, но сумел посадить свой самолет у берега, и смог добраться до плацдарма. Мне сообщили, что сейчас он вместе бойцами майора Кольчугина и десантниками отбивает яростные японские атаки. Мы даже послали за ним группу охраны, и рассчитываем на его скорое возвращение. Но сейчас Павел Колун бьется на земле там за рекой…

— Очень скоро на помощь к северному плацдарму подойдет мобильная группа усиленной танками монгольской конницы и десантников Затевахина с центрального плацдарма. Войскам на плацдарме предстоит нанести удар им навстречу. Будет ли в этой операции достигнут успех, зависит не только от наземных сил, но и от нас с вами. Японцы постараются не пустить наши войска на тот берег. Они будут всеми силами препятствовать наведению северной переправы, и пытаться сбросить ее защитников в реку. Наша задача помочь войскам на плацдарме не просто сдержать атаки самураев, но и самим как можно сильнее ударить по врагу навстречу мобильной группе прорыва.

— И еще, когда все бомбы и реактивные снаряды будут израсходованы, я разрешаю пилотам самолетов оснащенных блоками ракет, по моей команде и по команде полковника Петровского участвовать в воздушном бою. Для этого пустые ракетные блоки необходимо сбросить с малых высот над нашей территорией, перелетев на западный берег Халхин-Гола. Только после этого пилоты могут организованно принять участие в воздушном бою над плацдармом. Но запомните все! Того, кто попытается с ракетными блоками крутиться против японцев и будет из-за собственной глупости сбит… Такого «героя», я потом лично расстреляю перед строем полка! И еще запомните! По одному летать запрещаю! Те, о ком мне будет доложено, как о «героях-одиночках», будут навсегда отстранены от полетов и отправлены в Союз.

— Как ваш командир, я верю что все вы с честью выполните свой долг перед Родиной и долг перед своими же товарищами. Полк, разойдись! Командирам групп и их заместителям подойти ко мне.

Так сказал майор Горелкин. А сейчас на задуваемой северным ветром маленькой прифронтовой площадке группа Дементьева ожидала команды к взлету. Пилоты сидели в кабинах. Сбоку шумел бензиновой мотоустановкой фургон электростартера. Провода от него разбегались ко всем восьми истребителям. Все было готово, только в наушниках еще не звучал голос Петровского.

«Ничего. Наш Батя своих птенцов еще ни разу не подвел. Значит, и в этот раз все путем будет. Подождем…»

***

В наушниках периодически раздавался треск атмосферных помех. Две пары истребителей, то сходясь, то расходясь кружили на большой высоте. Они, то вглядывались в небо, то рассматривали часто вспыхивающий тусклыми искрами артиллерийских разрывов лунный пейзаж плацдарма и подступов к нему. У самой земли, похожие на опыляющих лесную поляну пчел, не спеша крутилась восьмерка серых «Кирасиров». Еще две группы самолетов водили хоровод на полтора километра ниже наблюдателей, и значительно южнее и севернее плацдарма. А на самом плацдарме уже замелькали огненные стрелы залпов КС.

— «Гренадёр», ответь «Гусару-два».

— «Гусар-два» на связи, «Гренадёр».

— Иван, курсом двести тридцать к вам гости подходят. До дюжины числом. Как понял?

— Понял, Василий Иванович, спасибо! Скоро будут?

— Их пока «Танцор» свяжет, минут пять-семь у тебя есть. «Танцор», слышал? Ты у нас безответный, так крыльями качни, что меня понял. Угу, вижу.

— «Гусар-два», если прорвутся, куда нам?

— Курсом двести за реку уходи, «Гренадёр». Километрах в трех в кружок там станьте на трехстах и ждите по… …ву.

— Повторите «Гусар-два». Сколько ждать?

— Ждать пока я не позову. Как понял?

— Понял. Два раза успеем тут прогуляться.

— «Танцор» кэмэ высоты набери и готовься. Угу. Вижу что понял.

— «Гусар-два», уходить отсюда без команды буду.

— Добро, «Гренадёр»!

«Вот уже и целый ритуал у нас складываться начал. Только разве что «добро» вместо «аминь», а так почти что литургия. Еще бы эту скаженную таблицу смены частот не забыть. Ну, Пашка! Ведь опять, змий, какую-то хрень придумал. И так уже все мозги своими формулярами еще в Центре заплел… Будто бы те самураи, нашему радиовыступлению тут прямо с аплодисментами внимают. «Косые» и языка-то небось не знают, а он туда же… Хотя, если Горелкин про маньчжурских беляков правду говорил, то и не такая уж хрень тут выходит… Ладно, ПРИВЫКНЕМ мы и к этому безобразию. Я-то вон после «чайки» к «ишаку» сколько времени привыкал, и ничего, даже прикипел уже. А наш И-14 на вираже не то что «ишаку», «чижу» не уступит. Эх, побольше бы таких, да только этих наш 23-й полк точно не получит. Выпуск-то их завершился, и теперь совсем других новых самолетов ждать придётся. Что там наш «Танцор»? Ага, принял он «косых». А нам тут «на кочке» опять башкой крутить чтоб сюда без нашего ведома еще кого не принесло».

По радио полковник слышал безответный монолог Горелкина. Сначала были слышны команды по атаке зенитных батарей японцев. Потом майор наводил группу Уланова на подходившие к району колонны конницы и танков. А сейчас, судя по всему, он руководил боем с японскими бомберами, нацелившимися на прорывающуюся маневренную группу. Вот он отдал команду отработать по строю «Мицубиси» эрэсами резервной группе Кабоева. Чуть позже другой группе пушечных «ишаков» он скомандовал сбросить бомбы по старым ориентирам, и принять участие в воздушном бою. И вот уже снова Кабоеву отдан приказ – сбросить пустые ракетные блоки за рекой на западном берегу, и возвращаться в бой. Вторая группа Уланова осталась где-то висеть в ожидании команды на атаку наземных целей. А бой над плацдармом все продолжался. В этот раз японцы никак не хотели оставлять небо гайдзинам, демонстрируя знаменитое самурайское упорство.

«Да-а. Если уж Иван Олегович резерв в ближний бой бросает… Эх! Жаль нам без команды отсюда даже одной парой к ним дергаться нельзя. Да и сам я ему помощь предложить права не имею. Раз не зовет нас, значит, есть ему пока чем держаться. А эрэсы на бреющем сбрасывать это он здорово придумал. С ними И-14 всё же сильно в маневренности теряет. Да и боязно наших сбитых с таким оружием во вражьем тылу терять. Вот только хоть и стальные стартовые трубы у дюралевых блоков, а как бы не повело их после падения метров с пятидесяти. Раз уж на такое решился, значит тяжело там хлопцам приходится… Мне-то тут как в раю живется, река вон под боком. Ракетоносный резерв на площадке подскока только команды ждет. Как подойдут к нам японские бомберы, выскочат мои из табакерки, и всыпят им шрапнелью. А потом минут за пять успеют и блоки за речкой сбросить и назад к нам на выручку вернуться. Это коли прижмет, а так должны обратно на площадку возвращаться».

***

Артналетов больше не было. Танки горели… Первый ракетный блок был Павлой растрачен минут сорок назад. Во втором осталось всего несколько эрэсов. За этот безумный час был ранен второй номер ее орудия, и погиб наводчик боец Милекса. Меткая пуля единственного уцелевшего после шрапнельного залпа кавалериста погасила огонь в глазах веселого смуглого черноморца. А Павла… Скорбеть и оплакивать погибшего ей было некогда. Выпуская очередную ракетную гранату в светло-бурый борт японского танка она кричала что-то яростное. Потом ее отпустило… Спустя еще полчаса атаки на ее участке прекратились, но учащенный пульс продолжал гулко стучать в висках. Сейчас она нервно съёжилась, ожидая нового кошмара. Оба выбывших из строя бойца были из отделения Максимова. Вторым наводчиком у нее был десантный снайпер Ильинский. А лейтенант НКВДшник так и не дополз до позиций ее расчетов. Получив шальной осколок в ногу он, прожигая ее своим взглядом, минут двадцать лежал перед окопами пока его не вытащили двое бойцов охраны. Снайперской пули в затылок Павла тоже пока не дождалась, зато к ней смогли доползти двое бойцов охраны, но товарный вид одного был нарушен в процессе забега небольшим осколком в бедро. Слушая ожидаемый приказ Полынкина, озвучиваемый трясущимися губами чекиста, Павла только зло сплюнула скрипящим на зубах песком.

«Угу. Сейчас я все брошу, и через простреливаемый участок строевым шагом с восторгом отдамся в руки родной охраны. Не, ну где только таких идиотов откармливают?»

Пустой ракетный блок Павла тут же отправила в тыл вместе со своим раненым и со вторым бойцом охраны. В целом свою боевую задачу ее расчеты ракетных блоков уже выполнили. Метров на восемьсот по обе стороны от огневой позиции безоткатчиков валялось великое множество срезанных шрапнелью вместе в всадниками конских трупов. Смрадно дымило три японских танка. И хотя пара их недобитых коллег еще ползала за спиной среди окопов, ожидая своей очереди березинских снарядов в корму, но штурмовые группы кольчугинцев уже начали фланговые контратаки. И все бы ничего, но в паре сотен метров от ее лежки, один из японских танков крутился сейчас с убитым водителем. Как назло, этот подранок вертелся как раз между второй волной пятящихся штурмовых групп японцев и наступающими им на пятки огнеметчиками Кольчугина. Очереди безумного башнера не умолкали долго. Вот один из сгорбившихся под тяжелым ранцем бойцов, получив свою очередь из башенного пулемета, взмахнул руками и упал недалеко от позиции Павлы. Та с досады только стукнула кулаком в дюралевый бок ракетного блока.

Рядом с Павлой скрежетал зубами раненый в бедро боец из охраны авиабазы. Она поймала его ворот в кулак и, рванув на себя, резко швырнула его вплотную к последнему из импровизированных безоткатных орудий. Жалости к этому «гвардейцу» она не испытывала.

— Ну-ка сопли подобрать! Ты же чекист, мать твою в детсад. Кому сказано, терпи! Как звать?

— У-у-у!

— Как звать, тебя спрашиваю?!

— Боец Румилов, товарищ лейтенант.

— А по имени?

— Николай Петрович. Можно просто Коля. У-у-у, твари!

— Так вот, слушай меня, Коля. Шрапнельных ракет в блоке осталось всего две. Первый блок вместе с моим раненым уже обратно к штабу плацдарма вернулся. Ты сам видел. Второй вот он перед тобой. Стрелять я сейчас не могу, вон сколько наших кругом. Танцующий японский танк видишь?

— В-вижу.

— Не давит повязка? Ну, тогда слушай меня. Я сейчас тебя тут оставлю, а сам к тому танку метнусь, заткнуть его срочно нужно. А вот ты останешься здесь, и не допустишь, чтобы блок ракет достался японцам. При угрозе захвата, ты его просто подорвешь, дернув вот этот трос. Ну а если нас обратно погонят, то будешь стрелять ракетами по коннице. Все тебе ясно?!

— Но как же? Нам ведь приказано без вас не возвращаться.

— Повторяю вопрос, всё ли ясно, боец? Не слышу ответа?!

— Так точно, товарищ лейтенант! Приказано стрелять ракетами, и подорвать ракетный блок в случае угрозы захвата.

— Вот и молодец. Ильинский! Ко мне, младший сержант! Объясни вот ему, как целиться и контакты замыкать, а потом сразу за мной ползи. Ты, кстати, танк водить умеешь?

— Только танкетку, товарищ лейтенант. У нас в бригаде Т-27 были.

— Вот и славно. Значит и с японским разберешься. Тихо! Некогда нам тут дискутировать. Выполняй приказ. Всё, я пошел. А ты, Коля, своему лейтенанту скажи, чтоб ждал меня на базе. Нечего ему тут за моей спиной маячить, у меня и так уже шея болит оглядываться…

В три перебежки Павла оказалась около тела убитого огнеметчика. Ильинский уже дышал в затылок. Вдвоем они оттащили его в воронку и, отстегнув пряжки, сняли тяжелый, похожий на спасательный круг аппарат от пробитого пулеметной очередью тела. Павла быстро влезла в ремни, судорожно вспоминая все что она помнила о стрельбе из огнемета.

«М-дя. Факир был пьян. Та та та-та та-та-там, спартаковских смелых бойцов! Угу, «смелых». Еще чуть-чуть и штаны у этих смелых сушить придется. Как стреляет, гад! Головы ж не поднять… Вот сейчас, наверное, заткнется ненадолго. Гм… Средь нас был юный… то ли огнеметчица, то ли огнеметчик, сейчас уже хрен поймешь… В атаку он шел впереди. Ой, мама… МИХА… Ф-ф-фу-у, зараза, мимо! С веселым другом огнеметом… с огнем большевистским в груди! На-а-а-аа! Однажды… ползая на пузе… он песню веселую пел… И… И хватит уже каркать. Прав Михалыч, языком-то надо поменьше трепать, а то на мои планы и так уже высшим силам чихнуть да вытереть. Это каким еще внешним силам?! А? Тихо! Хватит уже, да и просто негоже вот так беду кликать. Хм. Стал он кликать правой кнопкой… приплыла к нему мышка, спросила… Но и без песни что-то уж совсем страшновато идти. И чего бы спеть такого нейтрального? Может русского народного чего-нибудь, а? М-дя-я…»

Нарезающий неровные круги «Ха Го» был уже рядом. Его башня судорожно вращалась, поливая округу резкими злыми очередями. Наконец они подобрались к продолжающему вальсировать танку. Укрывшись за подбитым соседним «Ха Го», и накапливая в крови злобу, они выжидали удобного момента для броска. И ожидаемый момент был уже близок…

Безумная бронемашина все еще крутилась по широкому кругу, продолжая поливать все что попадалось в прицел огнем башенного пулемета. Танковая пушка молчала. То ли кончились патроны, то ли башнер был просто не в себе. Внезапно струя огня с расстояния десятка метров точно разбрызгалась по танковой башне. Ствол пулемета задрался вверх и из башни раздался звериный вой.

«Сейчас-сейчас ты у меня румяным станешь! Чего я там себе мурлыкала, а? Гм. Вдоль по улице метелица метет… На тебе …! За-а-аа метелицею ми… Ой ма… Миха… Тьфу ты, тварь! Что ж ты так пугаешь меня! За-а-а метелицею ми-илая идё-о-от… Ты постой! Постой… японская… красавица моя-а-а! Дай мне наглядеться радость на тебя…»

Павла уже в голос орала свою сольную партию, выпуская очередную огненную струю прямо в маску скачущего по ухабам танка. Танковый пулемет не стрелял. Ильинский двумя рывками ловко запрыгнул на кормовой лист корпуса и, рискуя свалиться под гусеницы, уже полз к водительскому люку. Ремни огнеметного ранца врезались в плечи, но Павла все же догнала лязгающее гусеницами закопченное чудовище, и с трудом вползла на броню уцепившись за какую-то крепежную железку. Но битва со скаженным монстром все еще продолжалась. Ильинский боролся с люком водителя и медленно побеждал его.

— За ствол его, гада, держите, товарищ лейтенант! Главное сами под гусеницу не попадите, но ствол крепко держите, а то вдруг очухается. Вы его повыше задерите. А я сейчас… я мигом второго из люка выкину!

— Быстрей, младший сержант! А то еще пара кочек и я без чужой помощи сам с брони улечу.

Наконец, танк остановился. Гренадеры и огнеметчики Кольчугина не успели толком воспользоваться этим моментом, как нежданно-негаданно в атаку пошла небольшая группа японской конницы. Залезать в башню было некогда и Павла, скомандовав десантнику двигать на конницу в лоб, и злобно ощерясь, выпустила огненную струю в ряды несущихся ей на встречу кавалеристов…

***

Петровский, тяжело дыша, с трудом вывел машину из пикирования. Японца на хвосте уже не было. Минут пять назад звено полковника прекратило свои высотные наблюдения, и было вынуждено принять на себя очередную группу И-97, готовых атаковать пару И-14, оторвавшихся от группы Смирнова. Те уже минут десять отбивались от другой такой же группы самураев и не видели нового противника. Полковник успел крикнуть по радио «Внимание, «танцоры», «косые» сзади!», и сам бросился в бой. В первой же атаке сбросившей ПТБ четверке Петровского удалось срезать двоих японцев. У одного вражеского истребителя даже отвалилось крыло от нескольких скрестившихся пушечных трасс. Но дальше уже нашим пилотам пришлось судорожно отбиваться от многочисленных противников. Испытав на себе их скоординированные по радио атаки, старый пилот понял, что против них бьются отнюдь не новички. Одного приставучего И-97 полковнику никак не получалось сбросить с хвоста, и он резко ушел от него на крутом пикировании.

«Отлип-таки этот «банный лист». Прав был Горелкин. Не выдерживают «японские коршуны» таких как у нас скоростей пикирования. Уж больно они легки. Теперь вот надо снова высоту набирать. А дырок он мне в крыле все ж навертел, гад. Ну ничего, сейчас на хвост ему как сяду, мы с ним и сквитаемся. Только сначала я в своей суфлерской будке повыше заберусь, и хоть пару коротких «радиореплик» нашим нашепчу».

— «Гренадеры», внимание! «Косым» пока не до вас, мы их крепко держим. А вам, курсом пятьдесят, зайти во фланг атакующей коннице и танкам. Потом левым боевым обратно уйдете. Как понял меня, Иван?!

— Понял вас «Гусар-два». Все сделаем, Василий Иванович!

— Добро, «Гренадер»… А тебе, косой сучонок… На еще! На тебе на халяву! Получи порцию пилюль для румянца на жёлтой роже!

Вдруг, в самый разгар боя сразу несколько японцев начали непонятные маневры уклонения, иные даже находясь в позиции готовности к стрельбе. И полковник, заметивший одновременную потерю координации вражеских пилотов, стремительно скомандовал атаку своей уже набравшей высоту четверке. Петровский решил, что это Горелкин сдержал-таки свое обещание, и по радиопереговорам врага нанесли свой неожиданный удар бойцы службы радиодиверсий. Другие советские пилоты также не стали гадать о причинах японского испуга и быстро перехватили инициативу. И хотя замешательство островитян длилось недолго, за эти краткие минуты И-14 успели подбить и вывести из боя сразу три И-97. Один из японцев плюхнулся за японскими окопами где-то неподалеку от плацдарма. Еще минут через пять остальные истребители с восходящим солнцем на крыльях организованно покинули место боя. «Кирасиры» наконец-то снова могли продолжать свои атаки. А через четверть часа с КП ВВС по радио предупредили, что на подходе еще две девятки Р-зет прикрытые эскадрильей «ишаков». Петровский оторвал руку от сектора газа и быстро смахнул пот с лица…

***

Захваченный танк был подбит из родной ему японской 37-миллиметровки уже на линии окопов. Получивший пару осколков в спину и перетянутый бинтами Ильинский остался лежать в отбитом окопе. Павла оставила ему снятый из башни пулемет, а сама подхватила пистолеты танкистов, и устремилась вперед, догоняя бойцов Кольчугина. Дамский дизайн и легковесность «Намбу», не успели надоесть ей быстрее чем кончились патроны. Замахнувшийся на нее катаной офицер получил пулю между глаз. Павла спешила и ей сейчас было не до фехтования. У нее с собой остались лишь ТТ с парой магазинов, да на поясе японский штык в ножнах и подсумок с последними гранатами.

Резкий хлопок разрыва гранаты заставил ее вжаться в стенку окопа. За спиной раздались звуки яростной перестрелки. Павла ворвалась в следующую траншею, позади был слышен топот и крики по-японски. Траншея расширялась. Ее догоняли солдаты в оливковой японской форме и обмотках. Развернувшись она сделала несколько выстрелов из ТТ. Кожух ствола пистолета замер в положении магазинной задержки. Она отступила за поворот и замерла увидев новых противников. Их было трое, и они не спешили. Красиво облегающая их фигуры форма со стоячим воротником и трехцветной галкой на рукаве, живо напомнила Павле фрагменты кинофильмов. Зарядить последний магазин она никак не успевала.

Усатый широкоплечий дядька улыбнулся ей обнажив пару золотых зубов. В этой улыбке Павле мгновенно привиделся волчий оскал маньяка-убийцы. Но судя по зажатой в руке у белоэмигранта веревке, тот предпочитал брать ее живой. У второго с худым лицом в руках был "маузер" с длинным магазином, а вот третий… Третий не обнажая оружия смотрел на нее с высоты двухметрового роста со странным выражением, напоминающим сочувствие. Но вот кривая снисходительная улыбка украсила и его холеное аристократическое лицо с маленькими аккуратными усиками над верхней губой. Но первым подал свой голос широкоплечий мужчина похожий своим красным лицом на картинного мясника.

— Ну что, …дь краснозадая? Жить небось хочешь?

«Не успеть мне дернуться, сзади другие достанут. Как все-таки обидно! Как же это обидно опять в темноту уходить. Уходить, так толком ничего и не успев. Уходить, почти за два года до той войны, куда я так глупо стремилась… А колдунья-то харьковская ошиблась. Плохая она предсказательница. Да и я-то хороша, уверовала в свою неуязвимость, и теперь буду наказана за это. Вот только удовольствие видеть меня испуганной этим гадам не светит. Это я как врач говорю. Я, которая уже ходила этой темной тропой и нежданно-негаданно вернулась, чтобы вот сейчас снова и уже навеки закончить свой путь».

Все эти мысли вихрем пронеслись в сознании Павлы, и она успокоилась. Скрытая поворотом траншеи левая рука спокойно нащупала висящий на поясе подсумок. Ее ответ прозвучал негромко и устало в тон заданного ей вопроса. Слушающим могло показаться, что эти слова произносят губы не молодого лейтенанта, а древнего старика.

— Ну что, … золотопогонные? Победу небось празднуете? А кольцо от ручной гранаты вам на хрен еще никто не вешал? Нет? Ну так я первым стану, — рука Павлы с зажатой гранатой Миллса показалась из-за поворота.

— Господин лейтенант, подождите! У вас ведь нет другого выхода! Слово офицера… Мы все обещаем вам…

— Это у вас, потерявших честь и совесть, и лижущих своим поганым языком руки врагов, сейчас нет выхода. А у детей своей Родины всегда был и всегда есть этот выход. Вы ведь когда-то обещали своей стране служить ей, где же теперь эти обещания? А теперь вашим словом офицера даже подтереться не выйдет, не хватит его надежности.

В этот момент у высокого офицера исчезла с лица улыбка. Он шагнул вперед и встал рядом с широкоплечим мясником. В его взгляде Павла с удивлением увидела одобрение и спокойствие.

— Павел Владимирович, зачем весь этот пафос? Давайте просто спокойно побеседуем один на один.

«Нет, ты глянь! Они оказывается все про меня знают. Неужели же «крот» прямо у нас на базе сидит. Да-а. А я-то еще чекистским хамством и бесцеремонностью огорчалась. А они, оказывается, у себя под носом врагов не видят, и совсем уже мышей ловить разучились. Тупари! Стыдно мне за наши синие фуражки. Ай как стыдно!».

— Не о чем нам с вами беседовать. До свидания…

— Ну как же не о чем! А про «клумбу» и другие ваши идеи? Неужели не хотите знать, кто вас предал?

«Много знают, гады… А чекисты-то мои – обосравшиеся бестолочи… Стыдно… И за них, и за себя стыдно. Но меня этим тварям все равно не получить… ВСЁ. Мое время вышло, пора прощаться. Маме этого Павла поклон земной, пусть не тужит, парень не алкашом помрет. Харьковской подружке, и Михалычу с Иванычем большой от меня привет и поклон. А еще ученым зубрам ХАИ, и ребятам которые воюют тоже. Удачи им всем. Пусть им повезет. И дай Бог им всем без меня наше дело хоть чуть-чуть доделать. А есть ОН там или нет – неважно, главное чтобы ребята жили и победили. Хорошие они все-таки люди…»

— Лейтенант, стойте! Ложись!!!

Павла отстраненно глядела, как граната с сорванной чекой упала на земляной пол широкой траншеи. Она ждала яркой вспышки, которая погасит ее сознание. Теперь уже навсегда…

***

Берия поднял телефонную трубку, и спустя несколько секунд услышал голос самого молодого из своих начальников отделов. После недавней чистки в центральном аппарате и среди добывающих информацию служб, в ГУГБ наступили времена кадрового голода.

— Товарищ Фитин. Я просил вас найти материалы по работе ваших предшественников, пересекающиеся с темой «Кантонца», вы их обнаружили?

— Да, товарищ нарком. Я запросил в архивном управлении у Мальцева дела Агаянца, Зарубина и некоторых других, сейчас они у меня.

— Тогда прямо сейчас зайдите ко мне. Вместе с документами.

— Слушаюсь, товарищ нарком.

В кабинет главы ведомства, превратившегося за последние пять лет в огромную военно-хозяйственную и бюрократическую империю, через несколько минут после звонка вошел новоиспеченный начальник 5-го отдела ГУГБ. По возрасту глава иностранного отдела был даже младше своего молодого коллеги главы особого 4-го отдела старшего майора Бочкова. И пока что этот молодой начальник, только недавно переведенный в главные разведчики ГУГБ, еще не мог похвастаться большим опытом разведывательной работы. Должность была ему явно великовата, но после 37-го количество вакансий в иностранном направлении просто зашкаливало.

— Разрешите, товарищ нарком?

— Располагайтесь, майор. Изложите своими словами результаты вашего расследования… По возможности, сжато, но с предварительными обобщающими выводами. Что смогли обнаружить?

— Есть, товарищ нарком. Выполняя ваше распоряжение по проверке сведений, полученных от объекта «Кантонец», мы сначала сделали упор на сборе по данной теме разнонаправленной информации несекретного характера. В первую очередь сосредоточились на исследовании открытых и специальных печатных изданий, а также на общении с рядом второстепенных научных кадров в институтах, и с вероятными поставщиками комплектующих. Для выхода на них, мы использовали в большей степени нашу легальную агентуру и всего несколько агентов-нелегалов.

— Я же просил сжатую версию!

— Виноват! Сразу же насторожило исчезновение многих сведений ранее находившихся в открытом доступе. Даже из специальных технических библиотек пропали труды Оберта, Годдарда и других не только германских, но и зарубежных ракетчиков. Потом нашлось множество и других косвенных признаков полной милитаризации германской ракетной программы. В целом, сведения «Кантонца» получили серьезные подтверждения по разным каналам, но осталось великое множество вопросов. В связи с этим мною были подняты наши старые архивные данные по данной теме…

«Вон, даже этот малоопытный парнишка нестыковки и странности заметил. Давыдов, так тот сразу стойку сделал, на загадки того доклада. А этот еще и глубже раскопал… Молодец, Миша! Ну что ж, пусть этот парень работает и восстанавливает все, что до нас Коленька порушил. Нам теперь заново всю иностранную агентуру собирать нужно. Как там у Экклезиаста «Время собирать камни…» Гм. Где только теперь эти толковые и работоспособные «камни» искать? Одни сплошные вакансии в отделах из-за этого пигмея-пид…ста…»

— Товарищ нарком, мне опустить в докладе детали по ранним ракетным проектам начала 30-х?

— Хм. А, что вы «такого» сумели накопать? Если сведения важные, я вас слушаю.

— По материалам полученным из архивного управления, удалось выяснить, что информация подобная предоставленной «Кантонцем» ранее уже поступала к нам от иностранной агентуры примерно с 1935 года. Агент А-201 «Брайтенбах» имевший в силу своего должностного положения доступ к германским техническим разработкам перспективного оружия, до конца 37-го года активно передавал нам сведения по германской ракетной программе. Так, именно от него мы получили сведения о начале опытов с жидкостными ракетами. До этого, в силу нормального сотрудничества с Рейхсвером, мы знали лишь о начатых немцами с 28-го года опытах с твердотопливными ускорителями на планерах и самолетах. Те сведения были использованы в работах АГОС-КОСОС и Бюро особых конструкций. А также в работах ГДЛ под руководством Лангемака и Дудакова. Были созданы пороховые ракетные ускорители и опробованы на целом ряде в том числе боевых самолетов. Таких как ТБ-1, ТБ-3, Р-6 и других. В 1934-м году прошла Всесоюзная конференция по изучению стратосферы, на которой озвучивались доклады по данной теме, но основной упор был сделан на использовании пороховых ускорителей при взлете самолетов. В частности в 1934-1935-м на цельнометаллическом истребителе Туполева И-4 испытывались пороховые ракетные ускорители. Была даже идея создать группу самолетов и провести войсковые испытания, но по разным причинам дело развития не получило. Следующие испытания с пороховыми ускорителями в 36-м проводились уже на истребителе И-15. А переданные «Брайтенбахом» в том же 36-м сведения по новым жидкостным ракетам фон Брауна были сразу доложены верховному руководству СССР, и уже по решению ЦК переданы в виде технических заданий в РНИИ Победоносцеву. Это ускорило работы по аналогичным ракетам и двигателям к тому моменту уже проводимым в РНИИ Королевым и Глушко. Однако в 37-м и 38-м, в силу начатых расследований в РНИИ, и сопутствующей изоляции ряда фигурантов в дальнейшем тема заглохла…

— То, что похожие темы уже были в нашей стране, это хорошо. Это значит должны остаться и опытные кадры и материалы, которые можно будет передать в ХАИ. И значит можно сэкономить время, не проводя повторных испытаний по которым есть результаты. Эти материалы вы передайте в СТО Давыдову. Но сейчас нам уже не так интересно, что там было раньше… Расскажите, что сейчас делается в РНИИ, и что сейчас с тем агентом?

— Сейчас в РНИИ вернулись к пороховым двигателям и по теме жидкостных ракет работы почти не ведутся. А вот с «Брайтенбахом»… С середины 38-го, после смерти куратора Агаянца, связи с агентом А-201 мы не имеем. Чуть более подробную информацию смог предоставить отозванный из Германии в 37-м наш агент Василий Зарубин, который знал «Брайтенбаха» и был его первым куратором. Мне удалось допросить его. Но последние сообщения от А-201 дошли до нас лишь в марте прошлого года, и теперешнее его состояние неизвестно.

— Товарищ Фитин, вы хорошо поработали. Но вскоре вам надлежит поработать еще лучше. Кстати, что там сейчас Деканозов? Он-то по своим посольским каналам восстанавливает наши утраченные связи?

— Без вашей санкции и разрешения наркоминдела Молотова он этого делать не станет. И каждый раз об оказании помощи его нужно просить…

— Очень плохо!

— …?

— Плохо, что ваш предшественник так некачественно сдал вам дела. И плохо, что вы их до сих пор не привели в порядок. Какие у вас есть предложения?

— Товарищ нарком… Лично мне кажется что нам уже пора эту связь с А-201 восстановить. Тем более, что если судить по данным «Кантонца», ракетная программа Третьего Рейха значительно продвинулась вперед и подошла к стадии разработки уже боевых образцов вооружений. Я также считаю, что вместо контактов через посольство, было бы намного безопаснее внедрить кого-нибудь из наших сотрудниц в окружение его жены. По предварительным выводам у меня все.

«М-да. Годами ищем и растим агентов, тратим народные деньги, и теряем их из-за халатности и непрофессионализма своих же сотрудников. Стыд и позор! Зря я тогда Деканозова так просто отпустил, ой зря! Он конечно теперь будет нашими глазами у Молотова, но за то, что не пошел в распыл вместе с Ежовым, он еще не отработал. Надо будет его обратно на короткий поводок привязывать. Но это потом… чуть позже. Сейчас нам нужно понять, что за сверхмощным оружием Гитлер хочет оснастить свои ракеты».

— Хорошо, товарищ Фитин. Ускоряйте эту работу. Новые сведения полученные от этого «Брайтенбаха» по ракетной теме сразу докладывайте мне… Еще у меня есть для вас задание, по своей важности и секретности не уступающее предыдущему. За малейшую ошибку в этой работе наказание будет беспощадным. Вот эту папку вы сейчас прочтете в моем присутствии, и потом можете быть свободны…

***

Бронированный кулак войск противника смог совершить это. То, во что в штабе Комацубары никто не верил. Запертые на центральном плацдарме войска коммунистов, избиваемые тяжелыми батареями Квантунской армии, вдруг неожиданно сами проломили кольцо окружения, и пройдя по краю болот, ударили в тыл блокирующей их северный плацдарм группировке. Этому внезапному удару предшествовала мощная авиационная подготовка. За полчаса непрерывных налетов, оборона на стыке двух полков была измочалена бомбами, а потом, без паузы, проутюжена гусеницами небольшой, но хорошо вооруженной конно-механизированной группы.

Поспешный встречный удар японских танковых и кавалерийских резервов был сначала остановлен штурмовыми действиями авиации противника, а затем изрядно поредевшие части столкнулись накоротке с сосредоточенным ударом советских танкистов и монгольских цириков. И не выдержали удара. А в небе снова носились проклятые демоны, стреляющие из пушек по беззащитной для атаки с неба коннице. Но не только японские конные лавы выкашивались огненными змеями шрапнели их пушек. Часть танков с иероглифами на борту также получили попадания и нарушили боевой порядок. А под прикрытием этого авианалета, выскочившие из-за сопок стремительные БТ, меткими залпами своих двухфунтовок зажгли передовые «Ха Го» головного дозора. И хотя до северного плацдарма было еще километров двадцать, но надежной линии обороны на этом пути уже не было. Остатки наносивший контрудар группировки, огрызаясь, откатывались к блокирующим северный плацдарм японским позициям. И как назло, вместо удара японской артиллерии по прорвавшемуся врагу, наоборот, среди японских боевых порядков появились разрывы окопавшейся где-то поблизости на фланге батареи красных. Это был разгром…

От некогда многочисленной танковой группы осталось всего семь танков «Ха Го» и пара средних «Чи Ха». Майор Фукуда на пару мгновений прикрыл глаза, не в силах видеть как горит машина любимчика всей бригады поручика Нанда. Среди офицеров Квантунской армии его талант лицедея и шутника высоко ценился всеми от генералов до простых солдат. Теперь же этот юноша с задорной улыбкой перевоплотился в огненный цветок, и навсегда покинул любящую его семью панцирных воинов Квантуна.

«Прощай, юный самурай. Ты с честью выполнил свой долг перед императором и страной. Могла ли твоя судьба сложиться иначе? Зачем ты умер? Какой демон вообще понес тебя – прирожденного артиста в армию?! Выступать бы тебе в Токийской опере или каком-нибудь модном кабуки. Но нет, ты сделал правильный выбор! И каждый из нас будет гордиться дружбой с тобой. Прощай самурай, мы скоро встретимся…»

Оглядевшись, майор захлопнул за собой приоткрытый люк танка «Ха Го». Приказ командования был им не выполнен. Тот самый приказ, который через командира пехотного полка переслал ему лично генерал Комацубара. О сохранении чести командира уже нечего было думать, зато можно было подумать о чести самурая. Но в бою нет места малодушию. Служить и умирать – вот она судьба солдата. Фукуда заметил разворачивающуюся на сопке конную батарею противотанковых орудий, и отдал последний приказ своим подчиненным.

В ту минуту, когда наводчик командирского танка успел поразить одно из орудий, 45-миллиметровый снаряд выпущенный из танковой пушки БТ пробил 12 миллиметров брони, ворвался в боевое отделение «Ха Го». Поразив людей, посланец смерти расплылся в тесноте зловонным белым дымом. Раненый осколками заряжающий, воя от боли, вытаскивал неподатливое тело офицера через люк, но глаза его командира были недвижны. Гибели идущих за ним в эту последнюю атаку танков майор уже не увидел.

***

В кинозале дома Красной армии житомирского гарнизона, собралась небольшая группа зрителей в мундирах ВВС и НКВД. Главный редактор киножурнала «Пионерия» и, по совместительству, директор новой кинокартины сильно волновался. Сегодня Варламову предстояло впервые показывать лишь частично недоделанный фильм. Конечно лучше было бы дождаться возвращения киносъемочной группы Гольдштейна из Ташкента, и добавить последние кадры к ленте, но к тому моменту останется время только для заключительного монтажа картины. Далее ее срочно потребуется показывать руководству, переделывать эпизоды уже не останется времени. Поэтому сегодняшний пробный показ без части эпизодов был для Леонида Васильевича фактически премьерой.

— Товарищи командиры. Я прошу отнестись серьезно к этому просмотру. К сожалению, сейчас в ленте еще не смонтированы туркестанские эпизоды, но из-за нехватки времени мы решились на этот предварительный показ. Именно сейчас нам нужно будет принять решение о наиболее важных и срочных доработках. Весь коллектив съемочной группы ждет от вас справедливого и профессионального взгляда и суждения об этой картине.

— Если все готовы, то мы начнем. Петя, запускай!

Зрители уже видели некоторые эпизоды, и в зале раздавались перешептывания.

По экрану несутся кадры авиалетописи. Фильм еще толком не сверстан, но кроме его создателей, понять это в зале могут немногие… После воздухоплавательной эпопеи, показали Одессу – глазеющих на красный флаг «Потемкина» мальчишек… Их робкие попытки революционной деятельности. Тупые глаза жандармов и плачущие матери в кадре. Злые слезы нещадно выпоротых «подпольщиков». Потом их путь в небо… Зуботычины унтер-офицеров и голод. Подпольная летная учеба у Ефимова. И редкие моменты полетного счастья… Болгария. Звук незнакомой песни и красота гор и садов… Огонь турецких пушек и госпиталя с болгарскими ранеными. Главный герой Алексей во все глаза глядит на эту страну, которую когда-то отвоевывал у турок его дед. Но пока ему не дано воевать в небе Болгарии. Смех аристократов над внешним видом чумазого моториста. Разрешение из милости на один-единственный полет на двухместном «Милитэре». Желтые крылья «Фармана» среди небесной бирюзы и белой ваты шрапнельных разрывов над турецким городом. Словно пульс бьющаяся неровная мелодия. Корректировка огня артиллерии с помощью вымпелов… Поздравления друзей. Война оказывается недолгой. Перед фотокамерой замирают несколько человек с обветренными лицами. Магниевая вспышка сохраняет для истории эту маленькая победу первого добровольного отряда русских военлетов. А дома в России эти победители никому не нужны. Снова пузатые чины не дают летать на этот раз уже героям Адрианополя, снова в их жизни нужда и поиски работы. Но вот начинается Мировая война… Пьянство пилотов-офицеров, и их отказы летать. Страдания под гитару трусов с аксельбантами. Пилоты из солдат наконец-то понадобились… Вылеты добровольцев-охотников из числа солдат, выучившихся на пилотов, на разваливающихся при посадке аппаратах… Аварии и гибель пилотов. Хамство и издевательства летного начальства. И снова редкое счастье полетов. Солнце, искрящееся на крыльях… Юго-Западный фронт. В воздухе резвятся австрийские пилоты. Безрезультатные дуэли с применением «маузеров» и «наганов». Австрийский «альбатрос» летает над русскими позициями и бросает бомбы. Русские пилоты ничего не могут с ним сделать. Спор Нестерова и генерала Бонч-Бруевича о необходимости вооружения аппаратов.

— «Нам нечем драться с противником, дайте нам пулеметы!

— Ваши требования, лишь отговорки, прикрывающую трусость пилотов. Австрийцы вон летают над нашими войсками, а вы и ваши соратники боитесь с ними драться!

— Я даю вам слово, что австриец перестанет летать…»

Разговор Нестерова с одним из соратников незадолго перед последним вылетом.

— «Петр, не заводись, без оружия ты просто погибнешь и все. Не сходи ты с ума от этих генеральских подначек!

— Как бы оно там ни сложилось, Саша, но врага нужно сбить, и я это сделаю. Мы пилоты – мы защитники неба. Долг наш – защищать Родину. А небо над нашей Родины должно оставаться чистым…»

Сцена тарана и похороны Нестерова, три самолета делающие «мертвую петлю» над его могилой. Такие трагические сцены в фильме каждый раз сопровождают щемящие сердце аккорды. Шепот в зале. Сцена цепляет, хотя и отдает излишним пафосом и наигранностью. Сильнее всего за создаваемый эффект волнуется директор фильма.

Снова казарменный быт, и новые воздушные бои с врагом для героев фильма. Русские «парасоли» и «фарманы» горят и втыкаются в землю. Бал в небе правят вооруженные самолеты с крестами на крыльях. Рапорты пилотов, раз за разом убираемые в ящик начальственного стола. Авиационное начальство сыто улыбается, разводит руками и… снова не дает летчикам пулеметов… 1916-й год. Первый истребительный отряд. Высший пилотаж на «Ньюпоре-11». Надежда снова загорается в глазах пилотов. Короткие, но драматические бои с немецкими самолетами. Горят германские «альбатросы» и даже «цеппелин». Глаза пилотов светятся гордостью, глядя на пылающие на земле костры. С губ главного героя слетает обещание «Небо будет чистым!»… И снова самолеты стоят на земле без горючего и запчастей. Снова на аэродромах постоянные ремонты изношенной авиатехники, а на складах вместо запчастей и моторов ворохи использованной ветоши и бракованных моторных цилиндров. А в тылу банкеты генералов и толстосумов с цветистыми тостами «За скорую победу!». Один из героев не выдерживает, и переводится на Черное море. Ночной рейд к Зонгулдаку. Налет русских летающих лодок на турецкий порт и потопленный пароход. Другие два друга летают на Украине. Наступление на Румынском фронте началось. Солдаты у костров и летчики на аэродромах возбуждены. Фронт наконец-то тронулся с места, и покатился в сторону вражеских столиц. Боевой дух на высоте, пилоты шутят, смеются и летают с охотой. Солдаты уже надеются на очень скорую победу и возврат домой… Снова воздушные бои. Русские бомбят австрийские тылы. «Фоккер Д-7» пытается сбить «Илью Муромца». Ему удается даже поджечь один из моторов. Пилот-австриец улыбается своему успеху. Но на крыло выбрался один из членов экипажа русского бомбардировщика. Оступаясь на узкой дорожке, и перехватывая руками за проволочные перила, он подбирается к горящему мотору, и тушит начинающийся пожар. Австриец хмурится, снова заходит в атаку стреляет, и ранит смелого летчика, но тот успевает ввалиться в кабину. А вот австрийцу не везет. Меткая очередь «максима» одного из бортовых стрелков дырявит борт вражеского истребителя. И пилот с аккуратными немецкими усиками захлебываясь кровью падает головой на приборную панель. Но оба пилота «Муромца» тоже ранены и безусый мальчишка-стрелок принимает управление и с поломкой шасси сажает машину на свой аэродром… Душевный подъем на фронте заканчивается. Генералитет со своими планами опять не доводит дело до конца. В столицах еще празднуют, а на фронте эйфория Брусиловского прорыва уже сменяется очередной апатией окопной войны и снарядным голодом. Короткие эпизоды революционного брожения во фронтовых частях. Вернувшийся из отпуска моторист рассказывает о выступлении Ленина на Финляндском вокзале. Тусклые похожие на кинохронику кадры Мировой войны, сменяют хоть и черно-белые, но яркие кадры Революции и Гражданской… Кругом разруха, на путях замерли паровозы. Заводы стоят, а на подступах к Петрограду Красная гвардия отбивают импровизированными броневиками и своими наспех собранными и плохо вооруженными рабочими отрядами удар Юденича… Германцы маршируют по Украине. В портах на юге, на севере, и на Дальнем Востоке высаживаются интервенты… Телеграммы Ленина о защите завоеваний Революции. Первые полки Красной Армии. И речь Сталина на маленьком аэродроме. Отдающиеся в висках слова «Защитите небо нашей свободы!». В зале тишина…

Предрассветный час. Девушка в белом платке с крестом, и молодой парень в потертом кожаном реглане сидят над рекой и глядят на звезды.

— «Гляди, Наташенька, какая красота! Вот разобьем беляков, да и полетим мы с тобой к этим звездам…

— Прям, так уж сразу и полетим?!

— Нет, конечно же не сразу. Сначала надо новые аппараты построить. На этих-то и до Луны не долететь. А на новых обязательно полетим!

— Ой, не верится мне, Сёмушка. Нам же ведь еще и учиться с тобой нужно. А то я только перевязывать и умею, а там среди звезд, наверное, и оперировать уметь надо будет. Думаю, долго нам того полета ждать придется. Дожить бы…

— Хм. А ты верь, Натулечка моя. Главное, верь. Коли мы не полетим, то детки наши точно полетят!

— Какой же ты смешной у меня…»

В лунную дорожку садится страдающий бессонницей лебедь. Сцена недолгая, и вскоре утро уже серебрит кроны сосен. Пленка черно-белая, но глаза зрителей словно бы угадывают настоящий цвет… Очки-консервы занимают свое место на лице пилота. Отрывистые команды, запускаемые вручную винты. Сминаемые ураганом от винтов редкие прошлогодние колосья. И сквозь «тельняшку» уносящейся под крылья полосатой еще нераспаханной весенней пашни, призраком проявляется и исчезает любимое юным пилотом лицо. Сияющие и одновременно встревоженные глаза, еще некоторое время провожают его, пока молодой летчик, поднимает в небо свой краснозвездный «вуазен». Пулемет закреплен, в передней кабине пусто. Самолет везет бомбы и все лишние пуды веса остаются на земле. Под крыльями дымящийся фронт. Первыми к врагу устремляются бомбы. Вражеская батарея в дыму. Огнем пулемета пилот рассеивает кавалерийскую часть белогвардейцев. Усатые, золотопогонные офицеры из нескольких «максимов» на зенитных станках бьют с земли трассирующими очередями. «Вуазен» вздрагивает, получив несколько попаданий, и загорается. Лицо пилота в крови, в кабине бушует пламя. Перед своей гибелью летчик успевает, сквозь едкий дым воздушного пожара, окинуть тускнеющим взором бирюзовый простор с пылающим, солнечным диском. Окровавленные губы успевают прошептать «Небо нашей свободы». Вспышка… Черный вдовий платок на голове девушки. Горе и пустота в огромных, распахнутых на пол-лица, глазах… Кинопоказ словно бы замирает, чтобы через несколько секунд продолжиться. Вот два других красных пилота на «ньюпорах», стиснув зубы, дерутся против шести явно британских самолетов. И хотя настоящих «сопвичей» в кадре нет, но даже консультанты от ВВС, то и дело дергаются на своих местах в зале. Они словно бы рвутся помочь пилотировать бесстрашным красвоенлетам. А те, подбив два аппарата интервентов, один за другим гибнут. Один сгорает вместе с самолетом, и падает в реку. Второй долетает до аэродрома, и гибнет уже на земле от кровопотери. Был ли такой бой на самом деле? Зрителей это сейчас не волнует. Когда звуковая дорожка ненадолго замолкает, сквозь стрекот проектора можно услышать напряженное дыхание людей в зале. Постановочные кадры иногда сменяются документальными кадрами Гражданской войны. Потом снова пролетают короткие сцены с людьми. Радость от возвращения сбитого пилота. Сцена трусости мобилизованного в РККВФ бывшего офицера. Снова бои. «Илья Муромец» бомбит обозы и колонны белой конницы. Бортовые стрелки поливают кавалеристов Мамонтова из турельных пулеметов. Вот, следом за штурмовой атакой пары краснозвездных самолетов, с криками «ура» поднимаются из окопов бородатые солдаты в обмотках и папахах с красными лентами. Сквозь открывшиеся на экране сцены похорон погибших красвоенлетов, слышны тяжелые вздохи из зала. Но кино продолжается. Пара летающих лодок рассыпает стрелы и обстреливают из «льюисов» вражеские порядки. Вскоре на врага срывается в карьер неудержимая лава красной конницы… Наконец, перед глазами зрителей, появляется ровный строй самолетов. Словно издалека звучит советский воздушный марш. Большинство из самолетов все еще импортные, но глаза присутствующего на показе летного начальства уже радует их единообразие, и царящий на аэродроме порядок. Четкие доклады командиров авиаотрядов. Лица главных героев, и крупным планом добрые мудрые глаза двух главных вождей Революции. «Война закончилась, товарищи! Но ваши крылья по-прежнему нужны стране и народу. Партия ждет от вас новых подвигов. И в мирное время у вас будет много работы». Оба вождя ждут ответа от пилотов. На трибуну поднимается командующий РККВФ с орденом Красного Знамени на груди. «Красный воздушный флот клянется нашему народу и нашей родной большевистской партии. Мы будем и дальше насмерть стоять на страже рубежей неба нашей Родины. Чтобы наше небо всегда оставалось чистым и мирным». Строй слитно выдыхает «Клянемся!». В мыслях главного героя молитвой звучит «Мы сдержим клятву. Наше небо останется чистым и свободным»… А потом под негромкую щемящую сердце песню, по черному экрану ползут титры. И рядом с ними, снизу вверх, уплывают кадры кинохроники и выцветшие фотографии. Кино закончилось, но никто не встал со своего места. В зале тишина…

Экран погас, начлет бригады, задумчиво смахнул испарину со лба. Сощурив глаза, он уже без удивления заметил, ссутулившуюся спину то и дело вытирающего ладонью глаза комбрига. И хотя сам начлет уже давно, года примерно с 25-го, не воспринимал кинематограф как одну лишь голую правду, но даже его проняло. Перед его мысленным взором во время показа появлялись то усталые, то веселые, а то гневные лица разных людей. Знакомых, незнакомых, друзей, а иногда и врагов. Лица людей, оставшихся там, на Гражданской. Сидя сейчас в зале, майор заново переживал порой накатывавшее в процессе показа воздушных сцен, звенящее, и обдающее холодом, ощущение опасности. Когда загорелся свет, в душе начлета бригады спиртовым привкусом остались лишь гордость и грусть. Степан Кузьмич, конечно же, думал и о воспитательном эффекте. Как одного из наставников пилотов его не могли не волновать все эти вопросы. Но все же это для него сейчас не было главным. За эти два с половиной часа он вместе с другими консультантами прожил целую жизнь. Жизнь навсегда оставшуюся там, в их растаявшей туманом юности…

«Хорошо сняли. Это ведь про нас кино было. Про тех, кто сейчас полки и бригады принял, и про тех, кто не долетел… Надо бы сказать хлопцам киношникам что-нибудь хорошее … Вот только мозги у меня сейчас как у пьяного, не знаю даже что говорить-то. Вон и комиссары наши молча сидят. Говорить – это их работа, но вот после такого кино, им видать тоже помолчать хочется. А я, и так сроду не оратор. Жаль, что Василий Иванович еще из Монголии не вернулся. Вот он бы, наверное, сказал…»

***

Мгновение растянулось как на телевизионном повторе. Павла ждала взрыва, но вместо этого как-то неспешно хлопнул выстрел. Павла уже падала удивленно чувствуя сбивающую ее с ног лавину стремительного и гибкого тела. Краем глаза она успела заметить, как другое широкое мускулистое тело «мясника» неловко взмахнув руками накрыло собой окрашенный в хаки ребристый цилиндрический корпус старой британской гранаты. Почти сразу прогремел взрыв, и веер мелких осколков вместе с кровяными фонтанчиками брызнул во все стороны через затянутую в белогвардейский мундир спину.

Но сам звук взрыва Павла услышала, уже лежа на спине, накрытая шестью пудами, принадлежащими судя по всему, тому самому высокому офицеру. Было странно, но руки ее были не связаны, и их никто не держал. Зато накрывшая грохочущую смерть могучая туша одного из беляков лежала в трех метрах разметанная по окопу кровавыми кусками. Павла не чувствовала своего тела. Лежа под шибающим в нос сильным запахом одеколона белогвардейским мундиром, она с удивлением поняла что все еще жива, но на этот раз попалась и ничего для нее еще не кончилось. Все еще не веря в то, что ее руки до сих пор не связаны, Павла медленно и неуверенно потянулась к висящим на боку ножнам с японским штыком. Ее руку мягко перехватили, но не выкручивали.

— Достаточно, Павел Владимирович, теперь мы вам верим уже окончательно. Другие доказательства больше не нужны. И сейчас нам с вами нужно очень быстро уходить отсюда. С японцами, знаете ли, шутки плохи.

С этими словами высокий мужчина пружинисто поднялся. На плече у него расплывалось небольшое бурое пятно, но он казалось не замечая этого, рывком поставил Павлу на ноги, и спокойно отступил на пару метров. Так же спокойно он провел ладонью по своей верхней губе и взгляду Павлы предстало красивое мужественное лицо без малейшего признака щеголеватых офицерских усиков.

«Он же своего при мне убил! Это что же, выходит, наш он… Стоять! Какой нахрен наш?! Подумаешь, своего убил! Жить наверное хотел, вот и не стал заморачиваться с чистоплюйством. Вот только зачем он мне жизнь оставил, и даже нож не отнял? Я хоть в ножевом бою мало что секу, все ж могу очень неприятно огорчить. «Верят» они мне, понимаете ли. А вот я им не верю пока. Да и кто ж это такие, прах их побери?! Пока не докажут мне… хрен я с ними куда двинусь».

— Почему я должен вам верить?

— Вероятно потому, что мы с вами воюем по одну сторону фронта. И еще потому, что Виктор Михайлович просил меня передавать вам большой привет.

— Какой еще Виктор Михайлович?!

— Да тот самый, с которым вы пили в юрте чай, и беседовали о неком театрализованном действе с использованием английского пулемета. Вы еще тогда сделали ставку на приверженность японских пилотов кодексу «Бусидо», припоминаете? Кстати, давайте познакомимся, зовут меня Александр Евгеньевич. И я предлагаю вам ускоренно покинуть эту территорию, так как времени у нас немного. Возьмите ваше оружие, и будем знакомы.

В руку Павлы перекочевал ее собственный ТТ, мягко отобранный у нее в процессе укладывания на землю. Павла передернула затвор, пистолет был заряжен, патрон оказался в патроннике. Ее «конвоир-спаситель», стоял спокойно, без напряжения глядя ей в глаза.

«И не боится? А ведь запасной магазин я даже и достать не успела. Однако! А его чуток осколками зацепило. Во даёт, чекист! У меня правда тоже что-то на бедре чешется, потом гляну, но перезарядить пистолет в чужой руке укрываясь от осколков гранаты я бы точно не сумела. М-дя-я. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Кто ж они такие? Неужели ОСНАЗ?».

Павла перевела взгляд со своего пистолета на протянутую в ее сторону мощную ладонь с длинными пальцами пианиста. Она осторожно пожала руку нового знакомого. А возникший из ниоткуда худой напарник высокого, не стал обмениваться приветствиями, а просто кивнул Павле, и тут же исчез за поворотом. Вскоре оттуда раздался звук взрыва гранаты и частые хлопки пистолетных выстрелов.

«Судя по взгляду, не врет этот господин-товарищ офицер. А может врет, но при этом пламенно верит в собственную ложь? Ну тогда это ба-альшой артист. И кого-то он мне точно напоминает. Вот только кого? Где-то видела я это лицо, вроде бы даже в нашем аэроклубе. Имя и отчество его мне ну совсем ничего не говорят. А если… Ну-ка, ну-ка…»

— Любезный Александр Евгеньевич, а фамилию свою вы мне можете назвать?

— Вообще-то этого вам знать необязательно… Но так и быть. Моя фамилия Голованов. Этого вам достаточно? Тогда вперед, старший лейтенант. И, пожалуйста, будьте предельно осторожны.

«Вот это да! Это часом не тот ли самый Голованов?!!! Неужели все-таки он?! Ну дела-а-аа!»

Увидев ее удивление, новый знакомый широко улыбнулся, ловко сорвал со своего мундира погоны и угловой шеврон, водрузил на голову панаму цвета хаки с красной звездой и плавным тигриным шагом быстро двинулся в сторону японской батареи. В его руке часто захлопал «Маузер». Павла быстро шагала вслед за стремительным высоким силуэтом. С каждым шагом в голове у нее все больше крепло убеждение, что судьба свела ее с очередной легендой.

«Прямо цирковой номер на трапеции! Будущий командующий авиации дальнего действия, потом воздушной армии. И в итоге главный маршал авиации Советского Союза, мне спасает жизнь, а теперь еще и моим телохранителем работает. М-дя-я… С Жуковым-то мне судьба не дала лично поручкаться, а вот с личным порученцем самого Сталина, поди ж ты, сподобилась… Чуть гранатой не убила его, а он лыбится, и будто бы наивно спину мне подставляет. Это ж его незабвенный образ в своем «Ледоколе» Резун вывел сталинским мегадиверсантом. А глаза у мужика добрые-предобрые. Но если б захотел мне карачун сделать, то я, наверное, даже «ква» сказать бы не успела. И взгляд у будущего маршала хороший, правильный у него взгляд. Я похожий взгляд в этом времени у Громова, ну может еще у Петровского видела. Вот только если их всех троих сравнивать, то полковник Петровский с комбригом Громовым мне мудрыми и доброжелательными дельфинами представляются, а вот этот товарищ не иначе как косаткой грезится. Большой, добрый и безжалостный – настоящий кит-убийца. Или поможет тебе, или в секунды порвет».

***

Тихоходный У-2 наконец приземлился на аэродроме Тамцаг-Булакского аэроузла, и попылил к зданию невысокой башни управления полетами. Из него бодро выскочил грозно нахмурившийся майор ВВС, и немного окая, выдал длинную матерную тираду общим смыслом которой была его пламенная любовь к медлительным фанерным бипланам, из-за которых он не успевает с докладом к командующему. Пилот связного самолета развел руками. Подошедший сержант аэродромной службы записал номер самолета и проверил документы. Часовые на летном поле не обратили на рядовой прилет «кукурузника» никакого внимания.

Пройдя в здание штаба авиабазы, майор был остановлен дежурным офицером, и с улыбкой предъявил документы, тут же потребовав себе аудиенции у местного летного начальства, или при наличии возможности сразу у командующего ВВС Смушкевича. Но, поскольку, все начальство отбыло на совещание в Баин-Тумен, то ему порекомендовали доложиться о прибытии командующему гарнизоном. Тогда бравый командир почесав затылок сказался голодным, и попросил совета на предмет нормально перекусить. Просьба получила полное понимание дежурного, и вскоре вновь прибывший командир рассеянно присел за неказистый столик в местном заведении общепита. Спустя десять минут к его столу подсел неприметный военинтендант второго ранга, и попросил прикурить.

— Здесь не курят, — ответил майор, передавая зажигалку сидящему напротив человеку со знакомым ему по фотографиям лицом.

— Как добрались, товарищ?

— Давайте к делу.

— Ну, раз вы спешите, тогда вот вам записка с инструкциями. После изучения не забудьте оценить ее вкусовые качества.

Зажигалка вернулась из ладони в ладонь с небольшим бумажным довеском.

— Что на словах?

— Ваша задача завтра утром оказаться на совещании в штабе ВВС, и получить приказ и направление в группу, назначенную для проведения тщательных проверок на всех аэродромах ВВС.

— Мне это уже известно, что дальше.

— Основанием для выдачи такого предписания мы вас за эту ночь обеспечим. Проверки начнете с «других» аэродромов. Да, вот еще что. Единственный, с кем вам лучше не встречаться лично – это начальник штаба Смушкевича полковник Гусев.

— Они были знакомы?

— Да, он лично знал вашего персонажа, но за ближайшие пару дней он не покинет Хамар-Даба, так что если будете вести себя аккуратно, то эта опасность вас не коснется.

— Хорошо. Что касается моей роли в той проверке аэродромов, она не изменилась?

— Нет, все как вы обсуждали с полковником. Утром, перед отъездом в штаб ВВС, я вам издали покажу одного монгольского офицера, вам нужно запомнить его, а ему нужно запомнить вас… Если, конечно, вы собираетесь вернуться домой живым.

— Хорошо, это понятно. Что-нибудь еще?

— Остальное вы прочтете в письме.

— Если это все, то я вас не задерживаю.

— До утра, герр майор. И приятного аппетита.

— Благодарю. Но не путайте обращение, товарищ военинтендант.

— Хм. Рад, что у вас хорошая память. До утра, товарищ майор…

«Зажрались тут эти разведчики. Совсем не следят за языком. Или… Что ж, наверное, это была небольшая проверка. Нашел тоже кого проверять! К нам бы в «Кондор» его в 36-м, небось штаны пришлось бы менять, когда русские СБ на очередную серию заходили…»

Спустя час, мурлыкая себе под нос «Марш воздушного флота», подтянутый командир ВВС отправился размещаться в общежитии для прибывающих командиров РККА и Монгольской Народной армии. Сегодня это интернациональное заведение должно было незаметно само для себя расширить географию своих постояльцев. А майора здесь ждал короткий отдых…

***

Рядом с батареей замерло два огнеметных танка. Участвовавшие в атаке бойцы, вместе с несколькими танкистами поспешно разворачивали захваченные японские орудия и устанавливали в брустверы свои и трофейные пулеметы. Павла обошла позиции, выдав несколько указаний. За спиной снова возникла высокая фигура Голованова.

— Павел Владимирович, эта батарея захвачена. Вы свою боевую задачу выполнили, так что пора бы уже и назад возвращаться. Вам хватит пятнадцати минут на передачу командования одному из ваших бойцов?

«За помощь ему, конечно, три раза «КУ». Но чего они все так ко мне прицепились. Воюю себе тихонько. Никому не мешаю вроде. Или я Самого заинтересовала. Что-то мне не верится. Скорее похоже на перестраховку. Чтоб исключить любые утечки информации о нашей ракетной программе. Хм. Так это вроде бы попроще можно сделать. Как говорится, «нет человека – нет проблемы». Чего ж им все-таки от меня треба?».

— А что будет потом, Александр Евгеньевич?

— Потом вас ждет новое и сложное дело. И как раз по вашему профилю. А в процессе его выполнения вы вернетесь на свой аэродром. И уже потом мы с вами встретимся в гораздо менее нервной обстановке, чтобы обсудить еще одно задание.

— Сплошные загадки у вас, Александр Евгеньевич.

— Хм. Но вы ведь, старший лейтенант, и сами любите загадывать загадки окружающим. Или нет?

— Я?! Что-то не замечал за собой такого.

— Значит не особо вы наблюдательны. Так я вас жду…

Павла поймала за рукав единственного оказавшегося рядом сержанта-танкиста из экипажа приданного плацдарму ХТ-130, и спросила насчет рации. Ей повезло, машина этого сержанта оказалась радиофицированной, и уже через три минуты она говорила с Кольчугиным.

— Товарищ майор! Лейтенант Колун докладывает. Поставленная вами боевая задача выполнена.

— Ты, что ли, пилот?! Мне уже доложили как ты словно ошпаренный в атаку на танке ехал. Нормально закрепился-то?

— Захватили главный узел обороны с двумя батареями. Присылайте сюда артиллериста, пусть командует тут.

— Начарта Иволгина пришлем. Он хоть и лежачий, зато любыми орудиями командовать может. А ты, вояка, слыхал, что за тобой сюда целая делегация явилась?

— Знаю про это. Я прямо на позиции им секретную матчасть уже передал. И прямо здесь с одним представителем только что познакомился. Намекнул он мне, мол пора уже и честь знать… Так как, товарищ майор, отпускаете меня?

— Хрен с тобой, лейтенант, сдай дела любому младшему командиру и лети до хаты. Только зря ты там к своему штурвалу прилип. Слышишь меня?

— Слышу, но не очень понимаю. Вы о чем?

— Ты подумай, может, настоящее-то счастье тебя в пехоте ждет. А?! А я тебя за все хорошее к награде представлю. Глядишь и в ротных скоро будешь. Ну как, Колун, пойдет?

«Опять меня молочными реками и кисельными берегами соблазняют. И опять отказывать нужно. А, между прочим, харьковская-то Баба Соня не наврала мне тогда. И рано я нынче с жизнью прощалась… М-дя-я. О, сколько нам открытий чудных, готовит охрененья дух…»

— Спасибо за приглашение, товарищ майор, но это вряд ли. Всего вам доброго, Алексей Спиридоныч!

— Все равно подам на тебя представление, лейтенант. Хорошо ты у меня воевал. Но раз уж тебе небо милей, то смущать тебя больше не буду. Желаю тебе, чтоб летал долго и всегда с прибытком. Счастливо тебе, пилот!

— Спасибо, товарищ майор. И вам счастливо!

«А ребятам-то я спасибо так и не сказала. Как там Гнатюк с Лесницким, как Максимов и остальные бойцы? Некрасиво это получается. Вместе воевали, а я по-английски куда-то сваливаю. Не по-товарищески это…»

***

«Бой» длился уже с четверть часа. Но «противник» никак не хотел подставляться под начальственную очередь. Ведомые уже хотя бы по одному разу «поразили» бомбера, а комиссар Вершинин продолжал мазать. Ему было обидно, и немного стыдно этой своей потери квалификации, но сдаться и отступить он никак не мог. Иначе он не чувствовал бы себя вправе наставлять эту молодежь основам партийно-комсомольской мудрости. И вздохнув глубоко, он снова и снова бросался в новую учебную атаку на «неуязвимый» Р-6. Поставленный на его учебно-боевой И-4 вполне современный М-25 теперь позволял разгонять металлический полутораплан до приемлемых трехсот двадцати километров в час. Пластмассово-свинцовые очереди рассекали утро.

Трудности этого учебного боя были вполне закономерны, ведь последние три года летал полковой комиссар крайне редко. Комиссарская доля ежедённо требовала его неусыпного надзора за чистотой чувств, помыслов и деяний подконтрольной ему «паствы» 23-го истребительного авиаполка. Это было его главной задачей и призванием. Во всей 69-й авиабригаде комиссар Вершинин считался лучшим знатоком человеческих душ. С начала 38-го года когда чистка рядов докатилась и до Киевского военного округа, комиссар постоянно работал на опережение. Чтобы отвратить от своих птенцов разящий удар карающей руки НКВД, он показательно сёк своих же подчиненных сам. Делал он это с выдумкой и артистизмом. Иногда прилюдно, чаще тет-а-тет, а иной раз даже подпольно… Был даже случай, когда пятеро распивших банку спирта техников были им дружно отправлены не на полковую, а на гарнизонную гауптвахту. Там нарушители дисциплины должны были остатками собственной недопитой водки оттирать до белизны всю мебель, заляпанную чернилами комендантской роты и писавших объяснительные подконвойных. В другой раз, за подделки актов списания, комиссаром был памятным для всех казнокрадов способом наказан кладовщик БАО. Списавший себе домой с десяток ящиков тушенки «нэпман» был «с повинной» отправлен пешим порядком в управление НКВД, где честно рассказывал обо всех своих подельниках, и вскрывал все схемы утаивания барышей и их последующей реализации. За это к Ильичу в особняке на улице Парижской Коммуны относились с большим уважением и юмором, называя его «контрразведчиком тылового обеспечения». Случай с Павлом Колуном в коллекции полкового комиссара стал редчайшим исключением из правил. Чуть было не уволенный за пьянство и разврат, обиженный на весь белый свет парнишка, неожиданно стал образцом добропорядочности, да еще и новатором летного дела. Вот этого Ильич долго понять не мог, и последний месяц регулярно ходил мрачным, все у него валилось из рук. В строгий ряд его представлений о разнообразии жизненных коллизий этот случай никак не вписывался. Изменения, произошедшие в бывшем комзвена, смотрелись настолько неестественными, что навевали тягостные мистические раздумья, способствующие вящему интересу политработника к изучению эзотерических текстов. Но долго незамеченным это запойное чтение продолжаться не могло, и в один совсем не прекрасный день, чуть было не уличенный своим же особистом в отпадении от лона марксистско-ленинской парадигмы комиссар, решил навсегда завязать с мистикой. Вселился ли кто-то там в Павла Колуна или нет, Сергей Ильич постановил больше не думать об этом, но при этом строго следить за боевым и политическим духом вверенного ему полка. После той памятной беседы с Петровским, комиссар 23-го авиаполка завел себе «дневник изменения боеспособности». К этому его также подтолкнули канцелярские новации подозреваемого им в несанкционированной реинкарнации старшего лейтенанта. Оценив пользу заполнения введенных Колуном формуляров боевых вылетов, Вершинин взял разлиновал дополнительными графами толстый гроссбух и стал заносить в него всю информацию, влияющую на боевую и моральную готовность вверенной ему авиачасти. Еженедельно он подводил баланс, с удивлением отмечая неторопливое, но неуклонное повышение основных показателей. В то же время, большинство негативных явлений, с которыми сам комиссар долгие годы боролся с переменным успехом, стали плавно сходить на нет. Все говорило, что польза от «одержимости» старлея явно превышает возможный вред для здоровья самого комиссара. И все бы ничего, но спустя некоторое количество времени, Вершинин почувствовал странное… Ему самому вдруг стало казаться, что повышение боеспособности полка теперь меньше зависит от его комиссарских усилий и гораздо больше от частоты и качества учебно-боевых вылетов. Решив досконально разобраться в этом вопросе, пламенный марксист вспомнил молодость, и сел в кабину учебного бронированного истребителя И-4. И тут-то его подозрения получили наглядное подтверждение… Летать как раньше в Гражданскую и в конце 20-х он уже не мог! Его руки, привыкшие ныне к химическому карандашу и шелесту страниц партийно-просветительской литературы, к ужасу комиссара, почти совсем забыли, как вести воздушный бой. И вот сейчас Ильич сидел в кабине И-4, изживая в себе недостатки, в полном соответствии с собственными рекомендациями регулярно выдаваемыми им пилотам полка. Вспоминая свою бурную молодость, он раз за разом пытался лихо зайти в хвост учебно-тренировочному бомбардировщику Р-6… Но не тут-то было! Стрелкú верхней и нижней турелей каждый раз скрещивали пластмассовые трассы на крыльях и капоте когда-то устаревшего, но сейчас модернизированного и слегка бронированного учебного истребителя. А сама мишень нахально выскальзывала из прицела. Вершинин видел свои плачевные летно-боевые результаты, но не сдавался. Он упрямо отрабатывал это упражнение на радость и отдохновение от серых будней военной службы наблюдающему за ним снизу зубоскальному воинству.

Наконец, в десятой по счету атаке ему все же удалось подловить Р-6, и повысечь искры из прикрытой дюралевыми экранами мотогондолы М-100А Добившись этого трудного успеха, комиссар покачал своему «врагу» крыльями, и стал умиротворенно заходить на посадку. Несмотря на ехидные ухмылки подчиненных, он был собой доволен. Хоть и медленно, но к нему возвращалось умение воевать. Сейчас он гораздо лучше понимал того самого Пашу Колуна, которого долгое время числил в разгильдяях. Главное теперь было не отступать с этого победоносного пути. И что спустя час поразило Ильича сильнее всего, так это то, что на его лекции в Ленинской комнате, когда он в шутку рассказывал о собственных переживаниях в том учебном бою, ни одного сонного выражения на лицах он не увидел…

***

Командир сентая полковник Нагуми был встревожен. С момента прорыва коммунистов на восточный берег сразу на двух плацдармах, в воздухе никак не удавалось добиться превосходства. Генерал Мориги уже трижды выразил ему свое неудовольствие. Три девятки двухмоторных «Мицубиси», ведомые им на плацдарм были обязаны раз и навсегда поставить точку в этом противостоянии. Позиции коммунистов было необходимо перекопать 500-фунтовыми бомбами. Перекопать так тщательно, как японский крестьянин рыхлит свое рисовое поле. Вчера на совещании в штабе ВВС командующий авиацией группировки рассказал о новейших самолетах русских. Пришли новые сведения, что таких самолетов им удалось собрать около пятидесяти. Ночные бои над плацдармом показали опасность нового врага. Причем, как рассказывали пехотные офицеры, эти самолеты были без пушек, но зато хорошо бронированы. Получая осколки и пулеметные трассы в крылья и фюзеляж, они продолжали нагло летать над головами и траншеями, сея смерть из своих восьми пулеметов. Генерал не поверил, что русские сняли пушки за счет установки большого количества пулеметов, тем более, что на японских позициях сразу же резко увеличились потери артиллерийских орудий вместе с расчетами. Танкам тоже досталось. Но танкисты и кавалерия выдавали прямо противоположные сведения о чрезвычайно крупном калибре бортовых орудий «Нагинаты». Мориги списал все эти разночтения на панику и недостаток знаний об авиации у наземных командиров. Судя по его рассказу против «Нагинаты» бороться было действительно трудно. Самолет был скоростным и не уступал Ки-27 в вертикальном маневре. А заманить их в ближний бой пока не удавалось никому. Кстати, появились еще сообщения о новой модификации русских истребителей-монопланов Поликарпова. Новые машины имели на вооружении крупнокалиберные пулеметы и также были опасны в бою. Генерал Мориги произнес речь, призывающую каждого командира звена достойно выполнить свой долг, закрыв маньчжурское небо для гайдзинов. Сейчас полковник пристально вглядывался в небо.

— Здесь Мияги. Вижу истребители противника с юго-запада, превышение полмили.

— Спасибо, лейтенант. Группу «поликарповых» вижу. Стрелкам приготовиться.

В этот момент сбившаяся в два этажа группа истребителей противника окуталась огненными всплесками и в сторону бомбардировщиков потянулись дымные следы.

— Внимание всем!!! Это «Нагинаты»! Приказываю всем трем шутаям разойтись по эшелонам. Высота между группами не менее пятисот футов. Мой шутай пойдет на восьми тысячах футов. Не давайте им прицельно бить по плотному строю. Приказываю растянуть порядки!

Новый залп вражеских пушек по головной группе «Мицубиси» увенчался только одним прямым попаданием, но еще два самолета получили осколки в моторы и вышли из строя со снижением..

«Если мы рассредоточимся, то они начнут бить нас поодиночке. Если соберемся вместе, разобьют дальним огнем своих мощных пушек. Проклятые демоны! Мы уже встречались с этими северными гайдзинами над Ханькоу и Нанчаном, тогда они воевали честно. Но самурай никогда не считает количество мечей у врага. Он всегда бьет его своим мечом».

В этот момент вплотную к кабине командира сентая взорвался мощный снаряд. Полковник был ранен в живот, самолет терял высоту и плохо управлялся. Видимо были перебиты тросы управления. С трудом разжав зубы от боли, Нагуми скомандовал экипажу покинуть самолет. Потом переведя машину в пикирование он направил ее в группу монгольской конницы. Последняя мысль теряющего сознание пилота была о его враге.

«Танкисты были правы – их пушки мощнее обычных зениток, но мы выполним свой долг перед императором и народом до конца. Банзай! Я иду, отец…»

Строй бомбардировщиков, рассеянный ударами реактивных снарядов, превратился в отдельные группы, добиваемые мощными ударами групп пушечных истребителей. Спустя полчаса из этого вылета в Джин-Джин Сумэ вернулось всего семь самолетов. Часть бомбардировщиков смогли дотянуть до более близких площадок, еще четыре сели на вынужденную посадку на территории Маньчжоу-Го. А всего японская авиация, задействованная в Номонханском инциденте потеряла в этот день сбитыми девятнадцать самолетов…

***

Голованов быстро шел впереди. Последние оставшиеся залпы огнеметов выкурили самых стойких защитников японских блиндажей. Кое-где на захваченных позициях еще отбивались небольшие группы японцев, но ближайшие линии окопов уже были зачищены. Оба шли пригибаясь, не особо вслушиваясь в посвист шальных пуль. За очередной сопкой на небольшом пятачке Павлу ожидал очередной сюрприз. Голованов кивнул в сторону окровавленного борта аппарата и подмигнул.

«Так вот ты какой, северный… Гм… тюлень? М-дя-я. На 96-м я уже вроде как полетала, хоть и с неродным мотором. Тот-то так соби «виражилище» был, как наш «чиж» примерно. Но вот этого красавца я только через фонарь кабины и видела, а ведь он действительно красавец. По сравнению с А5М, Ки-27 выглядит намного аристократичнее. Киль уже не валенком загибается, а скорее клюшкой гольфиста-эстета. Но это только вблизи, издалека-то таким же голенастым комаром смотрится».

По всей видимости пилот этого истребителя был тяжело ранен, и с трудом посадил машину, а потом уже просто потерял сознание. Бой шел над головами атакующих, поэтому Павла не видела как этот сбитый приземлился за линиями окопов. Она прошла вдоль посадочной колеи. Судя по извилистому следу, на пробеге самолетом уже никто не управлял, а двигатель японец выключил еще на выравнивании. Самолет несколько раз подскочил «козлом», но потом смог остановиться, развернувшись градусов на сорок влево.

Павла забралась в кабину. Испачкать комбинезон в крови она не боялась. Ей нужно было понять, сможет ли самолет взлететь. Приборная панель мало отличалась от кокпита И-96. Поводив рулями, она стала искать кнопку экстренного запуска, как в уже изученном трофее. Найдя нечто похожее, попробовала запустить двигатель. Раздался звук шипения сжатого воздуха в стартере. Мотор чихнул несколько раз, винт бешено закрутился. При этом самолет так неожиданно дернулся вперед, что Павла от испуга выключила зажигание. То, что мотор легко завелся ее порадовало. А вот при взгляде на одну из стоек шасси, она крепко задумалась.

— Павел Владимирович. Ну как, рискнете, или будете вместе с нами выбираться?

— Тут крепко подумать нужно, Александр Евгеньевич. Шансы на нем взлететь имеются. Вот только не знаю выдержит ли его шасси. А вы сами-то каким путем выбираться будете?

— Да наверное быстрее всего будет кружным через японские тылы. Можем, правда, дождаться когда будет готова переправа, но это еще не скоро. А ведь по ней еще и войска двинутся, так что обратный ручеек будет о-очень тоненьким. Ну так как, с нами пойдете?

«Надо на что-то решаться. То, что амортизатор у него течет, это еще не повод сходу вот от такого подарка отказываться. У нас-то на авиабазе такой трофей точно лишним не будет. Эх! Шапку оземь, тельник на британский флаг. Беру! Как говорится – дареному коню в жопу не смотрят…»

Павла сообщила своему новому спасителю о принятом решении, и сходила к батарее за помощниками. У ближайшего офицерского трупа ей повезло разжиться исписанной иероглифами картой. Потужив об оставленном в кольчугинском блиндаже собственном планшете, она приступила к таинству взлета с неподготовленной площадки.

«Только один шанс у меня будет. Кстати, а Голованов-то и не уходит из первых рядов. Встал циркулем, и глядит, как я этого подранка поднимать буду. Не иначе, у него на меня виды появились, вот и тестирует на профпригодность… Только зря он все это планирует. В его конторе мне точно делать нечего. Да и своих дел навалом, их за пару лет не разгрести».

Доступная взлетная дистанция имела всего метров сто двадцать-сто тридцать в длину, что для истребителя вообще-то маловато. Дальше все было перекопано и непригодно для взлета. Павле оставалось надеяться на большую по сравнению с «ишаками» площадь крыла и форсирование двигателя, удерживаемого на месте истребителя. И она постепенно повышала обороты, но все еще не отпускала тормоза, чувствуя, как дрожит удерживаемый шестью бойцами за хвост японский истребитель. Момент старта постепенно приближался, и она махнула рукой Голованову. Получив в ответ кивок головы, приготовилась отпускать тормоза.

«Прямо как та американская шмара, этот конь подо мной вздрагивает. Ну, та журналистка Кэтрин, которую Колун в Кантоне ублажал. Может так и назвать это чудо авиационной природы? Пусть он будет «Трепетной гейшей». Раз уж к нам в плен сдался, то всё. Теперь ты не боец уже, а типичная гетера с размалеванными щеками. Только бы эта японская лярва тут прямо на взлете не скапотировала. Вот такой подляны нам сейчас точно не надо…»

Павла резко подняла руку, и одновременно отпустила тормоза колес. Сзади со смехом и матюками повалились на землю участники старта. Самолет, прыгая на неровностях, поднял хвост и, раскачиваясь словно пьяный по всем трем осям, нехотя подскочил, но тут же снова коснулся колесами короткой площадки. Павла вжалась в сиденье ожидая сильного удара, но вот на очередном прыжке истребитель завис над землей, и медленно стал набирать высоту. Спустя пару минут он уже послушно набрал двухсотметровую высоту, и Павла развернула его в сторону дома растянутым виражом и покачала крыльями плацдарму.

Ниже лететь было опасно. Выше была высока угроза получить несколько скорострельных гостинцев из родных стволов Березина и Шпитального. Высоко над плацдармом все еще кружили краснозвездные самолеты. Но на малой высоте ей, то и дело приходилось маневрировать, уворачиваясь от беспорядочно поливающих небо пулеметных очередей пехотных частей. К отверстиям на бортах «Гейши» уже добавилось несколько отметин на крыльях. Но мотор «Катабуки» еще тянул и Павла упрямо вела машину к цели, фаталистично напевая свою любимую арию «Я встретил вас» с малороссийским акцентом Папанова, исполняющего роль контрабандиста Лёлика.

Когда линия реки уже минут пятнадцать как осталась далеко позади, Павла решила подняться повыше чтобы восстановить ориентировку. Набрав полтора километра она заложила широкий вираж, вглядываясь в застывшую волнистую равнину. Знакомых ориентиров не было, но по времени аэродром был где-то поблизости. Небо уже хорошо потемнело и Павла углядела на юге какой-то источник света…

***

В юрте стоял запах благовоний. Перед красивым резным постаментом с фигурой Будды сидели на коврах двое мужчин в военной форме. Молитва закончилась, но разговор не клеился. Старший, впервые за много лет, был смущен необходимостью довести до молодого странные и в какой-то мене даже позорные требования. Наконец, он решился.

— Кулчи, сынок. Я давно тебя ни о чем не просил, но сегодня прошу тебя сделать все, так, как я скажу.

— О чем вы, отец? Или вы сомневаетесь в моей верности нашему делу?

— Ну что ты, конечно нет. Ты храбр и умен. Я знаю, что ты никогда не прятался за спинами своих людей, и даже убил одного человека, приставленного мной за то, что тот не пускал тебя туда, где опасно. И я знаю, что ты предан нашему делу так же как и я сам. Но сегодня от тебя потребуется иное.

— Я слушаю вас. Мой меч справится с любым заданием во славу нашего рода!

«Какой же он еще молодой и горячий. В его возрасте я был таким же, но все же не так торопился умирать. А он не хочет ждать годы, как это делал я. Он торопится…»

— Я не знаю, как там в этот раз получится с этой группой из-за кордона. Скажу тебе больше, я не доверяю им. Они способны подставить тебя и твоих людей под пули, а сами потом снимут шерсть с «бешеного барана», когда он уже не будет опасен. Готов ли ты сейчас внимательно и спокойно выслушать меня?

— Я готов, отец. Уверен, вы не предложите мне ничего марающего мою честь.

«Если бы так, мой мальчик. Но в этот раз честь не самое главное. И мне важно, чтобы ты это понял сам. Только бы ты понял!».

— Ты смелый батыр, и твоя сотня одна из лучших у нас. Задание будет сложным, но сейчас дело даже не в этом. Нашему делу очень важно, чтобы ты не попал под подозрение. Помнишь, я давал тебе приказ на уничтожение японского пограничного поста?

— Да, отец.

— Тогда это было хитростью. С тех пор мы многого добились, но победа еще так далека. В этот раз нашему делу снова нужна твоя хитрость.

— Я все сделаю, скажите, что нужно.

— Сегодня после обеда ты и шесть твоих самых надежных людей почувствуете себя плохо. Всех вас отправят к целителю и положат лечиться. Твою сотню примет лейтенант Джирмэ. А ближе к вечеру придет приказ на выдвижение твоей сотни к цели этой операции.

— Но отец! Я не могу бросить людей! Это мой эскадрон, и никакой Джирмэ не может командовать им!

— Молчать, капитан! Ты забыл главное правило воина. Ни один воин не может быть умнее своего нойона. Я твой нойон! И я еще не закончил…

— Простите, отец. Я слушаю.

— Ты и твои люди будете лежать в русском лазарете. Молчи и слушай! Вы там будете не просто прятаться. Вы будете ждать в готовности прийти на помощь Джирмэ и твоей сотне. Военврач майор Малибек мой давний друг. Он устроит, что когда вы будете нужны, вы легко уйдете оттуда по сигналу моего связного. Коней и оружие вам доставят. Если все пойдет по плану закордонников, то спустя день я сам расскажу твоим людям, какой важный приказ ты выполнял в это время. Если же Джирмэ ждет засада, то только твоя группа сможет перехитрить врага и привести им подмогу. Ты меня слышал?

— Я слышал вас, отец. Мне больно слышать и выполнять такой приказ, но я его выполню.

— Я верю в тебя, и знаю, тебя ждет победа.

Через несколько минут на ковре перед ликом «Просветленного» остался лишь один мужчина, он молился, и молитва его пылала суровым огнем отцовской любви.

***

Трубка долго щелкала и шипела, наконец, из нее раздался веселый голос режиссера.

— Леонид Васильевич! С восточным физкульт-приветом тебе!

— Изя, это ты?! Вы ж еще не доехали. Что-то у вас случилось?

— Я это. Нет, ничего не случилось. Все у нас нормально. Мы даже в вагоне пару сцен снять сумели. Но это так, пока пробные материалы. У нас тут небольшая задержка в Алма-Ате, денек-другой на горы полюбуемся. А у вас там как?

«Эх, Изя, Изя. Лучше бы ты меня ни о чем не спрашивал. И что же мне тебе такого сказать теперь? Врать я тебе не хочу. А правду говорить, язык отказывается. Как мне тебе сказать, что наши с тобой труды только что в липкую болотную трясину для профилактики малярии отправлены?».

— Васильич, не молчи! Не бойся ты меня расстроить, говори как есть?! Как прошел показ?

— Показ прошел хорошо. Летуны через одного рыдали. Им-то понравилось. А вот другая часть консультантов… Наверное, я зря решил им всем это показать. Надо было сначала ваших кадров про чекистов дождаться.

— Что так уж совсем круто по нам проехались?

«Не верит… Эх, Изя! Мальчишка ты еще сопливый. Если я говорю зря, значит, зря…»

— Нам придется сильно переделывать фильм. И еще, наверное, главный показ до зимы или до весны отложат. К майским праздникам как раз уложимся.

— Да-а, Васильич. Крепко же тебя там развезло. Что-то ты совсем уже лапки поднял. Расскажи хоть для начала, в чем у них претензии?

— Дурак молодой ты пока еще, товарищ Гольдштейн, если мне не веришь. Рассказать тебе, в чем суть их претензий?! Да, пожалуйста! Помнишь, ты говорил, что сцену отражения удара Юденича можно и летом снять, достаточно лишь зимних кадров Гражданской надыбать, и в павильоне на белом фоне несколько крупных планов снять? Вспомнил? Так вот главный житомирский НКВДшник враз эти твои ляпы выцепил, и сказал, что этот эпизод снят коряво. Никакие резоны ему даже слушать неохота, переснимайте и все тут. Вот так-то, товарищ кинодокументалист! Накрылась твоя новая теория киноискусства.

— И это все?! Тогда ты, Васильич, рано паникуешь. Знаешь, чтó тут в паре километров от меня? Нет?! А тут, между прочим, Васильич, настоящий снег лежит. Снег! В общем, за пару дней, которые мы здесь проторчим, я к тем нашим заготовкам несколько кусков добавлю. Даже броневиков пару тут где-нибудь найдем. Крупные планы будут. Ну, а дальше чего сказал этот твой «киногений»?

«Хм. А мальчишка-то не совсем дурак, ведь действительно у него что-то может и получиться. Вот только с остальными требованиями как быть? А? Ну-ка ответь-ка на это, товарищ фантазер!».

— «Киногений» был видать в хреновом состоянии души. В общем, нельзя, говорит, чтобы фильм три часа шел. Люди уставать будут на просмотре. Раньше вам, говорит, об этом надо было думать. Тем более, что вы будете его руководству страны показывать. Видать обиделся за то, что ему в буфет во время показа не сходить было.

— Васильич! Расцелуй его от меня. Он на все сто прав!

— Ты что, сбрендил! Не успеем мы сейчас за пару недель из одного фильма два сделать! Знаешь такое слово – «невозможно»?

— А как же – «мы рождены, чтоб сказку сделать былью». А, товарищ Варламов? А по поводу двух частей, я к таким же, как у этого чекиста выводам пришел. И вот что, не верю я, что главреж «Пионерии» перед такими мелочами спасует. Сделаем?

— Как сделаем?! Ка-а-ак!!! Научи меня, дурака!

— Спокойно! То, что руководству страны будет намного приятнее настоящий многосерийный фильм сразу в двух сериях глядеть, это к гадалке не ходи. А дальше вот тебе аргументы. Берем блокнот и записываем. Первое. Финалом первого фильма будет речь Сталина на аэродроме. Кстати, без титров и цветного вступления, второй кусок минут на двадцать пять короче, так я эту недостачу здесь и восполню. От тебя же, Васильич, требуется, чтобы была стыковка моих кадров с теми, которые ты за это время доснимешь. Составляем либретто и делим реплики. В склейке ты главный, твоя и ответственность. Ну и второму фильму начало доснять, это тоже твое. Таким образом, длительность каждой серии должна стать один час тридцать пять-сорок минут. Ну как, справишься?

«Во дает, жук! Выкрутился! И ведь никто так снимать, еще не пробовал. Ну, Изя – одесская кровь! Без мыла из жопы выберется! И не испачкается при этом. Даже если мы на пару дней не уложимся, то все равно получится ведь. От, ведь жужелица горбоносая, все детали увязал!».

***

Младший лейтенант Конда был среди пленных пилотов старожилом. Старший офицер, назвавшийся капитаном Огита, запомнил, как его бросили в деревянный сарай, где тогда еще неизвестный ему Конда ухаживал за раненым штурманом с японского бомбардировщика. Штурман вскоре умер от ран, его так и не успели отвезти в советский госпиталь. А японские пилоты вскоре оказались в небольшой, но тесной компании. Все они недавно были сбиты, с той лишь разницей, что остальные приземлились на парашютах на монгольскую землю, а младший лейтенант был сбит на полгода раньше в Китае, и теперь прихрамывал. Позор плена был унизительным для всех, один только капитан вел себя открыто и спокойно, показывая остальным пример силы духа. Поначалу все пилоты вели себя с другими настороженно. Но вскоре лед растаял и они сдружились. Каждый из новых знакомых рассказывал свою биографию товарищам по несчастью. А младший лейтенант, когда знакомились, честно признался, что уже долго находится в плену, и что он не смог покончить с собой. Он рассказал о своей части не забыв упомянуть пилотов, с кем он служил до того несчастного для себя вылета с авианосца на флотском истребителе. Вскоре отыскались и общие знакомые. Иногда, после отхода ко сну, они пели тихие песни из прошлой мирной жизни. Выяснилось, что Конда обладает красивым голосом и неплохо поет.

Когда принимали решение согласиться на условия советского офицера по фамилии Колун, Конда колебался дольше всех. Лишь после приватной беседы с капитаном он дал свое согласие и теперь летал вместе со всеми. Некогда раненая нога все еще беспокоила его, но он терпел и никогда никому не уступал своей очереди на полет. Поначалу ему не везло в учебных схватках, но уже пятый «бой» он провел уверенно, и добился победы. Еще у него было одно существенное преимущество, Конда немного знал монгольский и русский языки. Однажды он отозвал в сторону капитана и рассказал ему о том, что с ним несколько раз пытался разговаривать монгольский солдат, выгружавший бочки с водой. Младший лейтенант вполне обоснованно предположил провокацию, и сказал, что больше не будет разговаривать с этим монголом, но капитан приказал ему продолжить знакомство.

Режим у пленных был сравнительно мягким. Начальник охраны им даже достал набор посуды для чайных церемоний и снабдил каким-то не то китайским, не то монгольским чаем. Пленные втянулись в ритм и, чтобы скоротать время, даже иногда между собой устраивали тотализатор на очередные результаты боев. Призами становились выступления проигравших в честь победителя. Охрана не запрещала им читать стихи и петь песни, и пилоты пользовались этим. И еще капитан устроил со своими товарищами по плену собственную школу воздушного боя. За время нахождения в учебном центре, удалось узнать несколько новых воздушных приемов. Коммунисты тоже изучали японские приемы боя, и теперь большинство схваток шли, в основном, на равных. Шли дни. Вскоре куда-то исчез русский партнер капитана по изучению боевых искусств. Норматива на десять условных побед подряд пока не добился ни один японский пилот, хотя общий баланс побед и был в их пользу.

Ускользающая цель порой расстраивала. Вот и сейчас настроение пилотов постепенно ухудшалось. Но в этот день Конда снова подошел к капитану, и на этот раз просто молча, передал ему клочок упаковочного картона, красноречиво кивнув на только что привезенные бочки с водой. На сером обрывке были выдавлены карандашом знакомые хоть и немного неправильные иероглифы. Смысл их был прост – «Готовьтесь. Уже скоро. Все ли согласны идти?»

— Что вы думаете об этом, лейтенант?

— Не знаю, господин капитан. Возможно это провокация. Я бы не доверял этому монголу.

— Как бы то ни было, мы все должны быть готовы. Если погибнем, то этим мы также выполним свой долг перед императором. Но для начала нам нужно придумать какое-нибудь оружие.

— Тогда я предлагаю сегодня провести тщательную уборку нашего барака.

— Отличная идея, лейтенант! Сообщите об этом всем и договоритесь с охраной.

— Слушаюсь, господин капитан. Напишем ему ответ?

— Я напишу.

На следующий день в процессе кантования тяжелых бочек в ладонь монгольского солдата перекочевал тот же кусочек картона. На нем была выдавлена гвоздем лишь одна фраза – «Все согласны»…

***

Павла положила «Гейшу» на крыло, и заложила широкий вираж, с тревогой всматриваясь в раскинувшуюся внизу картину. По расположению затемненных ориентиров, это был тот самый родной аэродром отдельной эскадрильи. Вот только происходящее вокруг него действо, Павле совсем не нравилось. Толстые жгуты счетверенных пулеметных трасс поливали огнем окружающие авиабазу сопки. Судя по всему, зенитные расчеты сейчас отбивали атаку каких-то наземных вражеских сил, не различимых с высоты в уже спустившихся на землю сумерках. В ответ из мешанины косых теней беспорядочно вспыхивали огоньки выстрелов и редкие пулеметные очереди. Вот снова с севера в сторону аэродрома понеслась оранжевая нитка трассирующих пуль, чтобы через десяток секунд заткнуться от шквала ответного огня.

«Вот это, блин, комиссия по встрече! Прямо целый бразильский карнавал тут устроили. Только мне в него окунаться что-то совсем даже не хочется. Наверное, просто не компанейский я человек. М-да. И что же мне теперь делать? Штурмовать с воздуха эти невидимые цели, рискуя получить в хвост очередь родных «максимовских» пуль? Эгкх. Я, конечно, безбашенная тетка, ну или дядька… Но вот до такой глупости пока еще не успела дойти. И вообще, наверняка скоро наши ночники прилетят. А, значит, валить нам с «путаной» отсюда нужно и поскорейча. Пока какой-нибудь «ясный сокол» меня на свой личный счет радостно повизгивая, не записал… Как там, в главной «опиумной книге» сказано – «Время геройствовать и время по углам ныкаться». Или это я сама сейчас придумала? Гм. Но идея-то правильная, пойду-ка я на соседнюю площадку сунусь. Глядишь, если с бреющего сходу садиться, может, и не успеют меня трехлинейными гостинцами накормить. Не зря же я в Саках посадку с любого ракурса отрабатывала? А у капитана Огиты наверняка для меня пиалка чая найдется…»

Определившись по сторонам света, она развернулась хвостом к авиабазе, и взяла курс на аэродром Учебного центра, где еще недавно летала против пленных японцев. Разглядеть что-нибудь в ночной мгле было сложно. Одно было хорошо, маршрут был знакомый и многократно пройденный. Убрав газ, и снизив скорость до 180 километров в час, Павла стала подкрадываться к своей цели… Уже подлетая ко второму аэродрому, «блудный начлет» весь превратился в слух, сбросив скорость до минимума. Будь в руках Павлы сейчас «ишак» или даже И-14, штопор был бы неминуем. Но большие крылья 97-го все еще держали в воздухе сильно облегченную, из-за выработки топлива, машину. И хотя «Котобуки» был намного шумней того же М-11, ей показалось, что вторая площадка встречает её тишиной. Это означало, что при некотором везении, имеется хотя бы один шанс из десяти на удачное приземление, не сопровождаемое гроздью свинцовых подарочков по мотору и кабине.

Однако, как ни готовила себя Павла к этой встрече, но аэродром все же открылся неожиданно. Чуть отвернув от летящего ей прямо в лицо ангара, она вышла к основному направлению посадки, и спустилась до двадцати метров. Впереди по курсу что-то темнело. В последний момент Павла увидела стоящую поперек полосы автоцистерну топливозаправщика и успела дернуть машину вверх, и сразу же убрала высоту скольжением на оба крыла. Колеса нервно коснулись поверхности, и тут же машина подпрыгнула обратно в воздух. Сердце пилота ёкнуло, но мужественная рука тут же снова вернула брыкающуюся «жрицу любви» на полосу. И на этот раз колеса, чуть скрипнув, нормально покатились по укатанному грунту. Выплеснувшаяся в кровь бурная радость моментально стряхнула титаническое напряжение, за что владельца тела ждала скорая и неотвратимая кара. Только и успевшая чертыхнуться Павла, лишь смогла осознать сильный удар, и рывок повисшего на ремнях тела. Машина, ударившись обо что-то колесами, выполнила смертельный цирковой номер. И, перевернувшись через кок винта, мягко приземлилась на верхнюю поверхность фюзеляжа. Подбежавшие к самолету бойцы охраны, прячась за крылом, опасливо пошевелили стволами винтовок висящее на ремнях тело пилота. Пилот был без сознания. Помня о суровой опасности получения нагоняя за излишнюю инициативу, они не решились ни стрельнуть в свалившегося прямо с неба пилота, ни вытащить его из кабины, и послали за начальником охраны. Тот не замедлил явиться, чтобы моментально узнать значительно более крупную, чем у японских пилотов фигуру начлета. Лишь после этого вернувшийся домой заместитель Горелкина был бережно извлечен из своего летательного аппарата и отнесен в помещение охраны. Еще через десять минут продолжающий командовать отражением налета на базу капитан Полынкин узнал по телефону о возвращении в лоно его нежного контроля, его же вечной головной боли по фамилии Колун.

/Черновой вариант продолжения от 01.12.2012года/

***

В кабинете начальника СТО снова было не протолкнуться от гостей. Причем в этот раз все они были «товарищами», то есть не проходили по различным делам, а вполне себе добровольно приехали, чтобы принять участие в беседе и последующей конференции.

— Товарищи ученые, сегодня наша пробная встреча с вашей научной группой, перед завтрашней расширенной конференцией по реактивным проблемам. То, что конференция секретная, думаю, нет нужды повторять? Все вы подписали допуски, и предупреждены о последствиях разглашения. Кроме того, многие из вас уже знают, что в этом году нашей страной достигнут существенный прорыв в области ракетостроения и сопутствующих дисциплин. Если бы не требования сохранения уровня наших достижений в тайне, то возможно было бы даже говорить и о мировом первенстве. Здесь мы собираем несколько таких же, как ваша научных групп, и с каждой из них проводим предварительные совещания…

— Ваше добровольное согласие на пятилетнюю работу над секретным проектом и сопутствующие этому ограничения, открывает перед вами двери для ознакомления с имеющимися достижениями, как нашими, так и иностранными. Перед началом нашей беседы я напомню вам график обсуждения запланированных к обсуждению вопросов:

1) Создание многоствольных реактивных артиллерийских систем на колесном и гусеничном ходу;

2) Создание легких многоцелевых реактивных систем для вооружения самолетов;

3) Создание управляемых зенитных ракет большой высотности и дальности;

4) Создание двигателей для реактивных самолетов всех типов;

5) Создание тяжелых дальнобойных ракет на железнодорожных стартовых установках;

6) Создание многоцелевых управляемых крылатых ракет воздушного, морского и наземного размещения.

— Товарищ Давыдов, а мы можем сегодня уточнить регламент работ, касающихся в первую очередь именно наших текущих и перспективных научно-прикладных исследований?

— Товарищ Уваров, вообще-то у нас сейчас здесь организационное собрание. Обсуждать научные вопросы мы сегодня как-то не планировали…

— А я как раз и интересуюсь организационными моментами, которые встанут перед нами в полный рост после этой конференции. Ведь именно эти моменты могут в дальнейшем ускорить или сильно замедлить наши работы. Об этом мы сейчас можем получить разъяснения?

— Хорошо, я постараюсь кое-что разъяснить вам. Вы сами уже видели образцы двигателей?

— Да, нам показали стендовые экземпляры. Но очень бы хотелось уточнить, какие именно направления опытных производств уже запланированы, вне зависимости от итогов конференции.

— Хм. Ну, что ж, извольте. Уже начато строительство четырех новых предприятий. Одно будет ориентировано на производство твердотопливных двигателей и жидкостных ракетных двигателей всех систем. Другое будет ориентировано на производство воздушно-реактивных двигателей (любых – и прямоточных, и турбинных, и компрессорных, и пульсирующих). Третье должно производить различные элементы двигательных систем и систем управления. А четвертое будет обеспечивать все три предыдущих производства специальными материалами и сплавами.

— Так что же получается?! Нас что, сразу после конференции запрут на одном из этих заводов, и не дадут продолжить уже начатые нами темы?

— Во-первых, товарищ Уваров, вы зря сейчас использовали слово «запрут». Наша партия никого не «запирает», запомните это. Она лишь призывает специалистов на штурм новых рубежей науки!

Профессор словно бы физически почувствовал тяжелый взгляд руководителя СТО, и ему сразу же расхотелось продолжать эту тему. Как ни крути, а то направление, которое он с еще несколькими энтузиастами довольно медленно двигал вот уже несколько десятилетий, внезапно получило фантастическую поддержку. Ради такого можно было и смирить свой гонор, которым, увы, наделены все ученые без разбору. Сидящий рядом с ним профессор Стечкин, даже сочувственно похлопал его по рукаву пиджака. Мол «не спешите коллега, скоро все само разъяснится». А Давыдов, улыбнувшись, продолжил, словно никакой крамолы тут и не звучало.

— Во-вторых, представители всех этих направлений будут активно общаться между собой во время ежемесячно проводимых так называемых «круглых столов» по научным проблемам. Ну и в-третьих, здесь в ВИАМ на базе имеющегося музея конструкций двигателей, сейчас создается Центр технической экспертизы и альтернативного конструирования. Кстати, вас и товарища Стечкина, как раз собирались оставить работать в этом центре. Хотя вам обоим наверняка придется наездами поучаствовать во многих направлениях работ в качестве консультантов и экспертов.

— Нельзя ли услышать поподробнее об этом вашем Центре?

— Хорошо, товарищ Стечкин, я попробую изложить вам концепцию и назначение этой новой организации. Фактически кроме собственно проведения экспертиз и выдачи рекомендаций, тот же Центр будет иметь и свои испытательные стенды, и свое опытное производство…

— Но, простите, для чего нужно это производство, если есть возможность все делать на заводах, которые также будут иметь свои опытные производства?

— Товарищи, я прошу вас меня не перебивать, иначе наша беседа бесполезно затянется…

— Простите, товарищ Давыдов, я хотел просто уточнить смысл такого дробления сил.

— Хм. А смысл такого, как вы говорите «дробления», до гениальности прост. К вам в Центр будут поступать готовые двигатели и запасные узлы к ним. Вы будете проводить их испытания на своих стендах. И на каждый проблемный узел или систему вы будете искать и находить несколько альтернативных конструктивных решений, выполняющих те же функции в моторе. Для этого вы сможете пользоваться уже имеющимися техническими решениями, например, подсмотрев принцип на музейных образцах. Либо вообще будете предлагать иную компоновку имеющихся устройств. Потом вы будете создавать пробные опытные образцы комплектующих, и оснащать ими несколько экземпляров моторов для сравнительных испытаний. И уже проведя часть своих испытаний, доказывающих принципиальную реализуемость новой схемы, вы будете отправлять образцы для дальнейших испытаний на производства, при этом оставляя себе их копии для дальнейшей работы и исследований.

На лице интересующегося доктора наук, осталось недоверчивое скептическое выражение. Такую схему работы ученый оценил невысоко, и слова майора ГБ явно не казались ему убедительными.

— Гм. Я вижу вам сложно принять это объяснение на веру. Тогда давайте рассмотрим эту схему подробнее. Вот, к примеру, к вам прислали на экспертизу четыре экземпляра опытных прямоточных двигателей Меркулова. Вы провели исследования и выяснили, что есть альтернативные схемы конструкции и формы камер сгорания и топливных форсунок, обещающие некоторые преимущества. На двух ПВРД из тех четырех, вы поставили новые камеры сгорания и топливные форсунки одного типа, а на двух других моторах поставили комплектующие другого типа. Убедившись на испытательном стенде, что все моторы нормально работают, вы два различных образца с новыми камерами и форсунками вернули на производство для сравнения. И к этому добавили начальные результаты испытаний и производственные карты. Потом завод сравнит то, что было с тем, что стало, и либо запросит у вас еще какой-то помощи, либо сам начнет тиражировать наиболее удачное ваше решение. Кроме того, такие же моторы будут испытываться в Раменском, и в Харькове на летающих лабораториях «Горын-1» и «Горын-2». И вот уже эти сравнительные данные так же поступят обратно к вам и на завод. Так, вам более понятно?

— Более-менее стало понятно. То есть вы хотите не только максимально использовать накопленный опыт производства агрегатов для поршневых систем, но и укорить обмен новыми решениями. Чтобы, образно говоря, «научный котел кипел сильнее». Я правильно понял вашу мысль?

— Хм. Вы нашли интересное сравнение для нашей концепции. Нам действительно нужно что-то вроде конвейера для новых интересных и перспективных идей и решений. И я рад, товарищи ученые, что наше взаимопонимание начинает, наконец, налаживаться. Ну что ж, а теперь я предлагаю перейти к собственно организационным вопросам предстоящей конференции…

Давыдов продолжал рассказывать, время от времени встречаясь глазами с научными работниками. А Стечкин уже начал немного рассеянно что-то набрасывать в небольшой коричневый блокнот…

***

Ночная атака была давно отбита. Подоспевшие пехотные роты, усиленные взводом БА-10 соседней мотобронебригады искали по сопкам остатки групп диверсантов. Вскоре к воротам авиабазы подъехала небольшая автоколонна. Впереди шла легковушка. Рядом с водителем красовалось мрачное как посмертная гримаса мировой контрреволюции лицо командира роты охраны. За первой машиной на грузовике ехало слегка покорёженное дюралевое тело пропахшего речной тиной истребителя. Зрелище было тоскливым. А Капитан Полынкин сейчас глядел на своего подчиненного со смесью веселья и досады. Голос лейтенанта был глух как уханье простуженного филина. Да и вид у него и у остальных бойцов охраны, вернувшихся с плацдарма, был неважный. Лейтенант пытался стоять по стойке «смирно», опираясь на самодельный посох. Ниже колена его нога была перевязана окровавленным бинтом поверх галифе. Взгляд его был еще более безжизненным, чем обычно.

— Товарищ капитан, ваше задание не выполнено. Вернее, выполнено частично.

— Вот как? Так вас, значит, частично можно поздравить с успехом?

— Никак нет. Вверенная мне группа смогла доставить только истребитель и оружие. «Кантонец» не выполнил ваш приказ, и ускользнул.

— И какой же способ «ускользания» он выбрал?

— Воспользовавшись помощью якобы еще одной нашей группы, он улетел с плацдарма на трофейном японском истребителе. Как командир группы я готов понести наказание. Остальные члены группы не виноваты.

— Гм. Смело. В одиночку отвечать за все решили? М-да. Вы пока вот что, лейтенант… Расскажите-ка мне, что «Кантонец» вообще делал на плацдарме? Какие отзывы о нем от наземного начальства?

— Майор Кольчугин и другие командиры рассказывали о якобы умелых и героических действиях лейтенанта Колуна при обороне плацдарма, и в наступлении навстречу группе прорыва. Бойцы моей группы и я сам видели, только его стрельбу из ракетных блоков по танкам и коннице противника, других достоверных сведений не имеется.

— Нет достоверных, поделитесь недостоверными.

— Гхм. Боец Румилов доложил, что «Кантонец», оставив его охранять ракетный блок, участвовал в атаке. При этом он якобы стрелял из огнемета по японскому танку, в результате чего танк был захвачен, и использован «Кантонцем» в атаке против конницы и японских позиций…

— А что вас смущает в этих сведениях?

— Я не верю в то, что «Кантонец» подвергал свою жизнь опасности для успеха этой атаки.

— А для чего же тогда он это сделал?

— Вероятно, он уже тогда знал о наличии на позициях японского истребителя, и выбрал наиболее удобный для себя способ побега к противнику.

— М-да. Что вот так прямо и улетел на японский аэродром на японском же самолете?

— Так точно, улетел. Я готов нести наказание.

— С вашим наказанием разберемся потом. А пока ответьте. Не проще ли было «Кантонцу» прямо с плацдарма просто взять да убежать к японцам? Ну, или хотя бы изобразить неисправность ракетных блоков, и не стрелять по японцам. Ведь насколько я понимаю, если бы не его действия, то японцы уже заняли бы плацдарм и захватили бы на нем всё. И ракетные блоки, и авиапушки, и самого «Кантонца», и заминированный им истребитель. Разве не так?

— Товарищ капитан. Я не могу оценивать тактическую ситуацию на плацдарме и боевой вклад «Кантонца» в успех обороны. Я просто не верю ему, и не вижу других выгод для него в его действиях. Да и к тому же поиски его мотивов, на мой взгляд, бессмысленны. Ведь «Кантонец» бежал с плацдарма к противнику.

— Вам что, сам противник сообщил об успехе этого побега?

— Никак нет. Но куда же еще ему бежать? Если только в Китай, где у него могли остаться связи.

— Э-эх. Вот что, лейтенант, идите-ка вы в санвзвод. Пусть доктор осмотрит ваше ранение. Да и заодно поинтересуйтесь, не пришел ли в сознание «Кантонец».

— Он здесь?! Попался нашим истребителям? Сбили!?

— Нет, лейтенант, не сбили… Такого еще, попробуй, сбей. Всего раз японским зенитчикам повезло, да и то, я думаю, в последний. К нам он сюда на трофее прилетел. Вам ясно?

— Так точно, товарищ капитан.

— И час назад мне звонил Бочков, тотальный контроль с «Кантонца» можно снимать. Им пройдены все возможные проверки. Теперь мы его будем просто охранять. Так что идите, лейтенант, тут и без вас дел невпроворот. Да, и там, на больничной койке допрашивать его не пытайтесь, я утром с ним сам побеседую, если очнется.

Видимо последние новости окончательно подточили волю и силы героически раненого в этом нелегком рейде лейтенанта, и он покачнулся. Подскочивший боец охраны подхватил его под руку и по кивку капитана Полынкина повел сдавать сгорбившегося лейтенанта в руки волшебников медицины. На лице провожающего из взглядом капитана, застыло выражение вселенской скорби…

***

В кабинете генерала Мориги было тихо. Подполковник знал о вечернем поражении японской авиации и прорыве большевистского отряда на северный плацдарм. Еще он знал, что вины его самого и его подчиненных в этом не было, они сделали все что могли. Но он также понимал, что кто-то должен ответить за эту досадную неудачу, и был готов ко всему. Сегодня на его офицерском поясе висел короткий меч для харакири. И офицер был готов к смерти, как и положено самураю.

— Вам есть, что сказать мне?

— Ваше превосходительство, похоже, большевики перехитрили нас. Из семи шутаев. принимавших участие в налете два практически уничтожены, остальные сильно обескровлены.

— Сколько самолетов исправно и может быть использовано?

— Подсчет еще ведется. Но к немедленному вылету готовы не более трети машин.

— Вы уверены в этих данных?

— Боюсь, они даже немного оптимистичны, генерал-доно.

— Хм. И как же вы, начальник разведки, можете объяснить вашему командиру такие результаты?

— Ваше превосходительство, у меня почти готов письменный доклад…

— Не до докладов сейчас! В чем причины этой трагедии? Я вас слушаю, подполковник…

— Коммунисты быстро учатся. По докладам летчиков, в вечерних боях над мобильной группой противника и над плацдармом русские истребители широко пользовались радиосвязью. Уже это резко уменьшило наше обычное преимущество в боевом взаимодействии. Кроме того, начальник радиослужбы майор Камиро доложил о новой военной хитрости противника. Внезапно пилоты услышали по радио громкие команды на японском языке…

— Что за команды там звучали?

— В основном наши боевые сигналы, вроде таких как: «уходи из-под огня», «они на хвосте» и некоторые другие. Причем все фразы произносились без малейшего акцента. Некоторым пилотам даже голос показался знакомым, поэтому они, не раздумывая, выполнили маневр уклонения. Из-за этого несколько атак не увенчались успехом, а противник этим воспользовался и смог перехватить инициативу в бою.

— Хм. Они свою слабость сделали своей силой… Опасный и умный противник. Что еще вы узнали?

— Еще по докладам технических служб… Ваше превосходительство, возможно, мы неверно оценили калибр их орудий…

— Что вы хотите этим сказать?

— В маневренных боях против истребителей Поликарпов-16 значительная часть пробоин была получена не крупнокалиберными пулеметами, как нам сначала казалось… А скорострельными орудиями калибра примерно 0,8 дюйма. По всей видимости, это нечто вроде наших новых орудий тип 99, или швейцарского «Эрликона».

— А как же наши сбитые крупными снарядами бомбардировщики? Я сам слышал по радио, что их атаковали «Нагинаты». Один из самолетов загорелся от прямого попадания с большой дистанции. Как быть с этим?

— Ваше превосходительство, «Нагинаты» действительно были замечены над полем боя. Но, возможно, опыты с мощными орудиями не вполне удовлетворили руководство большевистских ВВС, и они решили попробовать и другие системы.

— Не будем гадать, Сабуро. Наличие «Эрликонов» у противника пока ничего доказывает, и не отменяет поставленных нами ранее вопросов. Доложите, что там по самой операции «Нагината»?

— Самые последние сведения мы получили сегодня днем от подчиненного генерала Гендзо, майора Шошуги. Их разведчикам удалось установить контакт с одним нашим пленным пилотом. А через него и с остальными пилотами-тошибу.

— Я хочу знать про этого человека все. Вы узнали, кто это?

— Это сбитый семь месяцев назад над Нанчаном младший лейтенант флота Тахиро Конда. Запрос его командованию вместе со сделанной с большого расстояния фотографией был отправлен разведкой пять дней назад.

— Его личность уже подтверждена?

— Да, это точно он. Правда, его долгое время считали погибшим. Он даже получил посмертное представление на награду за три сбитых китайских самолета. Прошедшей зимой он потерял брата, который служил в пехоте здесь на Квантуне. Из всей семьи сейчас у Конда осталась только сводная младшая сестренка в возрасте семи лет и тридцатидвухлетняя мачеха. Его отец умер этой весной, узнав о смерти своего последнего, как он думал, старшего сына.

— А что по другим пилотам? Удалось ли узнать кто они?

— К сожалению, эти сведения Конда нам не передал, опасаясь провокации. Сам он предложил нашему агенту, поддержать восстание, которое поднимут пилоты.

— Что ж, вот это уже действительно хорошая новость. Хотите что-то добавить?

— При этом пленные пилоты-тошибу готовы взорвать находящуюся на аэродроме технику. Это, если не удастся ее угнать, как это сделал подпоручик Мицудо.

— Уже поручик. Командование решило повысить его в звании и наградить. Армии императора нужны герои. Продолжайте свой рассказ, подполковник.

— «Нагинат» на аэродроме, к нашему сожалению, нет. Но зато там есть учебные одноместные и двухместные истребители и учебные самолеты. Сам Конда понимает, что большинство пилотов, во время восстания погибнет, и утверждает, что все они готовы к смерти. А мы надеемся, что они, хоть и с риском для жизни, смогут изнутри оказать нам помощь в проведении операции «Нагината». В идеале кому-то из этих пилотов мы хотим доверить перегонку самолета в Маньчжоу-Го.

— Это мы уже обговаривали. У вас все?

— Ваше превосходительство, дислокация двух аэродромов нам теперь точно известна, и моя служба подготовила предложения по внезапному удару скоростными бомбардировщиками… Это на случай провала наземной операции.

— Провала быть не должно. Вы поняли меня, Сабуро?! …Ну что ж, меня радует ваша активность. И я, и генерал Комацубара, также оценили оперативность предоставления разведданных о прорыве мобильной группы противника в сторону северного плацдарма красных. Жаль только, что наших сил брошенных на уничтожение той группы оказалось недостаточно. А вот, что касается постоянно запаздывающих сведений о новшествах, применяемых большевиками, меня пока снова не устраивает работа ваших подчиненных. И сейчас у вас есть всего одна попытка изменить мое мнение о работе разведки. Если при помощи ваших людей и людей генерала Гендзо на нашем аэродроме, наконец, появится новый русский самолет, то у меня не будет больше к вам претензий. Идите, подполковник…

Начальник воздушной разведки вышел. А генерал задумчиво подошел к стене, и медленно провел кончиками пальцев по отделанным серебром ножнам, лежащей на ореховой подставке катаны.

/Черновой вариант продолжения от 20.12.2012года/

***

Беседа длилась долго. Конструктор рассказывал о новых результатах испытаний своего скоростного бомбардировщика. В сотый раз, новыми словами объясняя, как это он при тех же двигателях, что и у СБ, добился прибавки почти полутора сотен километров скорости без потери нагрузки. Потом его спрашивали о трудностях проектирования и постройки скоростного одномоторного истребителя. Александру нравилось сыпать терминами. Рассказывать об уже побежденных проблемах. Да не кому-нибудь, а самому руководителю партии. И он рассказывал о новых задачах, о планируемых ТТХ нового истребителя, не без гордости отмечая его будущее превосходство над германским «Мессершмиттом». Его слушали… Слушали спокойно и благожелательно. Иногда в глазах собеседника загорался какой-то вопрос, но вслух не произносился. А Александр, будто бы не замечая этого, все сыпал и сыпал терминами, сравнениями и обещаниями скорого триумфа. Он умел это делать. Откуда взялись эти ораторские умения? Да кто ж его знает. Как-то так с юности повелось, что в беседе ему часто удавалось переубеждать даже намного более умудренных знаниями и опытом оппонентов. Где не справлялась эрудиция, там он брал эмоциональным напором, где не справлялся напор, там подключал логику. Наверное, это и есть талант собеседника. А талантливый человек обычно талантлив во многом. Хотя вряд ли во всем. И видимо его собеседнику нравилось это сочетание качеств. Но слова гостя все же немного раззадорили хозяина кабинета, потому что уже перед самым концом разговора вождь, наконец, прямо спросил своего молодого гостя.

— Скажите, товарищ Яковлев, а что вы думаете об установке на ваши самолеты реактивных моторов? Что из этого может получиться?

Вопрос прервал поток красноречия гостя, и вызвал небольшую паузу в беседе. На лбу молодого конструктора собралось несколько неглубоких морщин. Он явно не ждал такого вопроса, но вдохновленный доверительным тоном беседы и предыдущими похвалами его таланту, не спасовал и тут.

— Товарищ Сталин. Пока мы в КБ не думали о таком развитии проекта. Но если партия и вы прикажете мне, то я готов начать прорабатывать вопрос установки таких моторов на И-26 и ББ хоть завтра. Если будет такой приказ…

— А без приказа вы бы стали просить поставить вам такие моторы?

— Когда такие моторы станут выпускаться серийно и превзойдут поршневые двигатели, тогда я непременно обращу свое внимание на их использование в новых авиационных конструкциях.

— Только на новых? Чем же ваши теперешние самолеты для этого не подходят?

— Товарищ Сталин. Наши машины действительно создавались и создаются как скоростные самолеты. Но ни одна из них не рассчитана на работу совместно с реактивными моторами. Боюсь, в погоне за двумя зайцами мы просто окажемся у разбитого корыта. Здесь нужно очень хорошо подумать, прежде чем принимать такое решение. И потом, вы же сами говорили, что пусть американцы строят свои самолеты за два года, а мы будем строить новые истребители за полгода-год. А установка на самолеты нашего КБ таких опасных и не отработанных моторов, о которых пока вообще ничего неизвестно, может сильно замедлить получение готовых прототипов…

— Хм. «Таких опасных моторов»…

Вождь, процитировав собеседника, замолчал, и Яковлев запнулся, не в силах продолжить свои аргументы. Он уже понял, что сказал что-то не то, но не знал как теперь продолжить беседу.

— Хорошо, товарищ Яковлев. Наверное, вы правы. У русского народа есть на этот случай хорошая пословица – «коней на переправе не меняют». Поэтому мы не станем вас больше беспокоить с установкой реактивных моторов. Работайте над своими скоростным истребителем и бомбардировщиком. Помните, вы должны победить Мессершмитта еще на чертежных досках. Чаще говорите с Климовым, пусть он думает о дальнейшем развитии своих моторов. И еще… Вы читали письмо пилотов ВВС?

— Простите, какое?

— Очень жаль, что не каждый из наших пилотов готов написать такое письмо. Если бы так поступали все, то мы давно уже победили бы, как это у вас говорится, «детские болезни» нашей авиации. Поэтому попросите копию письма у товарища Поскребышева и обязательно почитайте. Летчики там, в одном из разделов, пишут о требованиях к унификации авиапарка. Там есть очень важные высказывания о том, что недопустимо для советской авиации. Например, использование неподходящих друг к другу электрических разъемов и штуцеров высокого давления. А также о максимальной унификации типовых запчастей к самолетам и двигателям для упрощения ремонта в полевых условиях. Вот об этом подумайте. И помните, товарищ Яковлев, нашей стране очень нужны самолеты, превосходящие самые лучшие самолеты мира. Такие самолеты, на которых будет не слишком сложно летать, и которые будет легко ремонтировать прямо в действующих частях. И наша партия… Партия рассчитывает на вас.

— Мы конструкторы оправдаем доверие партии. Сделаем все возможное и невозможное.

— Это хорошо, что вы все-таки готовите себя и к «невозможному» тоже. Нашему советскому народу под руководством партии уже приходилось совершать «невозможное». Мы не боялись опасностей и не будем их бояться. Не забывайте об этом. Идите, работайте. Всего доброго вам, товарищ Яковлев.

— Всего доброго, товарищ Сталин.

«Ладно, пусть каждый делает свое дело. Этот юноша хоть и талант, но даже он оказался каким-то близоруким… Или, может, все-таки прав он, а не немцы с англичанами? Да-а. Вот и думай тут, что на самом деле лучше. То ли пять винтовых истребителей делать, то ли один реактивный. Но мы все-таки не станем ставить только на одного рысака – как говорил мой отец «не бывает слишком большой запас гвоздей, а бывают недоделанные сапоги». А мой отец… Бог ему судья за все, что он сделал плохого, и все же он был хорошим сапожником…»

Дверь из приемной снова открылась, пропуская мужчину с озабоченным взглядом красных невыспавшихся глаз. Пенсне он держал в ладони. В другой руке была синяя папка с документами.

— Разрешите, товарищ Сталин.

— Проходите. Вы смогли восстановить связь с вашим берлинским товарищем?

— Пока только получили его условный знак, что все нормально. Сам он уехал в командировку на Балтику.

— Зачем уехал и куда?

— Мы предполагаем, что на один из островов. Может быть Свинемюнде, или какой-то другой. А вот зачем… Есть предположения, что где-то в том районе немцы создают закрытую зону для испытаний нового оружия. В таком контексте для обеспечения безопасности этого района привлечение лучших специалистов Гестапо по охране вполне закономерно.

— Так-так. Значит, все-таки затевают что-то. Неужели тот ваш «полушпион» не обманул? Очень интересно!

— «Полушпион», по сообщениям Бочкова, сначала воевал с японцами за рекой на плацдарме, а потом пытался взорвать себя гранатой, чтобы не достаться в плен маньчжурским белогвардейцам. К счастью остался жив и даже перегнал в Монголию новый трофейный истребитель.

— Это хорошо, что он не боится умирать за Родину. Но все равно, присмотритесь к нему еще повнимательнее. Что еще у вас на сегодня?

— По конференции реактивщиков требуются уточнения. Вот предварительные планы обсуждений.

Сталин углубился в чтение, иногда попыхивая трубкой. Через полчаса он оторвал взгляд от текста.

— Планы хорошие. То есть, получается, у нас скоро появится сразу много всякого реактивного оружия. А не выйдет ли как с пушками Курчевского? Деньги потратим, а результата не будет. А? Вспомните РНИИ. Вокруг такого дела и то целую кучу врагов собрать умудрились.

— За результаты должны ответить наши ученые. Курчевский все-таки был скорее кустарем-одиночкой. А здесь будут работать все-таки научные коллективы. А по РНИИ мы сейчас многие дела пересматриваем. Похоже, мой предшественник просто заигрался. Или кто-то ему хорошенько прополоскал мозг…

— Вы хотите сказать, что в реактивном институте некоторых арестовали ошибочно…

— В том, что ошибки у следствия были, я уверен. Но самое главное, арестовав людей, Николай так и не придумал, как их все-таки правильно использовать. А время-то ушло. Наши враги уже начали обгонять нас. И сейчас, товарищ Сталин, каждая копейка не вложенных вовремя денег обернется рублем, когда нам потребуется их ускоренно догонять. Я предлагаю опередить.

— Значит, товарищ Берия, «копейка рубль бережет»? Ну-ну.

— Да, и потом… Уже есть предварительные результаты боевых испытаний и реактивных снарядов и самолетов с реактивными моторами. Конечно, картина пока неполная, но уже сейчас можно сказать при массированном применении такого оружия против авиации и наземных войск можно добиться не только огневого поражения целей, но и деморализации противника. Бои за центральную и северную переправы через Халхин-Гол это подтвердили. Правда, противник, а с ним и командующий Первой армейской группой Жуков вместе со штабом убеждены, что там применялись авиапушки и бомбы. Но это-то как раз хорошо для обеспечения секретности.

— Ну что ж, значит, будем строить эти заводы, и создавать новый вид оружия. И хотя у страны не так уж много золота, но на такое важное дело мы, пожалуй, кубышку откупорим…

***

— Ты, товарищ Локтионов, нам тут комедий не устраивай! Какая тебе тут еще статистика?! И без статистики все ясно. Потеряны самолеты! Восемь штук за два дня, словно корова языком слизала. Ладно бы у Смушкевича в Монголии, так нет, прямо в округах, где даже серьезных учений в это время не проводилось. В общем, не надо нас тут за дураков держать, объясняй нормально. А то причин катастроф мы от тебя пока так и не услышали. В чем эти причины, командарм?!

— Товарищ маршал. Если говорить о причинах этой аварии. Да-да, не катастрофы, а аварии, то их не так уж много…

— Восемь потерянных самолетов – это, по-вашему, не катастрофа?! Странный взгляд на потери у командарма Локтионова.

— Если мне позволят продолжить, то причины я озвучу… Что же касается терминологии, то «авария» или «катастрофа», определяется очень просто. Есть гибель людей, значит, «катастрофа». Если пострадала только техника, то авария.

— Это как же вы так умудрились восемь самолетов потерять, что все люди живы? Они, что у вас там, спьяну из кабин с парашютами попрыгали?

— Нет, товарищ Мехлис, не спьяну, и не попрыгали. Я не знаю, что доложили вам об этом происшествии, но ситуация, в общем-то, простая. 48-я авиабригада ожидала прилета комиссии ЦК… Встреча представителей ЦК и другого равнозначного начальства в ВВС происходит всегда одинаково. Все самолеты выстраиваются на стоянках, чтобы прибывшие могли сразу же осмотреть состояние матчасти.

— А зачем это делается? Чье это требование?

— Это, товарищ командарм, требование устава внутренней службы от 1937 года. На моей памяти, за единственный раз, когда это требование полностью не было выполнено, командир 4-й бригады был снят с должности с формулировкой «за отсутствие порядка во вверенной части».

— Хорошо, продолжайте.

— Примерно за час до прилета комиссии, на аэродром «Ягодное», на ту же площадку стал заходить аварийный ПС-40, приписанный к штабу округа. У него в воздухе отказали рули. Пилот мог бы, наверное, выпрыгнуть с парашютом, но у пассажиров самолета парашютов не было. Поэтому он попытался спасти и людей и машину. Надо признать, что опыта посадки самолетов с практически не работающими рулями, у пилотов наших ВВС до этого случая не было. В таких ситуациях пилоты всегда покидают самолет, постаравшись перед этим увести его подальше от людных мест. Здесь же, пилот капитан Омелин принял единственно правильное решение садиться на широкую полосу авиабазы. Даже с заклиненными рулями шанс посадить машину у него все-таки был. И он его, как смог, использовал.

— Ну, а что с остальными разбитыми самолетами? Они-то как пострадали?

— Когда самолет капитана Омелина после первого касания отскочил от земли, его развернуло, и понесло на выстроенные вдоль полосы И-15. После сильного первого удара, отбросившего легкий истребитель в сторону, транспортник еще раз развернуло, и он врезался в другие стоявшие рядом машины. Уже после этого аппарат остановился. По счастью, пожара не случилось.

— Раненые есть?

— Кроме ушибов, других повреждений у пассажиров и пилота нет.

— А техника?

— Три И-15 подлежат списанию. На остальных, после замены разбитого оперения и выполнения среднего ремонта, можно будет летать. ПС-40, как это ни странно, почти не пострадал. Замены потребуют винты, колеса и некоторые детали шасси. Что же до статистики аварийности…

На лице главного члена комиссии Ворошилова появилась гримаса неудовольствия.

— Извините, товарищ маршал, но я считаю необходимым доложить, что после введения новой системы контроля, опробованной в соединениях ВВС первой линии, количество необоснованных аварий в ВВС уже снизилось примерно в три с половиной раза. С начала июня мы стали вводить новые правила фиксации всех этапов проводимых ремонтов летной техники, и всех этапов предполетной подготовки. А после полета экипажи пишут свои отчеты. Потом сводим всю эту бухгалтерию, и обычно сразу же находим нестыковки. Теперь у нас всегда имеется возможность практически полностью восстановить все обстоятельства, предшествовавшие любой аварии, и выяснить ее действительные причины. А чаще всего, становится возможным вообще не допускать аварий, вылавливая ошибки и нарушения отдельных разгильдяев в самом начале. Фактически, всего за месяц было выявлено полторы сотни случаев безалаберного отношения к подготовке полетов. Тридцать таких нарушителей были временно понижены в звании, пятеро уволены из ВВС, остальные получили другие взыскания даже за мелкие проступки. ВВС не может позволить себе терять обученные кадры, но откровенных «временщиков» мы будем отсеивать жестоко. И самый главный результат наших нововведений таков. Скрыть следы своей причастности к аварии стало намного сложнее. Так что теперь и диверсиям сможем намного эффективнее противостоять.

— Так что же это? Получается, мы тут с товарищами ложную тревогу поднимаем? Так, значит, товарищ Локтионов?!

— Я, товарищ Мехлис, считаю, что вот такой «ложной тревогой» кто-то умело ввел в заблуждение наше командование. О целях таких действий у меня предположений нет. А вот вашу помощь и заботу о нашей советской авиации, мы, командиры ВВС, ценим высоко. Если бы вместо вот такого нормального разбирательства по существу дела, комиссия и командование РККА, поддавшись на эту провокацию, без разбора применили бы санкции… То боевой учебе и работе ВВС, как и внедрению наших новшеств, был бы нанесен серьезный вред. Сомнений в этом быть не может. Именно за ваш тщательный и беспристрастный подход в расследовании рассмотренного инцидента, мы с товарищами командирами от лица ВВС хотим поблагодарить членов комиссии. Одновременно мы готовим ходатайство об изменении для ВВС положений устава внутренней службы, касающихся выстраивания летной техники на аэродромах. Нам, товарищи, в этот раз очень повезло, что вместо вражеского авианалета на нашу авиабазу свалился всего лишь транспортный самолет.

— Да уж «повезло»…

— …Будь вместо него серия бомб со скоростного бомбардировщика противника и результат был бы гораздо более плачевный. Вот поэтому мы считаем необходимым запретить в ВВС выстраивание самолетов в линию на аэродромах даже в мирное время. Ведь от выполнения этого уставного требования страдает безопасность техники и людей, и как следствие, боеготовность авиационных частей.

— Ладно, командарм. К ВВС вопросов у нас нет. Со своими предложениями по уставам обращайтесь в строевой отдел. А мы с товарищами вас поддержим. Вы и сотрудники штаба ВВС свободны.

— Есть быть свободным, товарищ маршал. Всего доброго, товарищи…

Одетая в синюю форму четверка откозыряв, покинула помещение. Когда дверь за Локтионовым и штабными командирами ВВС закрылась, Ворошилов вышел на середину комнаты и развернулся лицом к членам комиссии. Его поначалу негромкий голос, вдруг зазвучал громовыми раскатами.

— Это что за бардак тут у нас? А? Я вас спрашиваю?!! Мать вашу, «поверяльщики» хреновы!!! Значит так… Того, кто готовил нашей комиссии материалы для проверки ВВС разжаловать нахрен в красноармейца, и на Север его отправить служить. И пять лет… Слыхали меня?! Пять лет, чтоб он там с оленями в обнимку спал, Даже на побывку ни на день не отпускать оттуда этого гада. Нехрен такому в нашем управлении делать. Я вам покажу, как из командования РККА клоунов делать!

***

Павла не хотела просыпаться. Колесно-рельсовый перестук звучал для нее уютной убаюкивающей мелодией. Состояние между сном и явью, раскрепостило фантазию, и Павла вдруг захотела, чтобы это был не просто поезд. Ей внезапно пригрезилось, что все это происходит с ней в детстве. В интернате она часто мечтала, чтобы когда-нибудь нашедшие ее папа и мама вот так же усадили ее в поезд, и повезли куда-то далеко-далеко. Чтобы вот так же стучали колеса. Чтобы, боясь потревожить ее сон, негромко переговаривались обретенные родители. Чтоб звенели стаканы в подстаканниках и шуршали разворачиваемые на столе гостинцы, своим запахом рождая сонные ленивые желания…

— Товарищ майор, мы уже подъезжаем, вам и вашему подопечному скоро выходить?

— Не беспокойтесь, товарищ, у меня все под рукой.

— У менья тоже…

Шаги проводника стали удаляться, а краткий обмен репликами, безжалостно развеял туман ностальгического полусна. И хотя глаза еще были закрыты, Павла стала не спеша восстанавливать логический контакт с реальностью.

«Эх, такой сон ведь похерили, гады! Это что, мы в санитарном поезде катим? Я же вроде бы только что в Монголии была. Японский истребитель там на полосу сажала. И откуда это в «автолошадной» Монголии поезда? Или это уже Транссиб? А, может, я вообще не там… То есть как не там?! То есть, Монголия… Неужели мне все приснилось! И учеба, и война, и ребята. И Харьков, и Житомир, и Саки, и все наши успехи. Только бы не это! Если это правда, то я снова яду выпью, но на этот раз не втихаря, а прилюдно, как в индийском кино. И перед этим, я еще для усиления экранного эффекта, длинную забористую тираду на «Великом Петровском загибе» выдам. Стоять! А это что еще?!».

Павла в ужасе открыла глаза, оглядываясь и прислушиваясь. За закрытой дверью в коридоре звучал диалог на настоящем немецком языке. Причем его содержание, прекрасно слышимое в купе, окончательно вышибало почву из-под ног героического ветерана японо-монгольской войны.

— Это все глупости, господин майор. Ваше командование в Москве уже сделало абсолютно правильные выводы в отношении способов достижения европейской стабильности. Ведь именно титаническими усилиями нашего фюрера Европа в очередной раз спасена от кровопролитной бойни.

— Но ведь война все-таки случилась, господин Брюнер.

— Это даже не война, дорогой майор. Это скорее полицейская операция. Когда-то эти земли уже были германскими. Вы же не станете отрицать, что германская речь как государственный язык и ранее звучала на улицах городов, которые теперь снова вернулись под крыло империи.

— Кроме Варшавы?

— Да, кроме Варшавы. Но не забывайте, мой друг, что русская речь как государственный язык на улицах Львова также является новейшим достижением «дипломатии пушек». А оценки, хорошо это или плохо, давайте оставим политикам наших стран. Ведь мы с вами в очередной раз просто с честью выполнили свой долг.

— И вы действительно считаете, что крупной европейской войны в ближайшие годы не будет?

— Крупных войн вообще больше не предвидится. Да у кого сейчас в Европе есть силы воевать годами? Франция? Нет, это карточный домик с массивным фасадом «Мажино». Британия? За своим «замковым рвом» они снова трусливо отсидятся, «воюя» лишь на страницах газет. Кроме туземных войск и канадцев, их армия состоит из одних сопливых мальчишек, а все их ветераны сидят в колониях и борются с местными бандитами. Ну а остальные страны Европы… На их военные парады просто смешно смотреть. Нет, это для наших с вами стран не противники. Вы слышали? Уже больше месяца, как они объявили нам войну, и за это время не сделали ни единого выстрела. Ну, и что это, по-вашему, такое? А? Нет, дорогой майор, в наше время долгие войны ушли в историю, остались лишь быстротечные кампании победителей и уродливые маневры трусов…

«Елки-палки, хохдойч! Это куда же мы тогда едем?! И вообще, откуда на Транссибе германцы? Дипломаты, что ли?».

В этот момент дверь купе неожиданно отъехала. На пороге стоял незнакомый майор ВВС. Своим внимательным взглядом серых глаз он оглядел застывшее в ожидании продолжения лицо лежащего.

— Павел Владимирович. Уже пора подниматься, подъезжаем.

— К-куда подъезжаем?

— К Берлину. Поезд следует по графику. Собирайтесь, осталось минут двадцать пять-тридцать.

— Хорошо, я скоро.

«Обалдеть! Через полчаса Берлин. Может, меня в качестве подарка прямо к Гитлеру везут?».

Новая синяя парадная форма с белой рубашкой и галстуком стремительно облекла мускулистую фигуру. Застегивая пуговицы, Павла вгляделась в свое зеркальное отражение. Только сейчас она обратила внимание на одинокую шпалу в петлицах, и тлеющий рубиновым огнем пятиконечный орден.

«Когда вручить-то успели? Я же вроде даже отчитаться за боевую работу не успела? Во дают, тихушники!».

Уже повернув и чуть сдвинув вправо ручку двери, она вдруг удивленно заметила щелчком треснувшее стекло зеркала, пробитое аккуратным пулевым отверстием прямо напротив ее груди. Лишь через мгновение она почувствовала какой-то удар, боль и глаза затянуло тьмой. Последняя мысль, которую успело родить угасающее сознание, звучала обидой – «Все-таки нашли меня гады! Ненавижу!»…

…

— Тихо-тихо! Павел Владимирович, успокойтесь! Вам сейчас лучше?

«Опять! Ну… Даже сдохнуть нормально не дадут, сволочи! И что вам еще от моего скелета нужно!».

— Кто вы? И где я нахожусь?

— Вы на базе особого авиаполка в палате санвзвода. Голова не болит?

— Вроде нет.

— Ну, вот и славно! Вам еще сильно повезло. Предыдущий владелец аппарата был низкорослым, поэтому вам прицелом подбородок и скулу зацепило. Практически апперкотом. Будь вы чуть пониже ростом, без глаза бы остались.

— Так я, правда, на базе?!

— Лежите-лежите! Вот вставать вам пока не надо. Сейчас вам принесут завтрак, а через час к вам капитан Полынкин обещал зайти. Так что постельный режим пока соблюдаем, а уж там видно будет.

— Спасибо, товарищ военфельдшер. В зеркало-то можно посмотреться.

— Вот, держите. Сколько угодно любуйтесь на свои приобретения.

— Да уж, «приобретения». Хороший такой синячок. Зубы-то целы у меня?

— Все ваши зубы на месте, не беспокойтесь. Лежите, отдыхайте…

«М-дя. Хороший отдых. Я вообще, хоть когда-нибудь научусь без приключений служить? А?! Или просто судьба у меня теперь такая? Впрочем, какую я сама и заказывала. За то теперь мне точно не до скуки будет. А чекисты… Гляди-ка! Даже пистолет у меня не отобрали, вон на спинке кровати ремень с кобурой висит. То ли сами меня провоцируют, то ли хрен поймешь. Ладно, руки мне не вяжут, в ребра не пинают, значит, живем и соблюдаем режим. Когда еще вот так полежать удастся? Стоять! Нахрен этот режим! Как там ребята?! Все ли вернулись? Потери есть?!».

Павла слегка покачнувшись, села на кровати. И, пытаясь унять моментально начавшееся головокружение, стала натягивать галифе. В который уже раз жизнь к ней постепенно возвращалась. И эта жизнь не терпела каких-либо послаблений для своего регулярно страдающего тела…

/Черновой вариант продолжения от 24.12.2012года/

***

Аэродром был новый с едва укатанной полосой и армейскими палатками между двух небольших холмов. Эта площадка была специально удалена от Тамцаг-Булака десятка на три километров, чтобы уменьшить количество зрителей. А рассмотреть на ней можно было много всякого. Теперь, когда секретная полуреактивная техника вынужденно покинула свою авиабазу и на время стала бездомной, командование решило ввести специализацию и расширить планы испытаний. Командированный в Монголию Петровский предыдущим вечером уже получил благодарность начальства за отличное командование авиаподразделениями, прикрывшими северный плацдарм, и неожиданному новому назначению сопротивляться не стал. И хотя опыта руководства такой авиачастью у полковника не было, отказа тут быть не могло. Ни Горелкин, ни другие пилоты при всем желании не могли его заменить до завершения специальной операции НКВД, поэтому Петровский как коммунист просто очередной раз подставил свое плечо. Вот поэтому подчиненному полковнику «огрызку особого авиаполка» вместе с присоединенной к нему эскадрильей перехватчиков И-153, теперь предстояло продолжать испытания секретной техники отдельно от полка. Ну, а помимо испытаний, была у командования надежда, навсегда отвадить японских разведчиков от главного аэроузла советско-монгольской авиации.

Полковник оглядел выстроенный личный состав. Рядом с пилотами майора Грицевца, стояли семь пилотов особого авиаполка. Восьмым был он сам. Два десятка достаточно опытных истребителей. Правда, трое из них еще недавно были испытателями НИИ ВВС, но и у них уже был боевой опыт. Наверное, меньше всего современного боевого опыта было у самого полковника. Но у него был свой долгий опыт командования боевой частью ВВС и опыт боев на КВЖД. Так что, среди пилотов «зелени» не было, и состав группы оказался практически однородным. Недостатки знаний и опыта у одних взаимно компенсировались наличием таковых у других. Петровский вгляделся в лица отданных под его командование воздушных бойцов и почувствовал их нетерпение. У троих из подчиненных Грицевца на груди уже красовались ордена. Да и собственная звезда Героя на гимнастерке майора, казалось, должна была делать его в глазах сослуживцев полубогом. Между тем на лице комэска застыло выражение спокойного внимания. «Звездить» он и не думал.

«Да-а. Хорошие ребята мне нынче достались. Кабы не лучшие из лучших в ВВС. Гм. Вроде не особо зазнаются, вон, как галчата своей мамке в рот глядят. Значит, послужим с ними. Ничего, что орденоносцы, сработаемся…»

— Товарищи. Ваша часть уже имеет большой опыт боев в мае и июне. Да и сбитых у вас побольше, чем у нас будет. Многие из вас даже награждены орденами. Для нас большая честь служить вместе с такими бойцами. А служба у нас с вами теперь будет непростая. Сейчас мы вам расскажем о новой авиатехнике, которую вы пока еще не видели и в бою не использовали. Если честно, вчера вечером я и сам впервые опробовал это новейшее сверхсекретное оружие, хотя знал про него уже весной. Техника новая и для надежного освоения придется нам тщательно изучить тот опыт эксплуатации, который уже накоплен, и для начала я познакомлю вас с нашим главным инструктором.

— Капитан Супрун,

— Я.

— Выйти из строя.

— Есть!

— Вот, товарищи, прошу любить и жаловать. Капитан Супрун знает об этой технике не понаслышке. Мало того, что он испытывал образцы таких самолетов еще в июне под Москвой. У него на личном счету, помимо пары китайских трофеев, уже имеются два сбитых здесь в Монголии вражеских самолета-разведчика. Причем сбитых с помощью этой самой техники. Нам есть чему поучиться друг у друга. Вчера и сегодня капитан обучал меня запуску на самолете нового оборудования, предназначенного для высотного и скоростного перехвата. И вот теперь и у меня тоже за спиной имеются два небольших полета на мотореактивном истребителе И-14РУ. Этого, конечно же, еще слишком мало. И хотя сам я месяц назад видел работу еще самых первых таких ускорителей, все же самостоятельно запускать их в первый раз мне было немного страшновато. Но ведь мы с вами, товарищи, советские летчики. Мы не имеем права давать волю своему страху. Вот поэтому с сегодняшнего дня мы все начинаем учиться летать с реактивными моторами на крыльях. Кроме всего прочего, будем учиться держать в воздухе радиосвязь, и между собой, и с воздушными наводчиками. Вот в этом я сам смогу многим помочь, спасибо моему новому опыту. Начлетом нашей особой группы назначается капитан Супрун. Он и будет отвечать за освоение нашей группой новой техники и новых приемов воздушного боя.

Испытатель замер слева от полковника лицом к строю.

— А моим заместителем назначается всем вам хорошо известный майор Грицевец. Выйти из строя. Майор теперь отвечает в нашей части за организацию службы высотного перехвата.

Майор также вышел из строя и замер справа от Петровского.

— Товарищи летчики. Скоро, те из вас, кто первым освоит новую технику, станут пилотами боевых мотореактивных пар и звеньев. Уже с завтрашнего дня на боевом дежурстве будет находиться одна пара мотореактивных машин. И недалек тот день, когда вы, наконец-то, сможете обоснованно предъявить свой счет высотным японским разведчикам, до недавнего времени почти безнаказанно бороздивших своими погаными крыльями небо Тамцаг-Булака. А теперь, разойдись! Пойдемте, товарищи, знакомиться с матчастью…

После построения, поделенные на группы пилоты и техники, приступили к учебе. Таракановский провел занятие по конструкции и рабочим режимам ускорителей «Тюльпан». Два других пилота из особого полка показали старт на перехват «по-зрячему» со включенными «Тюльпанами». Сочетание ревущего поршневого мотора и свистящих ускорителей, закладывало уши стоящих у старта. Приложенные козырьком ладони укрывали от яркого солнца сощуренные глаза обучаемых и инструкторов, когда два оперенных парными огненными струями стремительных серебристых силуэта в считанные минуты практически исчезли из поля зрения. Вскоре две далекие белые кометы на десятикилометровой высоте выполнили несколько маневров и понеслись обратно. Потом пилотам И-153 показали стрельбу по буксируемому за УТИ-4 самодельному планеру из березинских пушек снарядами с инертными взрывателями. Так началось переучивание строевых пилотов ВВС на реактивную технику. Решение об этом принималось в Москве еще когда штурмовые «Кирасиры» прикрывали высадку десантников на центральном плацдарме. Видимо последние успехи в небе Монголии окончательно убедили высокое начальство в своевременности совмещения боевой работы по прикрытию главной авиабазы с расширением войсковых испытаний новой техники.

— Товарищ майор, можно вас на минутку?

— Слушаю, капитан. И давай уж, Степан, как договорились, без политесу.

— Добро, Сергей. Так как насчет «песни и пляски»? Покрутимся на учебно-боевых в порядке сплачивания нашего сборного коллектива? Тебе ж в тот раз вроде понравилось.

— Еще б оно не понравилось, если с вашими учебными пулями! А ваше реактивное чудо когда изучать?

— Да успеем мы еще. За один день оно все равно толком не изучится. А мы для начала общий уровень пилотажа на средних высотах подтянем. На десятке кэмэ все равно, совсем по-другому летается. Ну, так как?

— А давай! Жаль тут пара на пару не слетать. Очень это для поддержания боеготовности пользительно. Это что правда, оба здешних «Кирасира» через неделю отдавать придется?

— Правда, Сергей. Я собственно потому к тебе и подкатился. В два потока думаю учебный процесс запустить, чтоб простоев техники не было. Начлета нашего из особого полка помнишь? Его это метода.

— Методу испытаем. А начлета вашего, я слыхал, сбили.

— Да хрен там, кишка у них тонка. Выкарабкался Колун. Горелкин к нам в Баин-Тумен прилетал, рассказал, что тот из вражьего тыла И-97 на базу ночью пригнал. Так что рано его хоронят. Кстати, с реактивными ускорителями это он у нас первым японца завалил. Высотному бою я ж у него учился.

— Добро, Степан. Давай с тобой список пар для тренировок распишем…

В этот день каждый из обучаемых опробовал включение реактивных ускорителей на земле. А пятерым даже повезло слетать на имеющемся в летном парке новой авиачасти УТИ-4 с парой «Тюльпанов». И еще несколько пилотов слетали на отстрел учебных ракет. Не обошлось и без ЧП. При показе стрельб из блоков реактивных снарядов одна из ракет взорвалась в полусотне метров впереди УТИ-4, и часть шрапнельных пуль царапнула по учебному истребителю. По счастью ранений никто не получил. Лишь пристальный взгляд на лицо командира группы позволил бы увидеть несколько новых морщин у его глаз. Но некому было заглядывать ему в лицо, и Петровский не остановил процесса обучения. Следующим после этой аварии на отстрел учебных ракет по мишеням вылетел он сам. Допустить деморализации подчиненных он считал себя не вправе. На следующий день были запланированы первые самостоятельные вылеты на И-14РУ…

/Черновой вариант продолжения от 07.01.2013года – кусок/

***

Своим наивно-интеллигентским взглядом гость, не мигая, уперся в глаза наркома. Несмотря на тронувшую его губы полуулыбку, сказанная им негромкая фраза сразу остудила праведный порыв собеседника.

— Михал Моисеевич, давайте, не будем ссориться. Мы ведь с вами оба на страну работаем. И я, так же как и вы, просто выполняю приказ партии. Или, может, Политбюро и подпись товарища Сталина для вас уже не авторитет? Ну, а распоряжение правительства обо всем этом выйдет в самые ближайшие дни.

— Я не понимаю, Лаврентий Павлович, откуда и зачем эта спешка в таком важном вопросе? До конца года мы и сами должны были определиться с бесперспективными проектами, и все силы бросить на наиболее удачные и многообещающие направления. И хотя конструкторы из вашего списка пока действительно не получили приемлемого результата… Но зачем же, вот так, по живому-то резать!? А вдруг они через месяц-другой дадут нам более-менее перспективную конструкцию. В общем, товарищ Берия… мне нужно еще полгода отсрочки по этому решению. В противном случае я собираюсь ставить вопрос о преждевременности таких решений на Политбюро.

— Вы, товарищ Каганович, как нарком, в своем полном праве. И ваш вопрос, конечно, можете ставить на любом уровне. Вот только сначала уже принятому решению подчинитесь, пожалуйста. Я бы сейчас мог аргументированно объяснить вам необходимость такой срочности запланированных работ… Но, к сожалению, список допуска к этой секретнейшей информации пока не может быть расширен. Надеюсь, вы меня понимаете?

«Опять эти «жюльверновцы» на себя одеяло тянут. Как будто мало им ранее выброшенных денег».

— Гм. Неужели за рубежом кто-то мог настолько обогнать наших реактивщиков? Да-да, мне отлично понятно, куда дует ветер. И все равно я не согласен с таким «обрезанием» НКАП. Нужны вам эти новые секретные самолеты, так расширьте БОК, и берите его под свое крыло прямо в составе НКАП. Даже завод «Авиахим» забирайте, а мы вас просто будем обеспечивать. Разве так не лучше?

— «Так» не лучше. «Так» скоро вся Европа и Азия будут в деталях знать обо всех перипетиях наших работ. И никакая секретность при таком «колхозе» не может быть толком обеспечена. Вот поэтому, «Авиахим» и аэродром «Подлипки» мы, конечно, у вас заберем. Но вот заводы, в основном, будем строить заново. Впрочем, в течение этого года пара старых опытных авиазаводов и часть одного моторного нам тоже пригодятся. И, между прочим, указанные в этом списке конструкторские коллективы вернутся в лоно вашего наркомата, сразу же, как только новая техника будет принята на вооружение. Так что, вы напрасно обижаетесь на оказываемую нами помощь.

Каганович насупленно уставился в лежащий на столе список. Крыть ему было нечем. Да и, честно говоря, это решение, как ни крути, снимало с его шеи часть ответственности за внедрение в серию новой авиатехники. Теперь НКАП всегда сможет отговориться от нападок тем, что часть перспективных направлений у него нагло забрали с применением грубой силы. И вот якобы из-за этого…

— Ну, так что, Михал Моисеевич? Может, нам с вами пока для начала уточнить сроки передачи?

— А почему вы, к примеру, группу Сильванского в это свое новое управление не затребовали?

— А зачем нам в работе с секретной техникой этот бездарный карьерист? Да-да, карьерист. Мы его не выдвигали, зато его словоблудие нами оценено в полную стоимость. На вашем месте, я бы, не дожидаясь провала его затеи, забрал из этого коллектива наиболее ценные кадры, и усилил бы ими другие КБ. Кстати, по части проектирования истребителей, я готов передать вам главные материалы войсковых испытаний нового вооружения. Судя по всему, итальянцы с немцами нас уже сильно обогнали по оснащенности крупнокалиберным авиационным автоматическим оружием линейных авиачастей. Так что наверняка вскоре последует решение ЦК о производстве истребителей и бомбардировщиков лишь с крупнокалиберным стрелковым вооружением.

«Весной тоже планировали подобное решение принять, но ведь не прошло. Может и сейчас только кулаками помашут и успокоятся. Гм. А, чего это он такой в этом убежденный?».

— Вы в этом уверены?

— Более чем. Оснащенный крупнокалиберными пушками Березина и Шпитального-Владимирова особый авиаполк уже записал в Монголии на свой боевой счет больше полусотни японских самолетов. Причем половину в воздушных боях, а вторую половину прямо на аэродромах. Результат, как говорится, налицо. А ШКАСы… ШКАСы тоже пригодятся. Например, для самолетов непосредственной поддержки войск.

— То есть, вы советуете нам прямо сейчас, еще до окончания испытаний новых образцов, начинать их всех переделывать под крупный калибр? А вы хоть представляете, сколько ШКАСов сейчас стоит на вооружении ВВС? Да никакие штурмовики столько не потянут! А что делать с производством?! А решение УВВС где?

— Михал Моисеевич. Ну что вы, что вы? С моей стороны это ведь просто дружеский совет. Как к этому относиться НКАП это ведь целиком ваше дело. Сумеете вместе с УВВС убедить руководство страны в преждевременности таких мер, да и на здоровье. Я ведь просто отметил, что полученные результаты свидетельствуют за то, что время этих решений уже подошло. А дальше вы уж сами…

— Хорошо. Что будет с техникой тех КБ, которые вы у нас забираете? «Под нож» их?

— Ну, зачем же сразу «под нож», часть из них, имеющих высокую готовность, используем для отработки новых моторов. Оставшиеся аппараты передадим в ЦАГИ, для выработки рекомендаций по новым конструкциям, или в другие КБ вместе с людьми для изучения и отработки конструкций. Например, что нам с вами мешает передать вместе с техникой и оснасткой часть коллектива товарища Яценко товарищу Поликарпову. Пусть они делают такой истребитель вместе. Проекты ведь схожи. Тем более что у нас есть сведения, что конструкция товарища Яценко, несмотря на имеющиеся на данный момент серьезные проблемы, немного более экономична по применяемым материалам. Они оба к тому же давно знают друг друга. У обоих большой опыт работы, так пусть обменяются новыми решениями и усиливают друг друга. Яковлева я бы на вашем месте с тем же Сильванским объединил, у них ведь у обоих прототипы еще далеки от готовности, но мотор-то общий. А вот объединение этих КБ может не только высвободить часть сил и производственных мощностей, но и возможно позволит вам резко ускорить сами работы. Ну, а часть специалистов дублирующих одинаковые функции мы, конечно, от вас себе заберем. Главное что работа по проектам из-за этого не встанет, а, возможно, даже ускорится. Мы ведь не стремимся все под себя подгрести, пусть и традиционные авиаконструкторы работают. Ведь нашей стране нужны новые самолеты всяких разных схем. Ну, а через годик-полтора уже станет ясно, куда там авиапромышленности дальше работать.

«Угу. «Не стремится он под себя все подгрести». Без ножа меня, мерзавец, режет. Через полгода не из него, а из меня будут на ковре душу вынимать за то, что результатов мало. Может, брату позвонить, чтоб как-нибудь через Самого на этого «слепня» надавил? А? Нет, если подпись Хозяина уже стоит, то без толку трепыхаться. А вот поторговаться с этим надо бы, или я не из Кабанов родом».

— Мы же на одном только организационном бардаке не меньше месяца потеряем при объединении КБ. Хоть на это время добавьте.

— А вы, Михал Моисеевич, на тот самый месяц введите для сотрудников этих КБ «казарменное положение», в связи с напряженной международной обстановкой в мире и особенно на Дальнем Востоке.

— Думаете, мне это разрешат?

— Обратитесь прямо к товарищу Сталину. Думаю, он вас поддержит. А сам я могу поделиться своим личным опытом. В нашем наркомате этот метод дает очень хорошие результаты. Ну, а тем конструкторам, кто не захочет, быстро настроиться на работу… Вы ведь можете и продлить их «казарменное положение».

«Все продумал, жук-навозник. Да и Хозяина уже, небось, убедил. Без этого он бы таким спокойным не был. А вообще-то пусть его… Кабы еще не застрял у него в горле этот кусище. Пусть давится».

— Гм. Ладно, я подумаю над этим. Вот только товарищу Сталину может не понравиться объединение Яковлева с другими КБ. А кого вы в первую очередь хотите переключить на ваши новые темы?

— Безусловно, первым пойдет КБ Сухого, он ведь и так по самые уши в теме. БОКовские Чижевский и Черановский тоже уже начали работать по нашим проектам. Москалева нам недавно отдал ГУАП. ХАИ мы забираем в полном составе. Из МАИ забираем группу Грушина. Их проект машины с носовым колесом для нас сейчас словно манна небесная. Этими материалами с НКАП обязательно поделимся. Ну и остались КБ Бисновата, КБ Болховитинова, и КБ Боровкова с Флоровым. Этих нужно переключать прямо сейчас. Идеи у них были интересные, но, по мнению экспертов, выжать их них сильно больше, чем уже достигнуто в короткие сроки не выйдет. А война ведь уже не за горами. Зато их участие в нашем направлении даст им возможность попробовать свои силы на самом острие авиационной науки. А стране это даст шанс серьезно обогнать Запад. Даже если наши конструкторы не успеют к началу войны запустить свои прототипы в серию, все равно СССР на этом время выиграет и наших зарубежных противников обойдёт.

— Вы так уверенно об этом говорите, словно бы уже знаете, чего там такого успели достичь наши противники…

— Поверьте, для моих слов есть серьезные основания. Своих «умников» из ЦКБ-29 мы ведь тоже всеми силами ускоряем. Времени, действительно мало, и нельзя нам сейчас разбрасываться.

— Меня радует уже то, что вы хотя бы, ни КБ Ильюшина, ни Таирова, ни КБ Микояна с Гуревичем, ни КБ Лавочкина с Горбуновым и Гудковым не трогаете. Наверное, в силу высокой готовности их конструкций.

— Мы их ПОКА не трогаем. Вот когда их прототипы выйдут на госиспытания… Тогда я снова попрошу вас поделиться с нами людьми. Вот тогда будем раскрывать нераскрытые таланты и из этих КБ. А взамен, я под подписку о неразглашении верну в НКАП часть специалистов, которые окажутся неспособными работать по новым темам.

— Хорошо. Будь, по-вашему. Я через неделю подготовлю вам списки передаваемых в ваше новое управление специалистов и производственных мощностей. И письмо в ЦК о целесообразности объединения близких проектов я тоже напишу. Только я прошу вашей поддержки по последнему вопросу. Там совершенно точно без боя пройти не удастся, хотя серьезный смысл в этом, наверное, есть. Хотя бы по части экономии денег и в плане обмена опытом. Ну как договорились?

— Договорились Михал Моисеевич. Нам с вами, как двум наркомам, всегда нужно договариваться и друг друга поддерживать. Мы ведь одно большое дело делаем…

Берия покинул кабинет наркома авиапромышленности, и ослабил галстук. Расслабляться было рано, но очередное «прирастание» его ведомства было уже не за горами. Впрочем, кроме расширения власти в ближайшем будущем маячил непочатый край работы. Теперь главным становилась четкая организация этого авиационно-ракетного «бедлама». А на очереди было продавливание в верхах решения о создании отдельного авиационного рода войск…

/Черновой вариант продолжения от 27.01.2013/

***

«Как же вы так, ребята? Знаю, что нет глупее этого вопроса. И все же, как я надеялась, что этого не случится. Понимаю, что война есть война. Но ведь наша особая эскадрилья до этого дня не теряла погибшими пилотов. Почему ж теперь?! А теперь у нас эскадрилья стала полком. Полком, который сразу недосчитался четверых. Да, вылет был тяжелый. Да, попали под сосредоточенный удар. Да, из старого состава потеряли одного Симончука. Веселый был белорус. И все-таки, как же так? Может, мы плохо учились? А? Может я где-то не доработала? И Кольчугин на плацдарме погиб. Эх, такой был замечательный дядька! Как же так? Может, зря я на плацдарме не осталась? Э-эх!».

Самоедство начлета прервал начальник охраны, прислав посыльного. Полынкин был сама любезность. Усадил за стол, своей рукой налил чаю. Заботливо спросил о здоровье, после чего предупредил о предстоящей встрече с кем-то из Москвы. Павла напряглась, перебирая всех, кто по ее душу мог прибыть из первопрестольной. Мысли путались, перескакивая с пятого на десятое. Собраться никак не удавалось. В тот момент, когда ей уже стало мерещиться, что сейчас ее столкнут с кем-то близко знакомым Павлу, и начнут ловить на нестыковках, дверь отворилась, и кабинет начальника охраны наполнился запахом «Красной Москвы» и громкими голосами гостей.

— Знакомьтесь, Павел Владимирович. Вот товарищи из НИИ ВВС за вашим трофеем прилетели.

— Синельников Алексей Викторович.

— Стефановский Петр Михайлович.

— Рад познакомиться, Колун Павел Владимирович.

— И мы рады… Павел Владимирович, а расскажете-ка нам, как вы этого «языка» захватили? Мы слышали, что вы для этого на лихом коне впереди атакующей цепи лично японскую оборону взломали, и целый японский штаб разнесли. Ну как, не обманули нас?

«Угу. Отыскался на мою голову юморист. Или это у испытателей «форс» такой, чужих пилотов задирать? Шиянов, правда, в отличие от вот этого «ероя» мог бы, наверное, уроки вежливости вести. А тут… Ты только глянь – прямо плакатный комсомолец мне, старой партийке, шпильки в трудовую мозоль вставлять пытается. Тебя бы, товарищ Синельников, на ту «окровавленную лярву» посадить, да между окопами по ямам заставить прыгать. А? Но агрессии вы от меня не дождетесь».

— Да, НПП с вами, Алексей Викторович, никого я в текущем сезоне не захватывал. Мало мне своих дел. Просто меня вот этой «восточной красавицей» за виртуозный «подводный пилотаж» прямо на поле боя наградили. Это ведь вы там у себя в институте бессмертные научные подвиги совершаете, а мы тут так – погулять вышли.

— Что, получил Леша?! Будешь теперь знать, как с монгольскими ветеранами шутить и задираться.

— Да, теперь я точно вижу, что Жора Шиянов, в вас не ошибся. На ваш острый язык, действительно, лучше не попадаться. Громов Михал Михалыч нам тоже про вас много чего рассказывал. Правда, больше по части ваших летных талантов.

— На скромность и кокетство, думаю, время терять не стоит. Может нам, товарищи, прямо к делу приступить? Чем сейчас могу помочь, один отчет по ускорителям и вооружению мы уже вроде в НИИ отсылали?

— Видели ваш отчет. И сегодня, пока медицина вас там мучила, даже успели с нашими ребятами Таракановским и Сорокиным уточняющие беседы провести. Так что теперь нас другое интересует. О ваших новых предложениях по развитию реактивного самолетостроения можете нам рассказать?

— А что именно вас интересует?

— Да все?! Все о чем вы уже думали или начали думать, но никому пока еще не говорили. Допуск к секретам реактивной техники у нас есть, вот читайте. Товарищ Бабич из НКВД нас уже предупреждал о вашем пиетете перед секретностью…

— Гм. Допуск, это хорошо. Правда, товарища Бабича я что-то не помню, ну да ладно. А почему сюда к нам с этими вопросами не инженеров прислали? Ведь им же, а не вам новые самолеты делать.

— Вообще-то и нас сюда с трудом отпустили. Мы же ведь, как и вы, такие же секретоносители. Да и мы сами вам сейчас ничего рассказывать не вправе. Кроме того инженеры-проектировщики сейчас делом заняты, они результатами испытаний ваших ускорителей сильно озадачены. И, кстати, чем это таким мы их вам заменить не можем? У нас ведь тоже квалификация инженер-пилот.

«А дядьки-то неглупые. Стефановский вон, помнится, один из самых наикрутейших пилотов в НИИ. Кабы не третий после Громова и Филина по авторитету. И «звено» Вахмистрова он поднимал, и много чего еще. Про Синельникова не помню, но тоже наверняка не пустышка. Чую, надо мне перед ними колоться. А то все больше сама ходы-выходы ищу, как бы своими знаниями поделиться. Подкрадываюсь, переживаю, как бы секреты не уплыли, а пока я сама с собой торгуюсь, время-то утекает сквозь пальцы. А тут мне на блюдечке две пары внимательных ушей из авиационной кухни вынесли, а я, понимаешь, носом кручу. В общем, конец метаниям, надо делиться и баста!».

— Петр Михайлович, вы можете не делиться со мной секретами, но попробуйте ответить, как вы считаете, когда первые полеты полностью реактивной техники начнутся?

— Гм. Это вообще-то вопрос вопросов. Лично я думаю не раньше середины-конца следующего года. А к чему вы это спросили?

— Убедиться хотел, в актуальности собственных идей, о которых вы меня расспросить приехали. А вы, правда, сможете все, о чем здесь говорить будем, донести не только до товарища Филина, но и до конструкторов?

— Мы, Павел Владимирович, конечно, связаны субординацией. «Поперед батьки» выступать мы не должны, но вот тут я вас успокою. Как пилоты-испытатели новой авиатехники, мы имеем право вести профессиональные беседы с конструкторами в рамках нашего уровня допуска к секретным сведениям. Так что…

— Гм. А вы хотите узнать, как получить летный образец полностью реактивного самолета до конца этого года. И заодно прошу вас ответить, сможете ли вы сами или через кого-нибудь продавить закупку авиатехники за рубежом?

— Гм. Ну и вопросы у вас. Узнать-то мы хотим, можете не сомневаться. Дураками были бы, если бы слушать вас отказались. Хотя и «свежо это ваше предание». Ну, а по закупкам авиатехники… Гарантировать, что пробьем эту беду, мы вам пока не можем… Но если дело того будет стоить, то все кабинеты обойдем и попытаемся добиться правды. Да, Алексей?

— А-то, Петр Михайлович! Нам же меньше бестолковой работы, если это дело выгорит.

«А что, ребята они бравые. Наверняка про них много хорошего даже Самому известно. Он же как-никак авиацию любил, и во все вникал. Может и выйдет у них чего-нибудь».

— Тогда отлично. До конца года я считаю вопрос решить просто необходимо. Разумеется, бесплатно или задешево этого не достичь. Денег и усилий потребуется прилично, но результат того стоит. Глядите вот сюда…

Взяв у Полынкина лист писчей бумаги, Павла за пару минут набросала три проекции аппарата. Пилоты оживились.

— Это не И-12 случайно? Только почему-то моторы у него жидкостные и шасси другое.

— Нет, товарищ Синельников. Это вообще не наш самолет. С И-12 его роднит только схема тандем, и на этом все. А называется он «Фоккер Д-23», и сконструирован в Голландии. Я в начале июня в Житомирском Центре воздушного боя делал обзор по самолетам иностранных армий, вот он мне среди материалов по голландской авиации и попался. Правда, в журнале было написано, что испытания его еще не закончены, но это даже хорошо. В идеале надо бы через какую-нибудь далекую южную страну заключить с голландцами договор на поставку двух планеров такого самолета без кабин, и без моторов (они у него слабенькие вроде нашего М-17). А вот шасси для каждого экземпляра желательно иметь два комплекта. Одно неубираемое «в штанах» и одно полностью убираемое. Дальше уже нашим советским конструкторам нужно будет с этими скелетами сделать следующее. Берем стандартную кабину, к примеру от того же И-16, и монтируем ее спереди гондолы фюзеляжа. Вот здесь, вместо переднего мотора, а в том месте, где должна была быть кабина и вместо заднего мотора, ставим прототип двигателя Люльки. Воздухозаборники к нему либо за головой пилота, либо в центроплан прячем. Причем желательно все наиболее удобные варианты компоновки опробовать, чтобы из них лучший выбрать. За пару месяцев это «чудо» вполне можно доработать до летного состояния и начать подлеты. Пусть хоть не в этом году, но в начале следующего прототип бы уже летал. А все материалы его испытаний с максимальной скоростью можно было бы передавать в конструкторские бюро, занимающиеся проектированием и постройкой уже полностью отечественных образцов. Вот так примерно. Вот тогда станет можно говорить, что мы обогнали весь мир и первыми взлетели на реактивной машине. А выглядеть она могла бы вот та-ак…

Оба испытателя склонились над набросками, с любопытством вглядываясь в незнакомые «хищные» линии будущего реактивного истребителя. Рукой разошедшегося «романтика реактивного полета», изображенному в проекции самолету были приданы стремительные черты. Явственно выделялись стреловидное крыло с аэродинамическими килями на концах, и «по-вампировски» вписанные в центроплан воздухозаборники. Первым нарушил молчание созерцания этого «народного творчества» Стефановский.

— А самим без иностранной помощи нельзя такой самолет построить?

— Можно, Петр Михайлович. Год на проектирование и утверждение макета. Еще год на «облизывание» в аэродинамической трубе, отработку механизмов. Третий года на испытания и постройку вторых-третьих экземпляров, да вы и сами же это знаете. Не дай Бог, разобьется один из них, еще полгода задержки. В общем, года через четыре самолет, возможно (!), будет передан в серийное производство. А на боевое дежурство первый авиаполк таких истребителей встанет лет эдак через пять. И это в лучшем случае, при условии, что руководство, раздосадованное трудно идущими работами по такому сложному самолету вообще разрешит закончить этот проект.

— Да-а, Павел Владимирович. А откуда у вас-то такая уверенность, что такой самолет вообще можно построить и испытать?

— Планер уже есть? Минус год. Двигатель уже проходит испытания на летающей лаборатории «Горын». Минус еще год-два. Кстати, «Горын» был получен точно таким же методом из почти готовой машины. Реактивный мотор Архипа Михайловича Люльки, конечно, к концу года полностью готов не будет. Но на несколько полетов нескольких испытанных на «Горыне» прототипов должно хватить. И самое главное, машина в этом случае появится намного раньше, чем у немцев и англичан. Помимо исторического значения, это еще даст фору нашим разработчикам, да и вам испытателям. А еще через полгода-год с вашей помощью появятся и полностью боеспособные реактивные самолеты. И к середине 41-го наша страна сможет против любого противника выставить никем еще в мире невиданное оружие. Ну как, убедил я вас?

Пилоты убеждаться не торопились. Вопросы следовали за вопросами. Беседа уже несколько раз шла по кругу. На очередной заход по дороговизне предложенного пути и источникам уверенности старшего лейтенанта, Павла немного резковато ответила…

— Товарищи, об этом можно говорить бесконечно! Да, я считаю, что теперь уже ни дня терять нельзя! Строить такие самолеты самим нужно. Денег стране на все эти опыты придется угрохать немеряно. Но время сейчас дороже любых денег, и даже если вы мне не поверили, я прошу просто донести мое мнение до конструкторов. Именно в целях экономии сил и времени я предлагаю проектирование новых машин совместить с отработкой принципиальных решений и стандартных узлов. Возьмем, к примеру, шасси. Насколько я знаю, харьковский «Горын» уже доказал на своем примере выгоды шасси с носовой стойкой для реактивных машин. Слышали от своих коллег?

— Слышали, хотя и не только одну похвалу. Это шасси еще дорабатывать…

— Было бы что дорабатывать, а доработать можно! И раз так, то имеет смысл выделить пару конструкторских групп, чтобы заниматься проектированием только этого агрегата, зато уже для всей палитры схем и весов реактивных аппаратов. Часть аппаратов наверняка будет с двумя моторами на крыльях, значит, шасси потребуется убирать в фюзеляж. Вот пусть и ищут пять наиболее выигрышных решений по уборке шасси в фюзеляж. Диапазон весов таких машин примерно ясен. От четырех с половиной до семи тонн, значит, чем быстрее будут готовы работающие прототипы таких шасси, тем легче остальным конструкторам будет компоновать свои опытные машины. Следовательно, эти машины быстрее выйдут на взлет. То же касается и кабин. Турбинные двигатели пока будут довольно слабыми, значит, машины будут одноместными и двухместными. Двухместные в качестве учебных и специальных. Например, ночным истребителям-перехватчикам желательно иметь в экипаже радиста-наблюдателя с мощной радиостанцией и морским биноклем. Ну, может еще какое оборудование дальнего обнаружения ученые создадут. Штурмовику и легкому бомбардировщику нужен стрелок-радист прикрывающий хвост. Высотному разведчику нужен оператор фотоаппаратуры. Вот она примерная палитра кабин, ее и делать для всех машин общую, чтобы можно было взять готовое для любого аппарата и не тратить время на изобретение велосипеда. И делать их надо удобными, чтобы пилот впустую время в полете не тратил и в неудобной позе не мучился.

— Кабины уже есть, кроме приборов там по мелочи и дорабатывать почти ничего не надо…

— Надо дорабатывать! Надо… И не только приборы и управление. Кроме всего прочего, для скоростных машин нужно продумать систему покидания пилотом аппарата на высоких скоростях. Сможет ли пилот на восьмистах километрах в час выпрыгнуть через борт или его сорвет с крыла и ударит о хвостовое оперение. Вот о чем надо думать! Если подходить к вопросу спасения экипажа серьезно, то надо городить что-то вроде катапульты. Чтобы пилота прямо с сиденьем выбрасывать из подбитой машины. Да так, чтоб он о фонарь кабины головой не убился. Пиротехникой там или сжатым воздухом, это пусть инженеры думают. А вот над техзаданием для них должны думать пилоты, мы с вами. Не надо сейчас оглядываться на УВВС, закажут они или не закажут. Вам как испытателям, как лучше с парашютом приземляться – мешком с костями или живым человеком? И если вы собираетесь сами оставаться живыми с вашим-то опытом, то почему ж вы другим пилотам, не имеющим такого опыта, в этом отказываете. А?

После отъезда испытателей в Тамцаг-Булак, Павла присела на ступеньке штаба авиабазы. Южный ветер куда-то отогнал комариное воинство, и она бы просто наслаждалась относительной тишиной. Вот только думы ее сейчас были не о покое и тишине, а о погибших в воздухе и на земле ребятах. На языке вертелись тысячи оправданий, но душа начлета не могла найти себе места…

/черновой вариант отрывка от 10.02.2013/

«И что же теперь мне дальше делать? Куда теперь жить? Опять воздушному бою хлопцев учить? Ага. Меня бы кто-нибудь перед этим нормально поучил. Ведь сплошным самолечением пробавляюсь. А здесь уже и без меня инструкторов, как на пне поганок. Да не абы кто, а настоящие таланты выросли и распустились. Такие по летной педагогике три раза без передышки заткнут за пояс одного саратовского нахала. Вон, взять хоть Ваню Мещерякова, или того же Глинку… Да любому из них хоть прямо сейчас учебную часть вручай, только без дурного начальственного окрика сверху. Так они уже через полгода по целой эскадрилье асов выпустят. И в придачу за то же время сборник наставлений по воздушному бою для линейных пилотов настрочат. На кой хрен тут вообще старшему лейтенанту Колуну мельтешить, если рядом уже вот такие «знаменосцы» окрепли?».

Стылый сибирский ветер трепал крылья палатки. Нетронутый компот сиротливо замер рядом с пустой тарелкой. Павла безнадежно вслушивалась в хлопанье брезента, словно ожидая ответа на свои вопросы. Встряхнув обросшей головой, начлет особого полка, наконец, пригубил благоухающий яблочной прелью и мешковиной напиток, и начал новый мозговой приступ к генеральной цели собственного ближайшего будущего. В середине этого увлекательного процесса поступил приказ прибыть в штаб полка и остальные мысли Павла додумывала уже на ходу.

Хрень какая-то. Может просто выдохлась я и отдохновения возжелала. Вроде того, мол, я свое полетала да постреляла, и пусть теперь другие этого блюда спробуют. И чего мне тогда? Гм. Тогда, может быть, пациенту имеет смысл вообще в Харьков вернуться? Георгию Федоровичу в жилетку всплакнуть, да и засесть в институтской тиши на кульмане профили и слои покрытий лопаток вычерчивать. Угу. Во-первых, все мои представления о технологиях производства ГТД прочно сидят на материаловедении 70-х годов. Тогда уже все было. И сплавы были, и сортамент, и «свистки с белками». И что это значит? А это значит, что мои передовые идеи, буквально через одну будут на полвека впереди паровоза бежать. Профессора-то, конечно, как на вундеркинда смотреть будут, и в соавторы косяками набиваться, а вот в практическом плане… Этими своими продвинутыми «фишками» я ведь только время бессмысленно изведу и средства от реальных проектов отвлеку. Конструкторскую-то мысль я вперед чуток двину, а вот серийное производство, наоборот, как ежика «Моментом» к полу прилеплю. Ведь если появятся более совершенные решения, то какой смысл промышленности тупиковые ветви развивать? Нет уж, товарищи ученые, лучше уж я вам по наиболее сложным узлам альбом возможных технических решений набросаю. И баста. А дальше вы уж сами. Это все у меня было во-первых. А что же, во-вторых? Гм…

А во-вторых, за то самое время, пока я там, на Украине своим мозгом сверкаю, история снова свои семимильные шаги прошагает. И снова на карте Европы, большая часть опять коричневым цветом покроется. С соответствующим запашком, разумеется. И опять «телега событий» к июню 41-го покатится. А там… Ну, подумаешь, чуть потолковей фрицев встретим. Ну сдадим мы им Смоленск и Киев месяцем позже. Ну и что? Что из-за этого радикально изменится? Несколько миллионов наших ребят в плен не попадут. Это конечно здорово. Эти люди послевоенной стране ох как еще понадобятся! Да только ничего это в глобальном смысле не изменит. Не успеет Вермахт свои коммуникации растянуть, ну может, блокады не случится. Вот это бы здорово. Но за лето осень и зиму, сколько они наших постреляют? А ведь на своей территории им снабжаться намного легче будет. А если, до кучи, герцог Мальборо за нашими спинами с Алоизычем снюхается? А? Как тогда всю эту баланду расхлебывать, и на какие потери в войне нам рассчитывать?

Или может лучше тогда мне сразу к Виссарионычу сунуться… Мол, совсем забыл, что там, на чердаке собственной памяти еще пара американских подарков завалялась. Типа там план "Ост", план "Барбаросса" и еще ликвидационный список наиболее ядреных тевтонских генералов и фельдмаршалов образца 1941-го».

Путь к штабу особого полка был пройден, и понурая фигура начлета предстала пред светлыми очами непосредственного начальства.

После битвы за плацдарм, накал боев в воздухе резко снизился. Но консилиум из командира особого полка, врача авиабазы и Виктора Михайловича, был в своих решениях начальственно тверд и логически убедителен. Свое раздражение очередной ссылкой в Учебный центр, Павла не скрывала, но сама это решение мысленно поддержала. Логика начальства была ей вполне понятна, и сама бы, наверное, так рассудила. Какой толк от недавно сбитого начлета в боевых вылетах, если он даже на земле мрачнее тучи бродит. Да еще и после визита испытателей в голове начлета полка появилось множество важных мыслей, которые требовали срочного конспектирования. По прибытии на аэродром Учебного центра, Павла сразу же после приветствий завалилась в выделенную комнату, и засела за составление отчета для ХАИ. Ясность мыслей обеспечила ей стремительное наполнение листов, и к утру пакет предложений был практически готов. И хотя вместо чертежей там были в основном карандашные наброски, заниматься наведением красот старший лейтенант не собирался. Незапечатанное послание было под роспись передано начальнику охраны авиабазы, с просьбой как можно быстрее переслать в Харьковский институт профессору Проскуре. Потом для начлета начались очередные учебные хлопоты. После пары учебных боев с японскими пилотами Павла, наконец, почувствовала, что недавняя депрессия стала потихоньку отпускать. Работа оказалась прекрасным лекарством для пережившей недавние стрессы психики пилота.

***

Японец снова и снова красиво уходил от атак. Подойти к нему на дистанцию захвата было непросто. И все же, уловив момент рассеянности противника, Павле удалось захватить рукава болтающейся на нем как на вешалке гимнастерки, вот только бросок ей не совсем удался. Уровень японца не стал ниже, но в этот раз она заметила мимолетную неуверенность противника.

— Вас что-то взволновало, господин капитан. Помните нашу беседу во время первой тренировки? В этот раз уже вам словно бы трудно сосредоточиться. Или мне показалось?

— Гм. Это все э-э… мелочи жизни, как говорите вы русские. Рад снова заниматься с вами. Ведь если мое мастерство застыло на том же уровне, то ваша техника с каждым разом все совершеннее и совершеннее. И я вижу, что вас можно поздравить не только с этим. Вам ведь присвоили очередное звание, господин старший лейтенант.

— Правильнее сказать вернули звание за примерное поведение.

— Гм. А я слышал, вы были сбиты и даже сражались на земле, прежде чем вернуться сюда. Это правда?

— Ну что вы. Я ведь всего лишь пилот, Огита-сан. «Потому, потому что мы пилоты – небо наш, небо наш родимый дом…» А на земле пусть воюют специалисты по наземной войне. Думаю, пары дней в окопах я бы точно не выдержал, так что мне несказанно повезло так быстро вернуться в строй.

— Ну что ж. Я весьма рад продолжить с вами занятия. И чтобы не перегружать вашу травмированную при аварийной посадке голову, я предлагаю вам сегодня поработать в технике ударов ногами.

— Со всем моим удовольствием. Только с вашего разрешения в этот раз не будем тратить время на ката, а сразу начнем отрабатывать прием ударов на блоки.

— Вы, европейцы, всегда слишком торопитесь. Впрочем, я еще в прошлый раз убедился, что основные ката карате-дзюцу вами уже в какой-то степени освоены. При всем этом вы предпочитаете бросковую технику дзю-дзюцу, и, на мой взгляд, достигли определенного совершенства именно в этом. Итак, вы готовы?

— Вполне.

— Что ж, тогда я атакую вас…

«А Валера-то снова в писательское и изобразительное творчество ударился. Пишет и рисует. Рисует и пишет. Давай-давай, чекист, совершенствуйся. Бумага-то она все стерпит… Ни хрена себе комбинацию капитан завернул! Даже не подступиться к нему. Гм. Будем думать, и искать, как нам капитанский хвост прополоскать…»

— Очень хорошо, господин старший лейтенант. Вам бы еще более тщательно отработать противодействие сразу нескольким противникам, и можно было бы уже и о первой аттестации поговорить… Может, мне позвать кого-нибудь из японских офицеров?

— Зачем далеко ходить? Валерий! Товарищ штурман-стрелок, предлагаю тебе с нами размяться. Ты как?

— Ты ж, Павел, вроде и один неплохо справляешься.

— Не до обид, однополчанин. Мне сейчас нужна твоя помощь, не откажешь?

— Что нужно-то?

— Да вдвоем вон с капитаном изобразить на меня атаку с разных сторон. Руками только имитация, а ногами попробовать вывести меня из равновесия. Работаем не в полную силу, но удары в корпус можно чуть посильнее. Сделаешь?

— И когда ты теперь за эти долги будешь рассчитываться?

— Во-первых, я бы на твоем месте свою биографию на чистоту рабоче-крестьянских корней все же проверил. Наверняка какие-нибудь лавочники или банкиры в том древе затесались. А во-вторых, мы с тобой за все твои подарки теперь долго в расчете будем. За тот самый раз, когда ты на двойку с плюсом отстрелялся. Еще не забыл, или уже память отшибло?

— Не отшибло.

— Ну, вот и «вертай взад» сдачу с моих платежей. Я ведь про чужие долги и не вспоминаю, пока мне квитанции к оплате не выставят. Так что снова без обид.

— Ну-ну, пилот. Ладно, станцуем.

— Господин капитан, вот ваш союзник по схватке, и можем начинать.

— Очень хорошо. Договариваться не будем, пусть все будет спонтанно.

Теперь уже Павле приходилось уворачиваться, уходя от атак. Гусак настырно пер вперед, то и дело, оставляя японца за спиной. Но вскоре картина схватки выровнялась, противники начлета стали нападать с разных сторон и все более скоординировано. Капитан снова плел кружева, и довольно успешно переходил в быстрые короткие атаки. Пару раз пропущенные Павлой удары попадали в бок, но чаще упирались в плечи и блок выставленного колена. Несколько ударов. направленных в шею Павла успешно приняла на блоки, и провела стремительные подсечки. Капитан сделал несколько замечаний обоим партнерам. Гусаку за потерю равновесия в стойке, а Павле за пропуск противника за спину. Очередной наскок Гусака был снова встречен прямым ударом ноги в живот. Еще через пять минут капитан попросил остановить схватку.

— Господа, я думаю, на сегодня мы уже достаточно позанимались. Разрешите поблагодарить вас за приятное времяпровождение и откланяться. Сегодня было очень интересно заниматься.

— Аригато, Огита-сан. Мы взаимно благодарны вам. Всего доброго, и до следующего раза. И тебе спасибо, Валера. Ну как, не слишком утомился?

— Нормально. А где это ты, Павел, японский освоил? Да и ката эти, японец говорит, ты еще до занятий с ним знал. Расскажешь откуда?

«Горбатого могила исправит. Попытался бы на чувствах моих сыграть. Или хотя бы по-японски спросил меня чего-нибудь. Так нет! Снова он в лоб вопросом как из рогатки зарядил, и ждет чего-то».

— Вот ты, Валера, сколько времени уже этих пленных японцев наблюдаешь? Небось, уже месяц скоро. А чему ты у них за это время научился? А? Или ты хочешь сказать, что нам комсомольцам у врага учиться зазорно?

— Допустим, не зазорно. Ну, а карате-дзюцу откуда? Где ты до этих японцев такие ката видал?

«Опять он за свое. Никак не успокоится наш чекист, что и так и эдак не получается у него словить меня за хвост. На все-то у меня ответы есть. Ай-йа-йай, какая трагедия… Прямо шекспировская. Так складно все у него было в докладной написано, и тут – на тебе. И секретную-то технику вражина угонять отказался, и перебежать не захотел, коварный гад. М-дя-я».

— А ты думаешь, есть прямо-таки фантастическая разница между ката из японского карате и тао китайского у-шу, тайского муай-тая или корейского таэквондо. Это ведь все лишь стойки и комбинации приемов. И я еще не ослеп, чтобы не видеть, как этот же капитан здесь с самого первого дня свою гоп-компанию гонял вот эти самые ката отрабатывать. Да и похоже это все местами и на китайский у-шу и на тайский муай-тай. Надо быть слепым или совсем ленивым, чтобы новый стиль не заметить и не попробовать, если его прямо перед твоим носом кажут. Ну, а свои «пинкертоновские изыскания», ты чекист сам проводи. Вот тут я тебе точно не помощник. Копайте, юноша, копайте, глядишь, чего и откопаете.

— Значит, отказываешься с органами сотрудничать?

— Высоко тянисся, гляди, порты лопнут. Насчет сотрудничества, ты бы сперва у Виктора Михайловича уточнил. А заодно узнай у него, одобряет ли он твою самодеятельность.

— Надо будет, уточню. Ты бы лучше сам не совал нос в чужой огород.

— А я и не сую. Пока чужие ноздри подмышкой мешаться не начинают.

Чуть было не начавшийся очередной поединок, был внезапно прерван вызовом начлета к телефону. Его телохранитель, покатав желваки под кожей, двинулся следом.

***

Майор Алешин был задумчив. Совещание в штабе ВВС его не впечатлило. Ни слова о «Буревестнике» на нем опять не прозвучало. Командующий Смушкевич своим сионским лицом вызывал у майора омерзение. Пока этот иудей распекал подчиненных за плохо организованную охрану аэродромов и неоправданные потери в живой силе и технике от ночных диверсий. Пока он потрясал кулаками и рычал на командиров ВВС, майор со спокойным лицом продумывал свою линию поведения на объекте «Феникс». Вчера его включили в состав комиссии. Сразу после этого ему удалось побывать на нескольких площадках аэроузла Баин-Тумен.

Стройные ряды вполне современных скоростных бомбардировщиков, аккуратно выстроенные на стоянках окончательно убеждали майора, что вчерашние друзья постепенно становились для Рейха серьезным противником-соперником в мировой экспансии. В Испании, несмотря на радужный финал, достигнутый титаническими потугами Вилли Мессершмитта, Люфтваффе почувствовало на себе острые зубы вполне боеспособного противника. К чести создателя 109-го можно вспомнить, что за время компании конструктор умудрился многократно доработать свой и без этого новаторский самолет, и сделать из сырой полугоночной машины с пулеметами, настоящего воздушного бойца, не имеющего на тот момент равных в мире. И все же даже в поединке с новыми «мессерами» русские не были легкой добычей. Сейчас майор с мрачным интересом осматривал советскую авиатехнику и организацию авиачастей. До настоящего германского орднунга здешний порядок явно не дотягивал. Дело было даже не в эпизодическом бардаке среди авиационного имущества, и не в регулярных матерных тирадах технического персонала. Просто даже сам облик людей в мешковатой военной форме был каким-то слишком затрапезным. Разве ж это солдаты?

А работа комиссии потихоньку налаживалась. На очередном аэродроме майор успел вывозить нескольких пилотов на спарке И-16 для проверки навыков пилотирования. Летать советские пилоты умели, тут найти криминал майору не светило. Зато через полчаса в одном из бараков он случайно наткнулся на нескольких неудачливых нарушителей. Пилоты и их командир были сильно подшофе. Видимо, отмечали недавний успех в воздушном бою…

— А ну, смирно!!! Вы что же это, сукины дети, прямо с утреца за воротник заливаете!? А?! А в это время какие-нибудь узкоглазые опять очередную хреновину нам готовят! Мало вы, что ли, за позапрошлую ночь просрать умудрились?!!! А?!!! Капитан, доложить мне о последних потерях в эскадрилье!

— Товарищ майор, в последних боях нашего полка, вверенная мне эскадрилья, потерь не понесла. Пара И-16 повреждены пулеметным огнем, ремонт их почти закончен. Лейтенант Васильев получил легкое ранение в плечо. Других потерь не было.

— Как это не было!!! А от обстрела с сопок диверсантами?!!!

— Это не у нас было, товарищ майор, а на соседнем аэродроме…

«Ничего. Отвертеться у вас все равно не выйдет. Я научу вас порядку. И если когда-нибудь в составе Люфтваффе появятся национальные авиагруппы из славян, то мы каленым железом выжжем из вас это разгильдяйство».

— Все равно это не повод пьянствовать прямо в расположении! Всем сегодня же написать объяснительные на имя начальника комиссии ВВС полковника Лакеева. Наказание вам определит командующий ВВС.

— Есть писать объяснительные. Разрешите идти?

— Идите.

Бойцы приданного комиссии взвода НКВД уважительно покосились на грозного авиационного начальника великолепного в своей строгости и приверженности уставу. Поездка продолжалась.

***

В новом кабинете ректора в «Померках» было тесно от посетителей. На влетевшего в помещение Лозино-Лозинского с улыбкой глядели глаза институтского начальства.

— Георгий Федорович, вызывали, случилось что-то?

— Нечего особенного, Глеб Евгеньевич. Если конечно не считать, что наш самородок очередную диссертацию прислал. И откуда такой напор берется у этого научного фонтана?

— Это вы про Павла? Письмо нам написал?

— Не просто написал. Вон целый сержант госбезопасности нам толстенный пакет привез, и расписаться за него заставил.

— И кого мы ждем? С содержимым-то ознакомиться можно?

— Не спешите. Вон наш «секретчик» товарищ Ильин уже тут, осталось только Архипа Михайловича дождаться и начнем.

Запыхавшийся Люлька вошел в кабинет ректора вместе с парой своих помощников. Кивнув коллегам, они быстро нашли себе место в углу, и приготовились слушать.

— Ну, наконец-то, уважаемые коллеги, мы все в сборе, так что можем уже и вскрывать очередной подарок от нашего далекого кудесника и его покровителей из НКВД. Так, гм… Глядите-ка, тут даже опись вложения имеется. Угу, Глеб Евгеньевич огласите нам, пожалуйста, сие послание. Лозино-Лозинский стал зачитывать список под иронично-довольные комментарии Проскуры.

— «Отказы МКД-3 и их причины».

— Это, пожалуй, вам с Архипом Михаловичем, и товарищам Козлову с Тарасовым. Так сказать, прямо с пылу с жару от товарищей монгольских испытателей.

— «Отказы блоков РС и их причны».

— Это снова вам и еще Батову с ракетчиками. Кстати, очень вовремя, а то он как раз на разработку пятидюймовых реактивных снарядов замахнулся. Вот пусть сперва этот опус и изучит.

— «Варианты размещение вооружения на Р-аппаратах».

— Это все мы вместе глядеть будем. Чего это там наш Павел опять напридумывал.

Каждая тема вызывала бурный обмен взглядами местного научного сообщества. Проскура шевелил усами, принимая от Лозино-Лозинского и передавая дальше очередную сложенную вдвое стопку листов.

— «Профили и крепление турбинных лопаток к ротору, и схемы охлаждения ступеней турбины».

— Это снова Архипу Михайловичу с помощниками. Но и я с интересом погляжу.

— «Применение подшипников разного типа в различных схемах ГТД».

— Опять турбинистам-двигателистам. А Павел этот, словно мысли наши читает. Очень интересно, чего он там придумал.

— «Общие схемы и варианты конструкций катапультных кресел».

— О! А вот это, уважаемые коллеги, чрезвычайно интересно! Испытатели пока только намеками нас осчастливили, а Павел Колун вон сразу свежими решениями сыплет. Это больше для меня и Анатолия Петровича подарок.

— «Принципы самолетных систем дальнего обнаружения и систем обнаружения в условиях пониженной видимости. И размещение таких систем на Р-аппаратах».

— Гм. Это вообще нечто из ряда вон выходящее! Прямо какие-то чудеса на постном масле. Мы тут даже не задумывались над этим, а он снова впереди на лихом коне. М-да-а.

— «Схемы опытных реактивных аппаратов на базе планеров ФД-23, Р-6 и ИП-1».

— Великолепно! Это всем нам, и Анатолию Петровичу в первую очередь. Сразу сажайте группу студентов с аспирантами делать расчеты и аэродинамические модели для наших труб. И чтобы без задержек!

— Сделаем, Георгий Федорович. У нас уже целый конвейер налажен. Большинство тем работ студентов к новой тематике ВУЗа привязано. Правда осенью это создаст проблемы с учебным процессом, но пока каникулы, это все лишь на пользу делу.

— Ну-ну. Читайте дальше, голубчик.

— «Комбинированные двигательные установки и схемы топливных систем для них».

— Это снова для Архипа Михайловича и его паствы.

— «Гидравлические усилители в системе управления аэродинамическими рулями, для компенсации повышенных нагрузок на рулях при высоких скоростях полета».

— Гм. Анатолий Петрович, это больше по вашу душу.

— «Ножевидные аэродинамические кили на крыльях, как метод компенсации срыва потока с крыла на высоких скоростях».

— Безобразие, уважаемые коллеги! Скоро студенты начнут нам исследовательские задачи ставить. Хоть кто-нибудь писал об этом? А? Анатолий Петрович?! В нашей-то трубе хоть что-нибудь об этом углядели?

— Явления срыва на скорости больше 800 действительно возникают. Мы уже начали думать об обратном V крыла и отогнутых законцовках. Вот только непонятно откуда у старшего лейтенанта такая прозорливость. Хотя, если он отрабатывал пикирование на высоких скоростях, то мог о чем-то догадаться.

— М-да. Ладно, что там дальше, Глеб Евгеньевич.

— «Перспективные варианты размещения на аппаратах воздушно-реактивных двигателей разных схем и воздухозаборников для них».

— Это снова общий подарок для всех нас. Ну что ж, товарищи, старший лейтенант Колун как всегда сверкнул своими талантами, а теперь уже наша с вами работа во всем этом разобраться. Но перед этим я предлагаю в подаренную нам бочку меда добавить нашу местную ложку дегтя. Кто зачитает обобщенный список отказов испытываемой техники? Прошу вас, товарищ Козлов.

— По объекту «Кальмар-2» только за июль произошло девятнадцать больших отказов. В самом начале было три случая разрушения подшипников качения, которые нам пришлось заменять подшипниками скольжения. Эту проблему нам нужно в Москве озвучивать, так как решение найдено лишь временное. Пять аварий были связаны с работой топливной системы. При повторном включении было три самопроизвольных возгорания топливной смеси в перегретых камерах сгорания. Одиннадцать раз зафиксирован отрыв лопаток турбины в замке крепления. Было повреждение кольцевой камеры сгорания деталями ступени компрессора. Ну и срыв двигателя на стенде, когда пожар в испытательном боксе тушили. И еще неделю назад на «Горыне» оторвавшейся лопаткой турбины был тяжело ранен инженер Вяземский.

— Кстати, как его здоровье?

— Врачи говорят, что руку ему спасут, но к работе приступит не раньше чем через полгода.

— Да-а, нелегко реактивные тайны в наши руки даются. В Подмосковье у «Горына -2» тоже ведь авария случилась. И как мы видим, монгольские подарки товарища Колуна прибыли к нам как раз вовремя. Глеб Евгеньевич! А что это вы там втихаря уже листаете!? А? Расскажите-ка нам, думаю, всем это будет интересно.

— Да вот, наткнулся у Павла на описание отказа «Тюльпана», связанного со стрельбой реактивными снарядами. Колун пишет, что при скольжении на крыло во время ракетного залпа, попадание пороховых газов ракет в воздухозаборники МКД вызывает прекращение горения и отказ ускорителей. Еще он предполагает, что сходную картину покажет стрельба из авиапушек, у которых стволы расположены рядом со срезом воздухозаборника ТРД или ВРДК. А для решения этой гипотетической проблемы предлагает свои идеи в отдельном разделе «Варианты размещение вооружения на Р-аппаратах».

— Ну, предполагать-то можно всякое. Фантазией его, конечно, Бог не обделил… Хотя и в логике старшему лейтенанту не откажешь. Гм. Кстати, коллеги, а ведь все его «предвидения», еще ни разу вроде бы «вхолостую не выстрелили». А? Ну если спорить тут не о чем, то полученное исследование, думаю, мы можем спокойно зачесть студенту Колуну как отлично выполненное курсовое задание.

Спорить с ректором действительно никто не стал, хотя ряд дилетантских суждений летчика уже давно комом стоял в горле научной братии. Реальными доказательствами правоты той или иной стороны научной дискуссии могли бы стать только успешные испытания, но до них еще было очень далеко. И поэтому ученым оставалось уповать на расчеты и продувки…

***

В помещении дежурного по штабу ВВС было довольно шумно. Несколько старших командиров явно ждали вызова к командующему, и между делом чесали языками. Один лишь вернувшийся из поездки по авиачастям майор Алешин, спокойно сидел, прислонившись спиной к стене. А вот мысли майора становились все менее спокойными. И хотя единственный источник тревоги – полковник Гусев пока что намертво застрял на Хамар-Даба, но цель майора была все так же далека. И досада от задержки все чаще донимала уроженца города Риги.

«Время идет, я уже могу спокойно докладывать вражескому командующему о промежуточных результатах проверки. Вот только разрешения на посещение секретной авиабазы мне таки и не дают. Опять ждать? Терпение, Франц, еще капельку терпения».

Видимо самовнушение майора обладало некими ему самому неизвестными волшебными свойствами, потому что буквально через четверть часа он стал свидетелем телефонной беседы, которая решительно поменяла ситуацию. Дежурный еще несколько раз довольно громко переспросил своего телефонного собеседника. А майор, наконец, почувствовал, что уже почти поймал удачу за хвост. Было настоящим везением услышать этот телефонный разговор. И теперь ему осталось лишь эффективно использовать его. Крутившийся тут же в приемной старший лейтенант госбезопасности улыбнулся ему как старому знакомому и отошел по своим делам. Майор тряхнул головой, отгоняя свои страхи, и поспешил на доклад к командующему ВВС.

«И все-таки это удача! Выдержка и терпение всегда приводят к успеху. Ну а сейчас, Франц, нам с тобой предстоит поучаствовать в любительской театральной постановке. Упустить такой случай я не имею права. Рейх мне этого просто не простит. А, значит, мы будем играть негодование».

— Товарищ комбриг, разрешите доложить.

— Докладывайте, майор, что случилось? Как результаты вашей поездки?

— Все вопросы по отдельности не стоили бы вашего внимания, но в сумме они дают неприглядную картину. Сначала взгляните вот на эти объяснительные, а потом я бы хотел доложить вам о наиболее вопиющем факте.

— Я сам решу что сначала, а что потом! Докладывайте о вашем факте.

— Этот факт скорее не мой, а особого авиаполка. Вам уже доложили о вынужденной посадке секретного истребителя?

— Какая еще посадка! Что случилось?!!!

— Во время перелета из Тамцаг-Булака на аэродром особого авиаполка, пилот решил потренироваться в стрельбе и разрывными пулями отстрелил лопасть винта. Вероятно, неправильно был настроен синхронизатор. Потом этот герой посадил машину, не выпуская шасси, на брюхо, и возможно, что-то еще повредил. Ну и в довершение картины этот деятель при посадке прокусил себе язык. После этого он не придумал ничего лучше, чем по полевому телефону ближайшей монгольской части открытым текстом обо всем, об этом сообщать дежурному ВВС. Кроме меня эту информацию только здесь в штабе ВВС могли слышать еще с десяток командиров и сотрудников штаба. Я считаю это вопиющим нарушением режима секретности.

— Дежурный! Бегом вызвать ко мне майора Горелкина! Я ему покажу удельное княжество. Он у меня узнает, что такое дисциплина в ВВС!

— Товарищ комбриг, я считаю, что любая задержка в этом деле недопустима и прошу направить меня с группой охраны для эвакуации самолета. Ждать майора Горелкина и его людей нельзя. Вражеские диверсанты могут воспользоваться этой оплошностью для захвата секретной техники.

По гримасе на лице легко читалось, что командующий ВВС и без того недовольный излишней самостоятельностью Горелкина, был взбешен, но и в какой-то степени и обрадован новым фактом. Решение этой проблемы в обход НКВД моментально стало для комбрига навязчивой идеей. Смушкевичу так сильно хотелось макнуть Горелкина и особистов в ими же сделанную лужу, что он, не раздумывая, отдал майору приказ возглавить операцию по возвращению на авиабазу секретного истребителя и доложить ему лично о результате.

— Значит так, майор Алешин. За вашу бдительность командование выражает вам благодарность. Вы будете отмечены в приказе. А сейчас немедленно берите с собой отделение чекистов, и пулей летите вывозить с места аварии учебный истребитель. Только вот кого бы тебе дать старшим по безопасности? Люди Бочкова моментально все под себя выгнут. Надо бы из приезжих кого…

В разгар кипения начальственного зуда, внезапное появление прибывшего с комиссией маршала Кулика старшего лейтенанта госбезопасности стало для комбрига новым долгожданным подарком судьбы.

— Товарищ комбриг, какие будут распоряжения?

– О! Ты-то мне и нужен. Собирайся, майор, через полчаса поедешь с майором Алешиным за аварийным аппаратом. В особый отдел я сам сообщу. Сроку вам дается на все одни сутки. Выполнять!

Франц с удивлением узнал того самого старшего лейтенанта, которого только что видел у стола дежурного по штабу. Вскоре наспех собранная спецкоманда была построена у автомашин. Смушкевич еще раз конкретизировал задачу. Назначенные для выполнения особой миссии бойцы и командиры должны были обеспечить вывоз приземлившегося на брюхо истребителя на авиабазу особого авиаполка. По дороге группа должна была пройти мимо аэродрома Учебного центра, и триумфально сдать аварийную авиатехнику нерадивому комполка Горелкину. Но это должно было стать всего лишь началом следующего этапа. Сладкая месть комбрига была уже почти осязаема, и потому в этот момент на лице его блуждала рассеянная полуулыбка…

/Черновой вариант продолжения от 04.03.2013/

***

— Товарищи командиры. Прошу подойти к карте.

Карандаш в руке командующего заскользил над пестрящими на карте пометками с номерами полков и бригад, и уперся в выступ южного плацдарма.

— Оперативная обстановка в районе всех трех плацдармов полностью под контролем наших войск. Сейчас войска северного и центрального плацдармов, оттеснив блокирующие части японцев, выдвигаются для нанесения удара в направлении южного плацдарма.

— А кто командует северной ударной группировкой?

— Комбриг Крутов возглавил сводную группу в составе семи батальонов пехоты, двух кавдивизионов и сводного мотоброневого полка. Навстречу сводной группе при поддержке артналета корпусной артиллерии наносят удар войска южного плацдарма в составе…

— А кто останется прикрывать центральный и северный плацдармы?

— Сводный полк майора Кольчу…

Лицо комкора Жукова закаменело, рука с силой стиснула карандаш. Командарм Воронов налил в стакан воды из стоящего на тумбочке графина, и протянул его командующему.

— Выпей, Георгий Константиныч.

— Благодарю. Простите, товарищи. Майор Кольчугин вчера скончался от ран в полевом госпитале Тамцаг-Булака…

Рука комкора потянулась к вороту гимнастерки, глаза предательски блеснули. В помещении повисла неловкая пауза.

— Георгий Константиныч, мы вместе с тобой скорбим по майору. Настоящий был коммунист…

— Не просто коммунист, товарищ маршал… Командир был отличный. Если бы не его выдумки, и отвага, могли и не удержать северный плацдарм. Я его после прорыва на замкомбрига хотел поставить, да вот…

— Мы можем продолжать?

— Так точно, товарищ маршал.

— Гхм. Северный плацдарм на все время операции прикроет сводный полк из бригады комбрига Крутова под командованием майора Васильева. Таким образом, в результате нанесения сходящихся ударов с плацдармов, штаб Первой армейской группы рассчитывает нанести поражение блокирующим наши плацдармы частям генерала Комацубары. Это позволит нашим частям укрепиться на восточном берегу реки, для развития дальнейшего наступления вглубь маньчжурской территории и глубокого охвата группировки противника…

— Но ведь Генштаб РККА пока не давал разрешения на пересечение границ Маньчжоу-Го. Вы что же, хотите новую войну начать?!

— Товарищи командиры, товарищ маршал. Новая война СССР не нужна. Но чтобы закончить старую войну… ту, которая идет сейчас. Для этого Первой армейской группе потребуется, как минимум, вывести из действия не прекращающую огня по нашим войскам японско-маньчжурскую тяжелую артиллерию, и все прифронтовые аэродромы. Именно поэтому, товарищ маршал, я прошу членов комиссии поддержать перед Генштабом подготовленный штабом Первой армейской группы план разгрома японско-маньчжурских войск на их территории.

— То есть на земле Маньчжоу-Го?

— Окружив противника, и разбив его по частям на прилегающей к границам Монголии маньчжурской территории, мы снимем угрозу продолжения войны. Без этого наши успехи останутся временными, и противник может попытаться перевести конфликт в гораздо более длительное позиционное противостояние. А такое развитие военных действий невыгодно в первую очередь для нашей страны.

— Товарищ Воронов, вам есть, что сказать по данному вопросу.

— В качестве альтернативы можно было бы отвести войска обратно за реку, чтобы не подвергать их длительному обстрелу с маньчжурской стороны.

— За реку?!

— Да-да, за реку. Это дало бы нам возможность перегруппироваться, и подготовиться к новым ударам противника. Тем временем, мы бы подтянули тяжелую артиллерию из Забайкальского округа и нанесли бы огневое поражение артиллерии японцев.

— Товарищ Жуков, как вам такой план?

— План был бы хорош… Если бы предусматривал сохранение инициативы за Первой армейской группой. В существующем виде, по данному плану такой инициативой будет полностью владеть противник. Кроме отрицательного политического значения, это отступление будет иметь и тяжелые оперативные последствия. Враг, наверняка, успеет перегруппировать свои силы быстрее, чем мы. Пользуясь разветвленной сетью железных и шоссейных дорог, он успеет сосредоточить значительные силы для нанесения нам мощного контрудара. Мы же затратим в несколько раз больше усилий и получим в несколько раз меньший эффект от перегруппировки. Товарищи, вероятно, уже знают, что плечо снабжения Первой армейской группы по единственной грунтовой дороге составляет семьсот километров. Это означает, что уход с восточного берега реки возвращает нас к условиям наиболее тяжелой начальной фазы столкновения. А потеря с таким трудом завоеванных плацдармов… за которые уже заплачено кровью, вынудит нас заново штурмовать их в гораздо менее выгодных оперативных условиях.

— Я, пожалуй, соглашусь с планом штаба Первой армейской группы. Врага надо добивать. До окончательной победы. Вот только достаточно ли сил для этого?

— Товарищ Воронов, у вас есть еще соображения?

— С планом штаба Первой группы можно и согласиться… Если, конечно, Генштаб подтвердит решение форсировать войну на этом ТВД, и если руководство страны будет готово к возможному обострению политической ситуации на Дальнем Востоке.

— Разрешите дополнить, товарищ маршал?

Маршал Кулик кивнул комкору Жукову, слегка покосившись на командарма Воронова.

— Штаб Первой армейской группы считает быстроту победы наших войск над противником важным фактором воздействия на командование японцев. После такого поражения они будут более сговорчивыми на счет заключения перемирия.

— Ну что ж. Хорошо. Я доложу наше общее решение в Москву, и сегодня вечером мы сможем продолжить совещание для выработки окончательного решения. Георгий Константинович, задержись, пожалуйста, остальные товарищи могут быть свободны.

Зал совещаний в штабном блиндаже опустел. Жуков замер у стола, сверля приехавшее из Москвы начальство хмурым упрямым взглядом.

— Слушаю вас, товарищ маршал.

— Я про Кольчугина с тобой поговорить хотел. Ты наградной на него уже подписал?

— Так точно. Считаю его достойным высокого звания Героя Советского Союза.

— Посмертно? Ну что ж, решение твое правильное, я поддержу. А остальных, с кем он воевал, когда подавать будешь?

— На затевахинцев еще вчера все было мной подписано и отправлено. А на кольчугинцев вчера почти все подписал, кроме одной нелепицы. Там практически анекдот вышел.

— Что еще за анекдот?

— Летчика одного над северным плацдармом сбили, так по представлению покойного Кольчугина, тому тоже чуть не Героя давать надо. Странная ситуация.

— И чего он там натворил?

— Да, говорят, в обороне намолотил больше роты японцев, подбил импровизированным оружием пять танков, один захватил и на нем прорвался к самим японским позициям, а потом помог в захвате вражеского штаба и батарей. Да еще после всего этого умудрился улететь обратно к себе на базу на найденном на вражеских позициях японском самолете. Не представление к награде, а прямо приключенческий роман какой-то. В общем, сведения требуют проверки, хотя представление к Красному Знамени написано рукой самого Кольчугина, когда его еще не ранило.

— Гм. Да, такое лучше пока не подписывай. Вызови-ка ты этого крылатого гусара прямо сюда в штаб, и все вместе на него и полюбуемся.

— Слушаюсь. Разрешите отбыть на узел связи?

— Иди, Георгий Константиныч.

***

Временно выделенное помещение для размещения Управления перспективных разработок НКВД, гудело от людского гомона. Совещание новоиспеченных начальников КБ, опытных заводов, испытательных лабораторий и научных отделов, кипело нешуточными разногласиями. Нарком грозного ведомства скромно присел за центральным столом между профессором Стечкиным и профессором Проскурой. Напротив него сидел начальник СТО Давыдов. Между ними расселись группами по интересам производственники, ученые, и от НИИ ВВС комбриги Филин и Громов. Мнений было множество, и уступать своих позиций никто не хотел. Нарком НКВД поначалу хмурился, наблюдая непримиримые споры. Но после выслушивания нескольких мнений выступающих, лоб наркома разгладился, а на губах его заиграла ироничная полуулыбка. Сейчас выступал главный инженер 135-го авиазавода, переданного в новое Управление всего неделю назад. Поддерживали его начальник СТО Давыдов и профессор Уваров, а оппонировали ему Анатолий Еременко с авиаконструкторами Павлом Сухим и Николаем Боровковым.

— Товарищи, я понимаю ваш энтузиазм по поводу перспектив получения реактивного самолета в следующем году, но давайте же мыслить здраво! Во-первых, 23-й «Фоккер» и сам еще толком не доведен, да и на продажу его пока никто не выставлял. Что это означает? А? А это означает, что купить его планеры быстро и задешево не удастся. Минимальное количество времени, которое потребуется на все эти махинации, это полгода.

— Где полгода там и целый год запросто вылезет.

— А я как раз об этом и говорю. Так зачем же нам без толку ждать голландцев, или наших заново спроектированных и построенных реактивных прототипов? Неужели же не найдется похожих отечественных конструкций полностью готовых или находящихся в постройке?

— Такие конструкции есть, но их соответствие требованиям данного проекта, мягко говоря, неполное.

— А что это за аппараты, нельзя ли поточнее?

— Можно и поточнее. Два года назад в Ленинграде на планерном заводе Осоавиахима конструктором Антоновым был построен двухбалочный грузовой планерлет ЛЕМ-2. Аппарат интересный и в целом подходящей нам схемы. Правда, конструкция его для данной задачи немного слабовата, поскольку не рассчитана на высокие скорости и перегрузки. Но зато в нем имеется большой грузовой отсек, который можно использовать для установки опытного реактивного мотора. Но тут нам придется столкнуться с коренной переделкой обычной схемы шасси, не соответствующей обозначенным ТТТ. Есть еще одна проблема – хвостовые балки на нем установлены довольно близко к миделю, и при скольжении реактивный факел может их задеть, что приведет к пожару. С оперением проще, после установки шасси с носовым колесом, его можно будет поднять до верхнего среза киля примерно как в «Горыне». Сам же планерлет с 38-го стоит зачехленный на приколе на запасной площадке ГВФ. Развития эта тема тогда не получила, но аэрофлотовское начальство еще не приняло по нему окончательного решения.

— Хм. Один планерлет, и это все что у нас есть?

— Ну почему же все. Есть еще одна сильно изношенная ленинградская двухвостка Гроховского и Рентеля Г-37. К ней раньше подвешивали грузы для экспериментов с парашютным десантированием. Возраст аппарата пять лет, многое в нем требует ремонта и замены. А размеры примерно как у разведчика Р-6, от которого при постройке было взято крыло. Шасси также с хвостовым колесом. Остальные машины пока только в проектах.

— Ну, вот видите! Вот это уже кое-что!

— Но ведь эти машины не годятся в качестве боевых аппаратов! У них же никакого развития не будет!

— Будет развитие! Сначала поднимем их в воздух, и научим летать на реактивном моторе. Потом…

— Для двухвостки Г-37 никакого реактивного «потом» не будет. С одним «Кальмаром» летать он не сможет. А два «Кальмара», установленные рядом в хвосте гондолы неизвестно как будут влиять друг на друга. Так что ему придется оставить моторы М-17 в балках и использовать его можно будет лишь для испытаний. А ЛЕМ-2 вероятнее всего придется каждый раз буксировать на взлете. Поэтому оба предложенных варианта не тянут на нормальный прототип боевой машины. И хотя работы по ним лишними, наверное, не станут, закупка ФД-23 все равно остается желательной. Вот так у нас получается, товарищи.

— Гм. Опять этот «Летучий Голландец». Но ведь это же, большие деньги…

— Еще бóльшие деньги стране придется тратить, когда противник выставит против нас свои реактивные авиачасти, против которых нашим ВВС придется держать двое большее количество самолетов. И все это, как вы понимаете, в постоянной суете, при необоснованном расходе моторесурса, огромном расходе горючего и частых потерях от внезапных авиаударов.

— Но за это время мы бы, помимо разовой экономии, выпустили бы тысячи обычных самолетов…

— Каких самолетов? Отстающих от противника по скорости на двести километров? И, кстати, учтите, что лихорадочные работы по сокращению отставания нашей авиации, начатые во время ведения боевых действий, дешевыми быть не могут по определению. Так когда нам лучше экономией заниматься, товарищ Давыдов, сейчас или во время боевых действий?

— Так что же у нас с вами получается? Выходит – и то и это придется делать?! Хорошая же у нас выйдет экономия!

Берия заметил поднятую слева от него руку профессора Стечкина.

— Говорите, Борис Сергеевич.

— Коллеги, к сожалению, все это так. Озвученные сегодня варианты лишь дополняют, но никак не заменяют друг друга. Кстати, вот такая отработка принципиальных узлов реактивного самолета на разных опытных аппаратах в дальнейшем позволит собирать из отдельных узлов прототипы. И, как следствие, экономия может оказаться весьма существенной.

— То есть, как дети строят разные башни из одних и тех же кубиков, так и вы хотите, не проектировать самолеты, а компоновать их из готовых частей?

— Совершенно верно, коллега. И хотя вы правы в том, что нормальный самолет новой схемы должен быть от начала до конца спроектирован под конкретные требования, двигатель и оснастку. Но в качестве временной меры, использование обсуждаемого метода позволит нашей стране выиграть лет пять. А пять лет в такой гонке дорого стоят…

— Но ведь это же безграмотно!

Комбриг Филин скорее ворвался, чем вошел в дискуссию, вызвав гримасы неудовольствия на лицах ученых.

— Да поймите же вы!!! Ведь к тому времени как наши противники только-только смогут выставить первые боевые реактивные эскадрильи, у нас уже будет опыт применения соединений боевой реактивной авиации. Да и новые уже полностью нашей разработки аппараты появятся. НИИ ВВС будет отстаивать закупку «Фоккера»!

Давыдов уловил недовольный взгляд своего «патрона», мелькнувший за стеклами очков, и забрал «бразды правления дискуссией» себе.

— Товарищи наши споры затянулись, а результата пока нет. Предлагаю подводить итоги. Кто готов? Георгий Федорович, прошу вас.

— Благодарю, товарищ Давыдов. Уважаемые коллеги! Здесь звучало множество разных точек зрения, и все они имеют право на существование. Между тем, как здесь уже совершенно справедливо говорилось, наша страна стоит на пороге большой войны. Это означает, что у нас, инженеров и научных работников, есть в запасе всего год, может быть два. После начала большой войны все силы и средства государства будут тратиться на выпуск серийной продукции и модификацию образцов техники, появившихся накануне. Это не означает, что мы с вами должны брать за основу кое-как спроектированную технику, и побыстрее ее внедрять в массовое производство. Такие «тяп-ляп-самолеты» превратятся в гробы для наших пилотов. Но нельзя нам и слишком долго растекаться мыслию по древу. Стратегически верное решение проектировщикам и промышленности нужно уже вчера. Если у страны нет пяти спокойных лет, то значит, наш с вами подход должен быть гибким. Сохраняя нацеленность на решение фундаментальных научных проблем, и на глубокую проработку первых реактивных прототипов, нам все же необходимо ускорить и практическую часть работ. В первую очередь, необходимо уже сейчас дать летчикам реактивные «летающие парты», на которых они получат опыт. В качестве такой конструкции мне понравился проект СТО, показанный товарищами Бартини и Дрязговым, созданный на основе пушечного ИП-1. Он отличается дешевизной и достаточным набором качеств будущей реактивной техники. Эту конструкцию нужно немедленно ставить на поток, тем более что берутся за основу готовые самолеты, подвергаемые лишь переделке. Не менее важной является одновременная с этим отработка элементов боевых самолетов на разных, в том числе мотореактивных, и уже полностью реактивных аппаратах. Такими элементами конструкции являются, как трехопорное шасси с носовой стойкой, так и кабина с катапультируемым креслом пилота и многое другое. Для отработки этих элементов годится множество конструкций. ФД-23, конечно, хорош… В первую очередь, удачным попаданием своих параметров в рамки ТТТ к боевому реактивному истребителю, а во вторую тем, что его не нужно строить заново, ведь этой конструкции уже два года. Но и без «Фоккера» уже можно начинать работы по установке прототипов реактивных моторов на бомбардировщиках и опытных машинах.

— А вы готовы сейчас озвучить наиболее сбалансированный план опытного производства реактивной техники.

— План опытного производства? Извольте. Излагаю вам мнение ХАИ. Во-первых, уже упомянутые учебные мотореактивные аппараты. Во-вторых, основной упор необходимо сделать на турбореактивные двигатели «Кальмар», имеющие высокий уровень готовности и способные вскоре разогнать нашу авиацию до скоростей порядка 800 км/ч. Для этого необходимо в течение трех-четырех месяцев решить наиболее острые проблемы, и выпускать его уже малой серией в десять-двадцать единиц в месяц, продолжая дорабатывать по модульному принципу. У нас как раз появились принципиальные решения выявленных ранее проблем, что дает надежду получить первые пока не ресурсные летные экземпляры уже к октябрю этого года. Именно эти моторы необходимо начать ставить на самолеты. На «Горыне» они уже своё отлетали, теперь на очереди Р-6, СБ, ДБ-3 и упомянутые коллегами двухвостки. Из малых аппаратов, для установки таких моторов годится ХАИ-2 бис. Эту конструкцию мы планируем получить из того же ИП-1, и тоже к октябрю. Шасси можем унифицировать с аппаратом Бартини. В-третьих, что касается прямоточных двигателей Меркулова, то для них, как и для «пульсара» Бориса Сергеевича есть более эффективное применение. Товарищ Дрязгов показывал нам свои эскизы больших крылатых ракет авиационного базирования. Делегация ХАИ считает это направление чрезвычайно перспективным, и предлагает развернуть этот проект в «Программу воздушных торпед и управляемых реактивных бомб». У страны есть готовые носители такого оружия, например ДБ-А. И хотя более скоростной ТБ-7 и превосходит ДБ-А по скорости, но последний более отработан в серии, и более прост. Установка на нем дополнительных ускорителей «Тюльпан», и некоторое улучшение аэродинамики позволит еще больше поднять его характеристики. Вооруженный парой таких крылатых ракет с 600 килограммами взрывчатки каждая, он мог бы решать задачи в районах, прикрытых сильной ПВО, не входя в ее зону действия. А целями для такого оружия могли бы стать крупные заводы и морские верфи государств-противников в будущей войне. Остальные планы мы сможем озвучить через полгода, когда начальные результаты будут получены.

Профессор, завершив выступление, занял свое место за столом. В конспекте наркома НКВД появилась новая строка – «Вопросы тактики применения реактивной авиации». А совещание продолжалось до глубокого вечера. И хотя еще не раз разгорались яростные споры по разным вопросам, но уверенность наркома в правильности формата проведенного мероприятия оставалась непоколебимой. Новое Управление пусть и со скрипом начинало свою работу.

***

У пленных было личное время отдыха, сегодня летали, в основном, русские. Вот и сейчас над головой то затихал в отдалении, то приближался рокот моторов. Капитан задумался об этом русском старшем лейтенанте. Это был настоящий враг. В воздухе и на земле он был очень опасен. И все же было в нем что-то знакомое. Он вел себя как самурай, воспитанный в духе Бусидо, и это привлекало к нему. Но капитан нисколько не сомневался в себе – случись им драться и он был готов убить этого старшего лейтенанта, но убить с уважением, как самурая, а не как варвара.

— Огита-сан, поступил первый сигнал от баргудского связного.

— Сегодня?

— Да, уже скоро. Пока охрана авиабазы не будет подавлена, они просили нас не вмешиваться. Среди синих фуражек будут русские эмигранты из спецотряда, поэтому убивать всех русских подряд, не придется. И еще… Сюда везут один боевой истребитель. Тот самый.

— Ты уверен?! Может мы тогда ошибались в наших гаданиях, и это все-таки именно учебные машины?

— Те, на которых мы летали – действительно учебные. Возможно, из самых первых серий. Но сама конструкция была явно сделана с запасом. Да и те заделанные места на стыке консолей крыла с центропланом. А еще помните, когда мы пытались сбежать из перевозившей нас машины. Я тогда видел на соседнем аэродроме готовый к вылету самолет. Он немного отличался от нашего учебного, и на нем были пушки. Связной называл их «Нагинаты».

— Я тогда тоже тогда его заметил. Значит, «Нагинаты»? Теперь ясно, зачем им потребовалось наше общество. Гм. И если эта «Нагината», которую везут сюда будет с пушками… Получается, наши спасители хотят, чтобы она попала в Маньчжоу-Го. Что ж, это хорошо. Такая цель делает нам честь. Хотя, если он был поврежден при посадке, не все у нас может получиться.

— Простите, но я думаю, повреждения самолета незначительные. Иначе наша готовность не была бы объявлена. Ведь боевых аппаратов тут до этого не было ни разу.

– Пожалуй, ты прав. Собирай всех! Сейчас будет наша последняя в плену чайная церемония. Для кого-то из нас она станет и последней в жизни. А кто-то, возможно, уже совсем скоро увидит своих родных.

– Да, господин капитан.

***

С самого утра что-то царапало душу. Тревога не оставляла капитана Полынкина, а вот причину ее он понять не мог. Часть и так постоянно находилась в боеготовности, в ожидании нападений диверсантов, но это тревожное ощущение появилось у капитана только сегодня. Даже в момент предыдущего нападения на базу он не чувствовал такого. Провожая взглядом развод на посты монгольского эскадрона, перебирал, что же его так зацепило, и все никак не мог понять. Монгольский лейтенант как всегда немного коверкал слова, но вел себя вроде бы обычно.

— Сердечно благодарю вас за приглашение, товарищ капитан. Мы уходим на посты, и сегодня снова будем защищать ваши аэродромы. Вечером увидимся при разводе.

— Удачи вам, лейтенант. Не забывайте поддерживать связь!

– Мы помним, товарищ капитан.

Лейтенант молодецким посвистом позвал своих цириков следовать дальше и уехал. Что-то в его поведении слегка настораживало, но начальник охраны списал все на очередной приступ мнительности. Эти монголы были проверенные. С момента предыдущего нападения на базу, именно этот эскадрон постоянно нес службу в окрестностях двух аэродромов, и пока с этими охранниками не было никаких проблем. Цирики на постах и в патрулях ежедневно менялись, попутно привозя с собой свежие газеты. И каждый раз они пытались всучить охране базы канистру кумыса. Капитан газеты забирал, а от кумыса всегда вежливо отказывался. Несмотря на умоляющие взгляды своих подчиненных, капитан был тверд в своем решении. Не то, чтобы он не доверял дополнительной охране, но привычка быть постоянно настороже его уже спасала в жизни. А командовать отравленными, сонными или сидящими со спущенными штанами бойцами он не собирался. Монголы сами отпивали тот кумыс, демонстрируя чистоту своего подарка, но капитан рисковать не хотел. Один раз эти защитники даже участвовали в прочесывании окрестностей в поисках наблюдателя диверсантов. Следы «смотрителя» действительно были вскоре обнаружены, но сам он в расставленные сети так и не попал. А монголы добросовестно докладывали о каждом своем действии. Но сегодня что-то было не так.

***

Группа наблюдателей уже несколько часов кормила комаров, осматривая окрестности аэродрома Учебного центра. Помощник Бочкова вспомнил недавнюю беседу со своим начальником.

— «Пусть Вяземский со своими их в городе пасет. А ты должен все время быть тут рядом. Слышишь меня, Костя? Мы не можем их упустить без ущерба. Успех должен оказаться для них настолько трудным, чтобы даже мысли не появилось, что все это наш подарок. Все понял?

— А чего тут непонятного, товарищ старший майор. Работаем на грани срыва, как в цирке на канате. Наших-то мы предупредили, а вот летуны бы там глупостей не наделали, из лучших побуждений.

— Ничего, не наделают, если начнут, разрешаю их слегка продырявить, желательно без жертв. Ну, все, ступай».

Внезапно воспоминания чекиста были прерваны из-за спины возбужденным рыкающим шепотом.

— Товарищ капитан госбезопасности, я их вижу!

— Хорошо, что ты их видишь, но плохо то, что кричишь об этом. Где транспорт их, где броня?

— Легковушка и полуторка вон за той сопкой мелькнули, а броневика не видно.

— То-то и оно, что не видно. Значит, вылезет он где-то ни к селу, ни к городу. Там, где мы его не ждем. А это, между прочим, пушка и пулемет. А монголов ты видел?

— Видел их обычные посты и патрули.

— Обычные?! Митрофанов! Я чему тебя, лентяя, все время учу?! А?! Пять минут тебе, чтобы уточнить информацию и доложить мне ее заново! Бегом!

— Есть, уточнить информацию!

«И когда он только повзрослеет? Я из него, понимаешь, нормального комбата ОСНАЗ готовлю, а он тут спит на ходу. Проспал усиление монголов. Кстати, не нравится мне оно, совсем не нравится! Что-то тут не так. Печенкой чую, не должно быть этого. Хотя вроде бы все та же самая часть. Товарищ комиссар Лхагвасурэн их как самых-самых надежных называл, да и монгольский полковник за них тоже ручался. Командир у них правда заболел недавно, и теперь другой за него приезжает, но подразделение ведь то же самое. Бред какой-то… И встали они в этот раз так, словно… Словно не наружу, а вовнутрь они обороняться будут. Это против кого же? Гм. Надо будет наш резерв к ним поближе расположить. А то сердцу что-то совсем неспокойно. И так мне все это не нравится, что хоть прямо сейчас подкрепления вызывай…»

— Марьянин, связь с капитаном Полынкиным.

— Минутку, товарищ капитан госбезопасности. Связь установлена. Прошу.

— Я «Мангуст», «Змея» приближается, выезжайте. Повторяю – выезжайте. Да уже. Ждем.

«Лучше пусть они к нам зря прокатаются, чем мы все вместе свою же приготовленную ловушку просрём».

Осназовец взглянул на часы, колонна охраны с танком должны были прибыть в течение часа.

***

Капитан следил за первой стычкой, которая должна была стать завязкой этой операции.

— Ваше благородие, господин капитан, баргуды увязли. Сейчас их там красные раскатают.

— Не так быстро, поручик. Баргуды тоже не дети. Кроме того их патрули сюда не допустят никаких подкреплений, а это для нас главное. Но вот затягивать бой с охраной крайне нежелательно. А мы пока сидим тихо и ждем.

— А почему мы вообще не захватили их еще на маршруте? Перестреляли бы эту горсть чекистов, и вот он, самолет.

— Во-первых, поручик, место его аварийной посадки нам было известно лишь приблизительно. Разминуться могли или наткнуться на какую-нибудь тыловую часть. Во-вторых, по поводу повреждений нет полной уверенности, что самолет вообще пригоден для полета. Пусть красные сначала сами проверят его, и приготовят к вылету, и вот уже тогда… А кто там перегонит его на место не так и важно. Нам-то все едино, что пленные японцы, что этот немец.

— Кстати как он там, не подстрелят его?

— Не волнуйтесь, баргуды обо всем предупреждены. Имитация налета полная. Их задача всего лишь ранить несколько чекистов, пробить скаты машинам и быстро отойти. А вот их вторая группа начнет уже вместе с нами.

— Господин капитан, может, нам уже пора выдвигаться на рубеж?

— Сам вижу, что пора. Не рычи, просто не спеша, разгоняйся. Приготовиться к стрельбе и ждать сигнала!

Диверсионная группа аккуратно и неторопливо занимала позицию вне зоны видимости аэродрома.

***

Колонна машин с погруженным в кузов одной из них хвостом самолета, уже почти приблизилась к аэродрому. В сторону людей и техники тут же развернулись зенитные пулеметные установки. Ствол «максима» выглядывал из-за выложенного мешками с песком бруствера. К головной машине, быстро подъехал мотоциклист и попросил предъявить документы. Документы были ему предъявлены, после чего колонна продолжила путь. Над аэродромом в это время раздавался гул моторов. Два учебных истребителя продолжали свою карусель. Сопровождаемые стволами зенитных установок, машины уже почти проехали аэродром, как внезапно началась стрельба. Зенитчики дернули прицелами и убедились, что огонь ведется не со стороны колонны. Наоборот, огонь по колонне и по аэродрому открыли совсем с другой стороны. Охрана колонны повыпрыгивала из машин и заняла оборону. Пара круживших над головами самолетов, быстро открыли огонь по засевшему в сопках противнику.

Бой был скоротечным. Несколько минут длилась пулеметная дуэль, но вот за дело взялись учебные истребители и пулеметная точка очень скоро замолкла. Машины стояли всего лишь в полусотне метров от КПП, и майор, делая вид, что так и надо громко скомандовал.

— Куницын, заноси раненых в постройку, пусть их там перевяжут.

— Товарищ майор, они нас не пускают. Говорят допуск на этот аэродром только по пропускам. Если нет пропуска, не пустят. Тут и на воротах вон написано.

— Как это не пускают. Они что там совсем охренели?! Охрана, кто тут старший?!

— Старший я. Ваши документы.

— Представьтесь, старший лейтенант или для вас уже Уставы не писаны?!

— Охраняя этот объект, я вообще не должен вести с вами разговоров. Указатели вы видели. Окрик часового слышали. Дальнейшие попытки попасть на объект я вправе расценить как нападение. Предъявите документы, товарищ майор. У вас есть разрешение на посещение данного объекта?

— Глядите. Вы удовлетворены, или вам подписи командующего ВВС на приказе недостаточно?

— У вас нет разрешения.

— Как это нет?! Что этот аэродром относится к особому авиаполку? Кто тут вообще командует?

— Я не обязан отвечать на ваш вопрос. Командует аэродромом капитан Горлов, а за охрану объекта отвечаю я, старший лейтенант Борисов. А вас прошу обратиться за разъяснениями к своему командованию.

«Я тебе покажу «к командованию». Жаль, что наша рация действительно разбита, а то можно было бы напугать его разговором с Смушкевичем. Еврей бы ему мозги прочистил. Впрочем, так даже правдоподобнее получается. Так я буду вправе потребовать телефонной беседы с командиром особого полка майором Горелкиным».

— Товарищ старший лейтенант, я ОЧЕНЬ ПРОШУ оказать моим раненым медпомощь и предоставить нам связь с соседним аэродромом. Хоть это вы можете сделать?!

— Товарищ майор, я еще раз вам повторяю, это секретный объект, и я не могу впустить вас на эту территорию.

— Лейтенант, вы вообще бой видели? У меня люди ранены! Кстати, это они отразили налет на ваш аэродром. А вот ваши «герои» в бою толком и не участвовали.

— Товарищ майор, я прошу вас предупредить ваших людей, что вы все под прицелом, поэтому, пожалуйста, не приближайтесь к территории аэродрома, и не делайте глупостей. Помощь вашим раненым окажут непосредственно на месте. Там, где они сейчас находятся.

«Если он будет стоять на своем, то вся миссия провалится. Нужно что-то придумать. Что?».

— Этого мало, товарищ старший лейтенант! С нами секретное имущество особого авиаполка, которое нельзя вот так бросать в опасности. А у нас пробиты шины у нескольких машин и повреждена рация. Доложите о нас вашему командованию. Я уверен, они не откажут в разрешении доставить его к вам. И если такое разрешение будет дано, то немедленно приступайте к ремонту аппарата. Так как, перевозить самолет по земле гораздо опаснее, чем перегонять своим ходом.

— Вы не можете отдавать мне приказы. Еще раз прошу вас покинуть территорию объекта.

— Ах, так, значит! Либо вы сейчас впустите нас на территорию аэродрома, либо нам придется уничтожить самолет прямо тут, во избежание его захвата врагом. А ответственность за потерю данного самолета нести придется не только мне, но и вам. Вам все ясно!?

Непроницаемое лицо старшего лейтенанта неуловимо изменилось, но глаза смотрели твердо. Он чего-то ждал, и майор пустился на последнюю уловку.

— Иванцов! Вместе с Куницыным, приказываю немедленно приготовить самолет к взрыву! Раненых оттащите в сторону.

— Есть приготовить к взрыву!

— Подождите, товарищ майор. Сейчас я созвонюсь с особым полком, возможно, вашу проблему удастся решить более эффективно. И все-таки прикажите вашим людям пока отойти от поста на двадцать шагов.

— Хорошо, мы будем ждать. Но через десять минут, не получив от вас никаких сигналов, я отдаю приказ о взрыве самолета. Иванцов, приказываю оставаться в готовности к подрыву аппарата.

— Есть оставаться в готовности!

Начальник охраны повернулся спиной к гостям и ушел в сторону штабной постройки.

***

«И вновь продолжается бой! Та-та-та-та. И се… Куда, Боренька?!!! И сердцу тревожно в хруди! И… И Боря… Ну такой молодой, и… А ну стоять! Стоять, я сказала! И юный ахтяпрь впереди! Э-эх! Рано тебе ишо, товарищ композитор… Ой, рано тебе меня по носу щелкать! Но в целом, уже намного лучше стало получаться. Еще пяток таких вот учебных боев, и ты для японцев в настоящую грозу превратишься. А ну-ка, давай еще разок».

Павла покачала крыльями и «Кирасиры» снова разошлись для следующего раунда воздушной дуэли. Начлет даже позволил противнику подойти на полкилометра, и слегка подразнив его маневрами, начал затягивать в ближний маневренный бой. Глинка уже привык к непредсказуемому стилю пилотирования своего наставника, и вдруг удивленно отметил, что перешедший в пологую спираль учебный истребитель подставился ему во всей красе. Это и обрадовало и встревожило старшего лейтенанта.

«Эй, Паша! Ты чего?! Я же уже на хвосте. Эй, с тобой все в порядке. А это еще что такое?!».

Висящий в прицеле «Кирасир» вдруг покачал крыльями и выпустил короткую очередь куда-то в окружающие аэродром невысокие сопки. Только теперь Борис заметил, что от одной из них в сторону их самолетов потянулась длинная пушистая веревка пулеметной трассы. Другая очередь прошлась в сторону ползущей по дороге вереницы автомашин.

«Вот и полетали мы с Пашей. Опять какие-то вражины на наш полк охоту ведут. И садиться нам пока нельзя. Мы ведь на выравнивании для этих диверсантов как на ладони будем. Пашка, командуй, я в правом пеленге за тобой иду».

Борис, качнув крыльями, пристроился сзади и сбоку. И начлет, заметив ведомого, уверенно повел пару учебных машин в совсем не учебную атаку на огрызающуюся тоже не учебными пулями вражескую позицию, спрятавшуюся в неглубоком распадке. Разрывные пластмассовые очереди кривыми змеями пропахали позицию пулеметчиков-диверсантов, и два светло-серых крестообразных силуэта исчезли за сопками. Исчезли, чтобы стремительным виражом вывернуться сбоку и зайти в следующую атаку. На выходе из атаки «Кирасиры» получили неприцельную очередь по хвостам, но практически без урона вышли из зоны обстрела. После еще одного захода, в коробах за противопожарной перегородкой, лязгнув подавателем, закончился весь невеликий запас учебных пуль. В последней атаке ПВ-1 уже грозно молчали, а самолеты практически брея сопки брюхом, вдруг выпустили шасси. Видимо кому-то под крыльями это действие показалось отделением бомб, и несколько человек бросились врассыпную, прямо под спаренную зенитную очередь охраны. А Павла увидев, что ситуация под контролем, покачала крыльями, привлекая внимание Бориса, и повела учебную пару на посадку.

***

Гусак первым встретил приземлившихся пилотов, и пока техники отгоняли самолеты в ангар, мягким кошачьим шагом сопровождал Павла с Борисом до штабного барака. В соседнем помещении аэродромного медпункта в этот раз было людно. Стонали раненые чекисты и охранники авиабазы. Суетился военфельдшер Никитин. Но в целом налет диверсантов обошелся Учебному центру на удивление дешево. В штабной половине сидело в ожидании несколько чужих чекистов. Незнакомый майор ВВС, тут же что-то громко докладывал Горелкину по телефону, ссылаясь на приказ командующего Смушкевича. Капитан Горлов – временный начальник учебного центра, прибывший недавно вместе с эскадрильей пушечных «ишаков», внимательно осматривал предъявленный ему вновь прибывшими приказ командующего ВВС Первой армейской группы. У дверей нервно топтался начальник охраны с двумя бойцами вооруженными пистолет-пулеметами Дегтярева. Ему явно не нравилось нахождение на запретной территории посторонних лиц. Капитан вернул майору документы и примиряюще проговорил.

— Товарищ майор, я все понимаю, но теперь за самолет отвечаем мы. Майор Горелкин отдал мне недвусмысленный приказ оставить самолет здесь. Вы свою задачу выполнили и можете возвращаться в штаб ВВС.

— Я сам знаю, куда мне возвращаться. И еще, согласно полученным указаниям, я должен убедиться, что самолет попадет в особый авиаполк. И кто мне подпишет документы о приемке техники, а?!

— Да не переживайте вы так. Винт на аппарате уже заменяют, скоро и перегоним его на базу и конец этой истории. А подписи вам начтех капитан Ванин поставит, когда доедет сюда.

— У вас есть связь со штабом ВВС?

— Связи пока нет, чинят. Но вы не сомневайтесь, все будет нормально.

— Я перестану сомневаться, когда своими глазами увижу, что самолет улетел с аэродрома, который только что обстреливали и который снова могут атаковать диверсанты. Скоро заменят винт? И что у него с шасси?

— Заменили. Лопнувшую покрышку заменили, так что шасси тоже в порядке даже не течет. Через час запланирован вылет.

— Кто перегонит машину?

— Старший лейтенант Глинка.

Павла удивленно уставилась на капитана, но поняв, что начлета без приказа тот не отпустит, мысленно согласилась с таким решением. Майор продолжал торговаться.

— Но перегонять вы начнете не через час, а в течение пятнадцати минут. Иначе я пишу рапорт комбригу Смушкевичу.

— Хорошо, товарищ майор. Вы прямо отсюда увидите, как он взлетит.

— Нет, я хочу быть на летном поле. И прошу разрешить там вместе со мной присутствовать старшему лейтенанту госбезопасности Лисицыну. Приказ командующего касается нас обоих.

— Ладно, дело ваше. Только оружие ваше сдайте бойцу охраны.

— Черт знает что такое, а не аэродром! Возомнили тут о себе! Забирайте ТТ, и выдайте мне расписку в приеме на временное хранение.

— Пожалуйста.

Чем больше Павла наблюдала за этой сценой, тем сильнее в ее голове дребезжало ощущение тревоги. Не нравился ей этот майор и НКВДшник его тоже не нравился. Вот раненые чекисты, лежащие в соседней комнате, ничего кроме сочувствия у нее не вызывали. Но вот эти красавцы… Павла подошла к столу и четко откозыряла временному начальнику аэродрома.

— Товарищ капитан, учебный вылет завершен. Самолеты получили незначительные повреждения, боекомплект израсходован полностью.

— А, товарищ Колун. Спасибо вам за помощь. Хорошо вы их пуганули, что те прямо под очередь зенитки подставились. Сейчас идите, отдыхайте. А старший лейтенант Глинка пусть пока готовится к перелету на базу.

— Есть! Товарищ капитан, мы с товарищем старшим лейтенантом Гусаком с вашего разрешения проводим наших гостей до самолета. Кстати, я как заместитель командира полка по летной части могу и подписать их документы на передачу техники особому полку сразу же после вылета лейтенанта Глинки. Думаю, капитан Ванин не будет в претензии.

— Хорошо. Передайте пока Глинке приказ на вылет.

— Есть.

***

Техники уже завели мотор «Кирасира». Павла стояла рядом и удивленно отметила торчащие из крыльев орудия. Это были не АПК-37. Судя по внешнему виду, орудия напоминали настоящие пушки конструкции Шпитального или другие. А маячащие рядом майор и старлей госбезопасности, поглядывая на самолет, о чем-то тихо разговаривали. При этом они как-то странно улыбались. В этот момент в голове Павлы щелкнуло, ей вдруг все стало ясно. Ее прикрытые от взглядов «гостей» стоящим впереди Гусаком пальцы сами собой отщелкнули фиксатор кобуры. В тот момент, когда Глинка, отдав честь, двинулся к самолету и уже поставил ногу на крыло, со стороны окружающих аэродром кустов вдруг слитно ударило несколько пулеметов.

Как ни готовила себя Павла к неожиданностям, а на бросок гостей все же среагировала с запозданием. В правых руках майора и чекиста сверкнули вспышками небольшие пистолеты, и получивший пулю Борис с простреленным бедром неловко скатился с крыла. Еще одна пуля прямо у хвоста свалила техника. Павла замешкалась. А вот Валера Гусак не посрамил своего ведомства, кувырком уйдя в сторону от трех пуль. Сразу после приземления выхватив ТТ, он парой выстрелов заставил своего липового коллегу укрыться за ящиком с песком. Другой техник подхватил Глинку под руку, оттаскивал его к баракам. При этом Борька бестолково пытался стрелять из ТТ, больше мешая своему спасителю, чем диверсантам. А вот Павле досталось перестреливаться с майором, прикрываясь килем самолета. Но из тонкого дюралевого киля плохое прикрытие и две пули прошли очень близко рядом с лицом. На ее счастье в не особо емком магазине миниатюрного «маузера» ее противника осталось лишь несколько пуль. Уловив замешательство майора, она бросилась в ближний бой. Майор не успел перезарядить оружие, как тренированное тело самбиста преодолело большими прыжками десяток метров, и сцепилось с ним накоротке. Оружие было быстро выбито из рук, и началась рукопашная схватка сопровождаемая ругательствами. Павла пропустила скользящий удар в ухо, но устояла. Приняв следующие удары на блоки, провела подсечку, и перевела бой в партер. И тут сразу же сказалось преимущество самбистской техники начлета над германо-французским боксом диверсанта. Через несколько минут ожесточенного сопения и рычания, майор выл придавленный к земле с заломанной за спину кистью. Все это время где-то рядом хлопали выстрелы перестрелки двух чекистов, а разбуженная новым налетом авиабаза суматошно отбивалась зенитными очередями и нестройной трескотней винтовок охраны. Павла лежала, придавив врага к земле, когда услышала за спиной торопливые шаги.

«Сейчас меня в спину отточенной железякой ткнут, или застрелят как зайца в огороде. А вот хрен им, а не трофей. Пока пилот их у меня, не станут они в меня стрелять. Или некому тогда будет «Кирасира» японцам угонять. А не зря ли я тогда вообще этого майора спеленала? Может, надо было, чтобы он улетел? Угу. И Борьку заодно подстрелил, гад…»

И Павла рывком завалилась на бок, прикрываясь телом майора. Тревога оказалась ложной. К лежбищу «борцов», держась за плечо, неуверенной походкой приближался Гусак.

— Ты как, Павел?

— Все в пределах нормы, товарищ чекист. Могло быть хуже, а синяки пройдут. Ты бы пригнулся, а то пули так и летают.

— Точно. Одна меня слегка поцарапала. Я-то своего завалил. А тебя, гляжу с уловом поздравить можно?

— Поздравлять друг дружку потом будем, когда живы останемся. И дай-ка я посмотрю твое плечо. М-да. Тоже мне «слегка», срочно перевязка нужна, а то кровью истечешь. Айда до ангара, там наши огнем прикроют, а я перевяжу.

— Нельзя, Павел. Лететь тебе надо, этот самолет нельзя им оставлять.

— Валера, не сходи с ума, кому он нужен. Пилот у меня вон уже траву жует. Давай быстрее перебежками, ты впереди я с пилотом замыкающим. Давай уже, а?

— Ладно, побежали. Только замыкающим буду я. Утащишь его? Тогда вперед, товарищ старлей!

— Хрен с тобой.

Нанеся мощный удар в голову своему и без того придавленному противнику, Павла вскочила на колено и, рывком закинув себе на плечо почти бездыханное тело, понеслась со всех сил к ближайшему ангару. Сзади раздавался мерный топот сапог чекиста. Несколько пуль просвистели где-то поблизости. Это нападающие и охрана базы продолжали обмениваться свинцом.

С каждым шагом кабанья туша майора все тяжелее давила на плечи. Наконец, живая ноша безо всякого почтения свалилась у стенки ангара. Расположенная в тридцати метрах левее между постройками зенитная спарка, все это время продолжала вести огонь по диверсантам. Павла окинула усталым взором поле боя. До взвода в форме цириков монгольской народной армии, видимо потеряв под зенитными очередями своих коней, пешим порядком пытались захватить ближайшие к краю аэродромные постройки, но залегли, прижатые пулеметным огнем. Рядом, прижавшись к стене ангара, тяжело дышал легко раненый лейтенант госбезопасности.

— Устал, Валера?

— Ничего, бывало и похуже. Мы здесь слишком на виду с тобой, надо в ангар прорываться.

— Сейчас дверь посмотрю, а ты за нашим клиентом пригляди.

— Лады, пилот, действуй.

Дверь ОКАЗАЛАСЬ открытой и Павла уже собралась взвалить на плечо диверсанта, как из-за угла выскочила группа монголов с карабинами. По ушам резанула резкая команда.

— Павел, уходи!

За окриком чекиста раздались хлопки выстрелов. Не отвечая, Павла, прикрылась телом майора и отступала к приоткрытой двери. Несколько пуль ударили рядом, Гусак кинулся вперед, закрыв собой и, часто стреляя из ТТ. Двое диверсантов споткнувшись на бегу завалились вперед. Павла лихорадочно перезаряжала расстрелянный у самолета ТТ. Запасная обойма, наконец, заняла свое место, щёлкнул затвор. В этот момент Гусак споткнулся и зашатался, продолжая целиться в бегущих из ТТ, а монголы с коротких остановок били по нему из своих карабинов. Он успел сделать еще два последних выстрела и упал на бок. Павла взвыла гиеной, и, не целясь, отправила половину магазина по оставшимся втроем монголам. Двое из них бросились за укрытия, а один так и остался лежать на земле. Бросив на землю захваченного майора, напружиненная фигура старшего лейтенанта кувырком перекатилась к упавшему чекисту, и, закинув его на плечо, на полусогнутых кинулась к двери ангара. Заскочив внутрь, Павла услышала стрекот зенитной спарки. Быстро выглянув, наружу она заметила фонтаны земли, встающие между отступающими диверсантами.

«Что? Не вышло у вас ребята! Теперь нужно бы забрать того шпиона, и посмотреть Валерку. Может, и не все еще потеряно с ним».

Майор оставался там же, где был ею брошен, но видимо, уже начал очухиваться, и неуклюже пытался вставать на руки, тряся головой.

«Куда, гад?! Я тебе разрешала вставать? А ну на землю, сволочь!».

***

Бронемашина удачно приблизилась к постройкам и теперь спокойно давила огнем очаги сопротивления. Вот замолчал спаренный «максим» зенитчиков.

— Вашбродь, зенитная установка подавлена.

— Где?

— Там, между сараями.

— Вижу. Добро, братец, продолжайте.

Капитан Тырсов разглядел в бинокль упавшие тела, одетые в хаки. Из ангаров раздавались отдельные винтовочные выстрелы охраны, но баргуды уже плотным полукольцом охватили оставшиеся очаги сопротивления и перебежками приближались для окончательной зачистки аэродрома. Получив полуторадюймовый снаряд, только что заткнулся «максим» пулеметного гнезда, расположенного на въезде со стороны дороги.

— Ну, вот и все. Подать команду японцам!

Тоскливый волчий вой раздался над затихающим местом боя.

«Все! Вон она, гребаная большевистская «Нагината». Стоит себе спокойно на полосе, и даже винт ее крутится. Теперь главное, чтобы ее не захватил какой-нибудь краснозадый, или не испортил. Но мы им этого не позволим».

— Господин капитан, команда пленным подана. Ответ получен, они скоро выйдут.

— Очень хорошо! Не давать красным поднять головы! Усилить наблюдение. Самсонов, вперед.

***

Где-то недалеко раздавались выстрелы, но в бараке пленных шум боя был едва слышен. Тонкий осколок стекла, исполнив свою роль, вернулся в карман комбинезона поручика Амано. В гостевой чаше, которую еще недавно уважительно поднимал вернувшийся с фронта русский офицер, сейчас алела кровь пяти пленных самураев. Рядом белели узкие куски чистой простыни. Еще через минуту на сером одеяле кровати лежали уже пять белых повязок с алеющим свежей кровью восходящим солнцем.

В смотровом окошечке снова мелькнули глаза охранника, но ничего подозрительного не заметили. Пленные продолжали свое чаепитие. Неожиданно где-то поблизости заунывно завыл волк. Мужчины замерли, не донеся чаши до рта. Наконец, капитан первым неторопливо допил свой чай. Поставив чашу на циновку, он поклонился. Участники застолья повторили его жест. Все поднялись и замерли. Капитан поочередно встретился глазами со всеми, и негромко произнес.

— Офицеры императорской армии и флота, наш час настал. Мы долго ждали его, и теперь все в руках небес. Самурай должен всегда быть готовым к смерти, и каждый из нас готов. Я не спрашиваю, кто из вас передумал, потому что верю, что таких среди нас нет.

При свете единственного дежурного светильника лица пилотов казались высеченными из камня.

— Мицутоми и Такамацу вы вдвоем идете через окно расположенное под самой крышей барака. Окно маленькое, но рядом ослабленная доска, и вы оба самые худые из нас. Это, конечно, опасный путь, зато там вас никто не ждет. А мы пробуем прорваться здесь. Я, Конда и Амано берем на себя часового у выхода. Это наш с вами путь. Путь воинов, чья жизнь принадлежит императору и стране Ямато…

В распахнутом вороте потертого советского летного комбинезона надетого на щуплую фигуру капитана, белела нарезанная из простыни повязка с запекшимся от свежей крови алым восходящим солнцем. Такие же повязки появились на шеях всех японских пилотов. Пилоты снова склонились в ритуальном поклоне, быстро выпрямились, и две небольшие группы быстрым шагом двинулись навстречу своей судьбе.

Часовой в тамбуре, наверное, услышал шевеление и замер на месте. Капитан решил, что их уже ждут, и хотел было подать знак идти вслед за первой группой. Но вот его взгляд встретился с взглядом младшего лейтенанта флота. Тот медленно поднял до уровня глаз пятидюймовый отточенный гвоздь и мотнул головой в сторону тамбура. Капитан секунду помедлив, кивнул ему. Секунды тянулись резиной. Они уже стояли вплотную к стене тамбура, стараясь не дышать. Видимо их действительно ждали. Открывая дверь, этот охранник зажег свет в бараке, поэтому стремительный рывок Конды вдоль стены ангара был ему отчетливо виден. Часовой успел резко бросить цевье карабина вперед, пытаясь стволом отбросить японца. Но тот, отбив локтем ствол оружия в сторону, увернулся от резкого слитного движения приклада в лицо. Поднырнув под удар, он сам нанес левой рукой с зажатым в ней гвоздем два резких колющих удара в шею противника. Из горла охранника послышался булькающий клекот, и он повалился на землю, трясясь всем телом. Еще минуту его корежила судорога агонии, потом тело выгнулось дугой, дернулось еще пару раз и затихло. Конда нанес часовому еще один глухо прозвучавший в тишине барака удар в область сердца, и вытер гвоздь об одежду мертвеца.

— Можно идти дальше, господин капитан.

— Ты хороший воин, Тахиро. Если выживем, я подам рапорт о твоем награждении.

— Благодарю, господин капитан, но сейчас нам нужно спешить. Самолет уже ждет нас на старте, все должно быть, как нам обещали…

Истребитель, действительно одиноко стоял на полосе. Его винт еще продолжал вращаться. К покинувшей барак группе пленных из-за угла приблизился тот самый монгол, что привозил воду, и на плохом японском спросил.

— Что с часовым?

— Мертв.

— Господа, видите тот самолет. Это пушечный истребитель «Нагината». Вам нужно спешить, пока не подошли подкрепления с соседнего аэродрома, долго мы их тут не удержим.

— Хорошо, вы сделали свое дело, дальше мы сами.

Стрельба ненадолго усилилась с другой стороны, и пленные успели преодолеть большую часть пути. Мотор «Нагинаты» продолжал вращать двухлопастной дюралевый винт на малых оборотах, когда трое японцев уже почти добежали до аппарата, молясь Аматерасу, чтобы «американо-советская звезда» ненароком не заглохла…

***

Броневик старался успевать повсюду. Спустя четверть часа ему удалось подавить большинство огневых точек красных. Капитан мог бы быть доволен, но его неожиданно окликнули.

— Вашбродь! Зенитная установка справа!

— Ты же сказал, что подавил ее огнем!?

— Кто-то заменил пулеметчиков, и сейчас ведет огонь по баргудам.

— Орудию разнести эту пулеметную точку.

— Господин капитан, глядите! Слева за сопкой… танк. Мы опоздали!

— Я тебе дам, опоздали! Расстреляю ……! Фельдфебель с пулеметом, выпрыгивай на ходу. Сбей этого краснозадого, что сидит между сараев! Что хочешь делай, но помоги баргудам захватить полосу. А мы пока с этим коммуняцким трактором разберемся.

Секунды тянулись резиной. Т-26 еще ехал по дороге, но уже было видно, что совсем скоро он выйдет на дистанцию пушечного залпа. И спустя несколько минут четвертьавтоматический «советский Гочкис» неэкономно стал укладывать свои чугунные снаряды в сторону наиболее серьезного из противников. За танком виднелось несколько автомашин с пехотой, съехавшие с дороги, чтобы обойти аэродром с другого краю.

— Самсонов! Что там сзади?!

— Вашбродь! Японцы уже пробились из барака и даже сняли часового! Кто-то из монголов показывает им «Нагинату», сейчас побегут на поле.

— Отлично! Прикрыть их огнем. А ты крути руль живее, мерзавец! Не видишь, он, гад, уже пристреливается!

Снаряды продолжали рваться с обеих сторон все ближе и ближе к борту. Один раз мелкие осколки пробарабанили по кормовому листу машины. Артиллерист броневика снова ответил из пушки, и с третьего снаряда даже попал по лобовому листу танка, но легкий снаряд ушел в рикошет.

***

Очереди не давали ей подняться. Придавленный к земле контуженный майор что-то неразборчиво рычал, то и дело, мешая родные русские матерные с не менее знакомыми «швайн» и «шайзе». Видимо Павла сильно приложила его первый раз, если он даже забыл о конспирации. Павла снова посильнее ткнула его лицом в землю, и еще зарядила для порядка по почкам. Пока «клиент» оставался расслабленным, его руки за спиной были быстро и сильно стянуты ремнем от его же галифе, а сами галифе оказались спущены ниже колен. Теперь можно было и осмотреться.

Но нормально осмотреться у нее снова не получилось. Огонь по аэродрому шел с нескольких сторон. Вот раздался гул мотора, и из-за угла барка показался зеленый борт незнакомой бронемашины. И хотя на ее борту красовалась рыжая пятиконечная звезда, но направленный на бараки ствол не оставлял сомнений – это были враги. Меняющие ленты зенитчики, быстро захлопнули крышки ствольных коробок и дернули на себя рукоятки взвода. Громкая спаренная очередь высекла искры из украшенного уродливыми заклепками борта. Пули отскочили от брони, а цилиндрическая башня не спеша довернула пулеметный ствол на замеченную угрозу. Спустя пару секунд строчка семиграммовых японских пуль перечеркнула обоих зенитчиков, разорвавшись внутри сломавшихся человеческих тел чертополохом мелких осколков. Пальцы убитого наводчика так и не выпустили рукоятку наведения, стволы «максимов» лениво и удивленно уставились в небо. А башня все так же равнодушно отвернулась от неинтересной ей теперь зенитной спарки, нацеливаясь на новый объект. В застывшем от ужаса сознании начлета, крутилась безумная мысль – «Как в том фильме про Чапаева. Один в один ведь снято. Опять пулемет против бэтэра! Опять! Зачем же опять!? Зачем!?? Ну, зачем снова!?».

Под прикрытием огня броневика сразу несколько диверсантов успели прорваться на летное поле. Сменившее военный психоз, оцепенение Павлы длилось лишь секунды. Рассеянно мотнув головой, она, наконец, сумела оглядеться. Броневик, прекратив огонь по аэродрому, развернул свое орудие куда-то в тыл. Рядом с ним то и дело вставали разрывы. Там в обход сопки без дороги выезжал знакомый контур пушечного Т-26. Вот несколько полуторадюймовых снарядиков разорвались совсем рядом с ним. Вот еще один даже чиркнул по корпусу, но пробить его не смог. «Советский Виккерс» лениво ответил несколькими выстрелами, и рядом с бортом броневика встал новый невысокий куст разрыва.

Отметив для себя, что вражеской броней уже есть кому заняться, Павла подбежала к спарке и обратила свой взор на приближающиеся группы солдат в монгольской форме. Со второй очереди нападающие залегли. Но вот, с той стороны, куда уехал броневик уже в направлении Павлы ударил короткими очередями ручной пулемет. Когда пули стали ложиться слишком близко, ей пришлось укрываться за телами убитых зенитчиков. Враг бил обычными нетрассирующими пулями и Павла не сразу заметила его позицию. Недолгой паузой воспользовались диверсанты в монгольской форме, но по ним в этот раз прилетела пара танковых снарядов. Вражеский пулеметчик сменил цель, и теперь Павла засекла его лежку за невысоким кустом.

В этот момент 45-миллиметровый снаряд поставил точку в противостоянии танка и бронемашины. Из пылающего бензинового костра прямо под ее с танкистами очереди выпрыгивали закопченные люди, чтобы замереть навсегда серыми бугорками. Павла сменила ленты, и открыла огонь по пулеметчику, заметив как после третьей очереди далекая фигурка в оливковой форме сложилась пополам, но еще долго не выпускала замолчавший ствол. Ручник с торчащим вверх магазином был очень похож на тот, с которым отбивали баргудские атаки ее подчиненные десантники на плацдарме за рекой. Потеря бронемашины и большинства пулеметов, практически остановила вражеский натиск. Павла обернулась и оглядела аэродром. Вот взгляд ее остановился на взлетной полосе. Где до этого неприкаянно торчал так и не улетевший «Кирасир». По полю к продолжающему вхолостую крутить свой винт истребителю бежало три невысоких фигуры в обычных летных комбинезонах. И хотя одеты все они были в знакомую советскую летную форму, но память Павлы моментально вынесла вердикт – «Японцы! И капитан Огита с ними. Уже на крыле, гады!».

Уже не пригибаясь, она развернула спаренную зенитную установку, и, не тратя времени на проверку заправки лент, полоснула по залезающему на крыло серому силуэту. Один из японцев упал, но аппарат уже сдвинулся с места, и стал быстро разбегаться. Следующая заградительная очередь выставила грядку фонтанов земли по курсу начинающего разбегаться самолета.

«А-а! Мать твою в детсад! Мимо! Сейчас ведь улетят суки! Ну что у меня с руками сегодня?!!»

В этот момент прямо в ухо закричал смутно знакомый голос. Через мгновение она узнала в нем голос заместителя Полынкина.

— Товарищ старший лейтенант! Не стреляйте в него! Пусть себе летит.

— Это еще кто? Ты что, чекист, офонарел! Они ж самолет воруют! Собью гадов!

— Павел Владимирович, отставить огонь! Это приказ! Они должны улететь. Так надо, вы поняли?

«Угу, приказ, значит. Опять чекисты крутят! Это из-за них Борьку ранило, а из охраны Центра всего человек пять, наверное, осталось. Те, что еще недавно с чердаков одиночными и очередями били. Хотя чего я ругаюсь? Я же сама всю эту кашу заварила. Себе врать не надо, это из-за меня люди погибли».

— Значит, пусть летит?

— Да – пусть летит. Вы ведь сами это как-то раз предлагали, Павел Владимирович. Вспоминаете?

— Значит, снова… Вы им решили еще один подарок сделать, да?!

— Давайте эту беседу продолжим в особом отделе Первой армейской группы. Поставленная нам боевая задача выполнена, и настала пора подводить итоги. А сейчас садитесь в машину вас отвезут. Вы сами не ранены?

— Я нет. Бориса Глинку нужно перевязать, его охранники в барак уносили.

— Не беспокойтесь, ему помогут.

— И еще Валерий Гусак, надо пойти посмотреть, что с ним, возможно еще жив.

— Идемте, но прошу вас здесь не задерживаться, уже смеркается, а нам еще ехать.

***

Кровь хлестала из перебитой осколком правой руки. Капитан полз, оставляя за собой кровавый след. Полз, сознавая, что ему осталось жить лишь жалкие минуты. На его глазах сегодня погибли лучшие бойцы разведгруппы и приданных им в усиление баргудов. Все было кончено. Сейчас перед ликом скорой гибели его грела лишь мысль, что погиб он не напрасно. Это был, наверное, двадцатый его рейд. Он снова выполнил задание – японцы улетели на секретном самолете. Что это даст его России – России свободной от большевиков он не задумывался. А жизнь… Что жизнь? Жизнь закончилась, но было ему что вспомнить. Он помнил, и как раскалывались арбузами большевистские головы от удара отцовской шашки, и как косили их злые пулеметные очереди. Все было, была боль ранений, были победы, и сегодня он тоже победил. Капитан прислушался. Цепь солдат в панамах с красными звездами тщательно прочесывала сопки. Ближайшим осталось пройти до него каких-то сотню шагов. Стараясь не высовываться, он оглядел свое обожженное одеяние. Прыгая из горящего броневика, он остался практически безоружным. Лишь короткий клинок все еще лежал в кармашке за голенищем. Дрожащими пальцами он достал его.

«Эх! Не к лицу православному самому себя жизни лишать, да видать судьба моя такая. С такой справой да раненым на врага не попрешь. Как японец нынче уйду, словно я за их дело бился. Нет, товарищи комиссары, мы за свою землю кровь лили! А живым меня вам все равно не видать!».

***

По щекам лежащего на штабном столе чекиста текли слезы. Военфельдшер Никитин вытер лоб полотенцем и отошел к другим раненым. Весь штабной барак был наполнен стонами и руганью. Павла уже проведала Бориса, и теперь робко присела рядом с тяжелораненым телохранителем. Он ведь справился со своим делом, и действительно спас в этот раз охраняемого. На аэродром Учебного центра уже летел самолет с врачами, но сейчас всего один измученный медик с трудом успевал облегчить боль самым тяжелым. Валера был в сознании. Его живот был туго перетянут окровавленными бинтами. Никитин сделал ему укол обезболивающим, но на немой вопрос начлета, лишь хмуро покачал головой, мол, не жилец.

— Валера, ты холера! Я ж этим диверсантом бы нормально закрылся. Эх, и дурило же ты!

— Прости меня, Паша… Прости. Тогда из ТТ… Не хотел я тогда…

— Нашел о чем скорбеть, чекист, забыл я давно. Ты ведь свое задание выполнял, какие уж тут обиды. А то, что из-за того гребаного разведчика вся наша показуха могла провалиться мне тебе некогда было доказывать. А теперь и вовсе все у нас с тобой поровну, тогда ты чуть меня не убил, а сегодня ты же мне жизнь спас, вот, и ладно. И снова ты свое задание выполнил, только в этот раз у тебя намного лучше получилось. Растешь над собой, но все равно тебя еще учить и учить.

— Шутишь все… Видишь как… Красиво ты тогда на своих ракетах от меня ушел, я даже…

Лицо скривилось от скрутившей его боли, но сознания чекист не потерял.

— Тихо-тихо! Нельзя тебе сейчас разговаривать. А насчет ракет… Раз понравились тебе «Тюльпаны», так давай быстрее выздоравливай, и бегом в Харьковское училище взлет-посадку изучать. А потом уже и ко мне ведомым пойдешь «цветоводством» заниматься. Гонять тебя буду, как сидорову козу…

Боль, видимо, немного отпустила чекиста, и на обескровленных губах появилось мимолетное подобие улыбки.

— Я бы рад… Жаль, не увижу я этого. Так, выходит, и не догнал я тебя по званию, ты вон старлей, а я все в летехах. А ведь мне после этой командировки старлея госбезопасности должны были дать. Пить охота, спасу нет… Знаю нельзя, но хочется… Прощай, старлей. И про дисциплину…

— Ты что, совсем дурной! На тот свет, он гад, собрался? Значит, мы тут врагов бьем, и еще хрен знает, сколько лет с намыленной задницей корячиться будем, пока не сдохнем. А ты там, значит, на нас сверху глядючи, будешь попкорн жрать и ставки на тотализаторе делать? Так, что ли?! А вот хрен тебе! Тут и свои врачи есть, да и самолет до Москвы послать можно. Короче! Как старший лейтенант, лейтенанту приказываю тебе, чекистской скотине, жить! Слыхал?! Срал я с высокой ветки, что твоя лейтенантская шпала моих старлеевских кубарей шире. Живи, чекист! Это приказ! Иначе кто же теперь реактивные секреты нашей страны охранять будет? Ты меня понял!? Не смей у меня сдаваться!

— Уболтал, постараюсь…

— Все-все, уходите скорее, товарищ старший лейтенант!

Павла вышла из знакомых ей по собственному ранению стен, и, расстегнув ворот гимнастерки, вздохнула полной грудью прохладный воздух. Вокруг перекликалась ночными голосами древняя монгольская степь. Над головой снова было усыпанное звездами небо. Она обернулась в сторону фронта. В тут сторону, с которой на эту землю каждое утро приходит рассвет. Ей захотелось увидеть этот рассвет прямо сейчас, пусть он и не будет мирным. Сбоку подошел лейтенант НКВДшник и негромко сказал.

— Машина ждет, Павел Владимирович. Надо ехать.

— Надо, значит, едем.

***

Капитан Кулчи уводил своих оставшихся людей за реку. Он видел, что стало с теми из них, кто пошел за лейтенантом Джирме. Большинство их погибло под пулями красных. И русские эмигранты-шакалы обманули баргудов уже в который раз. А лейтенант Джирме, несмотря на предательство закордонников, почти выполнил поставленную полковником задачу, но сейчас было очевидно, что сам полковник ошибся, дав согласие на эту операцию. И хотя самолет все же улетел к японцам, капитану было горько. После расстрела нападающих на аэродром монголов, он всю ночь искал своих бойцов. Те, что стояли постами на дорогах, тоже бежали. Они попытались преградить путь русской колонне с танком, но были расстреляны в упор и рассеяны. Под утро из полутора сотен он смог собрать лишь тридцать семь бойцов. Возвращаться в казармы было глупо. Синие фуражки наверняка уже знали все. И кто командовал нападавшими, и кто их послал. А полковник остался в Тамцаг-Булаке. Кулчи лишь послал к нему связного сообщить, что их предали и эскадрон погиб. Он просил у отца прощения, что еще не смог достойно отомстить, и сообщал ему, что уходит в Маньчжоу-Го, чтобы продолжить борьбу. Капитан последний раз взглянул на запад в сторону все еще темнеющего предутреннего неба его Родины, и пришпорил коня. Еще один эскадрон верных стране нукеров покинул эту землю.

***

Голованова пришлось подождать в течение часа, за который было выпито несколько чашек китайского чая. Мысли о будущем увели Павлу в дальние дали самокопания. Попытки сосредоточиться через раз разбивались о встающее перед глазами лицо умирающего чекиста. А ей очень нужно было решить, что теперь делать дальше. Оставаться ли в Учебном Центре в Житомире, пытаться ли пролезть в испытатели и конструкторы? Мысли крутились вхолостую, картинка не складывалась. Павла понимала, что как только начнутся аварии и катастрофы с новыми реактивными машинами, так сразу начнется поиск виновных и политической подоплеки. И хотя нарком НКВД сменился, но шансы «сыграть в бубен для Матери-моржихи» по-прежнему оставались высокими. А что там будет с начатыми делами после ее ареста, уже никто не скажет.

Одно ей было ясно, чтобы все то, что уже запущено для реактивного дела не затухло, как чахлая лучинка, нужно каким-то способом держать руководство «в тонусе» новыми разведданными. Но где их взять, если старшему лейтенанту вскоре суждено вернуться в «лоно матери 69-й дивизии», или попасть в кабалу Учебного Центра авиации погранвойск НКВД или еще куда? Мысли ее возвращались к Пенемюнде и Рёхлину. И хотя ей было ясно как день, что попасть туда – это из области фантастики, но пытливый мозг все искал и искал варианты. И кое-что нашел…

Наконец, приехал Голованов, и долгожданная беседа началась. За размышлениями, похвалу своих действий по отражению налета на аэродром Учебного Центра, Павла с отсутствующим видом благополучно прослушала. Перед глазами у нее снова и снова вставало перекошенное болью лицо Валеры Гусака. Так хотелось, чтобы он остался жив, и почему-то совсем не верилось в это. Парень наделал много глупостей, но когда настал «момент истины», он прошел проверку на вшивость, и теперь навсегда останется в ее памяти настоящим чекистом и другом. Мысли путались. Когда же со стороны Виктора Михайловича и Александра Евгеньевича посыпались поздравления и предложения заканчивать тут дела и уезжать обратно в Житомир, она, наконец, очнулась от тягостных дум. И удивляясь собственной смелости, попросила предложить руководству направить ее с разведывательной миссией в Германию и Великобританию для уточнения состояния проектирования реактивной техники там.

— Гм. Прямо скажем, неожиданный поворот. Сидим мы вроде бы в Монголии с японцами воюем, и тут вы со своей новой идеей. Что это вас так далеко потянуло. Уж не встреча ли с немецким агентом?

— И это тоже, хотя причин тут гораздо больше, и поверьте, все они достаточно весомые.

— Павел Владимирович, а вы можете поподробнее обосновать это свое предложение?

— Мы ведь можем с вами для начала проговорить предполагаемый ход ближайших событий?

— Ну что ж, давайте, попробуем.

— Итак, война с Японией скоро закончится. В руки японцам попал некий секретный самолет, восстановить который они, скорее всего, не смогут. Зато они смогут поделиться сведениями о нем со своим союзником Германией, и, судя по одному из участников налета на Центр, такие сведения к немцам уже попали. А что нам вообще известно о работах тех же немцев? Да почти что ничего, кроме тех самых схем реактивных моторов, которые невзначай разгласил обладающий сомнительными источниками американец. А может все это провокация?

— То есть как провокация?! Вы же создали похожий двигатель и даже испытали его в боевых условиях.

— Ну и что? В техническом соперничестве чаще всего побеждает не тот, кто все перепробовал, а тот, кто избежал тупиковых путей и быстрее получил выгоду. Может быть, начатый нами путь и является тупиковым, а сами дезинформаторы разрабатывают гораздо более перспективные направления. О которых нам вообще ничего не известно.

— Допустим. И что же мы теперь должны делать?

— Единственное что нам сейчас точно известно, что проектированием реактивных самолетов занимаются несколько европейских держав. Причем наибольших успехов, судя по всему, достигли именно немцы и еще британцы. Определенные успехи есть у французов и итальянцев. Про американцев трудно судить, но вероятно и там работы уже начаты. Хотя, если вы заметили, Джек мне не выдал своих секретов, только чужие. Значит, работы все-таки идут. С середины 30-х все эти работы потихоньку начали секретить, и любые попытки шпионажа пресекаются довольно жестко. Я, конечно, не разведчик, но на мой неискушенный взгляд, из этих четырех европейских держав, проще всего подобраться к данной теме во Франции. Даже несмотря на ожидаемое противодействие контрразведки республики и белоэмигрантских кругов. Правда, сама по себе французская тема наименее интересна для нашей разведки с технической точки зрения. Не возражаете против такой моей трактовки ситуации?

— Пока вроде бы все логично. Вы согласны, Александр Евгеньевич?

— Если не считать слабого обоснования французского направления поисков, то в целом я согласен. Пока, на мой взгляд, тут не с чем серьезно спорить. Продолжайте Павел Владимирович.

— Долгие годы мы ждать результатов не можем, поэтому получение новейших разведданных требуется СССР в минимальные сроки. А это предполагает вместо глубокого внедрения, стремительный и практически открытый контакт с интересующими нас лицами. Но есть серьезное сомнение, что они пойдут на контакт с советской разведкой и вообще с любой разведкой или военными других держав. А если пойдут, то не подсунут ли они нам очередную дезинформацию?

— И что же тогда остается?

– Тогда остается общение на уровне ученых и инженеров, и вот тут как раз вариантов может быть несколько. Но мне больше нравится примерно такая схема. Франция, как и Великобритания, является гарантом безопасности Польши. Следовательно, польский изобретатель реактивного двигателя, обратившийся к метрам французской науки за помощью, не должен быть ими отвергнут прямо с порога.

Лоб Виктора Михайловича нахмурился. Голованов же, напротив, оживился.

— Хм. Это еще почему?

— Ну, наверное, потому, что он как-никак представитель державы-союзника, да еще и дарит новый источник сведений о секретных разработках, к которым наверняка проявят интерес.

Павла ускорила свой рассказ, а два ее собеседника неожиданно для себя окунулись в «авантюрный шпионский роман». И хотя отдельные идеи звучали вполне здраво, но в целом предложения старшего лейтенанта отдавали сумасшедшинкой. А Павла продолжала вещать.

— Узким звеном в этой «мистификации» является личность самого изобретателя. Польша не такая уж большая страна, и технические специалисты в большинстве своем знакомы друг с другом. Но ведь поляки живут не только в Польше. Их много в Штатах, Канаде и в Латинской Америке они тоже водятся. Идеально было бы найти такого персонажа, который живет себе где-нибудь в Канаде или в САСШ, содержит небольшой бизнес, является обученным пилотом и имеет техническое образование. Причем желательно, чтобы отцом его оказался немец или австриец, а мать польская дворянка из обедневшего рода. Кстати, в Силезии вроде бы польское и немецкое дворянство столь тесно переплелись, что и не понять уже, кто есть кто. И вот представьте, этот герой пишет обращение к командованию канадских ВВС со скромным предложением построить реактивный самолет. Для канадских военных авиаторов он никто и звать его никак, поэтому его моментально посылают, но факт его обращения регистрируется. Потом в каком-нибудь баре Квебека он затевает ссору и попадает в камеру местной тюрьмы, и этот факт также попадает в анналы. Он выплачивает штраф за драку, получает на руки судебное решение и пытается предлагать свое изобретение бизнесменам, где его тоже ждет фиаско. После чего, разобидевшись на всех, «канадец» едет в США. Там он тоже пробует писать в штаб ВВС, но его снова вежливо посылают. И тогда он вспоминает, что Родина его матери – веселая восточноевропейская страна Польша. Там солдаты и офицеры носят фуражки, напоминающие уланский кивер, любят шумные застолья и кичатся своим дворянским происхождением. Вспомнив о своем дворянском звании, «канадец», в компании нескольких таких же соотечественников ищущих приключений, пересекает океан. Отметившись в Германии, где он закупает на последние деньги кое-какие запчасти, и в Дании, откуда он берет билет на паром до Гданьска, «канадец» возвращается на родину предков. Но Родина не спешит встречать его фанфарами. Там на местном аэродроме, лишь из-за его дворянских корней, его вежливо выслушивает аж целый полковник польских ВВС. Посмеявшись вволю над бредовыми идеями плохо говорящего по-польски юноши, он шутливо бросает ему в ответ. Мол, если ты сделаешь нам такой мотор, то я сделаю тебя поручником ВВС, и дам тебе под команду звено истребителей.

— А почему это вы так уверены, что его личность тут же не проверят и не выяснят, что «канадец» и его прототип это совсем разные люди?

— Ну, неужели же нашей разведке так сложно подменить несколько фотографий в семейном альбоме, в колледже и в отделении полиции канадского штата? А заодно и отпечатки пальцев.

— Гм. Сами придумали? Довольно оригинально!

— Да. Вариант очень интересный, продолжайте, Павел Владимирович.

Чекисты от напряжения закурили, а Павла, переведя дух, продолжила выступление.

— «Канадец» очень упрям и ловит полковника на слове, попутно прося от него рекомендательное письмо в Парижский университет и заодно патент на чин подпоручника запаса ВВС Польши. Он собрался ехать во Францию частным порядком, так как знает, что там живет один из пионеров реактивной авиации известный румынский инженер и ученый Анри Коанде, который еще в 1910 году построил первый в мире самолет с компрессорным двигателем. При таком раскладе терять полковнику, в общем-то, нечего. Если «канадец» не вернется, или вернется назад, но без мотора, то полковник с легким сердцем аннулирует его офицерский патент. Полковник раззадорен перспективами и соглашается, тем более, что он ни единого злотого не вкладывает в эту авантюру, а положительный результат может существенно повлиять на его карьеру. Во Франции «канадец» находит еще нескольких польских единомышленников, и в деревенском сарае строит первый вариант своего реактивного мотора. На испытания он приглашает Анри Коанде и его знакомых инженеров, среди которых мсье Ледюк занимается похожей проблемой. Слово за слово, «канадец» знакомится с коллегой по реактивному творчеству, и получает неофициальный доступ к французским разработкам и даже некоторую матпомощь. Ровно через месяц после разговора с полковником «канадец» возвращается на пароходе в Гданьск, где показывает свой реактивный мотор полковнику. Тот удивлен, раздосадован поражением, но и заинтригован. Нарушить слово чести данное другому шляхтичу он без урона не может, поэтому призывает из запаса в польские ВВС «канадца» уже в чине поручника. Делу дается ход, и «канадца» официально отправляют во Львов для постройки трех самолетов с дополнительными реактивными моторами. Буквально через неделю начинается война с Германией. Все планы забываются, страна бьется за свою независимость и «канадец» принимает участие в боевых вылетах.

— Павел Владимирович, откуда у вас такая уверенность насчет войны? Пока у немцев с Польшей полная взаимная любовь. Ведь поляки даже участвовали в разделе Чехословакии. И возможно подумывают о совместном разделе СССР.

— И этот вариант ничуть не хуже, но тогда наша задача состоит в том, чтобы ускорить мирное проникновение польского «канадца». Если же война Германии и Польше начнется, то «канадец» благополучно будет пленен и далее по тексту. Я могу продолжать?

— Гм. Все это как-то неопределенно, но мы вас слушаем.

«А где я вам, товарищи чекисты, возьму эту определенность? Как только я расскажу про свое иновременное происхождение, так сразу мне будет прописан «санаторный режим» с решетом на окнах».

— Итак, ему удается закончить переделку трех истребителей ПЗЛ Р-38 «Волк» в мотореактивные. На них он и открывает свой личный счет (можно даже заснять на его кинопулемет один бой с И-16 приграничной авиачасти СССР, понятное дело с учебными патронами, и пару боев с Ме-109). Но вот немцы доходят до Львова. И тут бравый поручник оказывается в германском плену. Немецкое командование очень удивлено. Во-первых, к ним попадает хоть и сильно поврежденная, но чрезвычайно оригинальная реактивная техника. Во-вторых, командовал этими аппаратами и даже получил успешный боевой опыт на них некий фольксдойче, который недавно прибыл в Польшу из Канады. В-третьих, этот уникум незадолго до этого посетил Францию, и довольно много узнал о реактивных секретах лягушатников. У немцев есть все резоны принять участие в трагической судьбе такого «заблудшего полуарийца». «Канадцу» предлагают вернуться в лоно арийской морали, вспомнить завет его отца, и «припасть к корням». Тот, подумав, соглашается, но требует себе чин капитана и в подчинение эскадрилью польских пилотов. Вместо этого ему дают обер-лейтенанта и усиленное звено из пяти машин. «Канадец» слегка обижен, но все же приступает к работе. Его реактивные двигатели ставят на пять трофейных Р-38 и даже проводят учебные воздушные бои с Ме-109 на аэродроме Рёхлин. Результаты, мягко говоря, спорные. Полуреактивные «Волки» не превосходят «мессеры», но по сравнению с исходной машиной смотрятся намного интереснее. В разгар испытаний все пятеро поляков захватывают трехмоторный «Юнкерс-52» и сбегают в Великобританию, через какую-нибудь нейтральную страну. А в Великобритании они рассказывают об опытах, проводимых в Рёхлине, и предлагают свои услуги в создании первой мотореактивной эскадрильи, укомплектованной польскими пилотами. Поскольку Польша разгромлена, и ее правительство наверняка сбежало на остров, британцы будут заинтересованы в принятии под свое крыло польских военных. Пушечное мясо им, наверняка, понадобится. Ведь следующими у немцев на очереди Франция и Туманный Альбион. Очередная цель «Канадца» получение доступа к работам Уиттлла и британским реактивным проектам. Вот по достижении этого рубежа он уже может смело исчезнуть.

— Ну, а недостатки у своего предложения вы какие-нибудь наблюдаете?

— Минусом данного варианта развития событий, в первую очередь станет довольно широкое разглашение технологии компрессорных ускорителей. Плюсами станут, не только разведданные о наисекретнейших военно-технических программах европейских держав, но и боевой опыт реактивных машин против современной авиации Германии. Причем сами «компрессорники» немцы тиражировать точно не станут, так как у них есть уже более перспективный проект Охайна. Да и от своей реактивной программы они точно не откажутся. А вот британцев еще можно сбить с толку, доказав простоту установки таких моторов на разных летательных аппаратах. Таким образом, фашисты останутся с носом, то есть с тем, что они и так имели. Британцы получат сомнительный бонус в виде польской авиачасти и левой совсем неидеальной технологии. А мы получим разведданные из самого логова вражеских ученых, и заодно, откатаем пилотов в реальных боях с немцами, тщательно изучив тактику обеих сторон. В идеале было бы испытать где-нибудь в Голландии ФД-23 с польским «Тюльпаном» вместо заднего мотора (особенно в боях против Ме-109, если немцы полезут через границу). Но тут уже не до жиру, всего нам, конечно же, не успеть. Придется выбирать только самое важное.

Два опытных чекиста, слушавшие рассказ старшего лейтенанта, примерно как сказку из «тысячи и одной ночи», переглянулись. По лицам их было видно, что молодому пилоту не особо верят, но в умных глазах слушателей светился неподдельный интерес. Вот только ни один из них решения такого рода самостоятельно принять не мог. И можно было не сомневаться, что сведения об очередной новаторской идее очень скоро дойдут до лиц, которые такое решение принять могут.

— Да, Павел Владимирович. Пожалуй, нам с Александром Евгеньевичем рановато пока высказываться по вашему новому проекту. Слишком уж вы тут всякого разного накрутили и намудрили. Но идеи у вас, как всегда, очень и очень интересные. А сейчас езжайте-ка вы лучше отдыхать. Утро вечера, как говорится, мудренее. Командиру полка с утра доложитесь, есть у него для вас одно задание. А вот послезавтра мы с вами встретимся снова и побеседуем более обстоятельно.

«Гм. Вот меня и послали, так же как того же «Канадца». А чего ты ожидал, товарищ начлет? Что тебя в румяны щеки расцелуют, перекрестят, да и отправят за кордон. Это после еще недавно заклиненных фонарей кабины и «особо ценных лекарств». М-да. «Этт вряд ли». Ну что ж, спать так, спать… Хотя, какое тут, нахрен «спать»? А кто будет предложения по боевой реактивной авиации готовить? А? Пушкин? Так что давай, карандаш в зубы, товарищ начлет, и в путь. Утро вечера, один хрен, мудренее выйдет, если ночью к нему нормально приготовиться».

***

Горелкин в первый раз за все время приезда в Монголию смог сегодня нормально выспаться. Атака нескольких групп диверсантов на второй аэродром была отбита. Потери понесла охрана Учебного Центра, погиб один пленный японец и двоим из них удалось бежать с захватом самолета. Казалось бы, майору в такой ситуации нужно рвать волосы на коротко стриженой голове, и готовиться к разжалованию, если не чему похуже. А майор спокойно налил себе чаю. Позавтракав, он завершил утренний туалет и, побрызгавшись «Шипром», собирался уже пройтись по своему хозяйству, в ожидании приезда начальства. И у майора были все основания для радости – «Степная охота» успешно завершилась. В финальном акте операции главный фигурант и, по совместительству, «головная боль» майора остался жив и не сбежал. Более того, он принял деятельное участие в схватке с врагом, и даже сумел обезвредить одного из диверсантов, оказавшегося германским офицером. Это было похоже на чудо, но это случилось! Еще совсем недавно готовый стать расстрелянным козлом отпущения за провал операции, майор, похоже, оставался жить. Более того его ждало скорое повышение, и улыбка в кои-то веки, ненадолго поселилась на мужественном лице временно приписанного к ВВС старшего лейтенанта госбезопасности. Ответив на стук в дверь и просьбу войти разрешением, Горелкин нос к носу столкнулся со своим заместителем по летной части. В этот момент улыбка окончательно покинула его лицо.

— Гм. Что-то случилось, Павел Владимирович? Вы почему не отдыхаете?

— Товарищ комполка, разрешите обратиться.

— В чем дело, Павел Владимирович, к чему это официоз?

— Я обратился официально, потому что считаю решение данного вопроса чрезвычайно важным. Но посылать эту информацию куда-либо еще через голову своего непосредственного руководителя я считаю неправомерным нарушением субординации.

— Вот как? А в чем, собственно, состоит ваш вопрос?

— Суть вопроса описана вот в этом документе. Я прошу вас рассмотреть мои предложения и если согласны с ними, прошу вас первым подписать это письмо. Если имеются мотивированные возражения, прошу их со мной обсудить.

— Хорошо. Время вроде есть, почитаю. Чаю не желаете?

— Спасибо, с удовольствием.

Павла налила себе чай, лишь затем чтобы не нервировать своего командира. Завтракать она не хотела. В её мыслях все уже было решено. Возвращаться на Украину или ехать в Москву не имело смысла. Её путь уже лежал дальше, хотя никто из власть имущих еще не давал своего согласия на очередную авантюру этого странного вечно недовольного собой командира ВВС.

Документ был озаглавлен солидно. «Ускоренная подготовка авиационных соединений Резерва Главного командования и формирование кадрового резерва для их укомплектования». Сбоку карандашом было приписано «Реактивная авиация РГК». Командир особого авиаполка с интересом углубился в чтение. При этом на лбу его «кардиограмма» морщин демонстрировала бурно протекающие эмоциональные процессы.

Ниже основного текста тяжелым кирпичом темнел блок подведения итогов, описанных выше предложений.

Прошло уже больше получаса, Горелкин, наконец, оторвался от чтения, и недоуменно уставился на подчиненного. Следующий вопрос был задан им тихим осторожным голосом.

— Скажи, Павел Владимирович. А ты сам-то веришь вот в это написанное тобой?

— Верить или не верить, Иван Олегович, люди могут в Бога и политические лозунги. А для материалистов есть лишь пара критериев – выполнимость и целесообразность. Мой ответ на оба вопроса прост аки мычание – выполнимо и целесообразно. Я не гадалка и не знаю, смогут ли национал-фашисты вместе с японцами, или британцы вместе с французами, выставить против СССР к указанному мною сроку такую силу. Если смогут, то наша «Реактивная авиация РГК» станет заслоном для ВВС от воздушного произвола вот такого врага. Если не смогут к этому сроку, то у наших ВВС появится неубиваемый «туз в рукаве», который приблизит нашу Победу.

— Победу в войне?

– В новой Мировой войне, Иван Олегович. А на твой невысказанный вопрос «будет ли эта война и когда» я рассуждать не стану. Скажу только, что к лету 41-го года страна смогла бы создать такую вот реактивную силу, закрепив за собой лидерство в реактивных технологиях. Но для получения надежных доказательств мне потребуется временно менять профессию, и я готов это сделать. Мы ведь все это время учились друг у друга, и я тут не только летное дело осваивал. Так что, если руководство примет решение… В общем, я очень прошу вместе со мной отстоять перед начальством эту программу. Помоги Иван Олегович, очень тебя прошу.

— А ты сам, на какую должность метишь в создаваемой «воздушной армии»?

— Плох тот боец, который не мечтает стать маршалом. Но заниматься выбором должностей нам сейчас недосуг. Мне нужно следующий важный шаг делать, чтобы доказать, что не зря все это. Не только написанное мной не зря. Но и те наши монгольские опыты с «Тюльпанами» тоже. Поэтому я просто прошу разрешения переговорить о другом важном деле с Виктором Михайловичем.

— Мне не расскажешь о чем?

— Права такого не имею. Да и, Иван Олегыч, тебе ли этого не знать – меньше знаешь, крепче спишь. Такая у чекистов заповедь?

— У чекистов разные заповеди есть, и такая тоже встречалась. Добро. После обеда съездишь в особый отдел. И не смотри на меня с укором, наши с тобой игры кончились. Язык распускать по здешним делам, я тебе очень не советую, но оказанное тебе доверие, ты уже много раз оправдал. Вот и гляди, не оступись теперь в будущем. А твое очередное «откровение» я, так и быть, вместе с тобой подпишу, и командиров эскадрилий на это сагитирую. Может, я в этот раз, и рискую с твоими «бреднями», но ты на моей памяти единственный мой зам, который вообще, ни разу меня не подвел. Понял меня?

— Понял, Иван Олегович. Спасибо.

— На здоровье. А сейчас, иди к Ванину, и договорись о завтрашней отправке пары «Кирасиров» и четырех И-14 в особую эскадрилью Петровского.

Начлет непонимающе уставился на своего командира.

— Чего смотришь так удивленно? Неужели же наши болтуны до сих пор тебе ничего не разболтали?!

— О чем? Это, какого еще Петровского эскадрилья? Это в том смысле, что…

— Да-да, товарищ старший лейтенант, не оговорился я. «Батя» твой из Житомира приехал и служит тут как раз по «цветочной» части. Так что после особого отдела у тебя завтра будет целый день в воспоминаниях с земляками. Все, иди, начлет, еще день не начался, а я уже устал от тебя.

— Есть идти, товарищ майор. И спасибо.

Горелкин глядел в спину уходящего заместителя со смешанными чувствами. С одной стороны век бы не видеть эту наивно-нахальную физиономию, а с другой стороны жаль, что боевое содружество с этим ершистым и талантливым парнем вскоре закончится. Хотя, кто его знает…

***

— Ваше превосходительство. Сообщение от генерала Кобаяси из пункта переформирования вышедших из-за реки частей.

— О чем сообщение?

— Приземлился вражеский самолет с пилотами-тошибу.

— Им удалось?!!!

— Почти удалось, господин генерал.

— Не говорите загадками, подполковник! Что значит «почти»?

— После посадки самолета сработал самоликвидатор. Теперь аппарат не пригоден для полетов.

— А пилоты?!

— Один из них получил две пули из зенитной установки в спину и плечо. Он в сознании и готов давать показания, второй сильно обгорел при взрыве и получил осколочные ранения лица и шеи. Состояние его тяжелое. Оба пилота переданы в ближайший полевой госпиталь. После получения разрешения от врачей мы перевезем их в Хайлар.

— Пришлите мою машину, я выезжаю. И заодно оповестите генерал-лейтенанта Янагито Гендзо. Нам с ним нужно закончить это дело.

— Да, ваше превосходительство.

***

Утром на небольшом кладбище рядом с Тамцаг-Булаком сводная делегация от особого авиаполка и особой эскадрильи провожали в последний путь четырнадцать человек. Вместе с погибшими в позавчерашнем бою бойцами охраны и ОСНАЗа, хоронили единственного погибшего на аэродроме пилота Максима Юркевича из эскадрильи Кольцова. Павла всматривалась в глаза этих ребят, отдавших свои жизни для того, чтобы враги ничего не узнали о настоящей реактивной программе Советского Союза. Вернее за то, чтобы они узнали, ровно то, что требуется, чтобы направить их по ложному пути. Перед тем, как закрыли крышки гробов, Павла успела заметить в одном из них осунувшееся лицо Гусака. Она знала уже тогда на аэродроме Учебного центра, что его не станет. Что очень скоро не будет рядом этого молчаливого парня, все никак не научившегося верить ее словам. Но тогда ей очень хотелось верить, что он все же выкарабкается.

«Ты все-таки не выполнил мой приказ, товарищ чекист. Жаль. Когда мой путь здесь завершится, я отыщу тебя там, и мы обязательно потолкуем с тобой о всяком разном. Жди меня там, Валера, у нас еще много разных тем для дискуссии осталось, за вечность бы управиться…»

Пока гробы, заколачивали, Павла стояла не шелохнувшись. Глаза ее были сухими. Горелкин сказал речь, Павла не расслышала слов. Вот прозвучал прощальный залп из винтовок, и народ стал потихоньку разбредаться. Из-за спины вышел Петровский. Он вынул из кармана галифе тонкую флягу, отвернул крышку и сунул ее в руку своему «блудному подчиненному». Вокруг глаз полковника собрались усталые морщинки. Глядя в затянутые пустотой глаза еще совсем недавно нарушителя дисциплины, а сейчас уже начлета особого полка, он тихим голосом проговорил.

— Выпей, Паша, сегодня я сам тебе разрешаю. Но только сегодня!

— Не хочется, Иваныч. Даже не тянет.

— Пей, старлей, это приказ! Наши ребята свой долг выполнили. Мы с тобой тоже. Вот и давай, помянем их, как на Руси положено. Только закусить этот коньяк нам с тобой нечем.

Павла глотнула ароматный напиток, не чувствую вкуса. Петровский сделал большой глоток и шумно выдохнул.

— Настоящие были бойцы. И дай… Гм. Вот такой геройской смертью любому пилоту и воину не стыдно погибнуть. Пусть земля им будет пухом, Паша. Пей еще.

— Хватит, товарищ полковник. Мне еще сегодня пилотаж у твоих проверять.

— Может завтра?

— Не будет завтра у меня уже никакого пилотажа, Иваныч. Дела, они ведь ждать не станут.

— И куда ты теперь?

— Куда Родина прикажет, туда и компас покажет.

— Ладно, врать-то. Небось, опять придумал что-то шибко секретное, наболтал о том начальству, вот теперь и паришь мне мозги. Еще скажи – не так?

— Не придумал, а поставил перед командованием вопрос. А вот когда примет командование это решение, стану я его выполнять как рядовой красноармеец. Да, кстати, вот тебе кое-какие мои наметки предложений по постановке учебного процесса в реактивных авиачастях. Поглядишь?

— Погляжу. Я так понял, что скоро всех, кто такой опыт получил, соберут где-нибудь для дальнейшего совершенствования тактики. И наверняка учебный процесс именно по твоим предложениям там будут строить. А? Или скажешь не по твоим?

— По моим или не по моим. Это совсем не важно, Иваныч. А важно то, что ты для этого дела нужен. Так что быть тебе первым в истории нашей авиации реактивным комбригом.

— Что, прям так сразу и комбригом?

— Даже если и не сразу. Все равно быть тебе первым реактивным командиром соединения. И еще очень важно, что ты будешь в Житомире обо мне рассказывать.

— Гм. Твои бы слова, да командованию в уши. А что бы ты хотел, чтобы я рассказывал?

— Я бы хотел, чтобы ты говорил, будто вроде бы как, в испытатели меня перевели. Скажешь?

— Скажу. Врать-то оно дело нехитрое. Видишь, как ты меня приучил своими просьбами, даже и не ругаюсь уже.

— Считаешь, что я зря к тебе все это время с просьбами бегал?

— Нет, не считаю. Удивляюсь я тебе только. Да и слова комиссара полка, нет-нет, да и припомню…

— Небось, о том Ильич кручинился, что меня надо бы в церкви причастить.

— А ты сам-то… Вот что бы ты о таком думал? А?

— Врать не стану, не знаю, командир. Думай про меня, что хочешь… только поддержи ты наше дело не бросай его! Ну что, может, поедем, а то такая тоска тут, что прямо выть хочется? Покажешь мне, чему твои орлы вместе с орлами Грицевца научились. Или они теперь уже все твои?

— Все мои уже.

— Да ну. Поздравляю!

— Вот тебе и «ну»! Думаешь, для чего мне еще восемь ваших И-14 из 1-го особого отдали? Сегодня приказ пришел, моя отдельная особая эскадрилья разворачивается во второй особый авиаполк. Эскадрильями в нем Грицевец, Супрун, Таракановский да наш Саня Николенко командовать будут. Да еще нам там новые ускорители из России прислали. Не «Тюльпаны», другие какие-то. Внутри пусто как в водосточной трубе, а, поди ж ты, работают! Поехали, покажу.

— Поехали, командир.

Перед самым приездом новоиспеченного комполка и проверяльщика-начлета дежурная пара второго особого полка сумела завалить летевшего на большой высоте разведчика Тип 97. Это была уже восьмая победа молодой авиачасти. Петровский, выслушивая доклад, расцветал прямо на глазах. Еще совсем недавно ссутуленные плечи, расправились. Приложенная к козырьку ладонь напоминала чуть шевелящийся перед самым касанием полосы элерон. И хотя утреннее мероприятие все-таки сильно расстроило начлета, но глядя на замерших в строю будущих реактивных асов, и на его лице нежданно засветилась гордость за подрастающую смену. Впрочем, некоторые пилоты из этой смены были лет на восемь старше прибывшего с визитом «реактивного патриарха».

После приветствий и короткого знакомства с незнакомыми пилотами, началась проверка знаний и пилотажа. Практике предшествовали несколько тактических занятий по теории высотного перехвата и теории скоростной атаки на строй бомбардировщиков. Внимательный взгляд сорока пар глаз следил за четкими эволюциями бумажных моделей в руках старшего лейтенанта и вызвавшегося помогать капитана Супруна. По применимости атаки «Соколиный удар» против строя бомбардировщиков с выходом из пикирования выше и ниже цели, разгорелась целая дискуссия. В итоге участники занятий сошлись на том, что эффективность приема сильно зависит от дальнобойности и точности огня оружия. Начинать стрелять на скоростях сближения свыше двухсот километров в час имело смысл с дальности около километра, на которой огонь не только ШКАСов, но и Березина был малоэффективен. А подставляться под сосредоточенный огонь стрелков бомбардировщиков на дистанциях меньше полукилометра тоже большого смысла не было. По более высокой эффективности огня истребителя, за счет «створивания» в прицеле нескольких вражеских самолетов, возражений не прозвучало.

Потом началась проверка пилотажа. Сначала пилотирование на скоростном перехвате показали опытные слетанные пары. Павла сделала несколько замечаний в основном насчет неэффективного разгона при вертикальном наборе высоты. Спиральный набор высоты позволял держать более высокую скорость, и в итоге экономить горючее «Тюльпанов», используя их на экономическом режиме. После разбора начлет сам стал ведомым одного из командиров звеньев, выполняя его команды сперва на земле, а потом и в полете. Далее началась выборочная проверка всех подряд. Чаще с Павлой вылетали ведомые. Начлет не жалел никого – ни опытных пилотов ни молодых. Двенадцать коротких пятиминутных схваток выявили несколько случаев большого отставания ведомых в наборе. При пикировании парой с применением «Тюльпанов» ведомые часто, наоборот, наезжали на ведущего. Павла указала на эти ошибки и продолжила занятия. Затем была стрельба учебными пулями из «отюльпаненных» специальных «Кирасиров» по паре «Кирасиров» обычных. Их перехватывали на высоте восьми километров. Павла с ведомым сопровождала «дуэлянтов» сбоку на И-14РУ. Потом наступил черед испытаний технических новинок. Сравнение скоростных качеств истребителей с новыми ускорителями ДМ-2 Меркулова оказалось в пользу уже проверенных «Тюльпанов». Разница в скорости на максимальном режиме оказалась больше 70 км/ч в пользу харьковского изделия. По расходу топлива «москвичи» тоже проигрывали «украинцам». Завершился этот летный день отработкой стрельб боевыми 20-мм снарядами по свободнолетающим воздушным шарам.

Павла стянула с головы весь мокрый от пота шлемофон, ополоснулась водой из пожарной бочки, и пошла прощаться с Петровским. Полковник глядел на подчиненного с ироничной улыбкой.

— Товарищ полковник…

— Не тянись, Паша. Я все видел. Умотал ты сегодня моих, словно волжский буржуй бурлаков.

— Я же с Волги родом, а у нас бездельничать не любят.

— Ну-ну, шутничок. Как сам-то? Что там с давлением твоим?

— Забыл о нем давно. Я еще, Василий Иваныч, вот о чем попросить хотел?

— Опять.

— Да нет. Не вздрагивай ты, командир! Письма в Саратов и Харьков перешлешь из Житомира?

— Почему не сам?

— Не хочу, чтобы особисты в них копались. Саратовских там пять, так ты их через месяц-полтора после первого по одному высылай. Я их специально не запечатал, так что коль захочешь, читай. От тебя у меня секретов нет.

— С этим помогу. Еще чего-нибудь?

— Да все, наверное. Ты не серчай на меня, Иваныч. Если обидел тебя чем, прости.

— Ты куда это собрался, оболтус?! А?! Отвечай мне немедленно!

— Не могу без разрешения ответить, товарищ полковник. Вы же понимаете, что такое приказ. К тому же я сам всего не знаю. Одно знаю – уезжаю я в этот раз надолго, а там как получится.

— Ох, Пашка! Был бы я тебе отцом, взгрел бы я тебя, засранца поперек галифе…

— Ты мне, Иваныч, и так уже давно как отец родной. Прости, но так надо.

— «Надо» ему. В каждой бочке затычкой быть решил? Да?! Ладно, езжай, хрен с тобой. И гляди там у меня! Живым чтоб вернулся – это приказ.

— Есть вернуться живым, товарищ полковник!

— Ну то-то.

Две мужских фигуры, одетые в запыленные и прожаренные монгольским солнцем летные комбинезоны, разомкнули богатырские объятия и отступили на определенное уставом расстояние, приложив ладони к вискам. Память полковника впитывала в себя образ этого мальчишки с серьезным взглядом и упрямо сжатыми губами спорщика. А в глубине того мальчишеского взгляда читался, чуть ли не такой же богатый, как у самого полковника жизненный опыт. Вот только взяться такому опыту за чуть более двух десятков лет жизни этого парнишки было не откуда. Но об этом идеалистическом несоответствии, материалисту с партийным билетом в нагрудном кармане думать было стыдно и неприятно. И он выкинул эти мысли из головы, сразу же, как только пыльный хвост уезжающей легковушки исчез за далеким холмом.

***

Гостей на Ближней Даче в этот раз собралось чуть больше, чем обычно. Большой зал, используемый для просмотра кинофильмов, вместил в себя человек двенадцать. Варламов сильно нервничал, но старался этого не показывать.

— Товарищ Сталин, а вторую серию сразу за первой пускать или перерыв сделать?

— А сколько у вас длится одна серия?

— Один час сорок пять минут.

— Тогда пусть к концу первой серии накрывают обед. Там, за столом мы с вами, товарищ Варламов, и обсудим первые впечатления.

— Хорошо. Разрешите начинать?

— Пусть начинают, товарищ Варламов. Клим, не шуми, потом ты Семену свой анекдот расскажешь.

Директор «Пионерии» подал знак и в небольшом кинозале погас свет. Теперь Леониду Васильевичу по-настоящему стало страшно. Впервые он лично показывал вождю созданный им фильм. Конечно, Сталин уже видел его небольшие киносюжеты для юношества, но все это было не то. А этот фильм создавался практически подпольно. Даже негласная поддержка НКВД и ВВС не сняли с картины ореола своеволия. И вот сейчас наступил момент истины. Захочет ли вождь глядеть вторую серию, или обличающее скажет два-три слова, которые станут приговором и самому фильму и тем, кто его снимал. Варламов вгляделся, и увидел, как Ворошилов что-то тихо рассказывает склонившему голову на бок Вождю. Цветное начало всем явно понравилось и заинтриговало – «Что же там будет дальше». А дальше фильм захватил всех своей калейдоскопической сменой событий. Только сейчас Варламов отчетливо понял, что фильмы других современных ему советских режиссеров строились иначе. Там была постепенность и плавные переходы, здесь резкость и надрыв. Это различие пугало. С экрана продолжали звучать пулеметные очереди. Бросались на врага и падали скошенные пулями солдаты в обмотках и папахах. Гольдштейн в Алма-Ате не подвел. Несущиеся по снегу броневики с красными звездами и задувающий снежной крупой ветер добавили реализма эпизоду разгрома Юденича. Наконец, финальная сцена. Сидящий в первом ряду Вождь замер, внимательно вслушиваясь, в слова, произносимые собственными губами с киноэкрана. Речь комиссара Сталина завершилась, и самолеты понеслись в бой к смерти или победе Революции…

Варламов напрягся. Зажегся свет, но в зале стояла тишина. Приближенные не спешили высказывать свои мнения, готовясь подхватить малейший намек Хозяина и в первых рядах обрушиться на автора картины, либо с хулой, либо с поздравлениями. А Хозяин не спешил, он ненадолго задумался, раскуривая трубку.

— Товарищ Варламов, а откуда вы узнали про тот разговор на аэродроме?

— Наш второй режиссер товарищ Гольдштейн изучал материалы по обороне Царицына, и нашел там пару интересных намеков, но остальное, к сожалению, наш художественный вымысел.

— Ну что ж, вы очень хорошо изучили те материалы. И хотя я тогда не совсем это говорил, но мнение Реввоенсовета, о боевой роли авиации вы передали довольно точно. Пойдемте за стол, там все уже готово, а потом поглядим и вторую серию этого очень интересного фильма.

Застолье длилось больше часа. Сталин провозгласил тост «за новаторов кинематографа», после этого в здравицах стали соревноваться его гости. От волнения глаза Варламова слезились. Он уже плохо следил за смыслом тостов. Если бы в бокалах было не красное вино, то количество выпитого алкоголя уж поставило бы крест на дальнейшем просмотре и беседе с Вождем. Но вскоре все вернулись в зал, и киносеанс продолжился.

Сцены трагической гибели в боях краснвоенлетов и чекистов нанесли мощный шокирующий удар по зрителям. К середине фильма не было видно даже малейших шевелений в зале. Гольдштейн опять отличился. Летящие через песчаную бурю Р-1. Сражающийся до последнего чекист, который своей смертью спасает летчиков от засады. Налетающее на банду басмачей неумолимое небесное возмездие в виде атакующих конницу самолетов. И снова финальная сцена, показывающая преемственность не только поколений авиаторов, но и преемственность вождей Страны Советов. Когда по экрану пошли последние титры, Варламов снова напрягся в ожидании окончательного вердикта. Сталин поглядел в его сторону и улыбнулся. Он, конечно же, понимал нервное состояние режиссера и показал ему, что доволен этой работой. Сразу после этого легкость овладела режиссером. Да и после таких финальных кадров даже у тех зрителей, шокированных временными победами белогвардейцев и интервентов, не хватило духу высказаться о фильме отрицательно. Пошли новые поздравления.

— А как называется ваша киностудия, товарищ Варламов?

— Пока еще никак не называется, товарищ Сталин. Наша молодая кинотруппа на две трети состоит из находящихся в отпусках и на каникулах студентов и аспирантов кинематографического института.

— Они что же, даже зарплаты у вас совсем не получали?

— Пока не получали. Просто нам очень понравилась идея высказанная летчиками 69-й бригады, и мы решили собрать всех, кто сейчас свободен от съемок, да и снять вот такой фильм в качестве «каникулярного субботника». Но питание нам помогли организовать товарищи из НКВД и ВВС.

«И куда только Лаврентий смотрит. Хотя он мне как-то про эту историю рассказывал. А в 69-й бригаде, я помню, служил один интересный летчик, который сейчас воюет в Монголии».

— Вот, посмотрите товарищи. Значит, наша страна не зря тратит большие деньги на обучение работников кино, раз они и во время отдыха хотят работать. И очень хорошо выполняют эту работу! А как бы вы хотели назвать вашу киностудию, товарищ Варламов?

— Нам с Гольдштейном нравится название «Звезда». Оно объединяет наших шефов из НКВД и ВВС. На наш взгляд стране нужны не только веселые развлекательные картины, но и серьезные военно-патриотические фильмы. Такие, которые помогут молодежи лучше понять выбранную профессию или военную специальность.

— Это хорошо, что вы, как режиссер, так глубоко заглядываете. Стране Советов действительно нужны фильмы, настраивающие нашу молодежь на учебу и борьбу. Мы слышали, что вы снимали и специальные фильмы для ВВС.

— Это правда. В качестве примера я привез сюда несколько фильмов, обучающих тактике ВВС. Например, вот этот «Отражение бомбардировочного авианалета истребителями».

— Эти фильмы я потом тоже погляжу. А вашу киностудию мы, наверное, разместим где-нибудь поближе к вашему профессиональному институту. Товарищ Калинин, как вы считаете, «Мосфильм» не обидится, если рядом со столицей появится небольшой городок еще одной советской киностудии. И желательно там, где рядом дислоцировано много частей Красной армии. Тогда товарищам Гольдштейну и Варламову уже не понадобится снимать такое хорошее кино подпольно.

— Думаю, хватит в Подмосковье места и для студий «Мосфильма» и для «Звезды». Так мы и народные средства сэкономим. Ведь часть мосфильмовского реквизита и павильонов можно будет использовать для съемок товарища Варламова.

— Ну вот и отлично! Товарищ Варламов, а где сейчас ваш соавтор?

— Товарищ Гольдштейн, как прислал самолетом ленту для финального монтажа, так сразу же приступил к съемкам третьей серии. Там по сюжету часть событий будет происходить в Средней Азии и Китае, вот он и решил, что нет смысла ездить два раза. Надеется сэкономить время и выпустить следующую серию уже в сентябре. Правда, студенты в это время разбегутся по своим кафедрам, и тогда наша киностудия на время обезлюдеет.

— Нет! Вот это будет неправильно. Пусть лучше преподаватели сами приезжают к вам в киностудию, и прямо там принимают зачеты у студентов, задействованных в съемках. Но чтобы эту третью серию вы обязательно закончили до октября. Это было бы подарком нашим ВВС к ноябрьским праздникам. И снимите ее, пожалуйста, так же хорошо.

— Будем стараться, товарищ Сталин.

— Вот и постарайтесь. А советские летчики будут очень рады такому фильму. И я думаю, все товарищи со мной согласятся, что это заставит пилотов еще лучше стараться в боевой учебе. Ну, а мы с товарищами подумаем, как отметить и летчиков и ваши с Гольдштейном старания по достоинству. А фильм где вы хотите показывать в первую очередь?

— Мы считаем, что первыми этот фильм должны смотреть курсанты авиаучилищ. После них строевые пилоты ВВС, аэроклубы и гражданские авиавузы, а потом уже все остальные. Вот только цветной кинопленки мало, да и дорогая она.

— Ну что ж, готовьте копии картины к прокату, пусть часть из них будет сначала черно-белой. А для больших городов и наиболее важных зрителей у нас найдется и цветная пленка. До свидания, товарищ Варламов, мы ждем вас с новым фильмом и с новыми идеями.

Через полчаса после отъезда гостей секретарь принес Вождю очередное послание из Монголии.

Четким убористым почерком Голованова было написано.

— «Привожу очередные фантазии «Кантонца» на тему метода оперативного получения точных сведений о реальном положении реактивных проектов на Западе. Давать оценку этой авантюре я пока затрудняюсь, так как не хватает данных для вдумчивого анализа, но внешне это выглядит чистой воды мальчишеством. Тем не менее, несмотря на серьезные сомнения, я прошу разрешить ему начать проработку данной темы, а перед этим прошу отправить его вместе со мной на задание. На этом этапе я постараюсь максимально использовать его опыт и знания, и заодно смогу повнимательнее присмотреться к нему как к человеку. Впрочем, мне и так уже многое о нем известно. Ошибаться он может, а вот предавать вряд ли станет. Скорее всего, в случае давления на него «Кантонец» снова попытается «уйти»…»

Трубка погасла, и Сталин зажег ее заново, предложение действительно выглядело откровенной авантюрой, но что-то в нем завораживало. «А вдруг Гитлер это действительно сделает?»

«Гм. И опять с этим мальчишкой что-то не так. Но если Саша, сказал, что идею стоит попробовать, значит, действительно стоит. Пусть пробует. А остановить мы этого «Кантонца» всегда успеем».

Через два часа в Монголию ушел положительный ответ.

***

Шофер генерала Мориги сумел быстро довезти их до цели. Госпиталь встретил высокое начальство деловитой суетой. Повсюду сновали санитары, которые, заметив генералов, тут же замирали в поклоне. Майор медицинской службы почтительно проводил их в отдельную палатку.

В палатке был низкий лежак, как в обычной казарме. Рядом с лежащим на нем до самых глаз забинтованным человеком сидел еще один с перемотанным бинтами плечом. Лежащий на кровати раненый метался в бреду, сквозь бинты на замотанном до глаз лице выступала свежая кровь. Его голова дергалась от боли, а хриплый косноязычный шепот твердил одно и то же – «Уходите! Уходите!».

Сквозь стоны раненого, палату заполняют звуки песни. В ней плачет бамбуковая флейта, и старый самурай возвращается домой из похода. Генерал Гендзо, сделал знак Мориги не мешать пению.

Капитан не сразу заметил гостей. Он все сидел и гладил обожженную руку Тахиро, до посинения сжимающую в пальцах простыню. А капитан все пел и пел раненому песни, которые они совсем недавно пели друг другу в русском Учебном центре. Наконец, заметив, замерших у входа генералов, он замолк и вскочил, склонившись в приветствии.

— Вас наградят за этот подвиг. Вы это заслужили, майор.

— Простите, ваше превосходительство, но я лишь капитан. И все что мы сделали – делалось совместно.

— С сегодняшнего дня вы уже майор. Ваших товарищей по плену тоже не забудут. Поручик Конда также повышается в звании и переводится с флота. Завтра вы встретитесь с еще одним вашим знакомым – поручиком Мицудо. Тому, кто первым поведал нам о «Нагинате». Если бы не его отважный поступок, то и ваше возвращение бы не состоялось. А еще поблагодарите людей господина генерала, это они прикрыли ваш побег.

— Я благодарю вас, ваше превосходительство.

— Не стоит, майор, мы тоже вам многим обязаны. Вы совершили невозможное, и теперь, с вашей помощью, нам стало известно еще больше о «ночных демонах» красных. Кстати, ваша семья не узнает, что вы были в плену. Вы ведь обещали своему отцу, что этого не случится. Можете считать, что вы сдержали свое обещание.

Новоиспеченный майор удивлен, но снова склоняется в поклоне уважения.

— А теперь поговорим о вашем будущем. Ваши раны пройдут через месяц-полтора, но мы хотим попросить вас уже сейчас начать подготовку к вашей новой службе империи. Вам надлежит в недельный срок подготовить предложения по созданию Центра воздушного боя, аналогичного Учебному центру русских. Причем готовить вам придется, как армейских, так и флотских пилотов. И расскажите нам о том тренировочном Центре русских.

— Слушаюсь, ваше превосходителсьство…

В конце беседы генерал Мориги переглянувшись с генералом Гендзо, спросил.

— Я знаю, что вы, наверняка, захотите просить командование взять к себе под командование поручика Конда после его выздоровления. Мы не возражаем. У вас есть еще пожелания?

— Других пожеланий нет. Благодарю вас, господин генерал.

— Быстрее выздоравливайте, майор, и желаем вам удачи. Помните, императору нужны, не только смелые, но также мудрые и опытные пилоты. Вы поняли – опытные?

— Да, ваше превосходительство.

Генералы кивком головы ответили на поклон капитана, и вышли из палаты. В салоне машины, отделенном толстым стеклом от водителя и охранника беседа продолжилась.

— Жаль, что эта операция не совсем удалась. Но в этих условиях от нее трудно было ожидать большего.

— Генерал-доно, позвольте спросить. А что с той группой, отправленной в тыл к русским?

— Группа, к нашему сожалению, уничтожена полностью. Все, чего они смогли добиться – это угон этого самолета, и внедрение всего одного человека в окружение генерала Смушкевича. Даже наш германский друг, увы, тоже был захвачен на том аэродроме, и пусть Боги пошлют ему легкую смерть. Надо признать, большевики все-таки научились работать. Или вы не заметили этого по вашей воздушной части?

— Мой штаб отметил почти невероятное усиление большевистской авиации. Они уже полностью завладели инициативой. Надо признать, мы такого не ожидали. Все-таки в Китае, борьба за небо шла намного легче, хотя там были еще и американцы. И если говорить откровенно, то, по всей видимости, стоит признать, что к большой войне с русскими мы пока не готовы.

— Лучше даже не заикайтесь об этом, мой друг. Хотя, по сути, вы правы в сказанном. Нам остается лишь надеяться, что найдутся мудрые люди у трона, которые убедят Микадо, не воевать с Советами в ближайшее время. А пока нам с вами нужно готовить реляции о победах и награждениях. Как бы там ни было, но небольшой успех все же нами достигнут.

— Но мы ведь так и не получили самолета, пригодного для испытаний…

— Получили, мой друг. Получили. Даже если он не сможет летать… И вот мой вам совет – прямо сейчас отдайте приказ вашим ремонтным службам собрать из двух разбитых самолетов хотя бы подобие одного. Окончательно уничтоженные детали нужно изготовить заново, но к моменту демонстрации трону достижений моих разведчиков и ваших пилотов, у вас должен быть готов небольшой аэродром максимально забитый отремонтированной трофейной техникой. Кстати, русские показали нам с вами пример рационального использования пленных… И еще этот достойный майор рассказывал, что у них есть какие-то тренировочные пули, рассыпающиеся при ударе в дюралевую обшивку. Не пора ли вам воспользоваться всеми этими подсказками?

— Да, это был действительно интересный момент. И этот факт хорошо объясняет последние успехи большевиков в воздушных боях. Вы правы генерал-доно, сейчас не время предаваться унынию. Император ждет от нас результатов, и они будут.

***

Старший майор Бочков уже сутки как вернулся в Москву, но пока не успел даже отдохнуть. Сейчас в кабинете наркома, вместе с майором госбезопасности Фитиным, шло обсуждение достигнутых результатов. В целом отчет о «Степной охоте» уже был зачитан. Оставались рабочие моменты и сомнения в результате. И Фитин первым высказал их.

— Как же «Мимоза» сможет пройти проверку, если рискует просто проговориться в бреду?

— Не проговорится. Этого и еще нескольких агентов мы готовили с начала тридцатых, когда они были еще совсем мальчишками. «Мимоза», судя по всему, из корейцев или северян, но точно мы этого не знаем. В конце двадцатых он беспризорничал вместе с другими мальчишками, пока не попал в спецприемник ОГПУ. Там-то и разглядели в нем «самурайскую гордость» и начали учить быть настоящим самураем и настоящим чекистом одновременно. Мало того, что сразу нескольких таких ребят обучали изначально на японском. «Мимоза» и еще один из этих ребят до попадания в спецгруппу были заиками, и почти не говорили по-русски. За девять лет они научились не только говорить, но и думать по-японски, и жить в соответствии с традициями Ямато. Двоих таких ребят нам удалось внедрить еще в двенадцатилетнем возрасте через буддийский монастырь. Остальные долго работали «внештатниками» в Приморском управлении НКВД. На этих агентов были свои планы и варианты, но большинство из них не отличались надежностью внедрения. Обычный «побег из плена» по нашим расчетам был бы раскрыт в течение недели, поэтому вот такую благоприятную ситуацию мы пропустить никак не могли.

— А в чем тут разница?

— Разница большая. В случае обычного внедрения, риск компрометации подобного агента, конечно же, высок. Но здесь и сейчас «Мимозе» не требуется ничего доказывать. Со сбитым в Китае японцем он полгода жил бок-о-бок, и тщательно изучил, как особенности речи, так и историю своего двойника. Тому, кстати, давали спецпрепарат. Так что из настоящего Тахиро удалось выудить такие подробности его жизни и службы на флоте, что рассказ о них уберет последние сомнения. Внешнее сходство между ними также присутствует, но оно, конечно, не абсолютное. Лично знавшие Тахиро Конда японцы легко бы обнаружили подмену, если бы не эта авария. Идентифицировать его теперь, наверное, смог бы лишь дантист и постоянный лечащий врач. Но такого врача, теперь установить проблематично, потому что семья младшего лейтенанта за десять лет сменила много мест жительства. Его отец и родной брат уже несколько месяцев мертвы. Самого Тахиро также уже давно «отпели» по японским обычаям. Со своей сводной сестрой Юмико, единственным человеком способным раскрыть нашего посланца, Тахиро не виделся уже больше трех лет. По полученным нами фотографиям видно, что сам Тахиро за это время сильно похудел, нажил седых волос. Ну, а агент «Мимоза» после этой аварии избавился еще от не совпадающих с оригиналом пигментных пятен на теле. Впрочем, некоторые из них мы ему оставили намеренно. Именно по ним его и опознают как Тахиро.

— Ему пришлось терпеть такую боль… Ведь мог и сломаться человек.

— Не мог. На боль мы его специально натаскивали. Когда ему наносили первые, еще китайские ожоги, полученные Конда в бою над Нанчаном, то учили контролировать болевые ощущения. Кроме того, он получил перед самым угоном «Нагинаты» обезболивающее на основе морфина. Начиная со второго дня, он остался наедине с болью, но я уверен, что он себя не выдаст.

Нарком благожелательно улыбнулся обоим подчиненным.

— Ну что ж, будем считать, что вопрос мы разобрали. Вы, товарищ Фитин, к дареному источнику не придирайтесь. Раз он сейчас внедряется, ваша задача ему сначала помочь, а потом его толково использовать и при этом не потерять. А вам спасибо, товарищ Бочков, езжайте-ка вы отдыхать, время уже позднее…

***

— Товарищ Сталин, вот новый доклад от Голованова.

— Спасибо, я посмотрю. Совещание пусть будет на полчаса попозже.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Так-так. Значит, этот юный гений опять что-то там напридумывал. Все-то ему неймется. И, судя по всему, он уже догадывается о том, на кого по-настоящему работает Саша. Прыткий какой! Гм. Да тут целый трактат «О создании авиации резерва главного командования». Жаль, времени мало, скоро совещание. Но пару страниц я, пожалуй, изучу.

— От кого это наш юный Клаузевиц обороняться собрался. Хочет, видите ли, пожарную команду собрать в Резерве Главного командования. Хм. Надо бы Локтионова на эту тему послушать, что он скажет? Хотя Берия говорил, что на того слишком много доносов пришло… Ладно, не будем с выводами торопиться. Что там дальше?

— «Вредных для реактивного пилота». Ну и выдумщик!

— То есть, этот мальчишка, считает существующую систему подготовки пилотов непригодной для обучения пилотов реактивной авиатехники. Ай, какой максималист! А пишет так уверенно, словно бы он не и мальчишка вовсе, а уже профессор из Воздушной академии. Ладно, что там у него дальше?

— Да он оказывается еще и «психолог-мичуринец». М-да снова проглядели чекисты хорошего парня. А-я-яй.

— Не так уж и глуп этот новатор. Понимает, что с нуля строить самолеты ни времени, ни денег у страны не хватит… А что? Мысли у него довольно интересные… Если мы за два года получим таких «реактивных соколят», то уж на обычных-то самолетах они тоже летать смогут. Вот и будет у нас особый резерв. Ну что ж, пусть тогда наблюдающее за этим молодцом НКВД такое задание своим конструкторам выдаст. Не так уж сложно им будет все это быстро построить. К тому же в СТО уже строят какой-то самолет с комбинированными моторами. Вот пусть и эти аппараты они заодно сделают. Раз уж мы с этими ракетами пошли на такие расходы, то результат у нас должен быть серьезным. И вот такая резервная воздушная армия для нас может стать тем самым «тузом в рукаве».

В дверь осторожно заглянул Поскребышев.

— Товарищ Сталин, время совещания. Все участники здесь.

— Собрались, значит? Пусть заходят. Остальное можно и потом дочитать…

***

Павла снова сидела в юрте и снова на ней скрестились взгляды двух пар глаз. И взгляды эти были очень задумчивыми. Первым нарушил молчание Голованов.

— Помните нашу позавчерашнюю беседу? Так вот, у нас к вам для начала другое предложение. Как вы смотрите на то, чтобы перед столь радикальным изменением военной профессии, сперва ваши «Цветы» в глубоком японском тылу испытать?

— Это как же? Нам вообще-то запрещено на И-14 с «Тюльпанами» границу пересекать.

— А кто это вам сказал, что для разведки потребуется истребитель?

— Гм. На Р-10РУ конечно слетать можно, но высоко на нем забраться не выйдет, кислорода ведь всего на два-два с половиной часа ему хватает. Да и камеры с такой высоты снимать не смогут.

— Об этом не волнуйтесь. Лететь придется на высотах свыше 11000, а кислорода нам хватит часов на восемь. Да и камеры со своей работой должны справиться. Ну, так как?

— И на чем же мы тогда полетим?

— А вот это скоро увидите. Но сначала напишите несколько расписок.

— А это еще зачем?

В этот момент Виктор Михайлович, раскрыв картонную папку, неторопливо выложил на стол пачку каких-то листов и излишне спокойным тоном спросил.

— Для дела, конечно же, Павел Владимирович.

— Гм. Очередной «День писателя», значит.

— В этом нет ничего сложного. Просто перепишите своей рукой вот эти тексты. Каждый текст в нескольких экземплярах. Постарайтесь точно переписать знаки латинского алфавита, и пожалуйста, своим собственным почерком.

Павла вчиталась в лежащий на столе листок с текстом на немецком. Рядом лежали похожие листы с текстами на французском и английском. Последним был русский экземпляр. Смысл каждого из сообщений отличался незначительно в первую очередь направленностью специальной миссии и наименованием организации вербовщика.

«Гм. Не особо остроумно они придумали, но может и сработать. Вот и новый привет мне от Лаврентия Павловича. Правда они не подумали о США и Японии. Двойной агент ведь мог бы, при желании, и туда дернуть. Ну да ладно, надо подписывать это «отречение от жизни». Вернусь, если станут они этими бумажками меня к какой-нибудь гадости склонять, то просто уйду насовсем. Как там, во вражеском окопе в тот раз собиралась. И хрен меня кто тут удержит».

Рука старшего лейтенанта быстро застрочила по листу писчей бумаги. Взгляд лишь время от времени дергался для сравнения написанного текста с исходником. На губах кандидата в мегашпионы сразу нескольких разведок появилась легкомысленная улыбка.

— А что вас в этом так развеселило, Павел Владимирович?

— Разрешите, не отвечать, товарищ Голованов. Враньё ведь вам не нужно, а правда пусть останется со мной.

— Да, до вранья, пожалуй, не стоит опускаться. Закончили? Хорошо. Виктор Михайлович, я с вашего разрешения забираю вашего подопечного.

— Разумеется. Удачи вам там, Павел Владимирович, и благополучного возвращения.

«Угу «благополучного». Это у особистов юмор такой. Намек на другой вариант возвращения с мешком на голове в дипломатической почте. Да и хрен с ними, главное, что разрешение на мою очередную авантюру все же получено. И, судя по всему, с самого верха. И почему-то очень быстро получено. Я на такое даже и не рассчитывал».

Обшарпанный пассажирский К-5, пошумев и почихав своим заслуженным «Юпитером» остановился недалеко от железнодорожного разъезда. Но, как оказалось, дальнейший путь предстоял не поездом, а автобусом, сильно смахивавшим по виду на «Фердинанд» из бессмертного сериала Говорухина-Вайнеров. Шторки на окнах были задернуты, и Павла очень скоро уже плохо представляла, куда ее везут. Кресла салона особым удобством не отличались, и когда же дверь открылась, то первым желанием начинающего шпиона было хорошенько потянуться. Но сделать это она не успела, заметив слева укрытый чехлами таинственный аппарат.

Перед Павлой стоял двухмоторный самолет незнакомых очертаний. Какую-то конструкцию он вроде бы напоминал, вот только ухватить эту мысль никак не удавалось. Похожий на веретено, заостренный спереди фюзеляж, с кабиной имеющей странное глухое остекление в основном в виде квадратов со скругленными углами. Сразу за бомболюком была утоплена в нижнюю поверхность фюзеляжа установка «кинжального огня» с единственным березинским пулеметом. Павла тут же отметила для себя отсутствие нормальных иллюминаторов стрелка и наверняка дистанционный привод единственной турели. Две длинных мотогондолы рядных моторов, завершающиеся реактивным соплом родного «Тюльпана» далеко выступали за заднюю кромку крыла очень большого размаха. Именно это крыло и привлекло внимание Павлы. Через минуту раздумий она вспомнила. Ни задраенная высотная кабина, ни аккуратные уши воздухозаборников, ни другие навороты так и не смогли окончательно спрятать фамильные черты этой машины. Перед ней стояла изуверски модифицированная «Родина» ДБ-2. Назначение аппарата было очевидным – высотный дальний разведчик. Свои соображения Павла оставила при себе, и осторожно поднялась по лесенке в кабину через круглый, как в подводной лодке, люк в полу…

/ черновой вариант обновления от 17.03.13/

***

Павла, привстав на цыпочки, чуть покачала прижавшийся к обшивке фюзеляжа ствол «крупняка».

«Эгхм. Ишь ты! «РДД» — стало быть, то есть очень-очень дальний разведчик. Сурово! Это на какой же такой элементной базе они эти сервоприводы сработали? М-дя-я. А что там могло быть другого кроме каскада сельсинов с лампами? Тут и думать нечего, транзисторам тут пока взяться неоткуда. С сельсинами все ясно, а вот лампы у них какие? Гм. Да сейчас, наверное, акромя тиратронов-то и нету ничего толкового. Точно! Как в телевизоре, небось…»

— А вы, товарищ летчик, кто будете? И откуда это вы про сельсины с тиратронами знаете?

«Задумалась, и вслух проговорилась. Вот тебе и разведчица будущая. Вот тебе… Да меня так в момент любой рядовой гестаповец просечет. И что это за дядька такой меня тут подловил, а? Не из органов вроде, но вот кто он такой, пойди, разбери».

— Гм. А вы сами кто, простите?

— Моя фамилия Жбанов, я как раз вместе с одним моим коллегой создавал предмет вашего угадывания.

— Вот здорово! Рад познакомится. Старший лейтенант Колун. Будущий эксплуатант вашего шедевра.

— Хм. До шедевра система пока не дотягивает… И все-таки, откуда ваша осведомленность о её начинке?

— Да как вам сказать. Мне как-то один знакомый иностранный инженер про похожие технические решения рассказывал, вот и вспомнилось к месту. А я что, правда, угадал насчет сельсинов?

— Не просто угадали, а прямо в точку попали. Даже странно, откуда у простого летчика такие познания. Или у вас еще какое-нибудь образование имеется?

— Заочно учусь в институте, и еще электриком до армии работал. Мне просто интересно стало. Я ведь сейчас параллельно со службой думаю о своей будущей теме диплома «летающие радиоуправляемые мишени».

— Ну тогда понятен ваш интерес. Рад познакомиться с вами, товарищ Колун. И расскажите, пожалуйста, что вы там еще про тиратроны в телевизорах упоминали?

«Язык мой враг мой! Хоть укорачивай его принудительно, или замок на рот навешивай. Э-эх! Сейчас этот инженер из меня все мои невеликие знания выудит, если за словами следить не буду. На кой хрен я это сказала?! Ну какого мне тут еще телевизора надо было!? Совсем я с ума съехала, эрудитка хренова».

— И я рад знакомству, товарищ Жбанов. А про телевизоры мне самому бы интересно узнать поподробнее. А то слышал звон, да не знаю где он. Тот иностранный инженер мне рассказывал, что в Штатах уже сеть телевещания потихоньку налаживают, почти как у нас радиоточки. Чтоб изображение на расстояние передавать. Только там не как у нас в каждом доме, а лишь у богатых и у представителей власти будет. А тиратроны те, они как-то для развертки экрана телевизора используют. Я даже поинтересовался у него, можно ли такие экраны в качестве устройства вывода информации от звукоулавливателя использовать. Чтобы, значит, вражеские самолеты по звуку узнавать, где они летят и сколько их. Так он говорил, что это бессмысленно, мол, тренированный радист с хорошим слухом гораздо быстрее определит все что нужно. А смысл использования экрана он видел, только в пеленгации вражеских радиостанций. Я даже спорить с ним не стал. Кто он, и кто я. Моего образования пока не хватает поглубже во всем этом разобраться.

— Мысли у вас интересные. А образование – это дело наживное. Тем более, что вы уже заочно в институте учитесь. И раз уж вы с первого взгляда электромеханическую схему определять научились, то грех останавливаться на полпути. Ну что ж, может, тогда пойдем, посмотрим, как все на самом деле действует? Прицел Резунова вы ведь еще не видели?

— Да не успел пока.

Павла с любопытством двигала рукоятки наведения дистанционно-управляемой турели, наблюдая в разлинованной призме перископического прицела изменение картинки. В этот момент ее окликнули.

— Товарищ Колун, спуститесь, пожалуйста, на землю.

«Ну ни секунды покоя ведь. Только я во вкус испытательства вошла, и опять меня словно кота с дерева за хвост. Это кто там по мои бренные кости пожаловал. Упс! Испытатели, причем один из них – старый знакомый».

— Приветствую вас, товарищи.

— Нравится вам машина? А, Павел Владимирович?

— Машина красавица. Жаль только носовой стойки шасси не имеет.

— Ну, вам прямо не угодишь! Саму конструкцию-то узнали? Расскажите-ка нам, что вы о ней думаете.

— А чего тут мудреного, Петр Михайлович? Перед нами явно потомок рекордных самолетов. Так сказать, внебрачное дитя дальних перелетов Громова и Гризодубовой. Гермокабина с дистанционным вооружением выше всяких похвал. Главное, что обзор из нее получился приличный. Харьковчане тут нашими «Тюльпанами» отметились. Да еще стреловидности крылу добавили, видимо для усиления его полулонжероном от бомбового отсека до мотогондолы дизеля. Механизация крыла усиленная. Потолок не меньше двенадцати, дальность не меньше пяти тысяч, скорости на максимальной высоте и на полной тяге свыше пятисот. В общем, серьезная получилась машина.

— Да-а. Говорил же я вам, товарищ Голованов, что у старшего лейтенанта в голове рентгеновский аппарат спрятан. Вон и вооруженец наш уже пожаловался, что товарищ Колун схему синхронно-следящей системы наведения на раз просчитал.

— Ну что ж, Павел Владимирович. Думаю, зачет по матчасти вы сегодня легко сдадите. А пока знакомьтесь. Петра Михайловича вы уже знаете, он как главный испытатель этой машины, будет нас обучать. А Виктор Георгиевич Грачев с нами вместе на этой красавице полетит. У него как раз большой опыт дальних полетов.

— Рад знакомству, товарищ Колун.

— Взаимно, товарищ Грачев.

«Тоже, видать, чекист-разведчик. Значит, у нас в экипаже из испытателей одна я буду. Стефановский с нами не полетит. А вот мне они замену на крайний случай, кажется, уже припасли. Сорокин вон, с краешку маячит. На Р-10 с «Тюльпанами» у него большой опыт, так что это перспективный кадр. Но Голованов зачем-то меня с собой словно на аркане тянет. Вот только зачем я ему?».

***

Перед глазами снова вставали образы прошлого. Вот он учится стрелять из пулемета. За головой звучит грубый и резкий голос командира. Даже во сне ему не забыть, как его отлупили бамбуковой палкой за плохую стрельбу. Сейчас он снова командовал себе. «Зарядить, упреждение, огонь. Вторая цель. Упреждение, огонь!». Вот образы сменились. Вот он запрыгивает в кабину «Нагинаты», и кричит подбегающему капитану тоже прыгать на крыло. Капитан Огита и поручик Амано запрыгивают на плоскости, и самолет начинает разбегаться. Пулеметная очередь стучит по фюзеляжу и Амано, взмахнув руками, падает с крыла на землю. Самолет кренится, с такой асимметричной тяжестью истребитель взлететь не может. Будь капитан чуть крупнее, и им бы двоим ни за что не уместиться в кабине одноместного самолета. Но вскоре они оба уже сидят в неудобной позе, мешая друг другу. Капитан ранен, но молчит. Даже убрать шасси они не могут из-за тесноты, но самолет уже уверенно разогнался до двухсот восьмидесяти километров в час, и на малой высоте летит к линии фронта. Вот за спиной река, дымы пожаров и зенитные разрывы. Вот какие-то тыловые японские части. У машины начинаются перебои с мотором, видимо кончается бензин. Вот он кричит капитану, что будет сажать тут. Тот кивает. Самолет прыгает по полю и останавливается, чуть-чуть не съехав по оврагу в какой-то штабной блиндаж. Капитан спрыгивает на землю и, превозмогая боль, идет в сторону группы военных. Принять обезболивающее, теперь пора. Тело напрягается, и пальцы нажимают неприметную кнопку самоподрыва. Огонь, и далекая боль. Царапаемое пламенем тело само выскакивает из кабины и падает на землю…

Сон прервался. Снова боль. Опять все сначала. Непослушные губы пилота хрипло шепчут одни и те же слова. Чуткое ухо могло бы уловить в этих хриплых выдохах знакомую каждому с детства мелодию.

— Са… ку… ра, са… ён но со…

Два врача склонились над покрытым ожогами и мелкими ранами телом. Руки и ноги пациента были прикручены к операционному столу, но он и не пытался вырываться. Старший из коллег поправил на своем лице повязку и убрал руку с запястья оперируемого. В тишине операционной все еще слышались хриплые осколки слов.

— Господин майор, а он не мог повредиться рассудком?

— Вряд ли. Скорее он таким способом пытается отключить боль. Очень сильный молодой офицер. Обратите внимание, когда он спит – он молчит, когда просыпается, он поет песни, чтобы отвлечься от боли. А когда на границе этих состояний, то иногда можно расслышать, как он ведет бой и стреляет по врагу. Очень интересный случай.

— Может, мы слишком рано отменили обезболивающие? Не продолжить ли курс?

— Во-первых, дальнейшее их применение просто опасно. Пациент может получить нежелательную привязанность на долгие годы. Во-вторых, когда он приходил в себя, его спрашивали, может ли он терпеть боль, или ему нужны лекарства. Он сам тогда отказался от морфина, и поступил довольно мудро. Хотя ему, конечно же, приходится нелегко. Но если выздоровление будет идти в таком же темпе, то примерно через месяц его можно будет перевести в обычную палату.

— Наверное, вы правы. А что нам пока делать с его посетителями?

— Снова приезжал генерал?

— Нет, в этот раз приезжал старший помощник командира того авианосца, на котором он служил. Просил показать ему младшего лейтенанта, но я не разрешил.

— Вы правильно поступили. Общаться с сослуживцами он сможет не раньше, чем зарастут ожоги на лице. Пусть теперь природа поможет его выздоровлению, а мы что смогли уже сделали.

Врачи уходят, и «Мимоза» расслабляет кисти рук. Он не раскрыт. Это хорошо, значит, будем жить.

***

После знакомств с обеспечивающим наземным составом и двухчасовых теоретических занятий, наконец, состоялись, сначала, ознакомительный полет с комментариями Стефановского, а затем и три полноценных учебных вылета. Во втором из них Павле повезло самой отрывать дальнего разведчика от этой двухкилометровой полосы. Сажал РДД, правда, уже Грачев, как налетавший на нем больше часов. Павла поначалу сильно нервничала, но вскоре нашла свой ритм и успокоилась. Голованов тоже учился вместе с ними. Как и Грачев, он успел заранее познакомиться с воздушным кораблем, и даже, наверное, мог бы уже и не слушать обучающего. Несмотря на свой опыт и особый статус, он все равно педантично продолжал отрабатывать взлеты, посадки и маневры.

Стефановский был внимателен, и никому из своих «курсантов» давать послаблений не собирался. Павле от него доставалось больше всех. Как-никак, её опыт пилотирования двухмоторных машин ограничивался до этого всего лишь пятью вылетами на учебно-боевом Р-6 в житомирском Центре. И Павла изо всех сил наверстывала свое отставание от новых соратников. Потом было несколько маршрутных полетов. Из них один был проложен до Баин-Тумена и обратно с четырьмя контрольными точками и посадкой в месте старта. Он выполнялся на высоте десять тысяч, и почти копировал будущий разведвылет по японским тылам. Набор высоты с включенными «Тюльпанами» курировала Павла. Грачев получил от нее несколько замечаний за резкость манипуляций с газом, но не обиделся. Реактивная матчасть работала без сюрпризов.

Сами условия полета были максимально приближены к боевым, в планах была даже имитация противодействия вражеской ПВО. Для этого по договоренности с особым отделом учебный перехват РДД над запасным аэродромом 1-го особого полка недалеко от Баин-Тумена выполнял лично майор Горелкин. Павла наблюдала за маневрами мото-реактивного истребителя через перископический прицел дистанционно-управляемой турели. Будь это настоящий противник, его трижды бы уже перечеркнула бы строчка пятилинейных березинских пуль. Чтобы увидеть работу установки в действии Павла, не удержавшись, все же дала две коротких очереди справа и слева в отдалении от цели. Горелкин тут же прекратил набор высоты и качнул крыльями.

«О! Не то чтоб сильно очканул «Огненный Змей», но, наконец, просек, что в моем прицеле болтается. Это ему для памяти. Вот мы и попрощались с тобой, Иван Олегович. Разошлись теперь наши с тобой дорожки на месяцы, а может и на годы. Надеюсь, ты с толком используешь оставшееся нам время до того июня. А когда я вернусь, спрошу с тебя как с родного… Если вернусь, и если мне разрешат спросить… Но я все же, постараюсь. Ну а пока, счастливо тебе, товарищ командир, и пусть сбитые здесь будут только с красными кругами на крыльях».

— Павел Владимирович, вы опять тут своевольничаете!

— В рамках планов ускоренной боевой учебы, Петр Михайлович.

— А я что, уже разрешил вам вести огонь из турели?

— Про ведение огня пока разговора не было. Но ведь учимся не только мы. Майору Горелкину наверняка было полезно понять, что атаковать высотные цели можно только сверху, или находясь с целью на одной высоте. Думаю, теперь он таких ошибок уже совершать не станет. Ну, а нам было полезно проверить работу оружия на больших высотах. А за то, что я принял это решение самостоятельно, и не доложил о нем как следует, виноват и готов понести заслуженное наказание.

— За наказаниями дело не встанет. Имейте в виду, вот такую недисциплинированность мы тут терпеть ни дня не станем. Ещё один эксцесс, и вместо вас полетит капитан Сорокин из второго состава.

«Прямо как у космонавтов у нас. Основной состав и дублеры. Но бузить мне и, правда, пора заканчивать».

— Выводы из замечаний мной сделаны, за дальнейшие мои действия, готов ответить головой.

— Голову свою оставьте при себе, мне она отдельно не нужна. Как отработало оружие? Что заметили?

— Для ведения огня на боевой дальности стрельбы около восьмисот метров, прицел установлен слишком низко. Очереди будут уходить метров на двадцать ниже цели. Считаю необходимым внести поправки в настройку.

— На обратном маршруте проверим, я сам и постреляю.

— Есть предложение по оптимизации проверки, товарищ Стефановский.

— Опять какие-то выдумки?

— Да как вам сказать. У нас тут один запасной парашют на борту вроде имеется. Предлагаю при подлете к конечному пункту снова набрать высоту до одиннадцати тысяч, и сбросить на этом парашюте пустой кислородный баллон. И попробуем его сбить на нисходящей спирали.

— Гм. Александр Евгеньевич как вам такая идея?

— Идея товарища Колуна правильная, стрелять нам все равно, нужно учиться. Считаю, что в этом вылете перед посадкой всем членам экипажа будет полезно потренироваться в воздушной стрельбе. Но пусть очередь тренировки товарища Колуна будет последней, и соответственно патронов ему оставить по минимуму, чтобы впредь соблюдал дисциплину и не своевольничал.

— Ну что ж, так тому и быть. Вот такая вам сегодня амнистия пополам с наказанием.

— Вас понял, товарищ инструктор.

«Ну и ладно. Зато никто из вас живого истребителя в прицеле Резунова не видел, а мне повезло. Хотя очень бы мне хотелось, чтобы стрелять в том нашем полете никому из нас не пришлось. Ведь для успеха такого задания, стрельба – это роскошь».

Интенсивность тренировок не уменьшалась. Штурманскую подготовку сменяли тренировки по маневрам ухода от перехвата, затем шли специальные занятия по задачам полета. Стефановского сменяли инженеры, потом инструктаж проводил так и не представившийся дядька явно чекистской школы. Потом снова за них брался испытатель. К концу пятого дня тренировок главный наставник, наконец, признал уровень подготовки своих «птенцов» удовлетворительным, и разрешил им летать без ограничений. После завершения занятий, Голованов отозвал Павлу в сторону, и кивнул на стоящего рядом худого неприметного парня.

— Узнаёте?

— На память не жалуюсь. Белогвардейская форма на вашей фигуре, тогда как влитая сидела.

— Ну, у вас на поясе японский штык тогда тоже как родной смотрелся. Побеседуем?

— Запросто.

— Rozumiesz polski, pan porucznik?

— Tak, pan scout. Rozumiem troche.

— Powiedz cos, co chcesz.

— Moze lepiej bede spiewal? Аlbo czytal wierszy?

— Dziekuje. Nie badz taki pochopny.Wszystko w swoim czasie…

«Да-а. Никуда не годятся мои скромные познания. Это не то, что в Варшаве мастер-класс по эксплуатации наших ТРДД проводить. Там я половину темы вообще на русском читала. Лишь с самыми тупыми пшеками я тогда посидела, обсуждая схемы монтажа на языке Пилсудского. Да и украинский мой, если честно, так себе звучит. Так что не выйдет из меня толкового польского шляхтича с канадским прононсом, хоть плачь».

В конце экзекуции Павла чувствовала себя выжатым лимоном, с которого еще вдобавок сняли цедру едкими саркастическими замечаниями. Понимая, что в сравнении с чекистским ее уровень владения языков близок к нулю, она уже просто, в качестве выплеска эмоций, обложила экзаменатора своим невеликим запасом польских ругательств. Вслед за импровизированным экзаменом по польскому языку, начался зачет по немецкому. Затем наступил черед английского, и на закуску был обмен несколькими совсем короткими фразами по-французски.

— Ну что я тут могу сказать, Александр Евгеньевич. Кое-какие знания у нашего «канадца» есть, но их, увы, совсем немного. Польский Павла Владимировича, это вообще-то даже не совсем польский. Скорее смесь украинско-белорусского с мелкими вкраплениями великопольского языка и несколькими германизмами и англицизмами. Вычислить по нему русского человека можно довольно быстро, если общаться только на нём. Германский старшего лейтенанта хорош, видимо, учитель ему в жизни попался толковый. Силезский акцент на таком материале ставится за пару недель. Английский с американизмами на троечку с минусом, но тут за счет общения с носителями можно попробовать быстро продвинуться. Французский, вообще практически на нуле. В общем, тут поле непаханое… Возможно, удалось бы подтянуть его, если только имелось бы достаточное время на врастание обучаемого в будущую среду обитания. Однако времени-то у нас, насколько я понимаю, как раз и нет.

— М-да-а. Мы, конечно же, рассчитывали на большее. Но почему бы и с таким начальным багажом не попробовать. На худой конец, найдем достойного дублера… А Павла Владимировича будем держать на подхвате и в качестве консультанта по «ракетной технике».

«Угум. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Ах, какие интересные планы я строила! И все коту под хвост. М-дя-а, рановато я свой язык раскатала. Не доросла я пока со своим уровнем языкознания до заграничной оперативной работы. И ну чому ж, я така идиётка?!».

***

Перед выходом из блиндажа, комкор поправил фуражку, и ненадолго замер в раздумье. Начальник штаба, адъютант и несколько командиров, молча, ждали начальственных указаний.

— Михал Андреевич, остаешься за меня, я в Булак на полдня. Провожу маршала и членов комиссии, да, заодно заеду в штаб ВВС со Смушкевичем покалякаю. Есть у меня к нему пара вопросов. Совещание переносим на вечер. До встречи, товарищи.

Самолет с членами комиссии раз десять проверенный перед стартом бдительными сотрудниками НКВД, наконец-то, взлетел. Спустя несколько минут распластанный силуэт растаял в дымке над горизонтом. Но комкору некогда было провожать его взглядом, и уже через пять минут он входил в небольшое здание, занимаемое штабом ВВС. Жуков оглядел тяжелым взглядом застывшие фигуры штабных командиров ВВС и, пробурчав общее приветствие, быстро уединился с комбригом в его кабинете. Смушкевич сбивчиво начал доклад, но был резко остановлен вопросом. При этом суровая гримаса неудовольствия исказила гневом рубленые черты лица комкора.

— Комбриг, я не спрашиваю тебя, почему ты диверсантов на секретные объекты посылаешь. За это ты теперь сам перед НКВД отвечать будешь. Я тебя о другом спрашиваю…

От двухсекундной паузы повеяло грозовым озоном. Смушкевич напрягся, а командующий группировкой советско-монгольских войск с нарастающим рыком выплеснул свое негодование в лицо подчиненному.

— Почему мой приказ… мой личный приказ тобой не выполнен! Где тот старший лейтенант, которого я на Хамар-Даба вызывал? А, товарищ комбриг?! Почему целый маршал мне замечание делает за слабую дисциплину в подчиненных тебе частях ВВС? А, товарищ комбриг?!

— Товарищ комкор! Я прошу вас не разговаривать со мной таким тоном. Что касается того старшего лейтенанта, то он лишь временно мой подчиненный. Особый авиаполк майора Горелкина является секретной авиачастью, навязанной мне НКВД. Подчиняться армейской дисциплине они явно не привыкли. И проблемы с диверсантами, это также, в основном, их рук дело. Без приглашения особого отдела, я ни в 1-й ни во 2-й авиаполк даже с проверкой приехать не могу. За связь с особыми авиаполками у меня отвечает заместитель по истребительной авиации полковник Лакеев. Он подтвердит. На основании описанного положения дел, считаю претензии штаба Первой армейской группы к командованию ВВС необоснованными.

— А благодарности за недавно достигнутые успехи и представления к награждению в отношении личного состава ВВС, включая пилотов этих самых секретных полков, мне тоже все подряд считать необоснованными, а? Чего замолчал-то?

— …

— Вот что, комбриг. Про твоих подчиненных скоро уже прямо как про Чапаева анекдоты по армии ходить будут. Где тут твой зам по истребительной авиации, который с этими секретными полками связан?

— Адъютант! Полковника Лакеева к командующему немедленно.

Полковник материализовался в дверях через пару секунд. Спокойное лицо заместителя Смушкевича замерло в ожидании нагоняя. Приложенная к козырьку фуражки ладонь застыла каменною «дланью Командора».

— Разрешите обратиться, товарищ комкор?

— Лакеев?! Если комбриг не может сказать, может, вы мне ответите? Где старший лейтенант Колун? А, товарищ полковник? Где он, и почему не прибыл ко мне в штаб группы?! Что у вас там за «подпоручики Киже» в секретных полках объявились?! Совсем вы охренели, крылатые?! «Мертвых душ» мне тут наплодить решили?! Так, что ли?!

— Никак нет, товарищ командующий! Никаких «мертвых душ» у нас нет. Я этого старшего лейтенанта видел лично, и даже в учебном бою с ним крутился. Нормальный командир ВВС. Ветеран Китая, имел сбитых еще там. Здесь по подтвержденным сведениям он сбил три самолета лично и четыре в группе, да еще и в штурмовых ударах по японским позициям хорошо отметился. Наш это парень – настоящий боец! Нам даже в штаб ВВС от майора Затевахина пришло представление на него за ночное прикрытие места высадки на центральном плацдарме. Правда, ход этому представлению дать еще не успели.

Взгляд командующего смягчился, но голос все еще сочился раздражением.

— А чего ж не успели-то? Ладно, вижу, не любит комбриг Смушкевич этих «вольных пограничных орлов». Ну, а ошибки там быть не может, может это не он тогда над плацдармом летал? А, Лакеев? Может такое быть?

— Никак нет, не может! Я потом лично выяснял у Горелкина. Два первых вылета той ночью, на плацдарм группу штурмовиков водил точно старший лейтенант Колун. Если бы не самоубийственные атаки его группы… У него двоих пилотов ранило. А сам он утром на северный плацдарм группу секретных истребителей повел, там его зенитки и сбили. А днем позже он с северного плацдарма на захваченном японском самолете вернулся.

— Значит герой, говоришь? А чего же прячете тогда этого героя, как бабка «внучку на выданье»?

— Так не прячем. Просто ему вызов пришел из управления пограничной авиации. В новую командировку куда-то улетел. Мне только сегодня об этом его комполка доложил.

— Гм. Тоже мне, Золушка. Настрелял, понимаешь, на три награды и видать от скромности, куда подальше свалил. Ладно, полковник, я тебе верю. И вот вам, крылатые, мой приказ. Все представления на этого героя сегодня же моему начштаба передать, по совокупности ему представление напишем. Все ясно?

— Так точно!

— А тебе, комбриг?

— Все ясно, товарищ комкор.

— И чтоб не смели мне там у себя другие награждения на пилотов особых полков зажимать! Кабы не они, в ВВС бы потерь куда больше было. Да и мы на земле в разы больше народу на плацдармах положили бы. С этим всё! Я уехал на Хамар-Даба. А ты, комбриг, ко мне полковника Гусева снова пришли, будем дальше удары согласовывать.

Дверь штаба ВВС со стуком захлопнулась за командующим Первой армейской группы, оставив авиационных командиров в крайне минорном состоянии души. Первым нарушил молчание, сильнее всего страдающий от начальственного неудовольствия, комбриг ВВС.

— Иван, вот сейчас тебе обязательно выступать было?

— Да что случилось-то, Яков Владимирович?

— «Что случилось»?! Алешина, помнишь?! Майора из новеньких.

— Что с ним, убили?

— Лучше б убили! Шпионом он, гад, оказался! Гусев утром в особый отдел на его опознание ездил – ничего общего у этой образины с настоящим Алешиным.

— Он же за секретным истребителем уехал… Мы что же, получается сами…

— Какое там «сами»? Вся эта хрень с самого начала подстроена была! У этих гадов налет на авиабазу запланирован был с угоном самолета.

— И что?

— И «то»! Аэродром Учебного центра еле-еле удержали от налета диверсантов. Вот так, Ваня. А эту суку «Алешина», или как его там, вместе с диверсантами там же на аэродроме и повязали. И ты хоть плачь, хоть смейся, но эту сволочь, как выяснилось, начлет первого особого Колун лично заломал. Понял теперь?!

— Да-а, дела-а.

— А всё два мерзавца эти – Горелкин с Бочковым… Всё игрища их чекистские. Шпион этот, как козел на веревочке, за их приманкой пришел. Зато теперь все шишки по летной и дисциплинарной части наши, а им одни сплошные благодарности. Да еще и за выдачу тому шпионскому майору приказов и допусков, штабу ВВС теперь отвечать придется. А тут еще ты успехи этих «погран-чекистов» воспевать начал, ни к селу, ни к городу.

Пальцы заместителя Смушкевича озадачено заскребли слегка обросший русыми волосами затылок. О «таком компоте» за всю его службу полковник ни от кого из знакомых ни разу не слышал.

***

До рассвета еще было далеко. Поэтому высоту набирали без спешки, экономя горючее. Машину вел Грачев, и Павле досталась очередь вести наблюдение. Где-то в этом районе должен был располагаться тот самый первый, атакованный еще в конце июня, японский аэродром. Павле неожиданно захотелось взглянуть на него поближе. В перекрестье мощной цейсовской оптики с семикилометровой высоты аэродром был едва различим, но взгляд новоявленного воздушного разведчика отыскал его среди степи. Все же пару раз до этого глаза старшего лейтенанта его уже видели. Вот она – отправная точка боевого опыта. В тот, самый первый действительно боевой вылет, ей пришлось лететь на «Кирасире» с одинокой динамореактивной пушкой на правом крыле. Тогда было страшно. И было здорово. Если до того вылета она лишь представляла себя военным летчиком. То к моменту приземления после того налета, она уже чувствовала себя настоящим воздушным бойцом. Все последующие её воздушные и наземные победы стартовали вот над этим серым неровным многоугольником, едва различимым в предрассветной тьме.

Взгляд чуть затуманился, и Павле показалось, будто вражеский аэродром ей подмигивает своим рубленным «анимэшным зрачком». Она подправила резкость, и пальцы сильнее стиснули ребристые бока бинокля. Аэродром не подмигивал ей, он активно жил там далеко внизу. От него одна за другой отрывались серые тени, каждая с парой мерцающих в прожекторном луче блесток винтов на крыльях. Один за другим эти распластанные крестом силуэтики закладывали широкий круг над авиабазой, чтобы вскоре занять свое место в боевых порядках приготовившейся к нанесению коварного ночного удара бомбардировочной армады. В этот момент ей стало ясно, что запланированному в этом вылете радиомолчанию пришел бесповоротный конец.

— Александр Евгеньевич, мне срочно нужна связь с 1-м особым полком.

— Павел Владимирович, договорились же. У нас ведь режим молчания, что еще за блажь…

— О режиме я помню. Возьмите, пожалуйста, бинокль, и взгляните вниз. Я наведу, куда вам надо глядеть. Видите?

— Пока не очень…

— Вот здесь чуть правее и ниже. Вглядитесь повнимательней. Теперь понимаете, для чего мне нужна связь?

— Гм. Взлет какой-то японской авиачасти. Ну и что?

— Эта армада через полчаса окажется над нашей авиабазой или, чуть позже, над Булаком. И я уверен, что взлетают не только они, японцы не размениваются по мелочам. Это «звездный налет», Александр Евгеньевич. Видимо, самураи все же решили с нами поквитаться за «Охоту». И я очень прошу вас – разрешите мне сообщить Горелкину по радио, или хотя бы выбросите меня с парашютом над северным плацдармом, благо мы еще не слишком далеко улетели.

— Как у вас все просто выходит? «Сообщить по радио, или с парашютом прыгнуть», а наше задание, значит, побоку?

— Я уверен, что наше задание включает в себя, кроме прямых целей, еще и нанесение противнику максимально возможного ущерба, при любой появившейся возможности. И наверняка включает предотвращение всеми силами нанесению такого ущерба нашим войскам. Сейчас именно такая возможность, и ее нельзя упустить…

— Хм. А ты что думаешь, Виктор Георгиевич?

— Думаю, надо сообщить. Жаль, конечно, этого раза, но надо. А сам полет и повторить можно будет, через день-другой.

— Александр Евгеньевич, полет повторять не потребуется. Не успеют они нас засечь, я обещаю. Подниму особые полки, и сразу дальше полетим.

— Свежо предание… Ладно, посмотрим. Связывайтесь с Горелкиным, Павел Владимирович. Семь бед – один ответ.

Пальцы старшего лейтенанта привычно подкрутили верньеры, настраивая мощную радиостанцию на знакомую волну.

«Только бы кто-то толковый в этот раз эфир слушал. Нет сейчас у нас времени в «пойми меня» играть. Только бы на какую-нибудь бестолочь в наушниках не нарваться. И хоть бы Горелкин куда-нибудь в штаб до утра не свалил. Одними молитвами я теперь живу. М-дя».

— «Дятел», на связь. Здесь «Тетерев». «Дятел», срочно на связь! «Дятел», внимание, срочная бандероль для «цветоводов». И Шурику привет на сто рублей. Внимание, слушать меня, «Дятел»! Живее ответ, я сказал!

— Какой тебе, нахрен, «Тетерев»? Какой Шурик? Это еще там кто?! Ну-ка, немедленно освободи военную волну, идиот!

— Лушкин! Молчать, я сказал, умник! Приказываю тебе, «болезному», заткнуться! Узнал меня?!

— Так точно, това…

— Рот закрыть! Шурику и остальным команду «подъем»! И живо съезжаем на трижды «Украину». Вспомнил, откуда мы родом? Тогда бегом!

— Это в том смысле? Тьфу ты! Все понял я… Э, «Тетерев». Сейчас-сейчас! Сейчас всё будет!

***

Пальцы мусолили картонный мундштук «Казбека». Сон никак не шел. Мысли крутились вокруг ненаписанного письма жене, и неотправленных писем куда-то усвиставшего сопляка старлея. После отбоя полковник не утерпел и прочел пару писем, адресованных матери Павла. Строчки были сухими без особой нежности. В первом письме Павел писал, что получил поощрение от командования, но пока не может похвастаться какое. Во втором скупо и туманно упоминал свою новую интересную службу. Удивительно, но за спокойными словами этого парнишки было не разглядеть и малейших тревог о будущем. А ведь уезжал он куда-то, совсем без уверенности в счастливом окончании этой новой командировки. Письма были такими, словно их писала рука не обычного парня, а опытного, многое повидавшего человека… Неожиданный стук в окно выдернул Петровского из очередных бессонных раздумий.

— Товарищ полковник, тревога!

— Какая там еще тревога, Степан? Что там стряслось у тебя?!

— Не у меня, Василий Иванович. Колун только что по радио сообщил Горелкину, что японцы подняли несколько полков бомбардировщиков и летят в нашу сторону. До их подхода к авиабазе 1-го особого всего двадцать минут осталось. У нас они будут минут через сорок. Горелкин своих поднимает в воздух, чтоб сразу на подходе их встречать. Нас просил хотя бы парой дежурных звеньев поддержать атаку.

— Ясно, капитан. Полку общий вылет двумя волнами! Сколько бортов готово?

— Сходу сможем поднять шестнадцать И-14 с «Тюльпанами»!

— Вот пусть они первыми и стартуют. И моя пара вместе с ними. Сколько из них с блоками ракет?

— Три пары всего. С вашей пары вчера вечером блоки сняли.

— Плохо, что сняли! Живо команду, заменить оба самолета на полностью снаряженные. И через пять минут, чтобы всем восемнадцати быть готовыми к вылету!

— Разрешите исполнять?

— Давай! Грицевцу скажи, пусть он сборной группой минут через двадцать нас вдогонку усиливает. Ты сам остаешься на базе в готовности. С оставшимися силами тут по ситуации действуй. Это всё. Бегом исполнять, капитан!

— Есть, товарищ полковник! Моторы уже греют.

Петровский быстро накинул и утянул портупеей гимнастерку. Его второй особый авиаполк наконец-то дождался своего часа. Всего через полчаса экзамен по боеготовности мотореактивной части будет, либо сдан, либо провален. Полковнику очень хотелось верить, что цена такой проверки не окажется для полка слишком высокой…

/Черновой вариант продолжения от 28.03.2013года/

***

Павле все никак не удавалось настроиться на этот разведвылет. Перед мысленным взором вставали одна страшней другой картины воздушного боя над базой. Горели пробитые стальным дождем машины ребят, с которыми уже давно сроднились в боях. Гибли под бомбами авиатехники и охрана. Пылали ангары и жилые бараки. Сердце сжималось и гулко стучало, путая мысли. В хаотично перемещаемом прицеле Резунова мелькнула подернутая лунной рябью речка, когда Павла почувствовала, за спиной движение.

«Хватит уже думать! Так и с катушек съехать недолго. Что смогла, я сделала. Есть у них теперь время для подготовки «торжественной встречи». И сил и опыта у них должно хватить. Наверное… О! Ты глянь, а Голованову-то от меня что-то нужно. Видать, для этого меня в полет и прихватил с собой. Спасибо тебе, «несписочный маршал», что позволил мне сообщить ребятам нашим. За то, что они врага за штурвалом встретят… И, давай, спрашивай уже. В благодарность я тебе все как на духу отвечу, на что моей фантазии хватит».

— Не забыли? Скоро ваша смена у штурвала.

— Помню, и готов.

— Павел Владимирович, а как вы считаете, в особых авиаполках могут быть враги?

«Вот так вопросик! Тихо так спрашивает меня, чтоб Грачев не услышал. Проверяет меня, что ли? Стану ли я выгораживать своих, или наоборот, топить. М-дя. С каким-то подвохом этот вопрос, но вот с каким? Хм. Ладно, и мы «не шиком лыты». Держи, товарищ «придворный пилот» и будущий маршал, очередной бред подозреваемого».

— Они там не могут быть… Они там точно есть.

— Гм. И вы об этом вот так спокойно… Расскажите поподробнее, что вы имеете в виду?

— Можно и подробнее… Каждый человек враг… в первую очередь он враг самому себе… А пилоты – обычные люди. Да смелые, да подготовленные. Но подготовленные они, в первую очередь, по своей специальности, а не по психологии взаимодействия с людьми, имеющими власть и влияние.

— Но ведь мы сейчас совсем не об этом.

— И об этом тоже. Вот что с вами будет, если вы выкажете неудовольствие своему «главному руководителю» в ненадлежащей форме, предусматривающей сомнение в его умственных способностях?

— Гм. Я просто не стану этого делать. И причем тут пилоты?

— Пилоты тут причем… Вот вы поверили бы в то, что старший лейтенант госбезопасности Горелкин враг?

— Наверное, нет. Если, конечно, не будет доказательств.

— А ведь для этого всего лишь достаточно его резкого замечания кому-нибудь облеченному властью, и имеющему больное самолюбие. Плюс к тому еще пары вполне логичных доносов на него, полученных во время инициированной «обиженным» проверки. Или вы считаете, что в нашей стране такие вот «обиженные» не встречаются?

— Хм. То есть вы считаете, что большая часть считающихся врагами народа, просто оклеветаны?

— Я не управление статистики, и такими оценками не располагаю. Просто сам принцип выявления врагов должен быть жёстче. Как во время следствия по криминалу. Должно рассматриваться все, что может свидетельствовать не только во вред, но и в пользу обвиняемого. А заявления на обвиняемого должны в первую очередь рассматриваться с точки зрения выгод, получаемых заявителем и тем, кто причастен к ведению дела. А то, понимаешь, из-за бабских сплетен и зависти, могут полезного для страны командира или специалиста убрать подальше от службы и работы. На радость нашим внешним врагам…

— Скажите. У вас кто-то из близких арестован?

— Ни за кого просить не стану, меня беспокоит потеря кадров в масштабах страны. Поэтому я просто прошу вас объяснить «там», что арест людей на основе анонимных «сигналов» это порочная практика.

— Но если человек действительно совершил преступление…

— Вот вам простой пример – остаться в живых в бою преступление?

— Нет.

— А попасть раненым без сознания в плен к врагу? Ага. Вот видите, задумались. А ведь именно так и может случиться с очень многими в случае большой войны.

— И что вы предлагаете?

— Во-первых, не надо всех на кого есть материалы «ставить к стенке». Явного предателя и дезертира, запятнавшего себя помощью врагу или кровью своих, обязательно ставить. А остальных нужно использовать с максимальной выгодой.

— Ну, а если, к примеру, летчик струсил в бою, как его потом можно использовать с выгодой? Допустить, чтоб такой курсантов обучал? Он их наобучает.

— Во-вторых, нужно доказать сам факт трусости. Хотя это все-таки, наверное, во-первых. Ведь если пилоту приказали выполнить задачу ненадлежащим бессмысленным способом, а он взял да нашел другой более эффективный способ, позволяющий сохранить жизни себе и своим ведомым. То он вовсе не трус, а просто хороший командир ВВС. Если же сам факт трусости будет доказан, то трусость лечится только в бою. Сажать такого на «Кирасира» или другой аппарат, и на штурмовку вражеских позиций. Погибнет – «мертвые сраму не имут». Выживет с честью, подумать о сроках искупления вины и пусть искупает. А потом амнистировать, и пусть нормально воюет, как и до своего трусливого поступка воевал. А попытается к трусости добавить еще и предательство, расстрелять в воздухе гада, или подорвать его дистанционно.

— А если это очень известный всей стране летчик, которого многие в лицо узнают, тогда как быть?

— Предложить ему переделать медицинскими методами лицо, да хоть ожоги на нем поставить, и в бой его! Или хотя бы как авиатехника его в дальнюю Тмутаракань отправить. Если он был хорошим пилотом, и проступок его не столь значителен, то пусть обратно выслуживается с низов. Нельзя кадрами вот так просто разбрасываться, скоро каждый из нас у страны на счету будет.

— Гм. Скажите, а вот раньше, до Харькова, вы могли бы такое предложить?

«Значит, «до Харькова»? Очень неглупый мужик этот Саша Голованов. Видать настоящий «тигриный глаз» на меня положен, хоть про Харьков они толком и понять ничего не могут. Гм. И какого же это ответа он тут от меня ждет? М-дя-я».

— Предложить такое? Вряд ли. А вот думал бы я, наверное, так же. Если бы, конечно, знал, о чем речь.

— Гхм. Думаю, нам с вами в скором будущем будет полезно продолжить эту беседу.

— С удовольствием, Александр Евгеньевич.

«Ну что, «лейб-гвардеец» объехали мы тебя на хромом ишаке, а? Я сама из этой своей импровизации пять разных смыслов с легкостью получаю, а уж, сколько ты оттуда сможешь вывести – наверное, разрядов калькулятора не хватит».

И Павла улыбнулась командиру воздушного корабля широкой озорной улыбкой дворового хулигана, блеснув в полутьме гермокабины хитро прищуренными глазами. Голованов озадаченно хмыкнул.

***

Разговор в душном здании райкома длился уже полчаса. По лбу недавно назначенного главрежа киностудии «Звезда» тек противный липкий пот, а полупустыня за окном навевала мысли о вечном. Вот только земные заботы все никак не отпускали собеседников, измученных обдумыванием своих титанических планов.

— Товарищ режиссер! У меня план горит, я и так уже вам помог! Имейте же совесть, где я вам сейчас живого негра найду?!

— Совсем живого негра не надо…

— Что!!! Да у меня план горит! Вы это понимаете?! И на что вы меня тут подбиваете?!

— Стоп, стоп, стоп!!! Ну, не надо так волноваться, товарищ секретарь. Обойдемся мы и обычными людьми, у которых тип лица хоть чуть-чуть похож на негритянский. Можно будет фотографии ваших людей в отделе кадров посмотреть?

— Личные дела вам?! Да вы, товарищ Гольдштейн, видимо, издеваетесь. Если бы не то письмо из УНКВД, я бы вообще с вами разговаривать не стал… Сколько человек вам нужно, и для чего конкретно?

— Понимаете в чем дело. Мы снимаем эпизод захвата фашистской Италией мирной Абиссинии. Так вот там чернокожие патриоты в бою разбили танковую колонну итальянских фашистов. А для крупных планов нам хотя бы пятеро с негритянским типом лица нужны, ну, просто до зарезу.

— Гм. А что еще за тип лица такой?

— Ну как вам объяснить. Вот, на фотографии взгляните. Лицо вытянутое, нос маленький приплюснутый или картошкой, И еще вот тут видно надбровные дуги. Хотя вот это уже наши гримеры доделают.

— О! Вот этот на нашего водителя Газырлиева похож. Только его я вам точно не отдам! Иначе, кто у меня баранку крутить будет?

— Товарищ Алиев, у нас уже все готово к съемке. Час на грим, четыре часа на съемки. Очень вас прошу. Дайте вы нам этого водителя, и еще четверых ребят на него похожих, а мы вам на это время двух водителей одолжим. И еще мы про ваш район снимем маленький такой документальный фильм. А?

— Гм. Фильм, это хорошо… Ну, а танкисты не подведут вас?

— Пять МС-1 нам через час точно подгонят. Я как раз только что из гарнизона вернулся, и начальник парка нам все обещал… А вы бы нам, ну еще хоть пяток верблюдов с погонщиками одолжили, а? А уж мы-то через пару часов их вам всех обратно пригоним.

— Ну, и клещ же вы, товарищ режиссер! Теперь-то мне понятно стало, почему за вас НКВД так хлопочет. Ладно! Дам я вам людей и вьючный транспорт. Даже больше того дам! Но чтоб бегом там свой шедевр снимали, и сразу обратно все отдали, у меня план горит!

— Бешеным верблюдом все туда пробежим, и обратно вернемся, товарищ Алиев! Еще тень от забора не ляжет на вон того ишака, и тучи не успеют вылезти из-за горизонта, как мы ваших самодеятельных актеров в душ отмываться отправим! А верблюдов в стойло определим!

— Верблюдам не нужно стойло. А туч у нас тут неделями не бывает. Сразу видно, что городской вы человек. Так что, не нужно, уважаемый, товарищ Гольдштейн, меня этим восточным красноречием развлекать. Идите, побыстрее снимайте свое кино, и шоферов ваших ко мне пришлите.

— Спасибо, товарищ Алиев, мы быстро.

Не прошло и четырех часов после этой беседы, как перед сидящими и стоящими любопытными аборигенами успело уже по нескольку раз разыграться фантастическое сражение, в котором едва одетые разрисованные «боевым боди-артом» африканцы сошлись в смертельной схватке с разукрашенными белыми латинскими крестами боевыми машинами. Потрясая саблями и копьями, они самоотверженно бросались во фланг и тыл механизированной колонне, и сходились с танками врукопашную. И видимо они изрядно преуспели в этом. Поскольку в полевой проявочной лаборатории вскоре повисли на прищепках целлулоидные ленты, на которых смелые «эфиопы» вонзали и вынимали из смотровых щелей фашистских танкеток свои окровавленные копья. А самым трудным было конечно снимать сцены гибели самих римских танкистов в их тесных бронированных коробках. Еще через час «отпущенные на волю чернокожие», сверкая белозубыми улыбками, с гордостью позировали у «захваченного в бою» реквизита, перед многочисленными фотолюбителями. Но вскоре все они были разогнаны приводить себя в порядок и приступать к работе, озабоченным выполнением плана начальством.

***

Кислородные маски закрывали лица пилотов, короткое время ожидания заканчивалось. В мертвецком лунном свете две колонны трехсамолетных клиньев, казались ползущими к своей жертве сколопендрами. А на полторы тысячи метров выше и впереди над ними висела значительная группа японских истребителей. Ночь была довольно ясной. На счастье пилотов первого особого полка, их рассредоточенная на восьми тысячах метров группа еще не была обнаружена противником. А через несколько минут, когда группы пушечных «ишаков» и И-14 сосредоточились для удара, Горелкин трижды щелкнул тангентой своей радиостанции. Услышав в приемниках отчетливо прозвучавшую «отмашку», звенья одно за другим стали переходить в пологое пикирование.

Первыми свой ракетный удар по строю бомбардировщиков с тыла нанесла усиленная эскадрилья Дементьева. Огненные змеи ЭРЭСов понеслись к самой крупной группе японских бомбардировщиков. Среди головной и идущей второй девятки самолетов еще только вспухали первые разрывы ракет, а ночное небо уже наполнилось сверканием трассирующих пуль. Враг, наконец-то, заметил засаду, и попытался пулеметным огнем сорвать хотя бы следующие атаки. И хотя ни один из японских самолетов еще не загорелся от первого ракетного удара, но три машины головной эскадрильи вышли из строя со снижением.

Японские истребители спешно разделились на две группы, пытаясь связать боем атакующих, и тех, кто шел за ними. Но группа Дементьева резко ушла пикированием к земле, и Ки-27 на время потеряли противника из виду. А вслед за Дементьевым приблизились к врагу на полкилометра и застучали по врагу своими ШВАКами «ишаки» капитана Горлова, прикрываемые двумя четверками И-14 Ивана Мещерякова. В ответ на это к ним потянулись очереди «виккерсов» истребительного прикрытия. И в этот момент чуть впереди над местом боя зажгись три «люстры» светящихся авиабомб, сброшенных с барражирующего впереди и выше вражеской армады разведчика Р-10. После этого, и без того ясная лунная ночь перестала быть ночью.

Группа Дементьева, снизившись до ста метров, наконец, освободилась от пустых ракетных блоков, и боевым разворотом рванулась к строю бомбардировщиков снизу. Они успели пушечно-пулеметным огнем выбить ведомого у лидера, но тут же оказались связаны боем с эскадрильей И-97. А две колонны «Мицубиси» упрямо продолжали идти к цели. Полоса и ангары авиабазы первого особого полка уже показались в нескольких десятках километров впереди, и японские штурманы приготовились к бомбометанию. Горелкин как раз бросил в бой свой последний резерв эскадрилью Кольцова, но перелом так и не наступал. Против его четырех десятков тут сражалась вдвое превосходящая группа японских самолетов, и две советские машины уже были сбиты. Перед каждой атакой майор оценивал шансы дождаться помощи.

«Не успеем, отбомбятся гады по базе. И соседи нам в помощь больше пары ночных звеньев выставить не смогут, нет у них нашего опыта ночных полетов. Где же второго особого ночники? А это еще что за группа?»

В это время подошедшие к району с юга два звена Петровского залпом своих ракетных блоков нанесли по вышедшей на боевой курс группе «Мицубиси» сосредоточенный удар, по приготовившемуся к бомбардировке строю вражеских самолетов. Часть ракет разорвалось много выше вражеской колонны звеньев, но один, все же, запылал от прямого попадания. Четверка И-14 своим ракетным залпом рассеяла ненадолго восстановленный строй японских бомбардировщиков, и Петровский тут же увел звено с включенными «Тюльпанами» на высоту. Оценить результаты удара, выходящие из атаки пилоты, просто не успели. Да и какая теперь была разница…

«Теперь бы надо к нашим на помощь, но вот так нас пустые блоки сильно тормозить будут, японцам только этого и нужно. А для снижения и сброса времени нет. Вон Санько от них одними только пашкиными «Тюльпанами» и спасается. Вон опять на вертикаль полез. Хоть плач, а нам туда нельзя пока. Если только я инструкцию Пашкину не нарушу. А нарушать придется. Семь бед – один ответ. Всегда за сделанное отвечал, и в этот раз на себя возьму. Прости, Паша. И спасибо за то, что не забыл нас и дал нам вот эти полчасика. Хоть и летишь ты сейчас где-то очень далеко на востоке, но опять ты нас не бросил. За то тебе и спасибо, сынок…»

— Сынки, слышите, по моей команде всем сбросить блоки прямо тут, снижаться не надо.

— Повторяю, снижаться не надо! Хрен с ними, потом еще настрогаем.

— Николенко после этой атаки, отвлеки пока 97-х, а мы с ребятами сверху по бомберам пройдемся.

— Хлопцы, внимание! Сброс! Дьяченко, я сказал сброс, твою мать!

— А теперь по ведущей девятке работаем. Внимание! Атака! А ты, Саня, от косых нас прикрыть не забудь.

Пилоты полка Горелкина, наконец, смогли нормально связать боем вражеские истребители. А четырехсамолетные звенья мотореактивных истребителей второго полка взялись за методичную обработку расстроенных порядков бомбардировщиков поочередными пушечными атаками с высоты. Пара полковника только что обстреляла лидера головного звена огнем своих авиапушек и тут же ушла на вертикаль, готовясь к следующей атаке. Заняв высоту пять тысяч метров, огляделись. Перелом в бою уже наступил, но японцы все еще могли придумать какую-нибудь пакость. Петровский задержался на высоте, наблюдая за атаками двух своих мотореактивных восьмерок, стараясь при этом как можно дольше оттянуть продолжение своего собственного участия в схватке. Но вот он увидел, как зажали кого-то из эскадрильи Дементьева, и без раздумий бросился на помощь. К тому моменту японский лидер уже был сбит, и заменивший его командир после трех безуспешных попыток выхода на цель развернул строй в сторону линии фронта.

На отходе изрядно поредевшая группа японских самолетов была атакована восьмеркой ракетоносцев Звонарева, которая по приказу майора Горелкина оставалась висеть на юго-востоке от места боя. Звонарев устал караулить и весь издергался, слыша в шлемофоне команды Горелкина и Петровского. Но вот настал и его черед. Показалась группа отступающих бомбардировщиков, а советские истребители волной отхлынули от них. Звонарев и пилоты его группы услышали в наушниках хриплый приказ Горелкина.

— Колокол! Тебе играть! Повторяю. Колокол, тебе играть. Мы не мешаем.

— Колокол, атака!

Новый ракетный удар по недобитому противнику окончательно нарушил строй «Мицубиси». РС-82 еще рвались в районе цели, когда выпустившим их «ишакам» уже пришлось отбиваться от вырвавшихся из смертельной карусели КИ-27. И хотя часть эрэсов разорвались вдалеке от вражеских самолетов. Одни с недолетом, другие с перелетом. Но те, что попали внутрь строя «Мицубиси» окупили все промахи. За несколько минут из монолитного строя, еще способного перемолоть атаки прорвавшихся сквозь их истребительное прикрытие врагов, армада японцев превратилась в рассыпанное стадо. Затем советская авиация приступила к методичному уничтожению противника. А еще через десяток минут, как к месту боя подошли две соседних эскадрильи И-16, присланных Лакеевым и сводная группа Грицевца. Количество одновременно сражающихся в этом районе самолетов превысило сотню. Ночных боев такого масштаба монгольское небо еще не знало. А над горизонтом медленно поднимался из-за горизонта розовый солнечный диск.

Петровский огляделся вокруг. Поле боя осталось за советскими машинами. На земле догорало много костров сбитых самолетов. Пара парашютов со сбитыми пилотами еще спускались. Враг потерял не меньше двух десятков машин. А потери эскадрилий обоих полков еще предстояло выяснить. В рассветных лучах самолеты первого особого, покачав на прощание крыльями, заходили на посадку. Петровский скомандовал своим «сбор» и развернул свою пару в сторону Тамцаг-Булака…

***

Под крыльями светились тусклыми огнями рыбацких лодок темные воды какой-то реки, Павла не знала ее точного названия. Последнюю треть пути прокладку маршрута до цели проводил Голованов. Лишь ему было известно, в какой именно точке раскроются грузовые парашюты двух секретных, затянутых в лодочную резину контейнеров. Передавший секретный груз усатый чекист предупредил перед вылетом, что сброс желательно произвести с высоты не более полутора тысяч. Чтобы «посылки» не отнесло слишком далеко. Сейчас РДД плавно снижался над предполагаемым районом цели. Задачей Павлы было разглядеть условные знаки и скорректировать курс самолета. Поэтому окуляры мощного бинокля снова уперлись в нахмуренные брови старшего лейтенанта.

«Голованов даже тут перестраховался. Не стал нам место выброски на карте показывать. Хитрец. Как будто я не смогу высчитать примерный курс, и мысленно по карте прикинуть. Судя по всему, мы где-то над Кореей. А зашли мы с тыла специально, чтобы японская служба наблюдений не засекла. Да они и не смогли бы нас засечь. Мы же на восьми тысячах со стороны Порт-Артура к ним заглянули. А сейчас Александр Евгеньевич на самом малом газу спиралью высоту сбрасывает, так что почти и не шумим. Вот, обратно забираться на верхотуру, уже видать с «Тюльпанами» придется. Потому как нашему РДД без них на это больше полутора часов нужно. Вот это красота! Словно светлячки над водой резвятся. Походу это и есть сигнал…»

— Юго-восточнее огни по схеме сигнала! Поправка курса – довернуть градусов двадцать.

— Принял поправку. Ложимся на новый курс. Виктор Георгиевич, прими управление, я проверю наш ли это сигнал.

— Управление принял.

— Они самые. Никаких сомнений нет. Придется нам с первого захода в треугольнике вот этих групп огней оба груза положить.

Голованов навел бинокль и удовлетворенно хмыкнул. Затем с хитринкой в глазах покосился на них с Грачевым и ненатурально беспечным голосом предложил.

— Может вы сами, Виктор Георгиевич?

— Нет уж, Александр Евгеньевич, тут и промазать легко.

— А вы, Павел Владимирович, не желаете попробовать?

— Тут не пробовать нужно, а в цель попасть. Если б еще из бортового оружия, то я бы, наверное, сумел. А бомбить с такой точностью и таким ответственным грузом, увольте.

— Ну что ж, вы правы, здесь ошибиться нельзя. Ложимся на боевой курс. Бомболюк открыть.

— Створки открыты.

— Газ убран. Скорость сто семьдесят, высота тысяча восемьсот заходим на цель. Довернуть полтора градуса влево.

— Есть полтора градуса влево.

— Половину градуса вправо.

— Есть вправо.

— На боевом курсе. Пикируем десять градусов. Отсчет до цели… Внимание, сброс. Колун следить за куполами!

— Есть! «Стабилки» вышли без задержек. Снос прямо по курсу в сторону цели, отклонение к югу в пределах допустимого… Высота раскрытия. Есть первый… Есть второй!

— Что еще видите?

— К нашим посылкам четыре фонаря движутся.

— Все нормально, товарищи. Виктор Георгиевич, держите на юг в сторону моря, там и высоту наберем. Готовьтесь, Павел Владимирович, скоро ваш с «Тюльпанами» выход.

— Усегда готов.

— Принимайте управление, товарищ Колун.

РДД лениво разгонялся в сторону моря. Первая часть задания экипажем была выполнена. Впереди лежал путь к вражеским портам. Кого командование рассчитывало там застать и срисовать на кассету экспериментальной высотной фотокамеры, Павла не знала. Как не знала она и то, чем кончился тот бой у базы первого особого авиаполка. Поэтому сейчас, когда неизвестность сжигала её душу своим едким раствором, ей оставалось только верить. Верить в то, что сделанное ею, сделано правильно. И что предупрежденные ею ребята успели встретить врага так как нужно. А над морем вставало розовое в утренней дымке светило. Павла вздохнула поглубже, и включила зажигание ракетных ускорителей…

ГЕОРГИЙ ЮЛЕНКОВ

Ветер надежды

   В давно знакомом обоим гостям кабинете были отдернуты шторы, и блики утреннего солнца скользили по стенам и потолку. Командарм был выдержан и невозмутим. На лице наркома также не было улыбки, но глаза его победно сверкали. Слова хозяина кабинета негромко звучали за спинами гостей.

   - Товарищ Локтионов доложите нам последние результаты боевой работы ВВС первой армейской группы.

   - Слушаюсь товарищ Сталин. Боевая авиация первой особой армии справились с задачей завоевания воздуха в Монголии. За последнюю неделю бомбардировочными ударами нанесен серьезный ущерб японским войскам, что помогло советско-монгольским частям практически выбить врага с территории нашего соседа. Истребительная авиация надежно закрыла небо для японцев...

   - А какие последние и наиболее важные события произошли недавно?

   - Товарищ Сталин, вчера ночью, при отражении внезапного массированного налета на наши аэродромы, было уничтожено двадцать четыре японских самолета. Это почти треть того, что враг сумел собрать для той атаки...

   - Скажите, товарищ Локтионов, а кто той ночью первым обнаружил врага?

   - Врага далеко за линией фронта обнаружила воздушная разведка. Разведчики успели заблаговременно поднять в воздух особые авиаполки, и это позволило успешно отразить японское нападение. Имя и звание воздушных разведчиков я смогу доложить сегодня после связи со штабом комбрига Смушкевича.

   - А почему именно особые полки были подняты, и почему врага не обнаружили наземные посты?

   - Выбор особых полков для отражения удара понять легко, у них наилучшая ночная подготовка, испытанная в боях. А вот что касается обнаружения... К большому сожалению, о таких коварных ударах обычные полевые посты службы воздушного наблюдения своевременно предупреждать не могут. Им не хватает дальности обнаружения в сложных метеоусловиях и в ночное время. А техническим оснащением всю границу не обеспечить...

   - Ну, а как при отражении этого налета показали себя первый и второй особые авиаполки?

   - Большую часть «сбитых» в том ночном бою записали на свой счет именно эти авиачасти. Семь самолетов сбито пилотами других частей. Если же говорить о суммарной результативности особых авиаполков, то необходимо отметить, что ими получены вполне достойные результаты. Всего за месяц с небольшим этими секретными авиачастями в воздухе и на аэродромах уничтожено и повреждено свыше семидесяти вражеских самолетов. Кроме того, особые полки нанесли мощные авиаудары по наземным частям и объектам противника...

   - То есть мы уже окончательно можем считать боевой дебют этих особых авиачастей состоявшимся?

   - Так точно. Думаю, им уже пора передавать опыт эксплуатации секретной техники обычным частям ВВС. По моим данным пушечные истребители И-16 тип 17, уже выпущены авиапромышленностью в количестве достаточном для вооружения целой авиабригады. Однако на наш запрос, НКАП почему-то отвечает, что все эти самолеты предназначены для авиации погранвойск. Такая же «петрушка» и с ракетами. Поэтому я и хочу просить ЦК, разрешить часть выпущенных заводами машин передать ВВС, и...

   - Мы учтем ваше мнение, товарищ Локтионов... Как вы думаете, а не могут ли самураи повторить такой налет?

   - Это возможно, но не в ближайшее время, товарищ Сталин.

   - А что вы по этому поводу думаете, товарищ Берия? Что уже известно нашей разведке?

   - НКВД считает, что в ближайшую неделю у пилотов комбрига Смушкевича противника в небе практически не будет. По сведениям нашей агентурной разведки, после того боя в ближних тылах японцев упало еще несколько сильно поврежденных самолетов. А из самолетов противника вернувшихся на аэродромы часть сильно повреждена, и не сможет в ближайшие несколько дней совершать боевые вылеты. Многие из возвратившихся из того боя японских пилотов, оказались ранены. Кроме того, в штаб Первой армейской группы переданы сведения разведки, о наиболее важных целях в Манчжурии, по которым именно сейчас будет полезно нанести мощные авиаудары.

   - Это хорошо... ЦК считает, что успешный пример взаимодействия НКВД и армии, продемонстрированный в Монголии, должен стать образцом и в дальнейшем. А вас, товарищ Локтионов, я попрошу, как можно скорее приготовить списки на награждения наших лучших летчиков... Вы можете идти.

   - До свиданья, товарищ Сталин.

   - До свиданья, товарищ Локтионов.

   Когда дверь за могучей спиной командарма закрылась, Вождь вернулся на свое место за столом и заинтересованно спросил оставшегося гостя.

   - А вас Товарищ Берия, тоже можно поздравить с успехом?

   - Товарищ Сталин. Операция «Степная охота» полностью завершена. Разрешите доложить полученные результаты?

   - Докладывайте.

   - Появившаяся в Монголии в конце июня особая эскадрилья Горелкина своими действиями сразу же привлекла к себе пристальное внимание вражеской разведки. Благодаря информации, уже полученной от захваченных в плен диверсантов сейчас точно известно, что приказы о разгроме Учебного центра и захвате секретной авиатехники отдавались лично командующим японскими ВВС в Монголии генералом Мориги, и начальником разведки Квантунской армии генералом Гендзо. Их операция предусматривала не только захват секретной авиатехники и уничтожение самих особых авиачастей, но и освобождение или устранение пленных японских пилотов. Попутными целями были внедрение агентуры в Первую армейскую группу...

   - Эти диверсии предотвращены, вашими сотрудниками?

   - Да, товарищ Сталин. Особым отделом, частями ОСНАЗ и приданными им подразделениями предотвращено несколько крупных диверсий против наших войск в Монголии. В плен к нам попало сразу несколько представителей РОВС, в том числе несколько матерых белогвардейцев и один агент, внедренный больше года назад в тыловые службы армии. Кроме того выявлены значительные силы контрреволюционеров в самой Монголии. В результате расследования кроме всякой мелочи нам достался один предатель в чине полковника монгольской армии, руководивший большой группой баргудского подполья. Этот мерзавец имел самые тесные связи с японской разведкой. Сейчас он уже начал активное сотрудничество с нами. Поэтому мы рассчитываем на получение новых трофеев...

   Нарком, все же не сдержал улыбку в углу рта, что сразу же заметил его собеседник.

   - Среди этих результатов есть что-то особенное, товарищ Берия?

   - Да, товарищ Сталин. Вместе с диверсантами в плен к нам попал кадровый майор германской армии, работавший сразу на две секретных службы Третьего рейха. На Абвер и на СД. Честно говоря, такого подарка мы даже не ожидали. Решение по его дальнейшему использованию мной еще не принято, но возвращать его немцам я считаю нецелесообразным. Пусть лучше думают, что он погиб при штурме нашего аэродрома.

   - Германия все настойчивей намекает нам на свою готовность заключить с СССР мирный договор. Но для вас, товарищ Берия, это не повод ослаблять работу разведки в отношении самой Германии. Хоть Гитлер и кричит на каждом углу о своем миролюбии, но мы ему не верим. Он враг коммунизма, и Советского Союза. Поэтому хорошенько подумайте, как вам лучше использовать этот трофей. И что там с теми пойманными беляками, есть ли от них хоть какой-нибудь толк?

   - На допросе они дали нам довольно точные координаты дислокации полевых штабов Квантунской армии в Манчжоу Го. В ближайшие дни по этим штабам должна нанести несколько массированных авиаударов наша авиация.

   - Гм. С паршивой овцы... А что по внедрению агентов НКВД к японцам?

   - Один наш агент в Северном Китае с середины прошлого года результативно работал в этом направлении. Он даже смог завербовать нескольких белоэмигрантов из специальных диверсионных частей японской армии, которых мы теперь активно используем. А в процессе операции «Степная охота» нам удалось внедрить еще двух агентов, активная работа которых начнется примерно через полгода...

   - Хорошо... Японцы после поражения от наших войск все свои силы кинут на шпионаж и диверсии, вам нужно готовиться к этому уже сейчас. Продолжайте, я вас слушаю.

   - В нашем тылу контрразведчиками уже нащупана разветвленная шпионская сеть оказывавшая помощь белогвардейским и японским диверсантам. Проведенная наркоматом операция «Степная охота» оказалась, как говорят химики, катализатором активности очень многих вражеских агентов. Поэтому настоящая работа по их выявлению еще впереди.

   - Кого-то уже взяли под наблюдение?

   - Выявлено несколько шпионских групп, запустивших свои щупальца в армию, в наркоматы, и даже в ПУР РККА. В Монголии вскрыто несколько явок и конспиративных квартир японо-манчжурской разведки. В своих рядах мы выявили несколько некомпетентных сотрудников, и смогли уничтожить одного предателя. Кроме того мы получили компрометирующие материалы на нескольких японских офицеров штаба Квантунской армии, так что есть шансы провести их вербовку.

   - Это серьезные успехи. Как вы думаете, каковы будут ближайшие последствия этой вашей победы?

   - По нашим расчетам, минимум полгода японская разведка будет зализывать раны, и перегруппировывать свои силы. Крупные диверсионные действия в прифронтовой зоне в ближайший месяц маловероятны. Всю их шпионскую сеть за такое короткое время мы, конечно же, не могли выявить и нейтрализовать. Часть их агентов наверняка теперь заляжет на дно. Кстати нам следует приглядеться к резким изменениям в поведении потенциальных фигурантов. И еще нам придется усилить проверки всех хоть как-то ранее засветившихся. В штабе японской разведки наверняка произойдут серьезные кадровые перестановки. Полное отстранение от работы нынешнего руководства маловероятно, но возможно привлечение против нас их экспертов с других направлений разведки. Например, из Европы. Кроме того, им могут активно помогать союзники Японии. Например, дипломатический корпус и секретные службы Италии и Германии. Поэтому нам предстоит серьезная работа, ведь теперь их ход в этой партии.

   - Это хорошо, товарищ Берия, что вы не почиваете на лаврах, а готовитесь к трудным боям. У вас на сегодня все новости?

   - Почти все. Есть общая информация по эффективности фронтовых испытаний новой техники и предложения по созданию специальных авиационных соединений резерва главного командования.

   - Расскажите о результатах испытаний.

   - Действие авиапушек и реактивных снарядов самураи больно прочувствовали на своей шкуре. Бой, про который рассказывал командарм Локтионов, был выигран в основном этим оружием. Впрочем, есть основания считать, что все подобное вооружение самураи считают модификациями 37-ми миллиметровых пушек Курчевского, или другими артиллерийскими системами того же калибра. А в отношении реактивных двигателей тайну нам удалось сохранить в полном объеме. Для японцев наши ускорители, представляются только пороховыми. За время операции, секретными мото-реактивными самолетами было уничтожено тринадцать аппаратов противника, в том числе на высотах до одиннадцати километров и полностью доказана жизнеспособность этого направления техники.

   - То есть реактивные двигатели дали преимущество нашей авиации даже в таком виде. И что вы предлагаете?

   - В этой папке предложения по созданию авиасоединений резерва главного командования. А к концу августа конструкторские бюро Управления перспективных разработок НКВД представят руководству страны полноразмерные макеты трех самолетов использующих реактивные моторы, и два опытных учебных аппарата для обучения пилотов реактивных машин.

   - Хорошо. ЦК изучит ваши предложения. Да, кстати, что вы можете сказать о том вашем подозреваемом «Кантонце»?

   - Могу с уверенностью заявить, что риск, на который мы пошли полностью оправдался. Этот человек не только помог подготовить первоклассных воздушных бойцов. С его помощью разработано и проведено несколько успешных воздушных операций и одна десантная операция. А придуманная им ключевая операция по дезинформации японцев, во многом обусловила успех контрразведывательной работы. Кроме того, им лично уничтожено три самолета противника, и четыре в группе. В том числе им достигнута первая в мире воздушная победа над высотным разведчиком совершенная на мото-реактивном истребителе. При этом японский пилот был захвачен, и оказался ценным источником, поскольку являлся командиром разведывательной эскадрильи. Ну и в бою с диверсантами наш крестник нескольких уничтожил стрелковым оружием, а одного из них захватил. Будь моя воля я бы его сразу забрал к себе. Такие люди нам нужны. Но я отлично понимаю, что решение по «Кантонцу» уже принято...

   Вождь пронзительным взглядом впился в лицо наркома. Поймав этот взгляд, тот на несколько секунд даже перестал дышать. Но вот, усы шевельнулись, и на губах руководителя страны появилась легкая улыбка. Ему понравились принесенные сегодня новости, но верил он своим подчиненным только наполовину. И, наверное, поэтому мало кто из подчиненных пытался играть в свою игру за его спиной...

***

   «А Иваныч с Олегычем молодцы все-таки! Один к трем сработали... Это если по сбитым бортам считать. И, наверное, один к шести-семи, если по экипажам. Вот и второго ученика я уже потеряла. До встречи, младший лейтенант Валентин Сергеев. В Харькове ты меня не особо своими талантами впечатлил. Зато потом я тебя хорошо разглядела. Мы ведь с тобой через настоящий ад над плацдармом десантников прошли. Там ты хорошо летал. Потеряла пограничная авиация в твоем лице талантливого воздушного бойца и будущего командира. Жаль. До встречи парень! Когда придет мое время. А у меня впереди свой путь. Может быть, он завершится в «стерильной чистоте» гестаповского подвала. А может и у выщербленной краснокирпичной Лефортовской стенки. Или вообще где-нибудь в холодной воде северного моря... Но я с этого пути сворачивать не планирую. Ведь это мой путь. Я сама его выбрала. Сама и пройду...».

   Павла достала полученный перед отлетом от Бочкова конверт. Адрес ей был знаком. В чемодане Павла таких конвертов было несколько. Глаза оторвались от темно-розового неба за маленьким иллюминатором. Павла задумалась. Прощание с Монголией вышло каким-то сумбурным, скомканным. Съездить в особые полки ей так и не удалось. Впереди лежала неизвестность. Сама собой пришла на память песня из далекой юности. И в этот момент на глаза словно надвинули мутноватую полупрозрачную шторку.

   «Окоп ты мой холодный... Паек ты мой голодный... Не плачь моя мамаша... Что писем нет давно... Не будет он напрасным... наш подвиг благородный...».

   Сознание пилота всплыло на поверхность из мутного омута небытия. Тело чувствовало ощущения полета, только какого-то очень странного. Руки не лежали на секторе газа и штурвале, не сильная болтанка укачивала как колыбель. Перед растерянным взором пилота, словно сквозь заляпанное вагонное стекло, мелькали образы. Под странную грустную песню, куда-то уносился состав с разномастно одетыми людьми, пролетарскими лозунгами на бортах вагонов и пушками на платформе. И маленький мальчик в сером полувоенном френче смотрел на опустевшие железные рельсы, убегающие в бесконечность. Наконец, перед глазами проявился салон пассажирского ПС-84. Руки теребили письмо со знакомым адресом. Память подкинула смысл прочитанного. Мама писала, что недавно к ней приезжала его бывшая Сима.

   «Вроде расстались мы с ней хорошо. Даже в ресторан ее сводил. А мамка пишет, эта нахалка фотографии мои из альбома увела. Причем не все гадина сперла, а только за последние лет восемь со школы начиная. Ну, я ее заразу в Харькове-то найду! Отучу наглеть! Узнает она у меня. Да и не обещал я ей ничего...»

   Вдруг мысли пилота суетливо заметались вокруг внезапно осознанных последних из прожитых месяцев. Что-то странное творилось с ним. Его язык выдавал страшные слова про «врагов народа». За такое только бежать к Ильичу каяться, чтоб, хотя б в своем полку наказали, и чтоб из комсомола не выгнали. Потом его руки рождали в сарае странный агрегат. Его разум вспоминал картины прошлой никогда не виданной им жизни. Там было много новых и не совсем понятных слов - «Перестройка», «Гласность», «Дефолт». Много слов... Много незнакомых лиц, и свои какие-то не мужские и незнакомые руки. Странное женское лицо вместо отражения в зеркале. Потом уже снова его руки и ноги дрались с тем гадом Булановым, а потом ставили у тропинок растяжки из ракет. Слово-то какое странное «растяжки». Странное слово. Общался с Громовым, словно тот был для него не недосягаемым кумиром, а соседом по комнате в общежитии...

   «Что происходит?! Что это?! В чем дело?! ДА ЧТО СО МНОЙ ТАКОЕ?!!!». Сознание, не выдержав стресса, несколько раз «моргнуло», и медленно погрузилось обратно в омут небытия. Там оно могло все слышать и ощущать, вот только мысли все куда-то исчезли. Осталось лишь равнодушное созерцание, словно сквозь закопченное паровозным дымом стекло вагона...

   Павла неожиданно почувствовала панику. Расслабленное состояние сменилось дрожью по всему телу. Неожиданно захотелось выпрыгнуть из самолета. Внезапно раздавшийся за спиной голос привел ее в чувство. «Стоп! Успокоиться! Что там? Ага. Это Голованов о чём-то. А перед этим... Что же до этого было? Испугалась я. Чего я испугалась? Словно бы это не я сейчас от страха тряслась... Ерунда! Бред какой-то...».

   - Павел Владимирович. Минут через пятнадцать сядем в «Подлипках».

   - Отлично. А то уже низ спины болит от длительного сидения на одном месте.

   - На РДД, это вас так сильно не раздражало. А что это вы там напевали такое грустное?

   - Это когда? Вроде ничего я не пел.

   - Ну, как же не пели? А вот это - «А если я погибну, пусть красные отряды, пусть красные отряды заплатят за меня...». Вроде про Гражданскую войну, но я такой песни что-то раньше не слышал.

   «Гм. Чуткие уши у нашего чекиста, ему бы на мышей охотиться... Только там было не «заплатят», а «отплатят». «Не надо мне пощады, не надо мне награды, а дайте мне винтовку и дайте мне коня...». А мне вместо этого дадут польский паспорт, и билет на корабль. Если еще дадут после всего этого... Хм. Неужели же я опять проговорилась. Просто беда какая-то! Мдяя. Прямо как в том мультике про Простоквашино. Все-то у нас есть, у нас ума не хватает. Прав был тогда кот Матроскин. С такой рассеянностью, какая мне еще нахрен разведка...».

   - Это была какая-то новая песня. Вроде бы в Харькове звучала, вот мне и запомнилась...

   - Хм. Я смотрю, существенная часть ваших талантов, корнями из Харькова растёт.

   Павла хмыкнула. Врать на очередной заход «лейбгвардейца» ей совсем не хотелось. Пусть себе что хочет, то и думает о беспокойном старшем лейтенанте. И пальцы аккуратно сложили письмо и сунули его в карман. Шум моторов слегка утих, салон наклонился вперед, и уши пассажиров почувствовали приближение посадки...

***

   Чем дольше капитан госбезопасности вчитывался в материалы дела, тем сильнее ему казалось, что ничем другим кроме провала такая операция закончиться не может. Ну, не так нужно готовить такие операции. Совсем не так. Любое внедрение предполагает проведение серьезной подготовительной работы. Агенты иногда по нескольку лет живут вообще никак не связанными со своей будущей задачей. Сначала вживаются в среду, потом потихоньку начинают втираться в окружение своей цели. А тут на тебе! Уже через пару недель нужно срочно внедрить кого-то, да еще по довольно сложному сценарию. Мало того! Внедрять агента будет не наркомат, а ГРУ Генштаба! А вот прикрытие предоставляет ГУГБ НКВД. В общем, бредовая авантюра. Но вот на такое его предварительное экспертное заключение прозвучал ответ не менее странный, чем само задание. Варианты кандидатов их связь и окружение должны быть отобраны строго по заданию, а вот остальное, мол, не ваше дело. И зачем-то еще раз о секретности предупредили, словно не ГУГБ эту легенду готовит, а ОСОАВИАХИМ.

   Отпущенная начальством неделя на сбор и анализ информации благополучно истекла. И сегодня на доклад вызывал не его непосредственный руководитель майор госбезопасности Фитин, а нарком лично. Причем, судя по всему, только он владел внятными сведениями по будущему внедрению.

   - Капитан, времени мало, поэтому сжато изложите только результат. Я слушаю вас.

   - Товарищ Народный комиссар. Указанным в задании требованиям более-менее соответствуют лишь четыре кандидата. Из них непосредственно в Канаде не живет ни один. Дворянские корни имеют двое, но с ними тесно общались слишком многие ныне живущие германские подданные. Будет слишком сложно обеспечить прохождение всех проверок. Возможно, саму легенду следует пересмотреть...

   - А оставшиеся двое?

   - Один сейчас живет в Австралии. Пилотское свидетельство из всех кандидатов лишь у него. Из плюсов - его вряд ли успеют хватиться, до выхода «внедряемого» к цели. Ведь насколько я понимаю, акция планируется кратковременная...Гхм. По крайней мере, так следует из задания.

   - Его устранение займет значительное время?

   - К сожалению, не меньше полутора-двух недель.

   - Что с последним вашим кандидатом?

   - Дворянских корней не имеет. Вдобавок, он пропал без вести более полутора лет назад, но мертвым его пока никто не считает.

   - Уже интересно. Расскажите подробнее о нем.

   - Слушаюсь. Национальность по паспорту поляк. Адам Пешке год рождения 1919-й. В Польше и других странах Европы недолго носил фамилию матери Моровский. Личность примечательная в первую очередь своим авантюризмом и любовью к риску. Энтузиаст парашютного спорта и альпинизма, автогонщик. Кратковременно проживал в Центральной и Южной Америке, а также в США и Канаде, нигде подолгу не задерживаясь. В конце 37-го пропал без вести в районе Великого Каньона вместе с группой альпинистов. Может общаться на немецком, на русском, на польском, и на английском языках. Причем свободно общается, только на первых двух.

   - На русском?! Очень интересно. Кто его родители?

   - Отец Адама - Йоганн Карл Пешке (Иван Карлович) родился в Санкт-Петербурге, проживал в Варшаве. До «империалистической» - чиновник на Варшавской железной дороге. Сам из остзейских немцев с примесью чешской крови. Дед Адама - Карл Пешке был помощником капитана торгового судна на Балтике. В 14-м году, опасаясь преследований за германское происхождение, Йоганн Пешке с женой сбежал в Швецию. Там в 19-м году и родился Адам. Сейчас Йоганн Пешке живет в США и сотрудничает с нами.

   - Вот как?

   - Да, после смерти второй жены он захотел вернуться в Россию, чтобы состариться и умереть на Родине. Германию он своей родиной не считает, хотя всю жизнь считал себя немцем. Год назад он по нашей просьбе вступил в международную организацию «Зарубежные немцы для Германии». Через него мы планировали внедрять своего агента, но пока соответствующих задач не поступало.

   - Гм. А кто мать этого Адама?

   - София Пешке - урожденная София Моровская. Её семья родом из Силезских поляков разночинцев с кашубскими корнями. Предки её после одного из польских восстаний были сосланы в Сибирь, слегка обрусели от смешанных браков, но в целом сохранили традиции своей исконной Родины. Семья Моровских возвратилась в Польшу и осела в Варшаве лишь в самом конце XIX века. Активистка женского движения, хорошо владела немецким и английским языками...

   - Владела?

   - Так точно. София Моровская умерла в 34-м году в Лондоне. После ее смерти, подруга Софии суфражистка Анна Клем отвезла юного Адама к отцу в Америку.

   - А кем был записан этот Адам при рождении?

   - Адама крестили в Стокгольме, и в церковной книге костела он записан немцем.

   - Еще интереснее. Как же наш внедренец будет доказывать в Польше свое «польское» происхождение?

   - Дело в том, что семья возвращалась в Польшу в начале 21-го. Они поселились во Вроцлаве у очень дальней родни Софии, но не прожили там и года. Началось третье Силезское восстание, и в сентябре 21-го Йогнанн решил покинуть Польшу. Он собрался окончательно осесть в Америке. Отец Адама опасался попасть под полонизацию, но бежать в Германию не захотел. На Родине его жены было очень неспокойно, в Германии был голод. В Советскую Россию он также боялся вернуться, хотя там у него еще оставалась сестра и дальние родственники. София не пожелала уезжать и семья распалась. Адам остался с матерью, взял ее фамилию, но в Польше жил эпизодами. В варшавской школе он отучился всего два года, после чего уехал с матерью в Лондон. Потом жили в Швеции. Были поездки в другие страны Европы. Год он прожил в Чикаго с отцом. А заканчивал он свое образование уже в немецкой школе Буэнос-Айреса, куда его отправил отец. Вот поэтому свободно он владел только немецким, а с матерью дома общался в основном на русском.

   - То есть, вы считаете, что непольский выговор не должен вызвать подозрений?

   - Если у «внедренца», как следует из задания, имеются хотя бы базовые знания, то дело еще поправимо. Но вот длительный цикл внедрения может привести к провалу.

   - А почему Адам Пешке не остался жить с отцом в Штатах?

   - Дело в том, что приехав к нему после смерти матери, сын узнал неприятную новость. Оказалось, что отец задолго до того как стал вдовцом, женился вторично на бельгийской эмигрантке Эжени Майерс. Простить такого предательства Адам ему не смог. В 36-м он закончил немецкую школу, и даже собирался поступать в немецкий университет. Но в Аргентине начались спровоцированные нацистами беспорядки, и Адам сбежал с несколькими авантюристами в Канаду. Там он нанимался на случайные заработки, работал шофером. Увлекся автогонками и альпинизмом, стал прыгать с парашютом. Вот только научиться управлять самолетом он так и не успел...

   - Вы уверены, что школьные товарищи его не раскроют?

   - Вряд ли. Он не дружил ни с кем, жил в чужом для него городе замкнуто, и одно время даже всерьез собирался стать художником. С местными общался Адам в основном на английском, пользуясь минимальным запасом испанских слов. А его немецкие знакомые, опрошенные нами год назад об Адаме говорили примерно одно и то же - «чванливая польская свинья».

   - Похоже, этот кандидат нам подойдёт. Ну, а в самой Польше у Адама остались родственники, способные его узнать?

   - Дядя пани Софии Вацлав Залесский выслужился в офицеры, и достиг капитанского чина в начале правления Пилсудского. В основном по интендантской части, но в 20-м успел и повоевать. Сейчас он в отставке, живет со своей семьей в Сандомире. Помнит он Адама пятилетним мальчиком. Из Вроцлавской родни тоже никто не видел его с двухлетнего возраста. Кроме Йоганна отца Адама, последним известным нам человеком теоретически способным определить подмену была та самая суфражистка Анна Клем, но она погибла в 36-м году от рук бандитов.

   - Случайность?

   - И очень удачная для нас.

   - Ну, что ж. Вы отлично потрудились Павел Анатольевич. Завтра с утра в тренировочный лагерь доставят нашего будущего «внедренца». Насколько я вас понял, учить его нужно в первую очередь собственно легенде, и еще навыкам автогонщика и альпиниста. Об этом проинструктируйте тренеров. Ну, всё, идите, готовьтесь.

   - Есть, готовиться.

   Судоплатов вышел из кабинета наркома в глубокой задумчивости. Что на этот раз затевало начальство, понять было несложно. Тот «внедренец» должен был стать какой-то странной фигурой имеющей явное отношение к авиации. Очень хитрой «проходной пешкой», работающей на стыке сразу нескольких разведок. Но вот эффективность такого «дебюта» вызывала у капитана безопасности большие сомнения.

***

   Тусклый свет светильников почти не освещал лиц посетителей. Соседний стул жалобно заскрипел, и пожилой мужчина, услышав негромкую фразу, оторвал свои губы от кружки.

   - Ну, что Йоганн, ты точно готов оплатить доставку «груза»?

   - Когда мне ждать мальчишку?

   - А ты все также отвечаешь вопросом на вопрос, хоть и не принадлежишь к богоизбранному народу. Прости-прости! Я знаю, ты их не любишь. А парень приедет уже совсем скоро. И, пожалуйста, не обижай его, он ведь тебе никакого вреда не сделал.

   - Говори точнее. Когда твой мальчишка приедет?

   - Он не мой, а «твой» парень. Не забывай. А приедет он примерно через неделю. Мы знаем, что ласковым отцом ты ему не будешь, но ты все равно не слишком зверствуй.

   - Он что - сирота, обиженный богом и государством?

   - Отца у него нет, а вот страна о нем заботилась. Да и в остальном он талант, каких мало. Кстати, он почти такой же дурной как твой Адам по части риска. Авантюрист еще тот, да и легенды о его мужской мощи в свое время слагались. Правда сейчас он вроде бы взялся за ум, и за юбками уже не бегает. А еще он готов ко всему... Так что, я тебя очень прошу, не подведи нас.

   - Сколько мне придется ждать после этого?

   - Постарайся следующие полгода прожить тихо, потом мы тебя вывезем, как и обещали.

   - Полгода, долгий срок...

   - Ты ждал дольше. Если все сделаешь, как договаривались, то тебя ждет еще один приятный сюрприз. Согласись из тех, кто с тобой убегал в 21-м, никому так не повезло как тебе.

   - Да уж «повезло»! Может, вы сами и прибрали Адама, чтобы потом вертеть мной как флюгером?

   - Во-первых, говори потише. Во-вторых, ты сам разрушил свою семью. А, в-третьих, не ищи бельевых блох там, где прошли окопные вши. Ты прекрасно знаешь, что из Лондона мальчишку отправляли в 34-м после смерти его матери и твоей жены. Исчез парень в конце 37-го. А на связь с нашими ты вышел добровольно только в начале 38-го. А Адам... Он не простил тебе ухода от его матери, поэтому и не захотел жить с тобой. И его опасные увлечения и ходьба по бабам это лишь продолжение того протеста. Все имеет свою цену. Тогда ты хотел покоя и семейного счастья, но забыл о ребенке и потерял его. Теперь, когда нет ни Эжени, ни Адама, ты захотел вернуться в город на Неве, туда, где ты родился. Для этого ты обратился к нам, и ты туда вернешься. Мы умеем быть благодарными даже к врагам.

   - Я слышал о вашей «благодарности» к Кутепову и другим.

   - Не путай одно с другим. Они на нас не работали, и им нечего было ждать при встрече с Родиной.

   - А мне, стало быть, есть чего ждать, кроме могил моих предков, среди которых я надеюсь когда-нибудь упокоиться.

   - На тебя у нас есть виды. И еще... За то, что я сейчас сделаю, меня не погладят по головке, если ты меня сдашь после возвращения. Но вот тебе доказательство нашей честности. Узнаешь?

   В горле мужчины сжался шершавый ком, мешающий дышать, ресницы блеснули влагой.

   - Ханна, сестричка...

   - Да это она. Снимок был сделан полгода назад, в тот раз твоя помощь нам не понадобилась. В этот раз ты нам нужен... Йоган, возьми себя в руки, и не привлекай к нам внимание.

   - Я в порядке. Как она там?

   - Не бойся, она на свободе. Работает в библиотеке. Ну, ты же ее знаешь, книги ей всю жизнь заменяли друзей. Все, Йоган, хватит. Верни мне фото. И сегодня от тебя нужно письмо твоему троюрному племяннику в Висконсин. Тому, с которым ты переписывался по просьбе «Имперских немцев». Сделаешь?

   - Хорошо, я напишу. Приходи вечером.

   - Вот тебе письмо от Адама. Сегодня ты дашь его почитать соседям и знакомым вместе с вот этой газетной статьей. Похвастаешься приятелям. Мол, и из «этого оболтуса» все-таки вышел толк. Тут написано, что он завоевал второе место в автогонках в Ванкувере. Закажешь всем выпивку, вот тебе деньги на это. А когда он через неделю приедет, примешь его строго, но по-отцовски. Проведешь его по всем соседям. Вроде того ты решил его принять обратно, и возможно не прочь бы женить его на чьей-нибудь дочке. Парень будет злиться, но терпеть. Иногда будете с ним цапаться по разным мелочам. Так чтобы было заметно. Через три дня изображаешь с ним очередную непримиримую ссору. Вроде того, он потребовал от отца денег, чтобы вернуть свои многочисленные долги, а ты ему их не дал. А «молодой мерзавец» за это жестоко оскорбил отца. После этого в баре продемонстрируешь свои синяки и во всеуслышание отречешься от сына.

   - И зачем столько шума?

   - А затем, что кто бы тебя потом не спрашивал о сыне, все должны получать от тебя одинаковый ответ - «У меня нет сына! Запомните все, нет у меня сына! Он умер! Я знать не желаю этого мерзавца, который называет себя моим сыном!».

   - Хорошо. Тут и играть ничего не придется.

   - Ну, вот и отлично.

   Не подавая соседу по столику руки, один из посетителей покинул мрачный зал заведения. Его недавний собеседник проводил тяжелым взглядом мелькнувшую за окном спину, и больными трясущимися руками потянулся за сигаретой. Если ему не соврали, то уже через полгода он встретится с Ханной... Ради такого можно многое вынести. Даже причинение вреда Германии и немцам. Даже забвение памяти Адама...

***

   «Был Пашка, стал Пешке. Дурацкая фамилия! Зато хорошо отображает смысл моего нового реноме. Кто я такая? Шахматная пешка? Пешка и есть. В ферзи мне очень далеко идти. Хотя если Харьковская Бабка Ёжка не наврала, то когда-нибудь я все-таки пройду. Хм. Ну, или хотя бы не сразу в разменах поучаствую... А Моровский все-таки чуть получше звучит чем Пешке, но тоже не элитного разлива. С шляхтой видать не вышло у чекистов, значит, будем играть «средний класс». Мдя...».

   Резкий голос, уже в который раз, вырвал Павлу из объятий самокопания. Глаза теперь уже настоящей шпионки встретились с измученным взглядом чекиста-инструктора.

   - Адам! Уже прекращайте уходить в себя! Я не буду вам повторять по десять раз одно и то же.

   - Звиняйте, пан Ястжеб. Я больше не буду...

***

   После сдачи зачета по Североамериканкой географии на языке Шекспира и Вашингтона, Павлу ждал новый сюрприз. Инструктор представил напарника по заданию. Павла тут же мысленно нарекла его «юным косинером». Хмурое породистое лицо «шляхтича» с незаматеревшими юношескими чертами живо напомнило ей лица мальчишек из родной пионерской дружины. Та же легкая снисходительность к новым знакомым.

   - Знакомьтесь.

   - Адам Моровский.

   - Анджей Терновский.

   - Пан Терновский. Весьма рад.

   - Пан Моровский. Имею честь.

   «Ничего паренек. Споемся. Ты меня своей шляхетской спеси обучишь. А уж я тебя в пролетарском смысле жизни наставлю. Главное нам теперь как истребителям в паре волну взаимодействия поймать».

   - Как насчет продолжения знакомства за обедом?

   - Благодарю пан Адам, я сыт.

   - Ну, тогда, до новых встреч.

   - До встреч.

   «Вот как с таким нормально дружить. Если он все по писанному стеллит».

   Столовая тренировочного лагеря была открытой. Несколько бойцов и командиров за деревянными столами блаженно принимали пищу, после выматывающих утренних тренировок.

   Павла уселась за стол и придвинула к себе тарелку. Пихать ложку в рот в надетой на голову «балаклаве» с прорезями для глаз и рта было непривычно. Но это условие она сама поставила местному начальству. И сама же его выполняла. Вдруг ее глаза остановились на задумчивом лице, моментально напомнившем ей крымские похождения. Майор почувствовал взгляд и напрягся. Через два стола в прорези лыжной маски ему хитро подмигнули моментально узнанные майором глаза.

   Секундой позже равнодушный взгляд этих глаз спокойно вернулся к содержимому суповой тарелки. Но указательный палец левой руки неизвестно как оказавшегося здесь старшего лейтенанта флегматично вывел на столешнице знак бесконечности и повернутую в сторону майора цифру «1939». Затем, стремительно допив «сухофруктовый коктейль» подтянутая фигура с закрытым маской лицом меланхолично покачивая головой, понесла опустевшую посуду в сторону приемного окошка местной «дискотеки».

***

   Небольшая пауза в беседе. Вождь просмотрел переданную гостем папку документов и снова спросил.

   - Есть какие-нибудь новости по «Флористике», товарищ Голованов?

   - Да, товарищ Сталин. «Кантонец» продолжает сыпать сюрпризами.

   - А, может, вам пора уже начать задавать ему более откровенные вопросы?

   - Не хотелось бы спугнуть этого «вундеркинда». На мой взгляд, гораздо лучше дать ему иллюзию свободного творчества, да и пусть себе творит. У него это, кстати, совсем, неплохо получается...

   - А почему бы, к примеру, не задать ему направление творчества директивно?

   - Мы еще слишком мало знаем о его талантах. Пока сам предлагает идеи, он между делом частенько проговаривается о широте своих интересов и познаний. А, вот когда направление начнем ему задавать мы, может ведь зациклиться на наших запросах, или замкнуться в себе...

   - Так что там у вас с его сюрпризами?

   - Перед самым вылетом из Монголии, я разговаривал с ним по разучиваемой легенде, предоставленной нам НКВД. Вроде бы совсем новое для «Кантонца» дело... Другой бы на его месте каждую мелочь легенды пытался уточнять да переспрашивать. А этому хватило пары моих намеков по его будущей личности, чтобы за полчаса набросать целую пачку собственных предложений по ее модификации.

   - Зацепился за что-то одно?

   - Не совсем. «Кантонец» попросил у меня карты США и курвиметр. И очень быстро рассчитал в черновом варианте транспортную задачу по сокращению времени на оставление «американо-канадского следа».

   - Гм. Значит снова новаторствует. И что там у него получилось?

   - Предлагает до своего появления инсценировать победу его персонажа в автогонках на Западе Канады. - Следом за этим собирается уже лично «всплыть» в Грин-Бей, где предложить дальнему кузену Максу Доману финансово поучаствовать в одной автогоночной авантюре...

   - Это не тот ли самый, которому отец Адама отправлял письма по поручению «Имперских немцев»? И ему-то все это зачем?

   - Да, тот самый. А вот зачем это Максу... Мы рассказали «Кантонцу» о скаредности этого висконсинского немца, и Павел решил разыграть эту карту. Предлагает слить тому мечту Адама о мировом рекорде скорости, и получении затем кипы денег на рекламе этой торговой марки.

   - Как именно будет выглядеть эта новая легенда?

   - Якобы Адам хочет побить рекорд скорости на автомобиле с реактивным двигателем. А перед этим вложиться в тотализатор на гонке в Чикаго, для покупки запчастей к своей машине. Естественно, Макс ему не поверит, и денег на эту «хренотень» не даст. Обозленный Адам по дороге из Милуоки в Чикаго поучаствует в драке, и попадает в участок. Заплатит там штраф, и поедет себе дальше, но уже без гроша в кармане. Из-за всего этого в Чикаго к отцу он приедет злым и расстроенным. Что обоснованно приведет к его ссоре с отцом, и скорому отъезду в Европу. Честно говоря, мы-то сами планировали обратный порядок событий. Сначала приезд к отцу, а дальше хождение по всяким разным адресам. Зато вот такой вариант позволяет нам выиграть время для ускорения начала его европейских маневров. Однако пилотское свидетельство ему желательно получить все там же в Чикаго, и как можно быстрее.

   - Постарайтесь не затягивать этот спектакль. Главное действие будет в Европе, вот пусть он и поторопится туда. С кем сейчас внедряется «Кантонец»?

   - Агент «Август» с нами работает сравнительно недавно. Окончил училище гражданской авиации. Полгода назад прошел переподготовку на летчика-истребителя. Теорию реактивных двигателей изучал на ускоренном курсе профессора Стечкина. Чистокровный поляк с шляхетскими корнями. Мы даже подумывали дать ему основную роль в операции, но пока решили с этим не спешить.

   - И правильно решили. Пусть пока будет наготове. На всякий случай...

   - Слушаюсь товарищ Сталин. Разрешите мне сегодня же вернуться в расположение Первой армейской группы?

   - Есть проблемы со Смушкевичем?

   - Особых проблем с ним нет. Хоть он и обижен на работу особого отдела. Бочков провел с ним беседу, насчет того, что прокол с германским шпионом не вина комбрига. Заодно старший майор доходчиво разъяснил Якову Владимировичу о необходимости держать язык за зубами.

   - Хорошо. Доделывайте там оставшиеся дела и поскорее возвращайтесь. Нам нужно чтобы к моменту начала внедрения этого «Кантонца» все было под вашим контролем.

   Беседа завершилась, и высокая фигура Голованова сложилась, усаживаясь в безликую «эмку». Высокий забор правительственной дачи исчез за поворотом. Впереди личного пилота Вождя ждала Монголия.

***

   Навстречу из-за поворота выскочил крепкий пожилой дядька хромая на правую ногу. Анджей, было, потянул руку к бардачку, но вскоре успокоился. На лице пенсионера застыло выражение отчаяния. Он махал руками и явно просил остановиться. Павла выключила зажигание.

   - Эй! Парни! Нужна ваша помощь. Колесо лопнуло, а я невестку рожать везу.

   Дядька махнул рукой в сторону скособочившегося в кювете полугрузового пикапа.

   - Мистер. У нас очень мало времени. Если тут что-то серьезное, то вам придется ждать следующую машину.

   - Парни, мне нечем вам заплатить. Помогите хотя бы поставить ее на чурбак. А колесо я уже сам навешу. Мэгги рожает, а мы тут застряли. Очень прошу, ребятки, помогите нам!

   - Адам стой! Ты куда?!

   - Анджей, надо помочь дядьке. А то совесть потом наверняка замучает. Я ведь тогда и выступить-то нормально не смогу.

   - Адам, нам некогда! Или ты думаешь, у нас времени состав?

   - Нам все равно перед Чикаго, нужно поискать варианты в округе. Так что давай вылезай. А то дольше ругаться будем.

   - Чтоб твоему глупому упрямству... Ладно, давай, но только быстро!

   - А кто это тут у нас медлить собирается? Эй, мистер! Помогите мне донести вашу Мэгги до нашей «Молнии».

   Дама оказалась гвардейских статей, и Терновскому пришлось помогать с перегрузкой.

   - Анджей крепи буксир к петлям, сейчас выдернем мы это чудо Дикого Запада. Ты заводи, а я сзади толкну.

   - А вы сэр, подгазовывайте нам на рывке, и руль сразу выкручивайте.

   - Хорошо, парни. Командуйте.

   - Начали!!! Газу, сэр!

   - Раз, два... раз! И еще, раз! И ещщще! И! Есть!!! Пошла, пошла! Поднажали!!!

   С четвертой попытки машина с чавканьем и скрежетом выползла на дорогу, и замерла, покосившись в сторону пробитого ската. Усталая троица пару минут переводила дыхание.

   - Слава Господу нашему, что послал мне вас в помощь!

   - Вы где ногу-то потеряли, сэр?

   - Во Франции парни. «Ганс» мне ее в 18-м снарядом оторвал. Как раз под Хамелом дело было. Наши пушки по ним били, они по нам. Даже в цепь тогда подняться не успели, как нашу роту «чемоданами» накрыли. Чтоб этим проклятущим «гансам» вместе с их новым кайзером!!! А, вы сами-то, парни, кто и откуда будете? Что-то, я гляжу, по-нашему вы не очень складно болтаете.

   - Мы поляки сэр. Как раз рядом с германцами живем, мы их тоже не любим. Хотя у одного нашего друга даже отец немец.

   - А-а, тогда ладно. Слыхал, я от одного Милуокского приятеля про поляков. Вроде говорил он, что жадные вы почти как евреи. Мда. А вот по вам парни такого и не скажешь.

   - Люди везде разные бывают, сэр.

   - Что верно, то верно...

   Через десять минут на месте «автомобильного ранения» заскрипели затягиваемые ключом гайки «запаски».

   - Ну, все отец! Нам пора, а то опоздаем! Легких вам родов!

   - Бог да благословит вас ребята. Сами спешили сильно, но и мне помогли. Все бы такими были!

   Тут Павла вспомнила о неполученных пилотских дипломах, и решила вытянуть из случайных попутчиков хоть пару намеков на местные расклады. Изобразив голливудскую улыбку на недовольный тычок Терновского.

   - Простите сэр! А как бы нам попасть на ближайший аэродром, где обучают полетам.

   - Это вам надо вон туда сворачивать. Вдоль Виннебаго дорога до самого Ошкоша идет, там вам подскажут. Если там не помогут, то езжайте в Эпплтон или Мэдиссон. В Милуоки не советую, там я слышал сейчас неспокойно. А если в Чикаго едете, то там такого добра на каждом углу...

   - Вы сказали Ошкош? А авиавыставки там случайно нет?

   - Откуда? Там обычный аэродром. Да и городок-то не особо большой. Кроме мототракторной компании там и нету почти ничего. Если хотите самолет прикупить, то вам бы в Чикаго съездить...

   - Благодарю, и всего хорошего сэр. И вам мэм. Пусть ваше дитя родится здоровым и счастливым.

   - Благодарю вас, мистер.

   «Мдяя. Опять я рано обрадовалась что в «авиационную Мекку» нечаянно попала. Этот Ошкош наверняка уже после войны превратился в подобие «Ле Бурже». Хреново не знать, а потом забыть».

***

   За щедро накрытой «поляной» штабной столовой теснился разновозрастный летный и технический состав 69-ой авиабригады и Житомирского Учебного Центра вперемешку с представительницами прекрасной части гарнизона. Те же несчастные, кому в этот выходной день выпало нести службу в расположении, могли, лишь вытягивая уши, прислушиваться к веселью. Или просто тихо страдать от зависти, как отлученная от королевского бала Золушка. Над столом жужжал бестолковым многоголосьем хор уверенных в себе и своем завтрашнем дне людей. В самом конце стола сидели пилоты пограничники и другие гости. Жена полковника Петровского, сияя глазами от счастья, активно ухаживала за сидящими с ней рядом пилотами.

   - Вы кушайте Сереженька. Что же вы словно на свадьбе сидите?

   - Спасибо, Лариса Ивановна, так и потолстеть недолго. Я, наверное, лучше покурить схожу...

   Мудрый взгляд жены командира полка моментально отследил тщательно скрываемую грусть совсем юного, но уже орденоносного лейтенанта.

   - Угум. Не корите вы себя так Сереженька. Я же все вижу... Все-то никак вы с Валиной гибелью не смиритесь... А курить все же не нужно столько. Вы ведь еще совсем молодой. Лучше расскажите мне о нем. Какой он был, ваш Валенька? А то я его почти и не видела.

   - Когда Павел нас в Харькове учить вызвал, мы в нарядах свои грехи замаливали. Валька с ребятами в самоходе попался, а я опять за пререкания огреб. Мы тогда думали, что нас снова куда-нибудь на работы отправят. Во искупление... А Павел шел вдоль нашего строя, и в глаза нам заглядывал. И взгляд у него был... такой строгий оценивающий. Вряд ли он тогда знал, что нас вместе с ним в Монголию отправят. Но отбирал он очень жестко. Я сейчас думаю, что если бы он с нами таким строгим не был, то кроме Вальки мы еще многих не досчитались бы. Ну, а Валя... Валя - он очень застенчивым был... Пока за штурвал не сядет... Спасибо Василию Ивановичу, что в Киеве с нами к его маме сходил, а то я и не знал даже, что и сказать ей...

   - Вы выпейте Сереженька. Выпейте. А как вы в училище свой выпуск-то отмечали?

   - А не было у нас выпуска, Лариса Ивановна! Скрынников нас тогда вообще не хотел отпускать, если б начлет с Иваном Олегычем не вступились, то не знаю, когда бы мы вообще училище закончили...

   - А вы Боренька, почему так мало кушаете? И у Дмитрия вашего что-то опять тарелка пустая. Айяяй! Как нога ваша не сильно побаливает?

   - Нормально нога, уже и не вспомню когда она по-настоящему болела. Вы нас тут с Митькой так закормите, что в кабины не влезем. А что это за кино у вас завтра показывать будут?

   - Хорошее кино, ребятки. Совсем новое. Как раз про ваше крылатое воинство...

   Петровский вышел на крыльцо. Родной аэродром 69-й бригады приветствовал старого знакомого летним грибным дождичком. Всего пару с половиной недель назад Петровский уехал в эту недолгую командировку. Однако с этого момента, казалось, прошла целая жизнь. Бой над плацдармом. Восторг от созерцания первых сбитых. Освоение мото-реактивных машин. Холод в груди при каждой аварии. Пашкины глаза при прощании. А потом был тот ночной бой... Когда все чему удалось научиться этим летом, прошло настоящую проверку. Самую жестокую проверку боем...

   Сейчас 2-й особый полк принял майор Грицевец. На Сергея можно было положиться. А в 23-й ИАП вернулся пока только его командир. Дементьев принял эскадрилью ракетоносцев, этого можно пока не ждать. И еще на груди полковника сиял гранатовыми красками когда-то вожделенный, а сейчас принятый со спокойным достоинством орден. Когда ему и еще нескольким монгольским пилотам вручали в Москве награды, в какой-то момент Петровскому даже стало неловко. Вдруг подумалось, почему это тут нет Пашки Колуна? Вот уж кто свою награду точно заслужил. Даже захотелось сказать о нем что-нибудь хорошее. Но ничего не сказал Василий Иванович. Лишь поблагодарил товарища Калинина и родную партию за высокую оценку...

   - Вот где ты, оказывается, спрятался от родной жены и товарищей по оружию?

   - От тебя, куда спрячешься. Ну, что Ларочка? Все ли косточки перемыты? Все ли новости наизусть заучены? А, товарищ начальник добровольной женской контрразведки бригады. Что нового нынче вызнала?

   - Да много нового, Васенька. Про то, что бригаду нашу принимаешь, ты уже знал. А вот про то, что тебе ее, скорее всего, Кузьмичу сдавать придется, думаю, внове будет.

   - То есть, как так сдавать?! Это когда?!

   - В октябре, наверное. Как раз после больших учений.

   - А про учения, тебе какая рыба нашептала? И потом что будет?

   - Кто б там не нашептал, Вася. А ясно все как божий день. Скоро нам с тобой отсюда уезжать придется. Далеко-далеко...

   - Ну-ну-ну. Еще ты мне тоски нагони. Надо будет поехать, поедем. Серега полк нормально потянет...

   - Куда ж Ильичу деваться. Что ни неделя, то полдня в полку, полдня на курсах. Маша говорит, он даже домой поздно приходит. К переаттестации готовится. В этом году, говорят, новые звания вводить будут. Может, даже и единоначалие заново введут.

   - Будет день и будет пища. Так, помню, Пашка говаривал.

   - Где-то он сейчас?

   - Сама знаешь «где». Новую технику парень испытывает.

   - Об этом можешь комэскам врать. А я тебя, обманщика уже четверть века знаю. Ладно, пойдем к людям. Все-таки праздник нынче, хоть и неспокойно что-то моему сердцу...

   - Меньше о всякой ерунде думай. Пашка через такой ад прошел почти без царапины, что непонятно кто и хранил его.

   - Кроме Бога некому. Пойдем Вася...

   И один из виновников бригадного торжества, выбросив недокуренную папиросу, поправил синий парадный китель. В этот момент эмалевой поверхности «Красного знамени» робко и нежно коснулась легкая рука дождавшейся своего ненаглядного мужчину хранительницы семейного счастья.

***

   Павла засмотрелась на странный сильно зализанный биплан с остекленной практически как у АН-2 кабиной. Все линии самолета были тщательно аэродинамически выверены. Аппарат был явно гражданский. С другой стороны фюзеляжа прилетевший пилот о чем-то спорил с одетым в такую же куртку собратом по профессии.

   - Джеймс не отказывай мне! Друг ты мне или нет?!

   - Даже не проси. Не могу Фрэнки! Я вообще тут пролетом, в Сан-Диего. А потом и до столицы рванусь.

   - Но в Комиссии ты же, старину Арнольда точно увидишь?

   - Ну, увижу, и что с того?

   - Как это что? Ты же помнишь, что нам из-за этого охлаждения всю плешь проели! Ты просто загляни к нам. Посмотри, как мы решили эту проблему, и все ему расскажи. Ну, пожалуйста!

   - Сол! Ты с ума наверно съехал. До Баффало три часа лету. Да я целый день из-за тебя потеряю!

   - На твоем 17-м «Трэвелере» лететь всего полтора-два часа над озером.

   - Ты немного забыл, что машина не моя. Так что рекорды я на ней ставить не планирую. Да, и куда вашим-то торопиться? Пока из Лэнгли ответ не придет, вам все равно ждать придется. До окончания испытаний заказов точно не будет.

   - Как это, куда торопиться? Как будто ты не знаешь!

   - Зря паникуешь, Фрэнки. То, что Кэллси на 38-м так быстро слетал, и так громко шлепнулся, еще ничего не значит. Лично мне, ваш 39-й понравился гораздо больше, чем «Локхидское окошко». Но... Сам понимаешь, дружба в таких делах ничего не решает. И еще я краем уха слышал, что заказ почти наверняка будет на обе машины. Флот от 38-го ни за что не откажется, такой дальности ведь ни у кого нет. Зато ваш легче и маневренней. В общем, прости. Не могу я в этот раз к вам залететь. Дел много.

   В этот момент пилота окликнул какой-то коротышка в гражданском кепи.

   - Мистер Дулиттл! Вас к телефону, сэр!

   - Фрэнк жди меня здесь, мы еще не договорили. И убавь пока свою «горелку», нервы надо беречь.

   Павла изумленно вглядывалась в широкую спину будущего героя рейда на Токио, и будущего кавалера ордена Почета. Окружающий шпионку мир оказался теснее московской коммуналки. В это время собеседник еще одной «авиационной легенды», недовольно нахмурившись, достал из кармана портсигар и отошел подальше от самолетной стоянки.

   - Простите мистер. Я Адам Моровский. Это ведь, правда, был Джеймс Дулиттл, поставивший рекорд скорости?

   - Ну, он. А вам-то, какое дело?

   - Просто я восхищен его спортивными и испытательскими подвигами. Сам-то я автогонщик. Но уже давно мечтаю принять участие и в воздушных гонках.

   - Это вы не по адресу. За этим вам надо в Нью-Йорк...

   - А вы тоже летчик?

   - Скорее инженер. Фрэнк Солсбери из Баффало.

   - Рад знакомству, мистер Солсбери. Это замечательно, что вы инженер. Можно мне задать вам один профессиональный вопрос?

   - Только если не очень долго.

   - Ну что вы, сэр! Скажите, а что вы думаете об использовании разгонных ракет на самолетах?

   - Что я думаю? Ерунда все это, мистер Моровски. Год назад мы с Вудом и Поером тоже собирались ставить ракетные ускорители на самолет.

   - Вот это да! И что, вам удалось?!

   - Нас даже слушать не захотели. Такой проект года три займет только на отладку ракет, за это время самолет успеет, морально устареть. В общем, глупости все это.

   - А если использовать такие ракетные моторы для достижения мирового рекорда скорости?

   - Кто это тут собрался мировые рекорды ставить? А?!

   За спиной нарисовался Дулиттл собственной персоной, на его широком лице цвела насмешливая улыбка.

   - Простите сэр. Мировые рекорды это в первую очередь ваше кредо. Вы ведь мистер Дулиттл?

   - Я не оперный певец чтобы давать автографы. О чем вы тут беседовали с Солом... Гм. С мистером Солсбери?

   - Адам Моровски, сэр. Я просто спросил мистера Солсбери о перспективах установки на самолеты ракетных моторов.

   - И какой холерой, мистер Моровски, вы сами касаетесь этого дела?

   - Судя по заданным вопросам, мистер Адам большой фантазер.

   - Не спеши Фрэнк, пусть он сам за себя скажет.

   - Просто я автогонщик. Мы с друзьями собрались ехать в Бонневиль, чтобы побить там мировой рекорд скорости на колесах. А я вдруг подумал, что аналогичный вариант рекорда и на скоростном аэроплане возможен.

   - Соленое море в пустыне? Хм. Не так уж глупо. А на свою машину вы, что же собираетесь ставить реактивный мотор?

   - Именно так сэр. Что тут такого?

   - «Что тут такого». Гм. Действительно, ничего необычного. Ну, а мотор-то у вас есть.

   - Только наброски, и, увы, не с собой.

   - Ну что ж, мистер Адам, я желаю вам удачи в вашем деле. Вот моя визитка, если появятся серьезные идеи подкрепленные расчетами, то буду рад прочесть все это в письменном виде. Тогда наше знакомство по данной теме может продолжиться. А сейчас извините, нам с мистером Солсбери нужно закончить беседу.

   Мягко «отправленная» Павла, не спеша, отошла к зданию диспетчерской. Отправленный на разведку Анджей все не появлялся. За спиной она успела расслышать всего несколько фраз, касающихся недавней беседы.

   - Наивный юнец. Думает, что никто до него об этом не думал. Помнишь нашу записку, приложенную к проекту? Мы ведь 39-го тоже хотели жидкостными ракетами разгонять.

   - Интересный парень. Смотрел на меня как на чудо, но не струхнул. И уверенность в нем есть. Может через годик-другой, и правда, услышим о нем. А? Как думаешь Сол?

   - Вряд ли. Ну, так как с моей просьбой?

   - Давай так. Сегодня я точно не успею. А денька через четыре прилечу на Райт-Филд, там мы все с тобой и обсудим. Подскочишь туда, тебе же близко. Ну или я к тебе...

   Продолжения Павла уже не слушала. Вернувшийся от владельца авиашколы Терновский от переизбытка чувств завернул цветистую польскую идиому. Сдать экзамены в Ошкоше прямо сейчас было невозможно, потому что местная авиашкола начинала прием экзаменов только в сентябре. Тратить время на пришлых даже за деньги тут никто не собирался. Приятели залезли в свой «Форд» и двинулись дальше...

***

   Под завывание несущихся к ожидаемому месту посадки пожарных машин, дымящийся самолет заходил на полосу. Один из боковых винтов не вращался как раз со стороны пожара. Сама крылатая машина нервно покачивалась с крыла на крыло, что явно свидетельствовало о частичном повреждении крыльевой механизации. Налицо, был очередной «взбрык» одного из опытных ТРД. Проскура метался по аэродрому, раздавая нервные распоряжения. К зарулившему самолету сначала подскочила пожарная машина. Затем у закопченного мокрого бока фюзеляжа материализовался грузовик с бригадой демонтажников. Пилот-испытатель сочувственно похлопал по стойке шасси, и шагнул к начальству.

   - Все целы, Георгий Михалыч?!

   - Кусок внешнего контура близко от стекла просвистел, Георгий Федорович, но никого не задело. Я еще там наверху второго «Кальмара» тоже выключил... Решил на двух винтах садиться, вроде нормально вышло.

   - Правильно решили. А что там с нашим новым «погорельцем» стряслось? Успели разобраться?

   - После очередного включения рванул. Сперва у обоих «Кальмаров» давление топлива упало, потом у левого температура «на взлет пошла»... Возможно, снова трубки топливной системы, а может, и сами форсунки. Главное, что турбина в этот раз точно не причем. Не было характерных звуков.

   - Ладно, голубчик, идите, отдыхайте. На сегодня все полеты закончены, но к вечеру жду ваш отчет.

   - Думаю, через часик напишем.

   - Можете не спешить. Да, слава Богу, что все живы!

   - Да уж. Если бы не оставшиеся два мотора пришлось бы кольца рвать.

   Проскура, в очередной раз мысленно похвалив Колуна и Еременко за фантастически удачный в плане безопасности аппарат, пружинистым шагом отправился в ремонтный бокс. А Шиянов через окно бытовки окинул благодарным взглядом своего любимца, и начал набрасывать черновик отчета. В который уже раз «Горын» принял на себя большую часть смертельного риска, и спас свой экипаж. Первенец и флагман эскадры реактивных испытательных машин сейчас сиротливо замер со снятыми капотами, и пустыми нишами демонтированных с него летающих испытательных стендов. На крыльях продолжали суетиться техники.

   - Егор Михалыч. Звиняй, шо тревожу!

   - Да брось ты, Савва Михалыч! Всегда тебе рад. Стряслось чего?

   - Да ни особливо чего, Егорушка... Пашка вот только мне снова написал, и просил до вас с Михал Михалычем весточку отправить. Вот я и передаю.

   - Спасибо, почитаю. Ну, а на словах передавал чего-нибудь?

   - Так мы ж и не виделись с ним. Я сам-то это его письмо от Житомирских вояк получил. Мне он там тоже кой-чего отписал.

   - По нашим делам?

   - По ним.

   - Намекнешь о чем?

   - От тебя чего таиться. Просил попробовать жаростойкие лепестки к реактивному соплу придумать, которые тонкими тягами раскрывать и обратно прикрывать можно будет. Чтоб, значица, тягу нашему «Осьминогу» регулировать. Да вот, думаю, дело то дюже сложное. Боязно мне что-то за такое самому браться.

   - Так ты бы у научных ребят спросил. У того же Проскуры опять же.

   - Даже не знаю, стоит ли о том, говорить ли товарищу профессору.

   - Ты это напрасно, Михалыч! Георгий Федорович, обязательно придумает, как такое сделать и применить.

   - Так, Пашка меня сызнова подбивает... Мол, сначала тот макет надо сделать, и лишь потом его показывать. Вроде того, не любит «Большая наука», чтобы её уму-разуму учили. А вот от готового механизма в жизни не откажется. Даже мотоцикл, который я ему делаю, предложил продать, да на эти деньги работу начать. Потом еще доплатить собирается. Да только не в деньгах тут дело. Эх! Совсем ведь не в деньгах... Больно уж сложная механика там в его каракулях прописана. Не потяну я один такое.

   - Так к Лозино-Лозинскому зайди, расскажи. Чего толку одному кручиниться.

   - А если, и, правда, с умных мыслей собью наших разумников, тогда как?

   - Брось, Михалыч! Павел тоже не ясновидец. Парень, то он умный, только зря этими интригами так сильно увлекся. Проще надо! Объяснить паре человек, начать с ними проработки в инициативном порядке, а уже потом и по начальству доложить, чтобы в план эту работу поставили...

   - А ну, как запретит нам начальство? Баловством обзовет, а время-то и упустим. А потом поздно нагонять будет. Пашкина-то чуйка еще ни разу осечки не дала. Словно его кто за руку ведет...

   Беседа длилась еще долго, но оптимизм молодости, смог переубедить реализм старшего поколения. И в итоге в новое «коварство» далекого «подстрекателя» решено было посвятить еще трех человек, чертежника Ефима, расконвоированного недавно слесаря Анатолия и Глеба Лозино-Лозинского. Материалы можно было брать из брака, а работать над новым проектом «конспираторы» собирались в свое личное время.

***

   Время утекало сквозь пальцы. Намеченный в Москве график этого этапа еще не был тотально похерен, но уже трещал по всем швам. Запланированная встреча была снова сдвинута очередным форс-мажором. В животе начинающих разведчиков противно урчало. Предыдущее кафе на другой стороне площади напротив полицейского участка они дружно забраковали. Ноги уже сами понесли их в следующее заведение местного общепита, когда картонный транспарант не слишком грубо, но довольно решительно преградил им дорогу.

   - Эй! Мистер!

   - В чем дело, мистер? Я вас не знаю.

   - У нас тут пикет против произвола правления. Локаут не пройдет! Нет произволу капиталистов!

   - И что? Мы-то тут причем? И не кричите вы прямо в ухо, так и оглохнуть можно.

   - Вы же не станете терпеть такого произвола, мистер. Есть же закон, в конце концов! Людей без всякой причины выкидывают на улицу! Отбирают работу, а вместо пособия платят гроши. Локаут не пройдет! Присоединяйтесь к нам! Скоро начнется наша забастовка...

   - Мы вообще-то тут лишь проездом. Просто хотим спокойно поесть. И не планировали участие в ваших «баталиях».

   Анджей все пытался вырвать свой рукав из цепких лап «демонстранта», а Павла уже подошла к стойке. Бармен, хитро прищурившись, кивнул в сторону «народного трибуна» и понизил голос.

   - Эй, мистер. Купите вы ему пиво, и он от вас отстанет. Третий день беснуется бедняга, но никто к нему не присоединяется.

   - Зачем, мистер? И почему он один? Разве бывают такие забастовки протеста?

   «Вообще-то я когда-то в будущем, тоже вот так стояла. Чего я тогда ждала? Теперь даже и сама не знаю...».

   - Тут вот какое дело. Профсоюз этих пивоваров в среду перенес уже намеченную забастовку на следующий месяц. Ну, а этот дурачок проспал все новости, и без команды устроил пикет. Управляющий его, конечно, тут же уволил. Вот он и слонялся у проходной со своей картонкой. Но там к нему никто не подходит, поэтому чаще он топчется тут у нашего бара. Скучно парню, и выпить охота.

   - А-а, тогда ладно. Какое пиво у вас есть?

   - Да только «Миллер» и остался. Привозного-то давно не было, так что наливаем только местное.

   - Нам с приятелем легкий обед. И по пиву. Ну и этому... одно тоже налейте.

   - Адам, какого черта ты поишь этого бездельника?! У тебя денег много?!

   - А как же классовая солидарность? Ах, простите пан Терновский! Я совсем забыл о ваших дворянских корнях!

   - Не юродствуй! Ты же сам видел повсюду объявления «Требуется». Подсобником его бы уже давно взяли. Просто он не хочет идти работать за малую плату. Совсем пропасть он тут не может. Да и на голодающего что-то не похож.

   Еда оказалась незамысловатой, но довольно вкусной. Павле снова достался приятельский упрек за неправильный обед. И хотя в этот раз ни каких бизоньих горбов не заказывалось, но даже рис с грибами и жареной телятиной не вызвал удовольствия потомка древнего шляхетского рода.

   - Хватит скулить Анджей! Поехали просто погуляем, город посмотрим. Когда еще время выпадет вот так пройтись по набережной Мичигана?

   - Нам некогда здесь задерживаться. Дождемся этого Ранинга, передадим ему письмо, и едем дальше в Чикаго. Не забывай, что нам еще «шумный хвост» за собой оставлять. Только Адам... я тебя очень прошу, не вздумай тут засесть в камеру на полгода. На крупный залог у меня денег не хватит, а нам еще и пилотские получать.

   - Да ладно тебе! Сказано же что раньше четырех он не освободится. Значит, времени вагон. А ветеран тот ошибся. Вон гляди, ничего тут неспокойного нету. Обычный город. Даже забастовка и та не состоялась, если, конечно, не считать потуг того местного «Дон-Кихота».

   Терновский как всегда был недоволен, но все же, согласился на променад. В ожидании встречи делать разведчикам все равно было нечего.

***

   Германские дипломаты только что получили извещения о серьезных победах советских войск в Монголии, и берлинское руководство, наконец, сократило амплитуду своих колебаний. Вектор германской дипломатии, наконец-то, обрел остроту и интенсивность. Как раз незадолго до этого Польша в очередной раз дала понять своему западному соседу, что не готова передать вольный город Гданьск и «восточный коридор». Вопрос Данцига давно уже разрушил прошлогоднее согласие недавних союзников. Варшава отлично помнила, как был решен сначала небольшой «Судетский вопрос», а затем и окончательно устранено более крупное «Чехословацкое недоразумение». В процессе последнего Польша даже смогла прирастить землей соседей свои территории. Но теперь повторения сценария в отношении самой Польши правительство категорически не желало и опасалось. Поэтому Польша готовилась к войне, и готовилась довольно серьезно. В спешном порядке доделывались заказы танков и самолетов. Правда, генералитет не готовился к длительной войне, уповая на силы франко-британских союзников. А часть заводов почему-то все еще продолжала выполнять частично оплаченные германские заказы. Но ведь союзные договора имеют хоть какую-то цену, а свободный бизнес во всем мире не всегда шел в ногу с патриотизмом.

   В это же время Москва, хмуро поглядев на «кривляние» малополномочных британских представителей на невнятных Московских переговорах, начала задумываться о германских предложениях все более серьезно. Теперь, когда дальневосточный конфликт перешел в более управляемую фазу, заключение союза с немцами могло пройти по наиболее благоприятному сценарию. Здесь немцам уже не удастся гнуть свою линию с сознанием превосходства. Монголия уже была свободна от войск агрессоров. И пока японцы зарывались в землю на новых рубежах, советско-монгольские войска наращивали силы для новых мощных ударов. Объединенные плацдармы уже значительно выступали за изображенные на старых картах границы МНР, но паники у штаба Первой армейской группы это уже не вызывало. Комкор Жуков получил из Центра разрешение на «Глубокую операцию», и сейчас все дни и ночи на Хамар-Даба были заняты планированием новых ударов. С Транссиба безостановочно шли и шли на машинах подкрепления и боеприпасы...

   За время оперативной паузы количество новых людей резко возросло и на монгольских аэродромах. Заместитель командующего ВВС полковник Лакеев, проводил ускоренную ротацию личного состава в преддверии уже согласованных начальством организационных изменений. НКВД, командование ВВС и командование авиации погранвойск, наконец-то, согласовали передачу особых авиачастей в безраздельное владение комбрига Смушкевича. Вот только переходному этапу предстояло длиться еще пару недель. А за это время «старички» первого и второго особых полков должны были «вывозить» в боевых вылетах «зеленую молодежь». Лишь после этого, качнув напоследок крыльями, они могли перегнать секретную технику в Забайкалье. На смену ей прибывали другие аппараты. В наследство Смушкевичу досталась всего одна «секретная эскадрилья ночных штурмовиков», которыми были блиндированные пулеметно-бомбовые «Кирасиры». А аэродромы особых полков и Учебного центра, в очередной для себя раз, приступили к приемке новой авиатехники. За прошедшую неделю на двух площадках уже успели приземлиться четыре эскадрильи И-16 тип 19. Данная модификация отличалась от типа 17 лишь мотором М-62, бомбодержателями для 200 килограмм осколочных бомб и новым прицелом. Теперь структура полков должна была стать максимально однородной. Даже И-153 из второго особого передавали в другие части. А все цельнометаллические истребители ожидал нелегкий перелет в Забайкалье.

   По другую сторону фронта. На расположенном недалеко от Джин-Джин Сумэ небольшом японском аэродроме, несколько дней назад появились наспех залатанные и заново покрашенные самолеты. Помимо двух летнопригодных И-16 (тип 5 и тип 10), а также четырех И-152, там стояли учебный УТ-2 и так и не определенный по названию серебристый пушечный истребитель. Командование Квантунских ВВС, до сих пор не знало, что ни один по-настоящему секретный истребитель И-14 им так и не достался. Как не досталось им ни одного действующего образца авиапушки, и ни одного компрессорного ускорителя или реактивного снаряда. Сейчас отступающим японо-манчжурским войскам, было уже не до охоты за секретным оружием врага. Несмотря на описанные в отчетах воздушные победы, многократно превосходящие своим количеством действовавшие на фронте воздушные силы противника, победа опять ускользала от господ самураев. Впереди у генералов были нелицеприятные беседы с высоким начальством. Многие из них ожидали этого момент со смертельным смирением. А монгольская «Эпоха серебряных нагинат» безвозвратно уходила в прошлое...

***

   Машина замерла у обочины. Впереди улица упиралась в аккуратный европейского вида парк. Из-за буднего дня людей в нем было не слишком много. По гравийным дорожкам, пугая звонками встречных пешеходов, пролетела пара велосипедистов. Чопорные мамаши фланировали с малышней вдоль аллеи, а мальчишки постарше играли на площадках в футбол и «американскую лапту».

   - Майк, на меня бей!

   - Отстань, я сам!

   - Ты не забьёшь! У тебя ноги кривые.

   - А у тебя голова кривая!

   - Курт, держи его! Не подпускай к нашим воротам!

   - Ты чего толкаешься, гад?!

   - Я случайно!

   - Я тебе дам случайно!

   Павла впитывала в себя образы этого чужого, но вполне понятного ей мира. С недоумением она отметила полное несоответствие увиденного с глянцевыми иконами будущего «главного экспортера демократии».

   «Как же вы потом докатились до такого? Ведь были же - люди, как люди. Просто детей растили. Работали. Рекорды вон ставили. Воевали, наконец! Что же с вами такое случилось, что из общества здоровых людей вы превратились в нацию менеджеров и домохозяек? Как, вот из таких нормальных людей, можно превратиться в «машины потребления»? Как?!!! Да, у кормушки всегда и везде сидят либо властолюбивые маньяки, либо жадные сволочи, но люди-то ведь - обычные люди! Не понимаю! Верить не хочется...».

   - Анджей, давай вот тут сфотографируемся... Как там нас учили? Нужно готовить непротиворечивый набор косвенных улик, подтверждающих в мелочах основную легенду.

   - Угу. С нашими скудными финансами ты еще предложи нам с тобой посетить местный театр.

   - Без театра мы как-нибудь обойдемся. Не те у Адама с Анджеем психотипы, чтобы им расхаживать по таким заведениям. По уму мы с тобой должны бы сейчас корпеть над мотором, или доделывать прототип нашей ракеты.

   - Только не с нашим запасом времени и полупустым кошельком.

   - Да ладно тебе. Вон дедушку видишь? Дай сюда «Кодак», я попрошу его, нас запечатлеть.

   Очередной пенсионер сидел на лавочке с газетой. Павла уже отошла с фотоаппаратом от Анджея метров на двадцать, когда вдруг услышала сбоку срывающийся на петушиные нотки мальчишечий фальцет.

   - Ты все понял, струнцо!? Еще раз ты коснешься меня, и я тебе выпущу на волю мозги. Видишь ствол этой пушки? В следующий раз я прострелю тебе каждый глаз, а потом снесу тебе яйца...

   - Эй! Ребятки тут нельзя! Уберите оружие!

   - Заткни свой поганый рот, старикан! Будешь говорить, когда я тебе разрешу! Это твой внук что ли?

   - Он мне не внук, но здесь много детей... Здесь нельзя с оружием!

   - Стану я тебя спрашивать! Надоело жить, дед?! Так я помогу тебе вернуться на кладбище! Ты и так уже живешь сверх срока!

   Не совсем понимая, зачем она это делает, Павла сделала три кадра неприглядной картины. Кроме испуганно дрожащего мальчишки, в лоб которого уперся ствол револьвера, удерживаемого рукой «Робин-Гуда» младшего переходного возраста, в объектив попали взволнованно растопыривший ладони старичок и сидящая на скамейке онемевшая от ужаса мамаша с ребенком. Оторвав глаз от объектива, Павла разглядела одетого в темно серую тройку и забавно смотревшуюся на его голове шляпу с полями тинэйджера. Старичок, продолжая нервно гнусавить, вдруг сделал быстрый шаг в сторону подростка, в этот момент резко щелкнул выстрел. На гравийной дорожке вспух маленький земляной фонтанчик, а руки Павлы, не целясь, сделали еще два кадра. В мозгу ее замкнуло, и Павла опустив фотоаппарат на землю, широким шагом пошла в сторону стрелка. Голос Терновского нервно взвыл ей в спину.

   - Адам стой! Это не наше дело!!! Стой я тебе говорю!

   «Не знаю Анджей, как там в твоей Варшаве на это смотрят, но я для себя увидела достаточно. С меня уже хватит! Хулиганье я учила всегда, и учить буду. Пока сил моих хватит...».

   До юного гангстера оставалось шагов пять, когда он успел заметить движение, и резко перевел ствол на нового участника действия. Видимо стрельба все же не входила в изначальный план «мафиозного юнги», его рука с револьвером крупно дрожала, а карие зрачки метались между двумя опасными целями.

   - Стоять!!! Я сказал!!!

   - У тебя шнурки развязались Бамбино.

   - Что ты сказал?!

   - То, что ты слышал. Завяжи шнурки, а то упадешь.

   - Я застрелю тебя! Стой на месте!

   - Валяй, стреляй! Ты ведь Большой Босс, тебе же все можно, не так ли?

   - Я, правда, выстрелю!

   - А как же, конечно, выстрелишь. Сколько там уже могил на твоем личном кладбище?

   - Не подходи!

   - Жми на спуск, струнцо. Так ведь говорится на языке твоей матери?

   Павла не спеша подходила все ближе и ближе. Ствол револьвера выплясывал в руке мальчишки. Когда до него оставалось полтора шага, она с шагом плавным самбистским движением захватила ствол пальцами левой руки. Одновременно развернув его в небо и уведя в сторону от себя, рука монгольского ветерана неторопливым движением выкрутила оружие из обмякшей детской ладони. Однако для мальчишки все это произошло слишком быстро, он охнул и застонал. Еще через несколько секунд его рука была нежно заломана за спину, в лучших традициях задержаний советской милиции. Парень молчал, но зубы его выбивали громкую дробь. К Павле во всю прыть бежал ее напарник, на физиономии которого плескалась подростковая обида.

   «Ну, я и дура! Ведь мог же, и выстрелить, гаденыш. Что это со мной сегодня? Или я уже так в «Софьином прогнозе» уверилась, что могу теперь без страха с моста в речку сигать? Бред какой-то. Прямо как быку красной тряпкой мозги выключили. Как увидела его стрельбу, так сразу, и соображать перестала. Мдя».

   - Вы в порядке, мистер? Он не попал в вас?

   - Господь миловал! Если бы не вы, мистер, он бы мог нас застрелить.

   - Это вряд ли. А ты как, парень?

   - Спасибо вам, мистер. Я просто очень испугался.

   - Это нормально. А теперь я хочу узнать от тебя о причинах этой... Гм... ссоры. С чего все началось?

   - Да ни с чего! Просто пристал ко мне и все.

   - Тебя ведь зовут Курт?

   - Да, мистер.

   - Курт, я умею отличать правду ото лжи. Говори по совести, что тут у вас случилось?

   - Расскажи ему парень. Ты же видишь, это хороший мистер.

   Несколько минут Павла выслушивала сбивчивый рассказ о дворовых разборках, силясь понять расклады. Главное что она смогла вычленить, это тихое противостояние германской и итальянской общин Милуоки. Итальянцы почитали местную «Семью» хоть и живущую особняком, но тяготевшую к «Чикагскому синдикату». Немцы жили дружно и поддерживали связь со своей Родиной. Взрослые давным-давно поделили между собой основные сферы интересов, но на периферии разделенных зон все еще случались мелкие разборки. Одна из них ненавязчиво коснулась и детей. Забежавшего на чужую территорию «чико» прижали в углу несколько «киндеров», что оставило неизгладимый след в ранимой итальянской душе. В этот момент пересказ «мыльной оперы» был нагло прерван...

   - Эй, легавый! Отпусти мальчишку он со мной!

   За спиной у обочины застыла пустая машина. Рядом с ней стоял высокий тощий парень лет двадцати.

   «А вот и пастух этого «чико» нашелся. Только что-то уж очень он невзрачен для настоящего Биг Босса».

   - А сам-то ты кто?

   - Тебя это не касается! Я служу Дону Валлонэ. И это тоже его парень.

   - Да ты что! Как интересно! И что, Дон Валлонэ приказал ему пойти в парк, и начать стрелять по людям?!

   - Не твое дело! Отпусти парня!

   - Отпустить, иначе что?

   - Ты ложишься поперек рельс, мистер. Мы раздавим тебя и даже не заметим.

   «Блефует щегол. По глазам вижу. Никто им ничего такого не разрешал. Надо разруливать проблему, пока они тут из-за пары этих засранцев городскую войну не устроили. Ненавижу всю эту гопоту!».

   - А вот мне думается, что вы с ним оба занимаетесь самодеятельностью. Дон Валлонэ уважаемый человек. И он не станет отдавать таких глупых приказов. Предлагаю съездить к нему, и обсудить сложившуюся ситуацию.

   - Да кто ты такой, чтобы назначать встречи самому Дону Валлонэ?

   - Я Адам Моровски. И этим все сказано! Если ты ничего обо мне не знаешь, то это свидетельствует, лишь о твоей провинциальности. Короче, или ты устраиваешь мне встречу с твоим Боссом, или «чико» отправляется в полицию. Свидетелей его стрельбы здесь приличное количество. Его родителям понравится бегать по адвокатам.

   Сзади прямо в ухо раздался змеиный шёпот Терновского. Но Павла, необорачиваясь, ответила ему в тон.

   - Адам ты идиот! Они съедят нас на завтрак. Ты сейчас завалишь всю нашу работу!

   - Заткнись Анджей! Если это дело нормально не разрулить, то завтра по Висконсину и двум соседним штатам начнется немецко-итальянская «зарница», в которую могут ненароком втянуться и те, к кому мы приехали.

   - Отпусти парня легавый, и мы с ним забудем, что тебя видели.

   - Значит так, «капито». Мне плевать на твои обещания. У тебя ровно двадцать минут, чтобы обо всем договориться с Доном Валлонэ. Встречаемся в кафе на площади напротив полицейского участка.

   Павла хмыкнула. В её сторону на этот раз уставился ствол слегка устаревшего «Браунинга».

   - Легавый! Я даю тебе шанс остаться живым...

   - А я даю тебе шанс уйти отсюда тихо и с твоей пушкой. Упустишь этот шанс, струнцо, пеняй на себя...

   «Не верит мне двоечник. Ладно. Хорошо хоть Анджей заткнулся, и держит того мелкого «чико». Наконец, мои руки свободны. Ну, сейчас я объясню ему смысл жизни. Тут тебе не Палермо, приятель...»

***

   «Свершилось чудо! Да, именно, чудо, иначе и не назвать. Главный конструктор. Ведь уже почти позабыл, как звучит эта должность применительно ко мне. До сих пор немного не верится, что тот период закончился. И что было мной сделано для этого? Да, почти ничего! Месяц безумной работы, и вот он стоит на аэродроме, наш пока еще единственный в своем роде «УТМР». Как сказал Томашевич - «смертельное для вражеских языков название». И все же нам с товарищами больше нравится иной вариант - «Зяблик». Даже профессор Проскура и псевдоним, и саму машину одобрил. Скоро уже на взлет идти нашему «птенчику». Вот только с местной «петрушкой» разберемся и начнем его испытания...»

   - Роберт Людвигович! Товарищ Бартини! Подождите!

   - Слушаю вас Александр Васильевич.

   - Товарищ Бартини! Я категорически против помех постройке и испытаниям нашего проекта, создаваемых вашей группой! Вы слышите?! Категорически! Я буду жаловаться!

   - Вот что... гм... «товарищ» Сильванский. Жаловаться вы можете, куда хотите. Мои полномочия подтверждены приказом Управления перспективных разработок за подписью товарища Давыдова. Прямым начальником товарища Давыдова является товарищ Берия. Кстати, это, теперь, и ваше начальство. Так что можете уже начинать заполнять шапку вашей жалобы...

   - Да, это же просто... Это немыслимо! Мне техзадание сам народный комиссар авиапромышленности, товарищ Каганович, выдавал...

   - Послушайте, Сильванский! Я не знаю, какими путями вы выгрызали это задание, и знать этого не хочу! Либо подчинитесь приказу, и выполняйте все наши требования, либо просто не мешайте нам проводить экспертизу и испытания того, что осталось от И-220. А нет, так идите хоть на все четыре стороны! Предварительные итоги по «вашему» проекту таковы, что ему почетное место в музее великих авантюр. Будь на то лишь моя воля, я бы вам не то, что проектирование самолета... утюг бы чинить не доверил...

   - Ах, вот, значит как?!!! Вы за это ответите! И немедленно подпишите мне командировку в Москву!

   - ЧТО-О!!! Пошел вон, каналья!

   Стоявшие неподалеку мастера опытного производства успели как раз вовремя. Вовремя, чтобы скрутить за спиной руки разухарившегося бывшего начальника. С потным красным лицом, безумными глазами и растрепанными волосами, в этот момент он напоминал пациентов психушки. Ласково называемый своей бывшей паствой, противной собачьей кличкой «Алевас», Сильванский страдал и метался. Впрочем, должного пиетета к себе со стороны подчиненных он не чувствовал уже давненько. А после приезда этих... московских «варягов» весь бывший «его коллектив» тут же переметнулся к ним. И хотя он отлично знал, что при выдаче НКАП задания ему досталось фактически готовое КБ покойного Дмитрия Григоровича и хороший завод, и то, что большинство проблем с опытным истребителем были инициированы лично его распоряжениями. Но в мозгу «бывшего главного» все еще теплилась последняя надежда... Надежда, что вот уже совсем скоро измученная «доработками» машина полетит, и вот тогда... Терять «конструктору-расстриге» было уже почти нечего, поэтому он очень торопился, пытаясь вынудить пришлых «варягов», либо впрячься в бессмысленную доделку откровенно испоганенного самолета, либо отпустить его Сильванского «для поиска правды» куда поближе к Кремлевскому Олимпу. Провожающему его разгневанным взглядом главному аристократу пролетарского самолетостроения, в этот момент остро захотелось сплюнуть, и выдать трехэтажную ферменную конструкцию. Однако в поле его зрения попала другая фигура и настроение Бартини тут же переменилось.

   - Товарищ Томашевич! Дмитрий Людвигович, можно вас на минуту.

   - Слушаю вас, Роберт Людвигович.

   - Я тут об И-220-м хотел с вами посоветоваться. Что с винтом его делать будем? Есть ли хоть какие-то шансы довести до ума этого «узника вражеских застенков», как вы считаете?

   - Гм. Я тут поглядел исходные чертежи Поликарпова с массогабаритными данными двигателя Назарова, на которых, собственно, и базировался весь проект... В общем, шансов на переделку аппарата очень немного. Боевой машиной он стать точно не сможет. Да вы и сами все это видели... Крыло у него хоть и с мощной механизацией, но недостаточной площади для такой массы и мощности. Облегчить планер нормально не получится. М-87/М-88 для него слишком тяжел, да и частота вращения у него не та. С трехметровым винтом ему взлететь мешает низкое шасси, а с 2,85-метровым «раскрутка винта». Теоретически, можно подумать о многолопастном винте, но уже с другим редукторным мотором...

   - Это все понятно. Ну, а в качестве опытной машины, эта дрянь нам для чего-нибудь сгодится?

   - Мое мнение - потеряем время.

   - А если из него «летающий тренажер скоростных посадок» сделать? Тот, про который Давыдов на совещании вспоминал. Что думаете?

   - Месяца полтора- два минимум. И где-то четверть народа придется на это дело выделить. Там ведь неубираемое шасси с носовой стойкой устанавливать. Вопрос с мотором и винтом остается... Вдобавок этот деятель будет в начальственные уши дудеть и жужжать о злостном вредительстве против его «передового» аппарата.

   - На этого «деятеля» я уже сегодня управу найду. Мешать нам он больше не будет. А вот насчет ВМГ... Гм... А может! Вы тот наш разговор с Чижевским помните?!

   - Там, где про рекордный самолет было? И к чему вам это вспомнилось?

   - Три ЮМО-4, что в «Подлипках» на складе запчастей с 35-го года лежат... Вспомнили? Тогда их штук пять закупили. Пара на РД полетала, один на Р-5, часть обратно на М-34 заменили, а с остальными так и зависло дело. Возможно, так и лежат они там без движения.

   - Дизели!!! Хм. Было бы здорово, но их ведь уже на кого-то ставили, может и ресурса у них уже нет.

   - Думаю за пару недель это можно выяснить, а СТО нам в такой малости точно не откажет. Зато, сможем поставить четырехлопастной винт два и восемь метра, и пару разгонных «Тюльпанов» с нашим центропланом. Справимся?!

   - То есть вместо трех предсерийных мото-реактивных «Зябликов» у нас появятся целых пять машин?

   - На пятую я сильно не надеюсь, второй планер Сильванский ведь почти угробил. Но, вот хотя бы один «тренажер» в дополнение к учебным машинам, точно лишним не станет. А оставшийся свободным дизель можем на самого легкого «Зяблика» поставить. Квартал на этом деле выиграем, если срастется.

   - Если с дизелями выгорит, то мы и топливные баки с арматурой на тех машинах общими сделаем. И на «тренажере», да и на нашем. Только на этом минимум килограммов пятьдесят отыграем... Письмо в СТО напишете, а я пока пару ребят для командировки отберу?

   - Через час ко мне подходите...

   Два энтузиаста, лишь совсем недавно в приказном порядке, «озабоченных» прогрессом отечественного реактивного авиастроения с резвостью студентов понеслись воплощать в работу плоды своего мгновенного озарения. А уставшая от некомпетентности бывшего начальства местная мастеровщина, наконец, воспрянула духом. Призраки очередных «вредительских» процессов и видений «Колымских красот» медленно, но верно выветривались из переживаний людей. Под присмотром «гениального тандема» неугомонной пары Людвиговичей Новосибирское ОКБ-153 постепенно возвращалось к нормальной работе. А работы этой впереди не было видно и края...

***

   Как тот нахал угадал одно из любимых мест отдыха главы Милуокской семьи, оставалось для Дона загадкой. В этом кафе Джозеф Валлоне в первый раз пил кофе, как раз в 27-м, только-только приняв «корону» после смерти своего достопочтенного предшественника Джо Амато. С некоторых пор это стало легкой слабостью Дона - вот так иногда выпить «Капучино» прямо напротив полицейского управления. Поначалу раздражавшаяся этими эскападами полиция вскоре перестала обращать на это внимание, но привычка у Дона осталась. Впрочем, если тот парень легавый, то это бы все объяснило. Кроме, наверное, одного. Давным-давно прикормленная «семьей» полиция города, даже не слышала о таком сотруднике. За этими размышлениями «Глава семьи», вспомнил об осторожности. Впрочем, его следующий вопрос можно было не задавать, ибо его помощник Джонни Алиото не был бы таким спокойным, будь все иначе...

  - Джонни, ребята Сэма готовы?

  - У Феррары все готовы, Дон Джозеф. Если это обычный «болтун», то вы здесь надолго не задержитесь.

  - А если все-таки легавый?

  - Мы сможем спокойно уйти отсюда, даже если тут начнется облава. А при вежливом варианте, нам вообще опасаться нечего. На нас у них ничего нет. Я полчаса назад разговаривал с капитаном, это точно не они. Никаких федералов он тоже не ждет.

  - Гляди ка, а он точен как часы. Пришел пешком. Гм... И, кроме этого кретина Гербито с ним никого нет. Ну как тебе мальчишка?

  - Он не слишком-то осторожен. И, значит, ваши планы изменятся не существенно. Разрешите забрать его с собой?

  - Не торопись, сначала мы послушаем этого наглеца.

   Вошедший под навес уличного кулинарно-питейного заведения, сразу положил на стоящий у входа столик сумку с чем-то тяжелым, а сам подошел ближе. Особо опасным этот парень не выглядел. Оружия на его поясе не просматривалось. Из-под одежды тоже ничего не выпирало. Внешность пришельца также не вызывала особого интереса. Под распахнутой светло-коричневой кожаной курткой видна была тонкая тускло-оливковая водолазка. На ногах такого же цвета цивильные бриджи, заправленные в высокие коричневые ботинки с притороченными пустыми ножнами стропореза. Головного убора молодой гость не носил. Несмотря на пасмурную погоду, одет он был все же чрезмерно тепло для местного лета. И еще он был слишком молод. Упрямое выражение на безусой физиономии выдавало обычный юношеский максимализм, но вот взгляд незнакомца... Взгляд был странный. Он глядел без малейшего испуга, с некоторым интересом и даже мимолетно сверкнувшей искрой юмора в глазах. Правая рука гостя стискивала запястье сопровождаемого.

  - Представь меня своему боссу... приятель.

   «Приятель», было, дернулся сказать какую-то резкость, но слегка усиленный незнакомцем залом кисти заставил его еще сильнее скрючиться и прошипеть.

  - Дон Валлонэ, это Адам Моровски. У него к вам просьба.

  - Вот и молодец, дружок...

  - Чтоб ты сдох, легавый!

  - Ну-ну-ну. Я ведь предупреждал тебя. Тогда у тебя был шанс просто уйти, но ты не захотел. Вини в этом сам себя. А сейчас просто отдохни, и не мешай нашей беседе...

   После этих слов незнакомец отпустил «конвоируемого», подтолкнув его в сторону замершего справа «бодигарда». Затем изобразил головой легкий поклон, и обратился к присутствующему здесь высокому начальству.

  - Рад знакомству, Дон Валлонэ. Для меня это слишком высокая честь. Разрешите мне присесть? Нет, конечно же, не за ваш столик, меня вполне устроит, вот, этот стул. Вы не против?

   - Садись. Это все, что ты хотел попросить?

   За непроницаемой маской на гладко выбритом лице, угадать мысли местного криминального «божества» было практически невозможно. Пара крепких парней встала чуть позади, сверля взглядами наглеца, и одновременно ожидая малейшего кивка своего Дона.

  - Я сожалею, что мне пришлось тревожить и отрывать от дел столь уважаемого человека, как вы, Дон Валлонэ. Но я не нашел иного выхода из той ситуации, которую породил вот этот струнцо.

  - Что там у тебя за ситуация, мистер? И, прошу тебя быть повежливей с моими людьми.

  - Дон, Валлонэ, я не знаю многих ваших правил, но я знаю одно... Ни один отец не хочет видеть своего ребенка в тюрьме, как ни один отец не хочет хоронить своих детей и жен. А сегодня ваш... Гм... человек подбил одного мальчика на чудовищную глупость. Я уверен, что это было сделано без вашего разрешения, ибо не могу поверить, что вы бы его ему отдали. И если это так, то я прошу наказать виновных лиц и справедливо разрешить конфликт...

  »Он, конечно, наглец, но одну вещь он сделал правильно. Его мне представил знакомый мне человек пусть и формально. Интересно он это знал, или поступил по наитию? Да и ведет себя в присутствии Дона он почти правильно. Гм. Очень странный юноша, этот Моровски. Странный и непростой...».

  - О чем речь, мистер... хм...Моровски? Что такого случилось?

  - Почти ничего. Если не считать того, что получив от вашего человека оружие тот «чико» устроил стрельбу в парке среди отдыхающих и детей. Согласитесь, здесь все-таки не Спарта, чтобы прямо в зоне отдыха горожан устраивать вот такие тренировки юношеских агел. Именно за это я передаю этого человека в ваши руки, рассчитывая на мудрое и справедливое решение.

  - Джонни, приведи сюда поближе «приятеля» нашего гостя.

  - Эй! Гербито, подойди к Дону. Тебе есть, что ответить на сказанное?

  - Я знать не знаю этого человека, Дон Валлонэ. Он псих. Привел меня сюда насильно, угрожая мне и Филиппе. Говорил про вас гадости, которые я не смогу повторить даже спьяну, и еще он смеялся над семьей...

  -Довольно! Помолчи теперь.

  »Этот струнцо сказал почти так, как надо говорить в таких ситуациях, и все-таки он действительно кретин. Дважды прокололся и вдобавок вляпать меня - своего Дона в это птичье дерьмо! Нет, Ферраре нужно гораздо лучше выбирать людей. Такие, как этот нас только позорят... Надо будет не забыть наказать этого бездельника».

  - Мистер Моровски, пока что его слово против вашего. Вы можете подробнее выразить свои претензии?

  - Извольте. Когда на моих глазах мальчик с пистолетом сначала угрожает расправой другим ребятам, а затем начинает палить в опасной близости от гуляющих женщин с детьми... В такой ситуации ни один честный человек не может остаться безучастным. Как бы вы сами себя чувствовали, если бы это случилось рядом с женщинами и детьми из вашей семьи?

   Глаза главы семьи полыхнули яростью, но тут же, погасли. Губы искривила улыбка.

  - А причем здесь приведенный сюда парень, он, что кого-то убил? Если нет, то я не вижу проблемы.

  - Значит, наши с вами взгляды слегка расходятся, и все же я надеюсь на ваше понимание. Этот парень дал мальчику оружие с боевыми патронами, не будучи уверен, что тот не устроит стрельбу. Мало того, он убедил того «чико» Филиппе в полной безнаказанности. Когда тот начал стрелять, прямо там, где гуляют дети и женщины, и был мной обезоружен, ваш... человек, угрожая мне оружием, потребовал его отпустить. И все это, прикрываясь вашим уважаемым именем, на глазах у множества людей.

  - И у вас есть доказательства ваших слов?

  - Есть. Вот несколько фотоснимков. На них хорошо видны и угрозы и стрельба в парке. Там же видны и отдыхающие с детьми. Кроме того есть несколько человек готовых дать показания под присягой...

  »Ну, вот все и стало на свои места. Это просто очередной жадный, и не слишком расчетливый идиот. Таких, как этот нам, правда, уже давно не попадалось. Но жизнь очень странная штука и иногда не забывает преподносить сюрпризы. А этого Гербито Ферраре придется закапывать лично. Чтобы впредь соображал, кого к себе приближать. Ну, а с «этим», осталось бросить на холст лишь пару финальных мазков...».

  - Так вы пришли сюда, чтобы шантажировать? Гм. И чего вы хотите?

  - Лично мне ничего не нужно. Шантажом я не занимаюсь. Эти фотографии вы можете забрать у меня прямо сейчас вместе с проявленной пленкой. Мне они нужны были лишь для доказательства моих слов лично вам.

  »Он мне надоел! Какая-то глупость! Я никак не могу понять, чего на самом деле хочет этот тип. Пять раз его уже можно было убрать, но... Но чем-то он меня привлекает! Я редко ошибаюсь в людях, но пока не могу ухватить этого ощущения. Ладно, поиграем с ним еще немного».

  - Я не верю в такую бескорыстность. Что вам на самом деле нужно, мистер Моровски?

  - Справедливость и больше ничего.

  - Конкретнее.

  - Я прошу вас или вашего помощника проехать со мной к парку, чтобы примирить тех мальчишек, и установить честные правила таких разборок на будущее...

  - Что вы имеете в виду под «правилами разборок»?

  - Например, схватка без оружия до первой крови, или пока кто-то из дерущихся не упадет. Обязательное присутствие при этом двух совершеннолетних секундантов. Нечто вроде дуэльного кодекса для мальчишек. У них ведь еще будет время включиться во взрослую жизнь, так пусть это произойдет в свой черед. А пока пусть просто тренируют кулаки и волю...

  »За свою жизнь я видел нескольких сумасшедших. Но вот такого вижу впервые. Он хочет, чтобы мы заменяли в таких делах полицию!? Гм. Что бы сказали об этом в Чикаго? Да, надо признать, такого бреда я еще ни от кого не слышал... Но парень смотрит на меня с вызовом, словно верит в то, что я и, правда, с ним поеду мирить эту мелюзгу! А если не поеду, то он будет считать меня трусом?! Ммм... Он что, правда, верит, что мне до этого есть хоть какое-то дело?! Тогда... Гхм. Тогда это тяжелый случай...».

  - Дон Валлонэ, я вижу, вы очень занятой человек, и тратить свое время на такие, казалось бы, мелочи вам нелегко. Но осмелюсь напомнить вам. Из-за одного из ваших людей сейчас могут пойти нежелательные слухи по городу. Я очень хочу, чтобы этого не случилось, и вижу единственный правильный выход в том, чтобы показать всем, что вы не согласны со случившимся, и имеете собственное мнение о том, как надо разрешать такие конфликты...

  - Джонни, я проедусь с мистером Моровски до парка. Распорядись. С этой историей и в правду нужно разобраться.

  - Да, Дон Джозеф. Машина готова.

  - Не откажитесь проехать со мной в моей машине, сеньор Моровски. Вы интересный собеседник, и я хочу продолжить наш разговор.

  - С удовольствием, Дон Валлонэ.

   Если бы глава местной «семьи» мог прочитать мысли своего нового знакомого, то он бы пристрелил его тут же прямо на этом месте, и не мучился потом никакими угрызениями совести. Просто, незадолго до принятия им того «судьбоносного» решения. Павла, заметившая легкую поступь успеха своей педагогической риторики, мысленно воскликнула.

  »Ну, что там?! Контакт товарищи «Крестные отцы», а?! «Зачем Герасим утопил свою Му-Му...Кирпич на шею и Му-Му пошла ко дну...». Гм. Рассказать кому на заводе, ни в жизсть не поверил бы народ, что я это сделала! Хотя, нет. Кое-кто все же поверил бы в это. Моему слову и моей тяжелой руке, те ребята верили свято. Но главное, сейчас не это. Главное, что итало-германская военная кампания на просторах Висконсина пока отменяется! Фффу-у! Ну, слава родной коммунистической партии!».

   Уже садясь в ширококрылый Бьюик СИ-40, Павла отметила про себя, что к концу переговоров из мистера превратилась в сеньора. Машина рванулась с места в сторону не такого уж далекого парка...

***

   Джон Аллиото как всегда, сидел в кресле с газетой, не вслушиваясь, в струящиеся из патефона звуки Вивальди. Его патрон, закинув ноги на кожаный диван, перелистывал книгу в толстом кожаном переплете. Золотые буквы на корешке извещали, что томик «Два трактата о правлении» писан Джоном Локком, но задумчивому тёзке автора фолианта это, ни о чем не говорило. На той встрече в парке Аллиото был собран и насторожен. За каждым кустом ему мерещились убийцы. Две вооруженные группы Феррары готовы были немедленно отреагировать на малейшее проявление агрессии. И лишь когда босс покинул парк, затекшие пальцы его телохранителя и помощника, наконец, выпустили рукоять армейского пистолета. Потом была та непонятная беседа на набережной, которой Джон не слышал. Взаимное доверие этих людей было столь высоко, что тайн между ними практически не было. Джон, не задумываясь, пристрелил бы любого на кого укажет Дон Джозеф, а тому зачастую достаточно было пары слов помощника, чтобы принять окончательное решение. Но сегодня, Джон почувствовал недосказанность, и был огорчен этим. Хотя внешне ничем себя не выдал. Молчание длилось уже довольно долго. Но вот взгляд Джозефа скользнул поверх книги, и кожаная обложка легла на невысокую этажерку.

  - Спрашивай Джонни.

  - О чем, Дон Джозеф?

  - Я же вижу, что тебя все это удивило... Или, скажешь, нет?

  - Вы не обязаны ни перед кем отчитываться. Но мне и, правда, интересно узнать, почему?

  - Не считай меня слишком сентиментальным, но я испытал сегодня странные чувства, когда меня при всех благодарила та престарелая чета «колбасников»... Я вдруг задумался о будущем. Хоть мы с ними давно не воюем, но настоящего мира не было. Так, перемирие, готовое в любую минуту полыхнуть огнем...

  - Я не помню, чтобы вы раньше обращали внимание на такие мелочи. Это на вас совсем не похоже. Но возможно, тут есть место расчету...

  - Ты прав насчет расчета. Но все это, увы, не мелочи, Джонни. Гербито кретин, не потому что дал Филиппе оружие, а потому что допустил эти «разборки» в парке. Мы действительно могли получить на пустом месте абсолютно не интересную нам сейчас войну всего лишь из-за этой глупости. И, заметь, на этом мы бы ничего не выиграли. А сегодня, после моего глупого выступления, на котором я чувствовал себя наставником бойскаутов, мне звонил Джакомо. В «Сиракузы» завезли пиво на треть дешевле, чем обычно...

  - Хм. «Колбасники» выражают вам свое уважение - это неплохо. А Моровски?

  - Если бы ты слышал нашу с ним беседу на набережной... То, о чем рассказывал этот парень, это совсем не мелочи. И хотя он типичный авантюрист, мечтающий о славе, но мне жаль, что этот мальчик не наш. У него в голове есть много интересных мыслей по мирному перераспределению «долей». Получись из этого хотя бы десятая часть и... И «Синдикат» уже не смог бы так диктовать нам свою волю.

  - Неужели все так серьезно? Кто же такой этот Моровски, что смеет рассуждать о таких вещах?

  - Этот Адам совсем не прост, и наверняка связан с кем-то в Старом свете. Автогонки это хорошее прикрытие для любых дел, и для него это точно не главное. Есть в нем что-то для меня непонятное! Ни один немец или поляк не сунулся бы ко мне с тем глупым вопросом, а он пришел...

   «Тебе трудно в это поверить Джоннни, но он не боится смерти! Я еще помню глаза дона Вито Гуардалабене, когда он разговаривал обо мне с отцом. Дон Вито тоже не боялся смерти, он словно бы уже шагнул за край и вернулся оттуда. И этот Адам чем-то похож на него. И хотя его отец действительно немец, но на этого парня я бы с легким сердцем поставил круглую сумму».

***

   Новости по городу разносились со скоростью звука, издаваемого взволнованными связками местных «хаусфрау». В доме герра Ранинга паре заезжих «спортсменов» с большим трудом удалось отвертеться от хлебосольного баварского стола. Но когда очередные письма все же, обрели своих адресатов, поползновение гостей тихо улизнуть, наткнулось на радушное предложение хозяев выпить перед уходом рюмочку шнапса «на добрую дорогу». Больше всего Павла боялась, что под этот «на посошок» прозвучит тост «за фюрера». Актерского таланта для повторения номера Кадочникова «за НАШУ победу», она в себе не чувствовала.

  - Герр, Пешке. Своим визитом вы оказали большую честь нашему дому. Помните, что здесь вам всегда рады. Передавайте большой привет вашему отцу. Мы знаем, как это трудно жить одному на чужбине. И, так же, как и герр Йоганн, мы всей душой стремимся в наше далекое Отечество. Пусть Господь наш всемогущий хранит вас на вашем пути, и убережет от коварства слепого случая. За вас, герр Адам! И за вашего друга!

  - Благодарю вас герр Ранинг. Порою доброе слово, сказанное на языке нашего детства, помогает нам сильнее, чем дюжина заступников у Небесного престола. И пусть Господь наш пошлет процветание тем, кто трудится в поте лица своего, умножая порядок на нашей измученной хаосом планете. За бережных садовников подлунного мира. За вас дорогие хозяева! Герр Ранинг, Фрау Ранинг.

   Вслед отъезжающей машине невольного триумфатора махало все немаленькое семейство. А Павле очередной раз стало стыдно. Раньше вот так ей обо всем этом не думалось. Были враги, были свои, все было просто. А сейчас ей нравились эти люди, но понимая их роль в грядущих бедах, хотелось их всех ненавидеть. Вот только чувства старой коммунистки шли в раздрай от постоянной внутренней борьбы неоперившегося шпионского цинизма и утомленной российско-советской действительностью человечности.

   «Ну что, старая лицемерка? Уже про небесную благодать тосты толкать сподобилась! Да?! Да-а... Как же тебя расколбасило-то! Где ж твоя былая прямота и принципиальность? Всего-то, понимаете ли, не захотела она обижать хороших людей. Вот только забыла ты, голубушка, что именно такие вот «хорошие люди» в Нюрнберге кричали «Хайль!» той чернявой мелкоусой сволочи. Именно они отправляли своих мальчиков отвоевывать у «унтерменшей» необходимое добрым германцам «либенсраум». И именно они ловили и отдавали в гестапо костлявых беглецов в полосатых робах. И не было им тогда дела до участи других людей. Лишь бы в германском доме был приятный глазу ордунг и полный чулан продуктов. А у кого отняты эти продукты, и кто умер ради этого ордунга, им было наплевать. Неужели же мы все такие?! Нам крикни «Фас», покажи нам фото якобы убитого врагом ребенка, и мы пойдем убивать, ни о чем, не задумываясь... Стыдно».

   Думы Павлы переливались антрацитовыми тонами. Глаза уставились на дорогу. Позади остались расшаркивания с мафиози и их германскими конкурентами. Машина ехала между ячменных полей в сторону небольшого аэродрома Фрэдди-филд, Павла задумчиво молчала. Терновский резко выжимал и бросал сцепление, словно бы в отместку за чрезмерную самостоятельность напарника. Молчание тяготило обоих, но «шляхтич» нервничал куда сильнее. Наконец, он не выдержал.

  - Адам! Ты можешь хоть сейчас мне честно ответить?!

  - Могу... Но ты пока ничего и не спрашивал.

  - Просто ответь мне честно. Зачем, ты это сделал?

   «Вряд ли этот «монохромный» пан-товарищ поймет меня. В наши 90-е его бы на денек отправить. Там его монохромный мир, заиграл бы живыми красками. Поглядел, как из колодцев канализации достают трупики убитых маньяками детей. И как отдирают от мостовой задавленных пьяными уродами школьниц. А сейчас... Нет, не поймет этот комсомольский шляхтич моих метаний, ну хоть ты тресни...».

  - Не знаю Анджей... Наверное, затем, чтобы совесть не грызла.

  - Только ради этого?! Ради этого ты поставил на карту наши жизни и задание Центра?!

  - Брось, Анджей, ничего я не ставил. Я пришел к ним сам от себя. Говорил лишь от своего имени, в том деле ты был вообще не причем. А пока жив хотя бы один из нас, задание остается выполнимым. У тебя ведь есть своя легенда? Вот и не устраивай тут панику с истерикой. Будь ты мужчиной...

  - А ты, значит, ведешь себя как мужчина?! Все наши планы уже идут наперекосяк, из-за твоей самодеятельности. Все через дупу! Может, мне уже пора докладывать в Центр о срыве задания?! А, Адам?

  - Дело твое. Поступай, как знаешь. Но если без команды Центра вдруг решишь вывести меня из нашего дела, то не забудь про контрольный выстрел в затылок...

  - Идиёт! Я о тебе забочусь, а ты... Вот скажи, зачем нам сейчас местный аэродром? Что мы тут забыли? До гонок пара дней всего остались. Уже ехали бы себе в Чикаго, как планировали...

  - Гонки от нас не убегут. Сколько у нас с тобой в летных книжках канадского налета?

  - Часов по пятнадцать ребята за нас записали. Плюс пара часов из Ошкоша. И что ты этим хочешь сказать?! Ты что, все о получении пилотских свидетельств мандражируешь? Лучше бы о главном думал. О том, что нас теперь здесь как муху в любой момент прихлопнуть могут...

  - Не кипишуй, пан Терновский, нас не прихлопнут. В радиусе сотни миль нас теперь даже ограбить никто не посмеет. Мы с тобой, Андрюшенька, нечаянно счастливый билет вытянули. Честно говоря, я такого даже не планировал, само как-то все получилось.

  - Думаешь, из-за твоих новых знакомых, нас тут будут на руках носить?

  - На руках вряд ли. Но без разрешения местного Дона нас тут никто не тронет. Правда, на Чикаго и его окрестности это, увы, не распространяется.

   «Так ли уж обоснована моя уверенность? Даже не знаю. Я, конечно, редко ошибаюсь в людях, но бывали и сбои у моего внутреннего «полиграфа». Во взгляде того мачо было много всякого намешано. Вот только тупой настырности наших постперестроечных «красных пиджаков» я там не увидела. Этот Дон совсем не глупый перец. Правила и традиции важны для него, но он не следует им слепо. Ему важна выгода, но свой интерес он ставит даже выше нее. И если посеянные мной зерна все же дадут всходы, то может быть, и не станет Америка страной благодушных рукоплескателей «демократического идола». Хотелось бы, но вряд ли...».

***

  В памяти возникла набережная Мичигана с хлопающими от порывов ветра матерчатыми тентами местных кафе. Легкий бриз с воды, вероятно, напоминал Главе Семьи годы, проведенные на Родине. И хотя в конце лета погода в Милуоки больше напоминала венецианскую зиму, но все же, прогулка была приятной. Сама же беседа, оставившая столь глубокий след в душе собеседников, со стороны могла бы показаться диспутом то ли соседей по улице, то ли коллег из департамента народного просвещения.

  - Зачем вы рисковали своей жизнью сеньор Моровски? Я хорошо читаю по глазам, вы не очень-то любите соплеменников вашего отца. Во время моей беседы с молодежью, вы смотрели на членов германской общины осуждающе.

  - Особого риска там не было. А мой негатив в основном касался воспитания. Если бы взрослые лучше воспитывали детей, то сегодняшняя проблема просто не родилась бы на свет.

  - То же самое, вы, наверное, думаете и о нас, сицилийцах?

  - А почему я должен делать для кого-то исключение? Мы все созданы по одному подобию. Правда, некоторые почему-то считают лишь себя «солью земли», а всех остальных пылью. Именно из-за таких начинаются войны и гибнут невинные люди...

  - Этого Курта вы тоже считаете невинным?

  - Курта? Нет, не считаю. Из-за их с Филиппе глупой бравады под очереди «томми-ганов» могли попасть матери с грудными детьми. Вот насчет их невинности у меня нет сомнений.

  - Мне понятны ваши чувства, но и вы нас поймите. Эти... мальчики сами его спровоцировали. Они угрожали ему кулачной расправой, если он будет ходить по их улице. Надеюсь, вы понимаете, как это неприятно и обидно в таком возрасте.

  - Понимаю, но не могу одобрить способа поддержания авторитета. Для меня не секрет, что основой будущего в «семье» является самоутверждение. НО. Неужели же среди ваших людей нет ни одного мастера кулачного боя, чтобы обучить парня социально приемлемому способу защиты. Если бы он полез на своих обидчиков с кулаками, то я бы не вмешался.

  - Гм. Дуэльный кодекс... Наследие Колизея. Однако, сеньор Адам, одних кулаков ребенку часто бывает недостаточно, чтобы стать мужчиной. И в чем тут тогда выгода для нас?

  - Есть множество способов. А выгода в том, что сегодняшний пример, дети запомнят надолго, и вам не придется договариваться с вашими хорошими знакомыми из полиции и суда. Для уважаемого человека это не слишком приятно. Кроме того, в Америке оружие может оказаться в любом доме. Вы хотите рискнуть, получить однажды одного из ваших мальчиков с пулевым отверстием во лбу?

  - Они не посмеют...

  - Дети?! Дон Валлонэ, дети иногда бывают более жестокими, чем старшее поколение. Нам ли с вами об этом не знать. Малолетним струнцо частенько наплевать на будущие беды их родни. В их самовлюбленных умах весь мир вертится только вокруг них. Вспомните себя в этом возрасте. Да и я был таким же. Все свое детство я дрался как зверь, по любому поводу. Но давать оружие детям это открывать ящик Пандоры. Закрыть его обратно уже не получится. Вам нужна вечная война на улицах?

  - Мы не боимся войны...

  - Это хорошо. Потому что впереди у всего мира Большая Война, остаться в стороне, от которой мало у кого получится. Очень скоро каждый итальянец и сицилиец будут нужны для борьбы за свободу Италии. Свободу от Дуче и его «прокаженных». Вашим семьям ведь тоже досталось от него? И скоро появится возможность вернуть эти долги. Но от тех, кто примет на себя этот «крест» кроме удали потребуются дисциплина и расчетливость...

   - Жить нужно реальным, а не мечтами о далеком. Вы еще слишком молоды, Адам. А война начнется еще очень и очень не скоро...

  - Раньше, чем вы можете предположить, Дон Валлонэ. Фактически война уже идет, просто Америка, как всегда вступает в нее последней.

  - Хм. И чем же вы предлагаете заниматься мальчишкам до начала этой войны?

  - Пан... гм... Дон Валлонэ. Сам я люблю риск, но не ради самого риска. В настоящее время я освоил, кроме, автогонок, кулачного боя и альпинизма, еще и парашют и самолет. Стреляю я тоже неплохо. И если моя Родина вдруг призовет меня, то мне не придется долго раздумывать о своей роли в ее защите.

  - Предлагаете нашим парням готовиться идти под пули «фалангистов»? А мне предлагаете открыть тренировочные лагеря для юношей?

  - И это тоже. Ведь никто не живет вечно, Дон Валлонэ... Наша жизнь вообще лишь краткий миг между двумя бесконечностями небытия. А свобода часто стоит куда дороже человеческой жизни. И ваш авторитет в военное время и после войны могут сильно возрасти, если вы займетесь этим заранее. Но на первом месте, все же, стоит мирная работа. Тот же бизнес. Но я не считаю себя вправе касаться этих вопросов. Я слышал традиции сицилийцев, ставят знак равенства между не прошеной помощью и оскорблением...

  - Бизнес? Мне будет интересно выслушать ваши предложения, сеньор Моровски.

  - Гм. Кризис прошел, но ряд машиностроительных фирм в Штатах до сих пор еле-еле сводит концы с концами. Почему бы таким богатым и влиятельным людям не выкупить эти пока малоценные активы?

  - «Пока»?

  - Именно пока? Как только загрохочут пушки, на промышленность прольется золотой дождь. Корабли, запчасти к грузовикам, танкам и самолетам, боеприпасы, амуниция, армейские пайки и многое, многое другое...

  - Вы умеете видеть будущее?

  - Скорее прогнозировать. И чаще всего мои прогнозы сбываются... А, что до воспитания детей, то ваша интересная идея о тренировочных лагерях совсем не дурна. Чтобы юноши не сходили с ума, пора бы им заняться настоящим делом. Как насчет парашютного спорта? Для такого дела мужества нужно гораздо больше, чем для стрельбы из пистолета по мальчишкам. И когда придет их срок послужить Сицилии, такие ребята будут способны на большее. Ну и, конечно же, учить их драться. Пошить им кожаные шлемы и панцири, и пусть парни учатся всерьез. А ваш патронаж над юношескими клубами это надежное вложение денег. Ведь прошедшие через эти клубы когда-нибудь могут попасть и в правительство. И они никогда не откажут в небольшой просьбе человеку, сделавшему из них настоящих мужчин. Кроме того, никто пока не отменял тотализатор на соревнованиях...

  - Мне понравилось с вами беседовать сеньор Моровски. Сейчас редко можно найти вежливого и неглупого собеседника. Я бы хотел даже предложить вам свое покровительство...

  Прощаясь с этим странным молодым человеком, Джозеф Валлонэ, не гневался. Собеседник отказался от предложенной помощи, но принял предложение о дружбе, и обещал, что не будет вставать на сторону его противников. Сама же прошедшая беседа обогатила Дона множеством новых идей. А это чего-то стоило...

***

  Машина подъехала к двухэтажному зданию диспетчерской, и напоследок хрюкнув форсированным «континенталем», замерла. На стоянке у летного поля скучали под чехлами несколько желтых учебных бипланов...

  Финансы позволяли разведчикам оплатить сдачу экзаменов, но владелец частной авиашколы Эди Корелл, был непробиваем. Несмотря на явное отсутствие обучаемых, и жалобный взгляд бухгалтера Сэма Рэдклифа, аргументы приезжих отскакивали от него горохом без особого толка. Терновский, не выдержал созерцания этой бессмысленной торговли, и ушел к машине, но Павла не торопилась сдаваться.

  - Хватит, Мистер Моровски! Повторяю вам. Мы не раздаем тут налево и направо пилотских свидетельств. Хотите учиться, милости просим. Два месяца интенсивного обучения и диплом ваш. Не устраивает, ищите другую авиашколу. Да хоть езжайте поступать в летный колледж в Калифорнию, нам все равно!

  - Полуторная цена и диплом сегодня!

  - Чтобы вы завтра разбились, и ваша гибель легла вонючим пятном на всю нашу школу?! Всего хорошего!

  - Сколько часов должен налетать ваш курсант самостоятельно, чтобы вы допустили его до экзаменов?

  - Минимум тридцать часов. Обычно же мы допускаем до дипломной сдачи экзамена с шестьюдесятью часами самостоятельного налета на «Дженни». А у вас всего семнадцать.

   «Наверняка врет, зараза. Даже в наше жмотское время, для диплома ФЛА требовалось не более полусотни часов, включая полеты с инструктором. Вряд ли в Штатах все настолько строго. Будем блефовать, иначе застрянем на этом уровне моего дурацкого квеста».

  - Кроме записанных в книжке пятнадцати канадских часов на «Фавне» и пары часов на «Дженни -4» налетанных здесь в Ошкоше, я прямо сейчас готов подтвердить вам свой пятидесятичасовой самостоятельный налет. На германском «Клемме», шведском СК-10, британском «Авро-634», и куда более скоростном, чем они «Девуатине-26». Да и по цене мы с вами еще можем поторговаться.

  - Хм. И откуда у вас такой налет?

  - До Канады меня неофициально учили летать в Европе и Аргентине. Держаться за ручку в ознакомительных полетах я начал еще лет шесть назад. Потом за меня серьезно взялся один старый друг моего отца. И скажу, не хвастаясь, неплохо выучил. Потом было множество учебных эпизодов, вот только летную книжку я завел совсем недавно. С тех пор мне просто не хватало времени и денег на получение диплома, но летать я уже умею. Сейчас деньги у меня есть, но диплом мне нужен уже завтра. Ну, так как?

  - Гм. Обычно мы так не делаем, но ладно... В виде исключения, я сам с вами слетаю. И если вы действительно докажете, что вы обученный пилот, то возможно мы как-нибудь и договоримся.

   - О´кей, мистер Корелл! На чем мы полетим? И может, сразу же приступим к сдаче экзамена?

  - Полетим вон на том «Дугласе» БТ-2. Хватит вам и одного вылета с инструктором!

  - Тогда если все будет нормально, я прошу добавить в ваш учет, что меня учили здесь летать с начала этого года, по нескольку часов в месяц.

   - Там видно будет. Залезайте в переднюю кабину, мистер!

   «Ну что вам, мистер Эди, сказать за нашу родную Одессу? Сейчас я пару минут поизображаю из себя неуверенность, но дальше вам сэр лучше бы держаться покрепче. А начнем мы с пары восьмерок и петель, ну, а потом...».

   Самолет прокатился по полосе и замер вблизи старта. Зажигание выключено, и винт, сделав несколько холостых оборотов замер скошенным турецким ятаганом. Резкий трескучий голос пилота-инструктора нарушил внезапно наступившую тишину.

  - Вылезайте мистер! Нечего вам тут рассиживаться.

  - Мистер Корелл, ну как? Как вы считаете, смогу я сдать ваш экзамен?

  - Не уверен, что мы вообще захотим его у тебя принять!

  - Это почему? А мой уровень пилотирования?

  - Дерьмовый у тебя уровень! Да-да, дерьмовый. И не лыбься мне тут!

  - Вы это серьезно?

  - Парень! Ты думаешь, что если освоил пяток трюков, научился лихо взлетать и садиться, то это и все?! Как бы, не так! Не с этого люди начинают свою пилотскую карьеру. В общем, пока не сдашь мне теорию и практику посадки по приборам, и аэронавигацию в сложных условиях, диплома нашей школы тебе не видать.

  - Я не слишком хорошо знаю английский сэр, чтобы цитировать страницы наизусть.

  - Вообще-то это твои проблемы. Но мне от тебя нужно не чтение с выражением, а твое понимание правил...

  - Тогда хорошо. Завтра утром я готов сдавать экзамен, если одолжите учебные пособия. Двойная цена за сданный экзамен, и кроме моей лицензии по двадцать часов в летную книжку нам с приятелем. Ну, или одинарная цена за несданный. Это мое последнее слово. Ну как рискнем?

  - По твоей нахальной физиономии видно, что рисковать-то ты привык. Но запомни, одного этого мало! У меня на экзаменах никому поблажек не было, и не будет! Деньги вносишь сразу, и если что не так, они не возвращаются. Максимум, на что ты сможешь рассчитывать, это на скидку за обучение. А если помнешь нам технику или травмируешь кого, будешь еще доплачивать. Если согласен вот так рисковать, рискуй!

  - Согласен. Где подписаться?

  Когда машина отъезжала в сторону ближайшего мотеля, к задумчивому начальнику школы подошел сгорбленный жизнью бухгалтер Сэм Рэдклиф. На лице его было выражение тихого горя.

  - Эди, нам лучше поскорее разойтись с этим парнем по-хорошему.

  - С чего ты это взял?! Я не собираюсь потакать ему на тестах!

  - Мне звонили из мастерских, это тот самый парень, которого сегодня видели в парке с Валлонэ. Помнишь, я тебе рассказывал?

  - Мгхм... И что нам теперь делать?

  - Принять у него этот чертов экзамен. И сделать этот так, чтобы он никогда здесь больше не появился.

  - Черт бы побрал этих гонористных приезжих, и их здешних покровителей!

   Если бы Павла слышала эту беседу, то наверняка рискнула бы оставшимися деньгами, чтоб получить пилотскую лицензию и для Терновского. Но в этот вечер ее голова была занята другим. А сам Анджей, как более продвинутый в языке, осваивал для себя нелегкую стезю декламатора, безнадежно махнув рукой на очередную авантюру своего буйного напарника. Эта ночь обещала быть долгой и познавательной...

***

   Недавний руководитель одного из главков НКАП, а ныне всего лишь главный конструктор ОКБ-240, и заодно пламенный энтузиаст создания «летающих танков», от волнения даже перешел на повышенный тон. Но присутствующее на совещании высокое начальство тут же, осадило его. Маршал умел ставить на место и не таких известных людей, и как всегда, сделал это мастерски...

  - Товарищ Ильюшин, пожалуйста, не забывайтесь! На этом совещании мы сейчас обсуждаем совсем другой вопрос, и о необходимости для Красной Армии бронированного штурмовика, никто с вами не спорит. Задание вы получили уже давно. Сроки проведения государственных испытаний переносились уже три раза. И как мы поняли из ваших слов, в этом сентябре испытания тоже вряд ли начнутся. А Красной Армии нужен штурмовик! Жуков докладывает, что именно такой самолет приносит атакующим войскам наибольшую пользу прямо на поле боя.

  - Товарищ, Ворошилов. Я прошу товарища народного комиссара авиапромышленности подтвердить, что мы выполняем распоряжение НКАП, о предварительном проведении расширенных статических испытаний. И что задержка с проведением летных испытаний ЦКБ-55 связана только с этим.

  - Михал Моисеевич, что вы по этому вопросу можете ответить?

  - Конструктор Ильюшин ссылается на наше распоряжение от 9-го июля, но отменять его наркомат не имеет права. В такой конструкции необходимо обеспечить гарантированную прочность, соответствующую значительной массе брони и заложенным в техническое задание боевым режимам. А, значит, бронированный штурмовик не может создаваться «тяп-ляп», и разработка его требует проведения глубоких исследований. Вот поэтому НКАП настаивал, и продолжает настаивать на расширенной программе наземных испытаний штурмовика. Ну, а задержки с передачей самолета на государственные испытания в таком деле неизбежны.

   Шея и уши Ильюшина продолжали пылать, но с голосом ему удалось совладать. Теперь он просто гнул свою линию. Бросать свою бронированную мечту на растерзание он не собирался. А сейчас ему нужно было заставить наркома авиапромышленности вступиться за его «броненосца». Но Каганович играл намного тоньше. И конструктору стало мерещиться, что снова его проект оказался под угрозой.

  - Товарищ народный комиссар, но вы же, знаете о причинах всех этих задержек с испытаниями ЦКБ-55. Самым слабым местом машины до последнего времени оставался мотор. Но сейчас моторы нами получены...

  - Мы знаем об этом, товарищ Ильюшин. Этим летом практически на каждом совещании мы с товарища Микулина спрашивали готовность М-35. Сейчас моторы у вас есть, но вот время уже упущено. А за это время Микулин выпустит новые более надежные моторы. Так что спокойно доводите до ума планер вашего «летающего танка», до октября НКАП вас особо не торопит. И, учитывая эти обстоятельства, вопрос о прекращении работ над БШ-2 сегодня не ставится.

  - Товарищ Каганович, но ВВС не могут ждать, пока моторостроители выпустят надежно работающий мотор нужной мощности, а ОКБ-240 доведет штурмовик до серийного производства.

  - А кто ВВС мешает использовать для обучения пилотов-штурмовиков наши последние на данный момент серийные машины Р-зет? Насколько я помню, в августе-сентябре прошлого года завод выпустил доработанную модификацию, у которой прекратились проблемы со штопором, и значительно улучшилась управляемость. Возможно, мы поторопились со снятием этой конструкции с производства?

  - Товарищи, а я предлагаю заслушать присутствующих здесь пилотов-штурмовиков, капитана Мещерякова и капитана Витрука. Что по этому поводу думают командиры штурмовых эскадрилий участвовавших в боях в Монголии? А товарищи летчики.

  - Действительно, интересно. Что вы скажете товарищи летчики? Слушаем вас капитан.

   По лицу капитана Витрука было видно, как тяжело ему выступать на столь представительном совещании, но его слова укладывались спокойными кирпичами. Трижды чудом уходя из-под атак японских истребителей на фанерном Р-зет, и оценив в бою защиту «Кирасира» под сказанным сейчас, он готов был расписаться кровью...

  - Товарищ Маршал, товарищи... Я лишь перенимал опыт наших боевых соседей из особой штурмовой эскадрильи капитана Мещерякова, и совершил всего два боевых вылета на ИП-1Ш, но готов подтвердить, что машина это стоящая. Спасибо Иван Иванычу за то, что разрешил нам ее испытать в бою. На тех мизерных высотах, с которых мы работали, все бомбы укладывались в цель с первого захода. Шестипулеметное вооружение позволяло нам рассеивать плотные порядки противника. Маневренность выше всяких похвал. Скорость машины выше скорости Р-зет километров на тридцать-сорок. Наши бипланы уступают ей по всем статьям, кроме массы бомб в перегрузку. Больше, пожалуй, мне и добавить-то нечего.

  - А вы как думаете, товарищ Мещеряков?

  - Я согласен с Андреем Никифоровичем. До этой командировки мы использовали ИП-1, или как его окрестили пилоты Харьковского Учебного Центра, «Кирасир», только для обучения и обстрела учебными пулями. С новым мотором М-62 эта машина почти сравнялась по своей летной динамике с ранними типами И-16, значительно превосходя их в горизонтальной маневренности. Но тот вариант самолета штурмовым не был. Кроме пары ПВ-1 на нем стояла всего два бомбодержателя для осколочных бомб. А вот фронтовая модификация с блиндированным фюзеляжем и усиленным вооружением оказалась очень удачной. Сам я на ней выполнил восемь боевых вылетов в зоны сильного обстрела с земли. Несмотря на сильное повреждение вражеским огнем внешних слоев обшивки, мы не понесли потерь в людях, а самолеты всегда возвращались на базу. Боевая нагрузка такого «Кирасира» на 160 кг меньше, чем максимальная загрузка Р-зет, зато ни один Р-зет не сможет так успешно действовать в зоне плотного огня с земли.

  - Товарищ командарм, вы согласны с командирами штурмовых эскадрилий?

  - Полностью согласен с ними, товарищ маршал. Р-зет по всем параметрам не тянет на удачную машину для учебных штурмовых авиачастей. По сравнению со своим предком Р-5 он сложен в пилотировании. Пикировать на нем еще то удовольствие. А боевая нагрузка и вооружение его также недостаточны. Даже вести по нему тренировочный обстрел с земли харьковскими учебными пулями не возможно из-за деревянной конструкции. Поэтому предлагаю до принятия на вооружение нового бронированного самолета, использовать испытанного огнем в небе Монголии «Кирасира». И прошу НКАП поставить в планы 39-го года срочный выпуск полутора сотен таких штурмовиков, но с нормальным бронестеклом, для вооружения двух-трех учебных штурмовых авиаполков...

  - Ну как, справится с таким заказом наша авиапромышленность, товарищ Каганович?

  - Если пожертвовать чем-то другим, то справится...

  - Но ведь с 36-го года ИП-1 один было выпущено более трех сотен! В чем же тут проблема. Взять те старые экземпляры, заменить им моторы, забронировать да вооружить...

  - Вы, конечно, правы, товарищ Локтионов. Но и тут, увы, не все так просто...

   Капитаны первыми покинули совещание. Им не по чину было слушать завершающие кулуарные беседы высокого начальства. Но даже того, что было услышано, фронтовикам хватило, для детонации в их сердцах горячей надежды на скорое обновление парка советской штурмовой авиации...

***

   В буйной зелени за горизонтом уже давно растаял Милуоки со своим шпилем Собора святого Иосифа Евангелиста. Снова солнце бежало вдогонку за машиной, ныряя в ветки лесополос и выпрыгивая из них на проплешинах. Терновский недовольно молчал. Иногда Павле казалось, что во взгляде Анджея мелькает махровая зависть. Хотя за одно утро полученный диплом пилота до сих пор аукался ей странными ощущениями в животе и слипающимися глазами, но второму разведчику, похоже, все это казалось глупой удачей. Такой же глупой, как и та песенка, которую с рассеянным видом мурлыкал сейчас навязанный Терновскому попутчик...

   Асфальтированная дорога с приятным шорохом проносилась под колесами. Павла держала вполне комфортную в своей комсомольской молодости скорость 90, регулярно выслушивая замечания напарника о безответственном лихачестве. ...

  - Адам, прекрати... Это голодранская песня о нехватке денег, которых им никогда не хватает...

  - Ну и что? Мы с тобой сейчас как раз польские голодранцы. Да и денег у нас строго в обрез...

  - Не это главное, хотя из-за твоей дури мы могли тупо потерять деньги. Но проблема не в самих деньгах, если потребуется, нам их добавят...

  - В советское консульство за ними поплетешься?

  - Адам! Хватит уже меня задирать! Между прочим, это из-за тебя у нас дыра в бюджете. Зачем ты опять все переиначил, и авиашколе переплатил?

  - Действительно, зачем? Вся операция по внедрению рассчитана на неделю пребывания в Штатах. Недостающего налета у нас как раз столько, чтобы всю эту неделю из кабины не вылезать. А остальные точки маршрута, да и хрен-то с ними. Подумаешь, инструкторы особо обращали наше внимание на важность сдачи экзаменов в разных школах, и аккуратность при подкупе. Это ведь все мелочи. Да, пан Анджей?

  - А ты не мог еще вчера вот так спокойно напомнить мне все эти резоны?

  - Мог... Но тогда ты бы так натурально не возмущался...

  - Значит, ты меня втемную играл! Гм. Ладно. Но сейчас-то нам, зачем раньше времени ехать на этот аэродром? Нас же Йоганн Пешке ждет.

  - Хотя бы затем, чтобы поглядеть на трассу, и уточнить условия заездов. И не только за этим. Сколько у нас осталось денег?

  - На второй сертификат нам хватит. И на билеты до Европы тоже.

  - А как ты смотришь, насчет того, чтобы немного подзаработать перед гонками? А то у наших биографов может проснуться интерес, об источниках наших финансов, да и штрафы за аварии могут оказаться немаленькими. Лично я собираюсь опробовать модифицированный парашют...

   Пока Терновский переваривал новую вводную своего беспокойного коллеги, Павла меланхолично выкручивала ручку радиолы. Её музыкальные поиски уже почти увенчались успехом, когда по ушам резанул взволнованный вскрик.

  - Адам, тормози! Глянь направо!

  - Он с ума сошел! Тпрру, старушка! Как там нас учили. Из двух водителей на дороге, хотя бы один должен быть умным. Пусть лучше умным буду я.

   Со стороны торчащих в кронах деревьев крыш соседнего городка, серой кометой к шоссе летел пыльный султан. Серебристая длинная машина с обтекаемым кузовом на сумасшедшей скорости вылетела с боковой грунтовки на шоссе, рыскнула по полосам. И оставив после себя на асфальте пятно пыли, умчалась в сторону Чикаго...

  - Псих...

  - Точно, скаженный. Вот только, что он тут делал?

  - Гм. Есть у меня пара соображений... Ты его машину видел?

  - Вроде, гоночная какая-то.

  - Угу. Судя по манере вот так выеживаться, на трассе он будет точно не подарок.

  - Адам мне показалось, что он какого-то велосипедиста догонял. А сейчас никого не вижу!

  - Сейчас я припаркуюсь, и вместе глянем. Хотя нет, ты лучше посиди в машине.

  - Адам! Хватит уже самовольничать! Постоянно один во все дырки лезешь.

   «Таких уродов в зародыше убивать надо. Как только земля таких носит? Лично бы этому пи...ру черепушку отрихтовала и сказала, шо так и було...».

  - Вот гад! Ты успел разглядеть номер этой сволочи?!

  - Брось Анджей, не до этого сейчас! Что с девушкой? Жива?!

  - Велосипед точно всмятку, а она... вроде дышит. Готовь аптечку! Быстрее, Адам!

   Девушка лежала в метре от велосипеда. Видимо, уворачиваясь от машины, она успела скатиться в канаву. Терновский бережно поднял ее, и положил на откинутое сиденье машины. Ресницы пострадавшей дрогнули.

  - Эй, мисс! Где у вас болит?

  - Голова. И сбоку все онемело.

  - Там у вас большой синяк, и кровь. Мы отвезем вас в клинику, только скажите нам, где тут ближайшая?

  - Не надо в клинику. Я живу отсюда в полумиле. Вы кто?

  - Я Адам Моровски, это мой друг Анджей Терновски. А вас как зовут?

  - Я Джульетта Гроус. Мой отец владеет магазином. Здесь близко, я покажу вам дорогу.

  - А марку сбившей вас машины, вы случайно не запомнили?

  - Я знаю, чья это была машина.

  - И чья же?

  - Это был Алекс... Алекс Вандеккер.

   Девушка прижимала все сильнее пропитывающийся кровью носовой платок Анджея к своему разбитому носу. Глаза ее были пусты, но слез не было. Увидев, что спасителям ничего не говорит это имя, она устало объяснила...

   Он давно пристает ко мне. Раньше все предлагал прокатить меня на своем «Деляж-8 Спорт». Знаю я эти «катания»... Лиз Кроули аборт из-за этого гада делала! А сегодня он решил отомстить мне за мой отказ. Знает, что его папаша окружной прокурор, прикроет сыночку зад, вот и выпендривается. А сам он продает машины в Чикаго, приезжая сюда отдохнуть на ранчо своего дяди...

  - Мы заявим о нем в полицию!

  - Не надо, мистер! Вас еще арестуют за, то, что это вы сами меня сбили, и наводите клевету на честных граждан. Они быстро найдут пару свидетелей. А мои показания вообще потеряют, или спишут все на травму головы, и былые счеты с Алексом... Или я не знаю, как они с его дядей обтяпывают свои грязные делишки.

  - Анджей, она права. Это вопрос решается в другом месте.

  - Адам! Какого черта. То ты, ни с того ни с сего, вступаешься за мальчишку. А то сидишь истуканом, когда человека чуть не убили!

  - Сейчас для нас главное это здоровье мисс Гроус. А эмоции оставим на потом...

   Когда, через десяток минут, девушку сдали с рук на руки встревоженному пожилому владельцу сельского магазина, спортсмены продолжили свой путь. Павла нежно баюкала в ладонях баранку руля. Губы ее были плотно стиснуты, а во взгляд ее плескался жидкий азот. Терновский же, напротив, продолжал возмущаться вслух.

  - Какой мерзавец! Сбить девушку. Это ж... Адам, ты почему сейчас такой спокойный?!

  - А чего толку психовать? И еще потому, что с этим «милягой» Алексом, мы с тобой почти наверняка очень скоро встретимся...

  - Вот, только не нужно тут устраивать «вендетту»! Не забывай о нашем задании.

  - Мстить не придется, а вот воплощать в жизнь третий закон Ньютона... Я своей печёнкой чую - это один из главных наших конкурентов на гонке. Так что, дорогой пан, готовься, эти заезды не будут легкими.

  - А ты, что еще собрался по-настоящему биться за призы?!

  - А как же? Иначе, чем тебе кроме знатности предков в Варшаве хвастаться. Надо нам же хоть как-то поддержать твою шляхетскую репутацию...

  - Адам, ты здоров? Устал я тебе постоянно что-то доказывать. Прямо как в стенку горохом... Но какой все-таки гад этот Вандеккер!

  - Не «в стенку», а «об стенку». Впрочем, русский говор нам с тобой сейчас совсем не нужно оттачивать...

  - Иногда мне начинает казаться, что ты болен. Причем на всю голову...

   Павла скептически хмыкнула на последнее замечание излишне эмоционального товарища, и вырулила обратно на шоссе. Справа мелькнул указатель «Чикаго 41». Поскольку из-за получения летного диплома в Милуоки был потерян целый день, она, не задумываясь, проложила курс к будущему месту гонок. Ожиданиям «Чикагского отца» суждено было продлиться до вечера...

***

   На военной полосе аэродрома «Лэнсинг-Филд» бодро приземлилась одномоторная «Дельта Нортроп» с белыми звездами авиакорпуса армии США. На скошенный газон летного поля из открытого люка легко соскочил высокий подтянутый офицер с дорожной сумкой в руке. Несмотря на прибытие раньше запланированного часа, его тут уже ждали. У здания диспетчерской замер серый «форд» с военными номерами, от которого к офицеру быстро подошел один из встречающих...

  - Майор Риджуэй, сэр?

  - Да, лейтенант. Вас прислали за мной?

  - Именно так. Лейтенант Коул, сэр. Полковник Мартин прислал меня, чтобы довезти вас до штаба. Как долетели?

  - Нормально, лейтенант. Когда генерал сможет меня принять?

  - Уверен, он найдет время для этой встречи, но это вам лучше уточнить в штабе. Я слышал, сэр, что вчера генерал интересовался датой вашего прилета. Вы удачно успели к нашим учениям.

  - Это хорошо. Значит, в Чикаго меня еще не забыли. Хотя четыре года довольно долгий срок. А у вас, как я погляжу, сегодня праздник боевой учебы...

  - Групповые тренировки каждые третьи выходные, сэр. А завтра здесь целых полдня будет автошоу. Но я слышал, что скоро гражданских совсем уберут отсюда, и расширят авиабазу. Желаете посмотреть выступление парашютной группы?

  - Этого добра я насмотрелся еще в Панаме. Как правило, там ничего особо впечатляющего...

   Риджуэй, прищурив глаза, со скукой огляделся. Вот его глаза коснулись пары спускающихся парашютистов, и брови майора удивленно поползли вверх. Зрелище смотрелось довольно неожиданно. Парашютисты сначала опасно сближались и расходились. Затем они стали не слишком красиво выполнять зеркально закрученную к своему напарнику спираль. Под ногами «шелковых ангелов» не слишком эстетично болтались матерчатые баннеры «Duesenberg» и «Maserati». Снабженные длинными вертикальными щелями парашюты, не были похожи на военные «Ирвины». Снизу, размахивая руками, за нежданным представлением наблюдала стихийно собравшаяся толпа армейцев. Вот один из парашютистов развернул парашют, и под возмущенные крики аэродромной обслуги приземлился прямо в кузов припаркованного у края поля старого «студебеккера».

  - Эй, Коул! А кто это у вас вон там с краю «валяет дурака»?! Лейтенант, я хочу немедленно знать имя и звание этого хулигана. А еще лучше приведите его сюда ко мне.

  - Но вас ждут в штабе сэр...

  - Штаб от меня никуда не убежит. Вам ясен приказ?

  - Да, сэр!

   Номер, на который возлагались надежды, снова откровенно не удался. Вылезая из кузова под звуки забористой шоферской брани Павла, была мрачнее тучи. В сотне метров от нее, нервно собиравший бесконечной петлей стропы Анджей вполголоса поминал площадную профессию матери этого парашюта, и родословную псовых родственников автора этой затеи. В этот момент какой-то военный вежливо, но настойчиво увел Адама в сторону самолетной стоянки. Анджеем овладела тревога.

  - Сэр. Это Адам Моровски, он тренируется здесь частным порядком. А сейчас выполнял коммерческий прыжок.

  - Я майор Риджуэй, армия Соединенных Штатов. Мистер Моровски, кто вам разрешил нарушать правила парашютных прыжков на военном аэродроме?!

  »Я что-то тут красного треугольника или круга с перечеркнутым пешеходом и парашютом не разглядела. Выходит, пивом на военном аэродроме торгуй себе на добро здоровьечко, а с парашютом без приказа по армии ни-ни?!».

  - Простите сэр, но правила до меня не доводили. Ущерба мы никому не нанесли. Я уплатил за прыжок, и выполнил его. Вот и все.

  - Коул, бегом в диспетчерскую, я немедленно хочу знать, кто здесь посмел за наличную плату разрешать прыгать гражданским. Да еще и в рекламных целях.

   Повисла неловкая пауза. Павла ждала скандала, но грозный майор со, вполне себе, пролетарским лицом, неожиданно смягчился. Он с интересом оглядел экипировку приведенного к нему «хулигана». Хмыкнул, отметив наличие пристегнутой спереди «запаски» с притороченной к ней снизу «лейнемановской» лопаткой. И, словно бы ничего не случилось, задал вопрос.

  - Я заметил ваш акцент. Откуда вы мистер Моровски?

  - Я поляк. Сейчас я вернулся из Канады к отцу, он живет тут в Чикаго.

  - Гм. А что это за трюки вы там отрабатывали?

  - Сэр. Завтра здесь будут гонки. А перед гонками выступления парашютистов. И нам с приятелем нужен, как заработок перед гонками, так и призы по результатам заездов.

  - А для чего конкретно вам нужны эти. Гм... «призы»?

  - Федеральный бюджет не спонсирует автогонщиков, поэтому средства мы изыскиваем самостоятельно. А рекорды скорости стоят денег. Эгхм... Майор, сэр.

  - Мечтаете о славе? Что ж, вас можно понять. Кто в вашем возрасте о таком не думал.

   В ожидании испарившегося лейтенанта, Риджуэй ненадолго задумался. Наконец, что-то решив, он кивнул своим мыслям. Следующий вопрос парашютисту-нарушителю был задан добродушным, но довольно-таки властным тоном. При этом майор с интересом вглядывался в лицо собеседника.

  - Хм... Мистер Моровски. Автогоночная карьера это, конечно, неплохо... А что вы думаете о поступлении на службу в армию США? С вашими талантами перспективы могут быть отличными...

  »Угу. Перспективы... Для своей-то родины ты, майор, правильно рассуждаешь. А, вот для меня эта перспектива помочь нашему наиболее вероятному послевоенному противнику заранее развить наиболее эффективный род войск... Чтобы когда-нибудь, в разгар какого-нибудь нового «Карибского кризиса», на Кубу или там другого какого нашего союзника, вместо экономической блокады, высыпалась с неба пара аэромобильных дивизий. Сам-то ты дядька типичный службист... Но в Пентагоне и другие дядьки сидят. Прикажут они тебе вместе с немцами идти уничтожать «поганый очаг большевизма»... И ты, рявкнув свое любимое «Есс, сэр!», как миленький пойдешь стрелять в моих родных. Так что, звиняй служака, но это уже без меня...».

  - Простите сэр, но об этом я пока не думал.

  - Так подумайте. О своем будущем нужно задумываться вовремя. Уже после первой аттестации получите третьего лейтенанта, дальше все будет зависеть от ваших стараний. Решайтесь же, мистер Моровски!

  - Благодарю, сэр. Но у меня еще есть планы, от которых я пока не готов отказаться.

  - Это все ваш запланированный рекорд скорости?

  - Пока только на колесах, сэр. Но надо же, с чего-то начинать...

  - Ну что ж, вот вам мой почтовый адрес. Если в ближайший год передумаете, то за вами пока остается место инструктора по парашютному спуску. А оттуда прямая дорога в командиры специальных подразделений. Рад был познакомиться. А сейчас вы пока свободны... Но я все же, рекомендую вам без письменного разрешения аэродромного начальства не прыгать с парашютом на военных аэродромах Соединенных штатов.

  - Я учту это. И спасибо за предложение, сэр.

   «Значит, «пока свободны». Мдя. А как же, етишкино коромысло, разрекламированная «колыбель свободы и демократии»? Кое в чем есть свобода, но местами и тут гайки крутят. Хотя армия есть армия. В ней порядок быть должон. Но вот эта пивная бочка у диспетчерской...».

***

   За окном машина устало спряталась под раскидистой яблоней. Пожилой мужчина сидел за столиком кафе напротив уплетающего свиные сардельки парня. В углу глаз мелькнула быстро испарившаяся влага, лицо герра Пешке было мрачным и торжественным. Случайно пойманный им наивно-настороженный взгляд молодого человека чем-то ему сразу понравился. Хороший был взгляд - человеческий. Совсем не такой - «просвечивающий», как у тех волклодавов-чекистов. Это был взгляд многое повидавшего, но не растерявшего запас сочувствия молодого мужчины. Йоганн отметил, что чекисты сумели найти ему во «временные сыновья», возможно, лучшего кандидата. Но это был не Адам...

  - Ты многое делаешь неправильно.

  - Что именно, папа?

  - «Папа»? Этого слова я от Адама не слышал лет с двух. Твои движения не такие как у него. Даже ешь за столом ты совсем по-другому. Так едят русские или здешние голодранцы. И не вздумай здесь дать на чай, больше десятины от суммы заказа. Даже этого будет много. Запомни, если ты действительно хочешь научиться быть немцем, всерьез начинай думать и делать все также как они. Чаевые это не подарок, а плата официантке за её работу. Щедрость тут не причем. Еда это тоже серьезное дело, хоть и не такое возвышенная как молитва. Кстати, сегодня сходим с тобой в кирху. Ты молиться то умеешь?

  - Зачитать «Патер Ностр», или тебе всю Библию наизусть?

  - Зря дерзишь. Для немца это важный момент. Как и аккуратность, доходящая до педантизма. Кстати и с твоей походкой нам надо бы поработать.

  - А если не немцем, а поляком?

  - Вот поляк из тебя точно никакой. Где бахвальство? Где цитаты на латыни? Где умничание по поводу и без оного? Где глупые споры по всяким пустякам? Даже не улыбнулся ни разу... И какой из тебя в дупу «польский ловелас», если ты за целый час ни разу не пофлиртовал с официанткой?!

  - Ну, а для шведа, чего мне не хватает?

  - Того же, чего и для немца! Для германо-скандинава ты слишком щедр - почти транжира. Кроме того, слишком скор и неаккуратен во время еды. Про англичанина можешь даже не спрашивать, с ним тебя спутают только близорукие папуасы. А для американца ты слишком мрачен и замкнут. Любой контрразведчик через час общения с тобой поставит тебе диагноз - русский. И уж если не хочешь нормально учиться, тогда лучше сам скажи своим начальникам, что не годишься для этого дела!

  - Я подумаю над твоим советом... А что там с моими документами?

  - Адам почти всё оставлял мне на хранение. Метрики из Вроцлава, Варшавы, Стокгольма и Лондона. Там много всего. Справки из школ, где он учился...

  - Не «он учился», а «ты учился». Так будет точнее...

  - Да, на здоровье... Аттестат «твоей» немецкой школы в Аргентине. Так приятнее?

  - Хм...

  - Польский паспорт сделаешь сам. Шведский и Британский паспорта Адам пару лет назад успел получить в консульствах, визы сделаешь потом. Американские права придется делать заново, так что поспеши...

  - Это я сделал еще в Грин-Бей. Кстати, канадский паспорт и права тоже есть...

  - Ну-ну. Сегодня вечером будешь сидеть дома, и переписывать заново по паре нью-йоркских и чикагских тетрадей и все «твои» письма ко мне. Старые-то я уничтожу. Будешь плохо стараться, и эта ночь для тебя станет очень длинной.

  - О'кей, «папа». Надо, значит, надо. Внешне мы сильно разные? И вообще...

  - С этим как раз более-менее нормально. Прическу тебе сделали правильную. Цвет глаз совпадает. Остальные различия несущественны. По лицу ты мог бы быть ему братом или кузеном. Чаще делай недовольное выражение лица, и разница сотрется.

  - Что с моим голосом и произношением?

  - По-немецки, твой выговор лучше, чем у него. Разбавляй свой немецкий всякими шведскими «таке», и путай английские «е-е» с германскими «я». Польским занимайся чаще, и вживайся в культуру. Тут я тебе не помощник. Твой английский слабоват, но в целом сойдет. Вставляй, как и он, в свои фразы побольше всяких британизмов и франко-испанских словечек. Вместо «о´кей» иногда лучше ляпнуть «олл райт», «си, сеньор», «уи мсье» и так далее. Хотя, если бы в 34-м Анна привезла мне, и тебя, и Адама, то я бы и не понял разницы между вами, и еще неизвестно кого бы выбрал...

   «Странный парень. Вежлив - раза в два воспитанней моего Адама, но спорщик такой же. Смел. Но своим риском не бравирует, и к людям внимателен. И еще я чувствую, что он и, правда, ничего не боится. Словно бы уже примирился со своей смертью. А на меня смотрел с сочувствием, и словно бы извинения в себе давил. Очень старался не показывать, но не выходит это у него, слишком уж он добрый. Таким трудно бывает в жизни...».

   После обеда и посещения кирхи, Йоганн, все-таки провел Адама по гостям. Вернулись домой они часов в одиннадцать, в крайне раздраженном настроении. Терновский, в отличие от напарника, воспользовался случившимся отдыхом на всю катушку, и завалился спать. Впрочем, часов до двух ночи со стороны веранды ему сквозь сон то и дело слышалась негромкая перебранка. На следующее утро машина выехала из ворот. За плохо вымытым задним стеклом мелькнули невысокие домики Южного берега...

***

   Вчерашний опыт был учтен. Утром Павла получила разрешение на прыжки, и к моменту начала церемонии они с Анджеем успели сделать по три рекламных прыжка. Вчерашние облака как по заказу покинули небо, и день обещал быть жарким. Сам военный аэродром от обилия рекламных плакатов был похож на помесь большого рынка и международной выставки. Вдоль границы поля выстроился ряд самолетов, а за их хвостами примыкающий к шоссе участок был битком забит личным автотранспортом.

   Разведчики как раз только закончили свое парашютное выступление, как со стороны шоссе, просигналив клаксонами, на поле заехал целый караван из машин. В центре летного поля колонна остановилась. Большой четырехосный треллер тащил на своей платформе площадку с перилами, напоминающую капитанский мостик. На импровизированной трибуне о чем-то весело пересмеивалось пятеро мужчин. Шестой - крепкий усатый дядька сидел в кресле, грустно покачивая головой. По его лицу было видно, что он не здоров, но изо всех сил держится, чтобы не показывать этого. Сбоку замер небольшой фургон, от которого потянулись провода к штурвалообразным микрофонам на трибуне и к тарелкам репродукторов, установленных на нескольких автомашинах звездообразно замерших в некотором отдалении. Вскоре эти приготовления завершились, и местное начальство подало голос.

  - Друзья!!! Сегодня на этом поле мы проводим северные региональные состязания в трех категориях машин.

  - Тем, кто не знает или забыл, напоминаю, зовут меня Марк Навара. А сейчас, разрешите представить вам состав сегодняшнего жюри. От правительства США здесь присутствует сенатор от штата Иллинойс Джеймс Слэттери... Сенатор.

  - Привет, всем!

  - От Армии США командующий 2-й армии «Великих озер» генерал Фрэнк Маккой.

  - От «Ассоциации американских автолюбителей» присутствуют сразу два человека, это второй секретарь ассоциации мистер Гроуди и, несмотря на болезнь согласившийся приехать сюда, всем вам известный пионер автоспорта и создатель первых американских машин Луи Шевроле!

   Список людей представляемых ведущим оказался неожиданно длинным.

  - От наших спонсоров здесь присутствуют. Член совета директоров «Ассоциации производителей молока» Генри Роджерс... Я слышу ваш смех, и это значит, что вы не забыли появившуюся три года назад в Индианаполисе веселую традицию по выпиванию галлона молока победителем гонки. Представитель правления частной паркинговой компании мистер Леонард Аккер...

   Рядом с собой Павла заметила двух собеседников в строгих темно-серых деловых костюмах. За сигаретным дымом и полями шляп, разглядеть лица стоящих в пол-оборота мужчин не удавалось. Но осторожно приглушенная беседа привлекла ее внимание.

  - Ты, только глянь, Майки! Это ж Тонни Аккардо собственной персоной. Наглец! Даже имя свое почти не менял, словно его и узнать тут некому. Ничего ведь не боится, мерзавец...

  - Значит, Дон Нитти, успел вложиться и в это предприятие. Просто так он бы сюда его не послал...

   Павла опешила от очередных новостей. «Обалдеть! И тут, у них мафиози на каждом углу! Даже в спонсоры пролезли. Ну, ладно, самого Шевроле пригласили, но этим-то тут чего надо».

  - А теперь поприветствуем героев прошлых лет. Вы узнаете этого человека?! Да, дорогие друзья! Это он! Все кто любит скорость не могли не узнать его!!!

  - Да, друзья, вы правы! Это Джимми Мэрфи, выигравший «Гран При» во Франции в 21-м!!!

   Толпа проводила очередное бодрое заявление ведущего восторженным ревом.

  - И, наконец, герои последних лет!!! Те, кто принял эстафету от американских героев 20-х... Чемпион «Инди-500» прошлого года Флойд Робертс!!!

  - И двухкратный чемпион «Инди-500» этого года и 37-го года. Уилбур Шоу!!!

   Павла поморщилась от очередного неумеренного проявления восторга собравшейся публикой. Праздник спорта в ее глазах походил на пафосное открытие гипермаркета XXI-го века.

   «Гм. Я думала, тут заштатная гонка, в которой участвуют лишь лузеры вроде меня, а, поди ж, ты... Кого только сегодня нет. И звезды и мафия, да и майор тот вон рядом с тем генералом вертится...».

  - А сейчас напутственное слово сегодняшним участникам гонки скажет сенатор Слэттери. Господин сенатор вам слово.

  - Друзья! Вглядитесь в лица этих «дорожных рыцарей»! Это ведь те самые люди, которые принесли славу Америке. И мы верим, что и среди присутствующей здесь молодежи наверняка найдутся будущие герои автоспорта!

  - Спасибо, сенатор! Молодежь это будущее автогонок. А сейчас попросим сказать нам свое слово легенду гонок - мистера, Луи Шевроле!

  - Рад видеть столько горящих глаз, друзья. Пару месяцев назад в соседнем штате Индиана завершилась юбилейная гонка «Инди-500». Некоторые считают, что юбилейная гонка пройдет только в 41-м, а называть эту гонку юбилейной не совсем заслуженно. Частично они правы, ведь наши самые первые состязания девятого года в Индианаполисе тогда не удались. Да, первые настоящие соревнования прошли в «старой кирпичнице» лишь в 11-м году. Но многие помнят ту гонку 1909-го года! Та трагедия, научила Американских гонщиков и устроителей соревнований очень многому. И сегодня спустя годы, мы помним всех, кто выходил на трек! И тех, кто жив и радует нас, и тех, кто отдал свои жизни за победу человека над скоростью. И в этом году Чикагское автошоу снова призвано почтить память ушедших героев самым лучшим способом - участием в автогонках.

  - Спасибо мистеру Шевроле за эту вдохновенную речь!

  - Итак, дорогие гости и участники! Сегодня мы начинаем новые открытые соревнования 1939 года! Четыре года назад Чикаго праздновал 40-летие первых соревнований автогонщиков. Некоторые из вас были на том празднике. И хотя наш город так и не стал автомобильной столицей Америки, но не стоит забывать, что гонщики Чикаго в 1895 были первыми в Америке. Именно поэтому на южном берегу Мичигана так любят автоспорт. Посмотрите сколько здесь зрителей со своими детьми. Может быть, через много лет именно эти парни принесут славу Америке!

   Павла снова увидела на трибуне майора, что-то экспрессивно рассказывающего усевшемуся в кресло тучному военному. Протиснувшись ближе, она расслышала кусочек этой беседы.

  - Генерал, сэр. Давайте попробуем! Никто ведь такого еще не делал.

  - Это у нас такое мало кто делал. Но в Европе и у русских такое делали уже много раз. Тут дело не в новизне. Имей в виду, конгресс грызет армию за каждый доллар, и денег на это не даст.

  - Но, сэр, всего один батальон. Уже через год его можно было бы развернуть в дивизию!

  - Митчелл с Першингом хотели попробовать все это еще в 18-м году, но пробить создание парашютной дивизии тогда не вышло. Слишком многие в штабах почувствовали, что этот ветер не в их паруса, поэтому Митчелла просто задвинули...

  - А в чем причина сэр?

  - Штабисты тогда просто пожалели денег, идущих мимо их кармана. Не спорю, идея может оказаться стоящей, но сначала нужно заинтересовать ею кого-нибудь в Капитолии. Без этого никак Мэтью...

   Павла не стала дослушивать этот новаторский диспут, и принялась проталкиваться в сторону своей машины. Терновский что-то подкручивал под снятым капотом...

***

   Распорядитель вызвал гонщиков к главной судейской трибуне и начал жеребьевку. Павла ловила на себе откровенно надменные взгляды владельцев более скоростных машин. Когда на секунду удалось встретиться глазами с Алексом Вандеккером, она заставила себя улыбнуться. Тот сделал вид, что не заметил новичка.

   «Ну-ну, пацанчик. Не знаю что ты за гонщик, но судя по всему редкостный гад. Мне наплевать на остальные победы, но ради победы над тобой я сегодня вывернусь наизнанку. Кстати, а не подраться ли мне с ним? Гм... Нет уж. Если и драться с ним, то только после гонки, чтоб не валил потом на меня свои пролеты...».

   Было ясно, что главный приз гонки «канадским полякам» точно не грозил. Но помимо финальной шоссейной гонки в пригородах Чикаго, на этом шоу все участники могли размяться гонками по прямой. Гонки на скорость должны были проходить на устроенной прямо на главной полосе аэродрома мерной дистанции. Широкая асфальтированная полоса аэродрома позволяла стартовать сразу четырем машинам, но администрация соревнований решила не рисковать, и гонщиков ждали парные заезды.

   Их с Анджеем трехлитровый «Хадсон Терраплан» 1936 года темно-синего цвета смотрелся спартански. Никакой тебе яркости и хищности в нем не было. Из таких же непритязательных машин можно было увидеть лишь четыре «Форда Родстера», выглядевших вместе с «Хадсоном» типичными бедными родственниками на фоне высокого собрания. Зато помимо них кого тут только не было. Пара «Лагонд Рапид», из которых одна была новейшей 12-ти цилиндровой. Ярко-синий «Оберн Спидстер 852». Красно-белая «Альфа-Ромео 8С». Серебристо-черный «Майбах Цеппелин». Пара бежево-золотистых спортивных «Деляе» моделей 18 и 145. Шикарно смотрелся ярко-желтый «Роллс-ройс Фантом II». «Дюзенберг Мормон-Метеор» с неродным кирпичного цвета кузовом, тоже привлекал к себе внимание. А экстремально элегантная белая «Мазератти» стояла у самых трибун, и чемпион этого года Уильбур Шоу посылал из ее кабины воздушные поцелуи под частую канонаду магниевых вспышек. За ним стояла «Бугатти 37». «Мерседес Родстер 540» и уже знакомый обоим разведчикам «Деляж 8» Алекса Вандеккера.

   Папа Йоганн не подвел «сыночка». По просьбе главного гостя со вчерашнего вечера и до самого начала гонок он, забыв про отдых, скупал все запасы жидкого азотного наркоза, до которых только смог дотянуться. Терновский метал искры, но сейчас, когда уже начались заезды, Павла просто попросила его заткнуться. Деньги были потрачены, и отступать было поздно.

   Это условие было обговорено еще в Подмосковье. Тогда она со скрипом убедила инструкторов, что игра стоит свеч. Испытанная на спортивном «Фиате» перед самой отправкой технология «наркозного форсажа», была все же согласована. И после приезда в Штаты, привезенная с собой арматура была быстро установлена на «Хадсон» в гараже Алена Вудса в Грин-Бей. В Лэнсинге этому новшеству предстояло показать свои возможности.

   Первый раз было страшнее всего. Не считая тренировок в учебном центре, это были первые серьезные гонки переквалифицировавшегося начлета и старшего лейтенанта. Волнение перехлестывало Павлу, но вспомнив испытания «Тюльпанов» и огненный дождь Монгольского неба, она быстро успокоилась. Вот рядом замер, порыкивая форсированным мотором, простоватый «Форд Родстер» Стивена Лодса. Судья дал старт, и машины сорвались с места. Павла чуть прозевала начало, но быстро догнала конкурента, и вышла вперед. Форсаж умышленно не включался, хватало основной мощности. Литраж у машин был сопоставимым, и Павла рискнула сыграть с одним компрессором. Противный визг германского агрегата терзал слух. И лишь, когда прямо перед капотом мелькнула какая-то тряпка цвета шахматной доски, она поняла что победила, и сбросила газ.

   Вместе с Терновским проверили ходовую. Не смотря на резкий рывок с прокруткой колес, все было в норме. У гонки по аэродромной полосе были свои преимущества, шасси машины почти не страдало.

   В третьем заезде Павлы, ее соперником оказался какой-то южанин Майк Кроусли на «Оберн Спидстере 852». Его машина имела новейший нагнетатель «Швитцер Каммингс», и Павле сразу стало понятно, что, наконец, настал черед испытать смонтированное в Грин-Бей «ноу-хау».

   Слегка переволновавшись, она включила впрыск закиси слишком рано, обороты не успели доползти даже до двух с половиной тысяч. Машина неровно дернулась вперед и затряслась. Но вскоре баллон опустел, и скорость сильно упала. На счастье сидящего за рулем «автоноватора» конкурент не успел воспользоваться моментом и пришел вторым, обогнав ее уже после финиша. После этого на неказистую во всех смыслах «темную лошадку» стали с интересом поглядывать и другие гонщики. Подошел Терновский в компании какого-то смутно знакомого парня.

   - Адам знакомься. Это Луиджи Мортано из Милуоки.

   - Привет, я Адам Моровски. Чем мы можем вам помочь, мистер Мортано?

   - Рад снова вас видеть, мистер Моровски. Меня прислал Дон Валлонэ, чтобы пожелать вам успеха. Я вижу, вы хорошо подготовились к гонкам, привозите всех на буксире. Не узнаете меня? Вы могли видеть меня в парке, я выходил из второй машины.

   - Ах да, я вспомнил вас. Гм. Благодарю вас, Луиджи. И поблагодарите от меня Дона Валлонэ за заботу и поддержку. А сейчас извините, нам нужно готовиться к следующему заезду, поэтому если вы что-то хотите, скажите прямо сейчас.

   - Скорее, наоборот. Дон Валлонэ был бы очень рад, если бы вы воспользовались моей помощью, для решения любых вопросов пока вы сами заняты в гонках.

   - Благодарю. Гм... Вообще-то у нас тут все есть. Но если вы сможете достать еще четыре-пять баллонов со сжатым азотным наркозом, то сильно меня обяжете. Эта дрянь слишком уж быстро расходуется, и боюсь, до конца дня мне просто не хватит того, что мы успели найти.

   - О´кей, мистер Моровски! Через полчаса у вас все это будет. А пока разрешите мне сфотографироваться с вами у вашей машины.

   - Да, пожалуйста, только недолго. Анджей, пожалуйста, закрой на минутку капот. Не злись, пан шляхтич, мы быстро.

   - Спасибо, мистер Моровски. Джани начинай!

   Гонщики и посланец Валлонэ замерли у машины. Черноволосый юноша с серьезным видом сделал несколько снимков, и тут же получив от Луиджи указания о доставке необходимого, быстро куда-то умчался. А к Павле торопливо подошел помощник распорядителя, и пригласил приготовиться к следующему заезду.

   В этот раз ей досталась в соперники коричнево-желтая «Лагонда Рапид» с восьмицилиндровым мотором. С ее водителем разведчики случайно познакомились еще в день приезда, когда он подходил к ним знакомиться после рекламных прыжков. Крис Фарлоу не был профессиональным гонщиком, и точно также любил риск, как и настоящий Адам Пешке. Во время первой беседы, всплыла одна опасная подробность. Оказывается, он раньше уже видел Адама Моровски в Канаде в компании какого-то Старлинга, но тогда их не знакомили. А тут он открыто выразил свое восхищение парашютным мастерством коллеги по гонке, и просил научить его прыжкам. И Павла сходу пообещала поучить его по окончании состязаний, в надежде что «канадский вопрос» в беседах с новым знакомым больше не всплывет.

   Сейчас Крис был собран и внимателен. Перед самым стартом заезда он кивнул сопернику и снова замер в ожидании. Машина его была хороша, но ей явно было больше пяти лет. Так что шансы у Павлы были.

   Дан старт и с визгом покрышек оба участника сорвались с места. В этот раз чуть зазевался соперник Павлы, но мощный двигатель быстро вернул паритет в гонке и начал выводить его вперед. Павла нетерпеливо отпустила его на сотню метров и, наконец, включила впрыск. Уже почти уверенный в своей победе Фарлоу с изумлением глядел, как «Терраплан» соперника быстро обошел его машину незадолго до финиша.

   Павла устало зарулила к Терновскому. В глазах напарника светилось удивление. Он явно не ожидал такого успеха. Пока что кроме «польского немца» лишь четверо участников не проиграли ни одного старта. Среди них были оба чемпиона «Инди-500» на «Мазератти» и «Альфа-Ромео», Джим Ригерс на своем «Мерседесе», и тот самый Алекс Вандеккер на «Деляж 8». Остальные участники уже успели испытать горечь поражения.

   Как раз последний из выше упомянутых счастливчиков и достался Павле в следующем заезде. Но перед этим отдыхающему гонщику довелось увидеть нечто интересное. Между заездами группа военных отошла к краю поля и занималась там осмотром окрашенной в защитный цвет армейской техники. Среди этих машин Павлу привлек один совсем не новый пикап. Марку угадать было трудно, но разведчика интересовала не сама машина, а установленный в кузове груз. Словно во времена вестернов оттуда глядел самый обычный шестиствольный «Гэтлинг». Кто-то из показывающих оружие генералу, прокрутил в холостую стволы. И тут Павла неожиданно для себя вспомнила похожую многоствольную систему, виденную ею в Москве на «Авиамаксе».

   «Ёлки палки! Мать в детсад! Новаторша хренова! Ракеты блин изобретала, а про «ковбойскую трупокосилку» и забыла. У-у! Склероз проклятый! Интересно, а есть ли у нас в Союзе такие раритеты. Может нам с Анджеем выкупить тут образец в каком-нибудь музее? Или прямо у армейцев. А что? Скажем для киносъемок нужно. А сами подключим асинхронный трехфазный и учить-учиться-учиться. Как завещал нам товарищ Ильич. Мдя. Могут не продать. Но кураторам-то я точно мозг просверлю, за два года такую систему можно и нужно создать. Хотя бы под пятилинейный Березинский патрон...».

   Это был шестой ее парный заезд на дистанцию в милю. Снова разогнавшись до шестидесяти миль в час, примерно на середине мерного отрезка она включала подачу аптечного наркоза в воздушный тракт компрессора «Рутс». Перегрузки вдавили ее в кресло, и о своей победе она узнала лишь по восхищенному щебетанию какого-то паренька, поздравившего с успехом. Когда вылезала из машины, Павла смеялась, и никак не могла остановиться. «Деляж» Вандеккера отстал всего на полкорпуса, но и этого хватило. Вот только штуцер переходника в этот раз пропустил в кабину порядочное количество «веселухи». Как раз перед стартом они с Анджеем сменили баллон на самый мощный из приготовленных, и сейчас она усиленно пыталась отдышаться.

   Алекс Вандеккер глядел на соперника волком. У края полосы стояла большая толпа, в которой Павла неожиданно увидела знакомое лицо. Две девушки со смехом переводили указательный жест с одного гонщика на другого и кричали - «Виннер!» - «Лузер!». Восхищение, естественно, относилось к Павле. А противоположный эпитет к неудачливому сопернику. Вандеккер тоже заметил их. Его лицо потемнело от гнева, и он быстро рванулся к обидчицам. Павла не успела и глазом моргнуть, как широкая мужская ладонь сильно и резко ударила по щеке подруги их с Анджеем недавней знакомой. Грубиян уже занес руку для второго удара, как сильная рука самбиста быстро перехватила и выкрутила ее. Стоящий рядом полицейский наблюдал все это с открытым ртом. Чуть в стороне в своей красной кепке стоял помощник распорядителя и тоже ловил ртом ворон. В этот момент упавшая на землю девушка поднялась на четвереньки. Размазывая кровь по лицу, и уперев руки в боки, она громко выразила драчуну свое презрение.

   - Ну что ловелас! Червяк навозный! Даже тут сумел опозориться! Только с велосипедистками тебе и соревноваться на твоем серебристом катафалке! Только беззащитных девушек и обижать! А встретил настоящего мужика, так сразу в штаны наложил.

   - Заткнись сука! А ну, пусти меня! Кто ты такой чтобы прикасаться к Вандеккерам. Я отправлю тебя за решетку, ублюдок! А-а!

   - Ах, вот ты как запел, мистер гонщик? Ну, что ж придется нам поинтересоваться мнением народа по поводу твоего поступка.

   «Я тебя, гада, научу как слабых бить! Семь шкур спущу и голым отпущу! В двадцатьпервом эти твари победили, но сейчас наше время! Время правильных людей! Поэтому хрен ему на весь макияж, а не цивилизованные разборки...».

   Веселящий газ сделал свое «черное дело» и разведчица, не задумываясь о последствиях, ринулась за справедливостью. Недалеко стоял Грузовой «Форд» с громкоговорителем и микрофоном. Павла широким шагом потащила захваченного на конвоирование хулигана на эту импровизированную сцену.

   - Джульетта пригласи с нами вот этого мистера полицейского и еще пару человек. Пора вам девушки уже привыкать к публичным выступлениям. Эй, мистер пойдемте с нами! Этому нужно положить конец!

   Приглашающе подмигнув девушкам, она кивнула в сторону трибуны. Её тут же поняли без слов, и в сторону трибуны потек людской ручей.

   - Что вы будете делать, мистер?

   - Буду взывать к справедливости народа.

   - Пусти меня, гад! Мне больно! Отпусти!

   - А девушкам приятно было чувствовать твои пощечины?! Расступитесь господа, дайте нам подняться! Благодарю вас.

   Когда извивающаяся в захвате туша Вандеккера была быстро закинута в кузов, Павла и сама рывком запрыгнула. Тут же, снова захватив правую руку Алекса, она подала руку поднимающимся в кузов девушкам.

   - Джули, что мы с тобой сейчас тут делаем?!

   - Лиз, все будет отлично! Это же один из тех парней, что спасли вчера меня на дороге. Сейчас он покажет этому ублюдку!

   К Павле уже бежала размахивающая рупором нескладная фигура помощника распорядителя, когда микрофон ожил.

   - Уважаемые граждане и гости города Чикаго! Все вы сегодня познакомились со мной. Я Адам Моровски. Обычный парень, каких много в Америке. Парень, который участвует в гонках и пока побеждает. Я сейчас обращаюсь к вам с вопросом. Имеет ли право гонщик бить зрителей во время автошоу?!

   - Отпусти меня! Ой! А-а!

   Вокруг трибуны уже собралась небольшая толпа, и распорядителю никак было не протиснуться и подняться в кузов. До Павлы донеслась его гневная тирада.

   - Мистер Моровски! Немедленно прекратите, или вас тотчас же дисквалифицируют!

   Но Павла только хмыкнула от этой угрозы.

   «Может я этого и хочу. Надо же мне выполнить один из этапов внедрения, после которого останется запись в полицейских архивах. Теперь и драку можно не устраивать. Только бы Анджей черной желчью не захлебнулся...».

   - Итак, господа перед вами призванный к порядку гонщик Алекс Вандеккер! Знаете такого?! Да-да, это тот самый Вандеккер, который в пяти заездах вышел победителем, и которого я сам только что победил в честной борьбе. Но он сегодня знаменит не только этим!

   Павла обвела суровым взглядом слегка притихшую толпу, и продолжила.

   - Только что, на глазах у многих зрителей, нескольких участников гонки, помощника распорядителя мистера Стакса, и вот этого мистера из полиции Чикаго, вот этот человек ударил одну женщину, и собирался ударить вторую!!!

   - Заткнись! Это не твое дело! Ай! Мерзавец! Ты! Не слушайте его! Ой!

   Толпа все увеличивалась, народ обступил откинутые борта «Форда» и внимательно вслушивался в звучащие из репродуктора слова. Сам Вандеккер, безуспешно пытался вырвать свою руку из цепкого захвата. Когда он начинал пинаться ногами, Павла чуть поджимала захваченную кисть, и Вандеккер кривился от боли.

   - За что вы ударили женщину мистер Вандеккер? Ответьте нам всем!

   - Кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы?! Ай! Мерзавец!

   - Вы готовы извиниться за свой поступок?!

   - Мне извиняться перед этой шлюхой?! Я требую адвоката! Господа! Он псих, и я требую вмешательства полиции! Встретимся в суде, ублюдок! Ой! А-ааа!

   - Чтобы ваш папа окружной прокурор сразу вытащил вас под залог, и потом неделями путал присяжных своей казуистикой? Все это будет, но чуть позже. А сейчас, не смейте грубить этой девушке! И пока вам нечего сказать, за вас расскажут те, кто наблюдал вашу подлость. Мистер полисмен, вы видели, как он ударил эту девушку?!

   - Сержант Гриффитс, мистер. Я действительно видел это. Только зачем мы обсуждаем это здесь, а не в участке?

   - Это ложь! Он подкупил этих людей! Ой! Где полиция, черт побери! А-а!

   - Я отвечу на ваш вопрос, мистер полисмен, но чуть позже... Девушки это правда, что он ударил вас?! За что он это сделал?

   - Я Джульетта Гроус, а это Лиз Кроули, этот мерзавец Вандеккер ударил Лиз всего лишь за то, что она назвала вас победителем, а его неудачником.

   - Все слышали?! Кто еще видел этот мерзкий поступок Вандеккера?!

   - Я видел!

   - И мы тоже!

   - Мерзавец посмел бить женщину! Гнать его в шею с гонок!

   - Точно! Подлец!

   - Вы не имеете права! Здесь не было суда! Это не законно!

   - Вот как? Значит, суд тебе подавай? О праве ты заговорил... Гм. А кто тебе самому дал право бить беззащитных женщин, а?!!!

   - Я подам на тебя в суд! А-а!! И пущу тебя по миру! Ты еще будешь лизать мне ботинки, чтобы только вылезти из тюрьмы! Ты у меня... Ой!

   - А у меня ничего нет и так. У меня уже нечего отбирать, даже с великолепными связями твоего папы прокурора. И теперь я отвечу на ваш вопрос, мистер полисмен... Вы спросили меня, почему я не веду его в участок?

   - Именно так, мистер.

   - Я это делаю потому, что такие люди как этот Вандеккер недостойны участвовать в нашем автошоу! Его низкий бесчестный поступок бросает тень на всех нас! На всех мужчин, кто пришел сюда! Прямо сейчас я прошу администрацию дисквалифицировать Вандеккера и выгнать его с гонок. Это не может быть жульничеством с моей стороны, потому что я уже лично победил этого человека, и сегодня пока не проиграл ни одного заезда. Один раз я уже одолел его, и уверен, что смог бы это повторить. Я не боюсь состязаний с ним. Но считаю, что Вандеккер не достоин больше состязаться и бороться за награды на этих гонках.

   Павла перевела дух и продолжила уже спокойнее.

   - И если вам покажется справедливым, чтобы я тоже был дисквалифицирован вместе с ним, то я соглашусь с этим решением. Пусть здесь сражаются за победу лишь самые достойные! Я, Адам Моровски, передаю подлого человека Алекса Вандеккера недостойного называться американцем и автогонщиком в руки полиции... А теперь расслабься, супермен.

   Последние слова Павлы потонули в аплодисментах и гневных выкриках.

   - Ты покойник! Моровски!!! Моровски, ты труп!!

   - Молчал бы лучше...

   Спустившись вместе с девушками с трибуны, Павла стала протискиваться через толпу. За спиной мистер Стакс в красном кепи все еще пытался восстановить порядок. Аэродром бурлил. А Вандеккер вместе с полицейским через строй насмешек двинулись в сторону главной трибуны. Откуда за нежданным шоу наблюдали слегка опешившие Марк Навара и сенатор Слэттери...

***

   Сергей сидел на этом совещании и отказывался верить своим глазам и ушам. То, о чем сейчас говорили по большей части знакомые ему люди, было невозможным. Память назойливо подсовывала ему совсем другие образы. Свет в глаза. Боль. Нудные и бессмысленные вопросы следователей.

   - ...Заключенный Королев. Вы признаете себя виновным во вредительской деятельности в ракетном институте?

   - Нет, гражданин начальник. Я ведь уже объяснял...

   - Молчать! Я тебя, падла, отучу под дурака косить! Последний раз спрашиваю...

   Мельтешение бумаг с казенными формулировками, резкая боль, настигающая с разных сторон, калейдоскоп окриков и вырастающих из-за поворота решеток. Новое пристанище - Новочеркасская тюрьма. Скудный паек. Разборки и драки с уголовниками. Снова боль.

   - Слушай сюда баклан! Теперь мы тебя тут перевоспитывать будем. Мы здесь таких «врагов народа» специально учим. Вон тех двоих фраеров видишь? Эти перековались уже. А сейчас троцкист, пайку свою взял, да на наш стол поставил. Ну как, понял меня, гнус болотный?!

   - Не понял!

   - Гляньте ка, православные! Еще один не понятливый к нам! Ну что ж будем ему растолковывать. Родину любить это тебе не пузо чесать...

   Схватка. Карцер, перевязки, допросы. Кошмар ожидания и голодная беспросветность этапа. Мелькающая размазанным пятном бесконечная дорога. И в конце навевающая мысли о ладье Харона туша парохода «Дальстрой». Цепочка заключенных мимо ощетинившейся штыками охраны быстро продвигается к трапу. В заполонившей сознание апатии лениво всплывают слова - «Оставь надежду всяк сюда входящий». И неожиданный и пугающий окрик в спину.

   - Заключенный Королев! Ко мне бегом!

   - Заключенный Королев статья пятьдесят восьмая часть...

   - Молчать! Вот предписание. Завтра отлет в Москву. Сегодня с конвоиром ночуешь в помещении охраны. Завтра за тобой придут. Вопросы есть?

   - Нет, гражданин начальник.

   - Череповецкий ко мне! Вот тебе документы на этого Королева. Сдашь его завтра под роспись. Сбежит... ты вместо него в тундру уплывешь. Все понял?

   - Так точно, товарищ лейтенант госбезопасности!

   - Гляди у меня.

   Сейчас Королев все пытался настроиться на продумывание поднятых на этом совещании вопросов. Ему хотелось работать. По-настоящему хотелось! Вот только не до конца зажившие ссадины и переломы то и дело отвлекали от спокойного анализа услышанного. Вернее мешали не они, мешала обида. Никто даже толком не извинился за все пережитое им. Просто сказали ему, мол, будете работать над важным секретным заданием и все. И все же сейчас извинения были уже не важны. Сергея ждали ракеты. Его ракеты...

   - Таким образом, в качестве первой ступени на новой ракете планируется применение связки из четырех твердотопливных ракетных ускорителей тягой по 500 кгс каждый.

   - Разрешите задать вопрос товарищу Дрязгову?

   - Конечно, слушаем вас товарищ Королев.

   - Михал Палыч, а почему вы не хотите сделать изделие полностью на жидком топливе?

   - Видите ли, Сергей Палыч, все дело в сроках. Установленные техническим заданием значения боевой нагрузки «изделия - 303» с имеющимся в нашем распоряжении парком ракетных моторов в частности с мотором РДА-1-150 использовавшимся на «изделии 212» и «изделии 301» в ближайший год недостижимы. Значительно более мощный мотор, предназначавшийся для «изделия-217 II» оказался очень сырым, а первые пуски нам предстоят уже в январе.

   - А что мешает вам вместо того мотора взять и использовать на одном изделии сразу несколько уже отработанных моторов ОРМ-65 или его новой модификации РДА-1-150?

   - Мы уже обсуждали с товарищами двигателистами варианты наращивания мощностей, и этот вариант также рассматривался среди них. Но все дело в том, что использование для старта трех собранных в пакет РДА-1 потребует коренной переделки самого изделия.

   - Кстати, и само изделие не поздно еще переделать, насколько я вижу фюзеляж и стреловидные крылья новой ракеты еще не готовы. А в случае использования пакета ЖРД мы сможем обойтись одним комплектом баков для топлива и окислителя, этот выигрыш вы учли?

   - Учли Сергей Палыч. Валентин Петрович, может, вы сами объясните товарищу Королеву наши двигательные перспективы.

   - Тут вот какое дело Сергей... Гм. Сергей Палыч. Пока нас с тобой не было, Леонид с Арвидом набросали пару достаточно интересных схем новых моторов. Первый пока назван РДА-2 на нем планируется получить тягу 1000-1300 кгс. У второго мотора РДА-3 тягу рассчитываем получить уже около трех тонн, а может и больше. И работы по этим моторам уже начались,

   - Так это же здорово!

   - Здорово-то оно здорово, но для стендовых испытаний оба будут готовы только через полгода не раньше. Леонид Степаныч расскажи.

   - Идеи нам подкинули разведчики, видимо кто-то за границей уже начал такие работы. Вот поэтому мы и не стали размениваться на промежуточный вариант, а сразу стали делать с запасом. В нашем проекте предусмотрена не только мощная основная камера мотора, но и четыре подвешенные вокруг нее на карданах камеры моторов управления...

   - Это было бы удобно в будущем, но зачем сейчас сразу столько всего наверчено? Не лучше ли было сначала отработать все по агрегатам?

   - Время Сергей Палыч. Время. По частям нам просто не успеть...

   Не дожидаясь ответа Королева, Давыдов с улыбкой Чеширского кота, обратил на себя внимание возвратившегося из опалы конструктора.

   - Я бы хотел дополнить эти резоны. Разрешите товарищ Королев?

   - Слушаю, вас, товарищ Давыдов.

   - Дело в том, что инженеры Душкин и Палло, предложили варианты схем новых моторов унифицированных сразу для нескольких систем оружия. По наиболее срочному заданию нам нужна боевая крылатая ракета весом главной ступени до двух тонн, и боевой нагрузки до полутонны. Большую массу для такой ракеты мы пока не рассматриваем из-за требования обеспечить авиационное и автомобильное базирование. Выделенный для наземной системы грузовик ЯГ-12, конечно, может поднять и большую массу, но часть его грузоподъемности займет пусковая установка и стартовая ступень. Вот поэтому использование простых и сравнительно дешевых пороховых ускорителей позволит нам получить изделие быстро и с требуемыми характеристиками. Кстати для авиационного варианта есть и другой двигатель. Это «Пульсар» профессора Стечкина РПД-1 с тягой триста килограммов. Пригодные для использования на ракетах образцы этих моторов мы сможем получить уже зимой. Так что сейчас использование нами РДА-1-300 и пороховых ускорителей вполне оправдано. А уже в новых ракетах мы сможем рассчитывать и на более серьезные технические решения.

   - И на какую же дальность рассчитана эта ваша сборно-разваливающаяся ракета?

   - Не «ваша», а «наша» ракета. Привыкайте, товарищ Королев, работать в коллективе... Более точно рассчитать все это предстоит уже вам, но пока речь идет о сотне километров при старте с земли. Кстати под те же моторы есть задания по разработке зенитных ракет управляемых по радио. А следующее изделие мы планируем запускать уже на дальность около трехсот километров. Это должно привести нас к созданию мощной большой ракеты для ударов по вражеским тылам, но до этого еще слишком далеко. Ваша же задача скромнее, создать прототип и научить его летать. У каждого из присутствующих здесь своя часть мозаики. Вот, к примеру, известный вам профессор Шорин, занимается наведением ракет и автопилотами, мы и приглашаем вас включаться в работу...

   - Ну что ж, с заданиями стало более-менее понятно. Тогда у меня вопрос к Михаилу Палычу. Как планируется производить сброс пороховых ускорителей, и какие варианты пусковых вы уже рассматривали?

   - Сергей Палыч, а вот эта тема как раз лишь недавно стартовала. Вот два начальных варианта. Листы с шестого по девятый. Тут как раз требуется ваше заключение.

   - Хорошо, будем разбираться...

   «Вовремя я вернулся. Еще бы год и пришлось бы мне младшим чертежником у Дрязгова работать. И хотя Миша человек чести, и перехватывать руль не станет, но чувствую, придется нам с ним делить КБ. Все заниматься всем не могут. Времени и сил на это точно не хватит. Ладно. Пора включаться в работу. Главное, в стране есть те, кому снова понадобились ракеты. А для ракет самое главное двигатели. Слава богу, Валя вернулся, а, значит, будем летать, мальчишки эти рисуют хорошо, но без Глушко ничего у них толкового не будет. В общем, начинаем работать...».

***

   В объявленный перерыв Павла протиснулась к стоящей у армейских машин группе военных. В кузове полугрузового «Форда» на высоком станке было смонтировано орудие, которому явно было не место в окружающем мире. Его век закончился еще во времена войны с Испанией. Кто догадался поставить древний «Гэтлинг» на вполне современный автомобиль Павле не было интересно знать. В ее памяти снова мелькнули похожие многоствольные системы, торчащие из крыльев, фюзеляжей и турелей самолетов и вертолетов. Послевоенная авиация особенно реактивная быстро нашла применение, казалось бы, навсегда забытой идее. И сейчас у нее появился шанс убедить советское руководство, что пора собирать эти камни. Не раздумывая, разведчик двинулся быстрым шагом в направлении весело беседующего с соратниками знакомого майора.

   - Майор Риджуэй, сэр! Извините, можно вас на минутку?

   - А, Мистер Моровски. Ну что, уже надумали поступать на службу?

   - Еще нет. Но я усиленно думаю об этом.

   - Вы ловко скрутили того мерзавца. Наверное, занимались борьбой?

   - Борьбой я действительно занимался. Но у меня появился к вам один вопрос на другую тему. Разрешите, сэр?

   - Я весь внимание.

   - Видите ли, сэр. Я хочу подарить несколько фотоснимков моему другу начинающему кинорежиссеру. Он хочет снять кино о том, как человек нашего времени попал во времена гражданской войны Севера и Юга.

   - Гм. А я-то чем могу вам помочь?

   - Сэр, это в ваших силах. Вон та машина с пулеметом Гэтлинга. Видите? Я не знаю, кто это придумал, но это замечательный образ для кино. Я очень прошу вас разрешить мне пострелять из него, и заснять на фото? Это оружие ведь не является секретным, и у вас ведь тут совсем рядом поле для стрельбы.

   - Гм. Вообще-то тут вам не Голливуд. Вот когда поступите на службу, такие вопросы будут решаться намного легче. Да и что получит армия, потратив на вас патроны?

   «Гм. А! Была-небыла! Гитлера все равно нам с ними вместе бить. Покажу я им один прикол. Мы, помнится в своем аэроклубе, хохмы ради, на трех Д-6 кислородный баллон из Ми-8 выбрасывали. Правда я только страховала тогда, но все же, главные моменты смогу показать».

   - А, Хотите, сэр, я за это на трех обычных парашютах приземлюсь прямо на поле не слезая с вон того мотоцикла?

   - Хм. Думаю, вы шутите. А если нет, то я удивлен, поскольку мне вы поначалу казались намного серьезнее. И если вы все-таки разобьетесь вместе с мотоциклом, то в чем будет наша выгода?

   - Выгода будет, когда я приземлюсь, а вы снимете весь прыжок на камеру. Я тут случайно расслышал обрывки вашей беседы с генералом. Если вы хотите убедить кого-то в правительстве в необходимости создания десантного батальона, то неплохо бы подкрепить свои предложения небольшой презентацией. Может быть небольшой кинофильм?

   - Хм. Вообще-то подслушивать чужие разговоры некрасиво, мистер Моровски, но вы правы насчет показа. Я уже начал думать об этом. И, вы знаете, мне нравится эта ваша идея с фильмом.

   Майор снова задумался.

   - Вот вам мое встречное предложение. Вы вместе с тремя нашими парнями изобразите четыре эпизода боевого парашютирования. Первый - спуск пулеметного расчета станкового пулемета «Браунинг». Второй - приземление отдельно мотоцикла и пары мотоциклистов. После отстегивания лямок парашюта, вы вдвоем быстро заводите мотоцикл и уезжаете из кадра. Затем эпизод с парашютированием миномета «Стокса-Бертрана» и расчета приводящего ее в боевое положение. Там ваша задача будет сесть поближе к мортире и просто поставить ее на лафет, остальное сделают наши парни. Последнее - этот ваш трюк с автомашиной. Когда вы спускаетесь прямо в кузов. Спрыгиваете из кузова на крыло кабины, захватываете ее и уезжаете. Мне хочется верить, что и это у вас получится. За вот такое представление мы готовы заплатить вам тысячу долларов гонорара. Ну и, конечно, в благодарность за помощь дадим вам пострелять из «Гэтлинга». А может, из еще какого-нибудь оружия. Но риск травм вы несете сами.

   - А если сломается пулемет или миномет?

   - Орудия сбросят наши ребята, это будет их ответственность. Ну как, вы согласны?

   - Да, сэр. Это меня вполне устраивает.

   - Тогда пройдемте к адъютанту, он составит ваш контракт.

   - Хорошо сэр, но меня скоро позовут на старт, поэтому прошу это сделать быстро.

   - Мы успеем.

   Через пару минут перед Риджуэем вытянулся рыжий лейтенант с папкой подмышкой.

   - Лейтенант Мэннинг, вот мистер Моровски. Да-да, тот самый «рыцарь дороги», и защитник обиженных девушек. Помогите нам с ним оформить двухдневный контракт на привлечение его в качестве инструктора по парашютному спуску.

   - Да, майор, сэр. Есть готовые бланки для контрактов с гражданскими. Через десять минут мы все ему оформим.

   - Моя машина вот тот темно-синий «Хадсон»...

   - Об этом уже знает весь аэродром. Теперь вы наша знаменитость. Кстати, если у вас начнутся проблемы с законом, смело обращайтесь в штаб второй армии. Вас здесь уже знают, и в любой момент помогут поступить на службу в части авиакорпуса. Идите мы вас найдем...

   - Благодарю, господа. Буду ждать.

   И Павла зашагала обратно на поле. День обещал быть интересным.

***

   Старый Йоганн Пешке утром делал вид, что не поедет на аэродром смотреть гонки. Когда молодые люди выезжали за ворота, он копался в саду, всем видом выражая свое равнодушие к суете автошоу. Но спустя час он достал из сарая велосипед и кряхтя покатил в сторону набережной реки. Спроси его кто-нибудь, зачем он это сделал, ответить он бы не смог. Наблюдая заезды «сына», Йоганн испытывал странные чувства. В какой-то момент ему начало казаться, что за рулем темно-синей машины сидит не шпион из Советской России, а действительно настоящий Адам. Вот он в очередной раз первым пересек финиш, зарулил к обочине и, выйдя наружу, потянулся словно кот. Адам тоже любил вот так вальяжно тянуться. Мимо прошла какая-то девушка, и парень задумчиво проводил ее глазами. Каждая новая победа «сына» наполняла Йоганна гордостью. Он стал протискиваться поближе, как вдруг услышал вскрик и громкий говор. Впереди что-то случилось. Немного погодя он увидел Адама уже в кузове грузовика, держащим за вывернутую руку какого-то парня одетого в щеголеватую черную куртку гонщика. А то, что началось дальше, Пешке наблюдал с изумлением. Поначалу в мыслях пожилого немца мелькнул страх, что вот сейчас мальчишку схватит полиция. Но минуты шли, а история становилась все интереснее. А когда из уст чекиста прозвучал призыв дисквалифицировать обоих гонщиков и Адам слез со сцены, Йоганн вдруг поймал себя на мысли, что он вырастил хорошего парня. Испугавшись собственных чувств, он поскорее забрался на сиденье, чтобы ехать домой. Чтобы там ни было, но сегодня этого парня никто не станет арестовывать. Хорошие парни нравятся людям, особенно такие. Несмотря на замеченную вначале неловкость, Адам был создан, чтобы покорять сердца. И это наблюдение Йоганна тут же получило подтверждение в услышанном им разговоре. Две девушки, идущие от сцены мимо Йоганна, возбужденно переговаривались, чуть приглушая голос.

  - Вот Лиз! За такого парня я бы вышла не задумываясь! Такой всегда готов помочь, никого не боится, и все чего он касается, превращается... Гм...

  - Во что превращается-то? В золото? Гм... То-то я гляжу Алекс Вандеккер аж засветился весь! Хи-хи.

  - Не знаю, как об этом сказать, чтобы ты меня поняла. Понимаешь, он словно ангел...

  - Брось подруга, просто признайся, ты в него влюбилась? Разве я неправа? А-ааа?!

  - Лизи-Лиззи, как будто тебе самой он не нравится? Бьюсь об заклад, ты попыталась бы у меня его отбить, если бы он закрутил со мной!

  - Вот еще! Хотя... Гм... Ты знаешь, наверное, ты права - рискнула бы. Согласись, в нашей дыре не встретить вот такого «рыцаря»?

  - Это точно. Говорят в той Польше, откуда он родом, до сих пор еще водятся последние «Дон-Кихоты». Устраивают меж собой дуэли на саблях из-за женщин. Эххх.

  - Ну, про одного из них мы точно можем быть уверены. Гляди ка, следующий заезд отложили на полчаса. Ну что, может, пойдем, перекусим чего-нибудь?

  - Давай. А я все же поищу его после гонок. Вдруг мне повезет...

  - Вместе поищем! Все должно быть по-честному!

  - Вообще-то я его первая увидела... Ну да ладно, подруги мы с тобой или нет, пусть сам выбирает, кто ему больше приглянется.

  - А если обе приглянемся. Хи-хи!

  - Какая же ты у меня еще глупышка, Лиз. За таких парней надо бы держаться обеими руками. Вот только жаль, что они в большинстве своем не любят сидеть на месте. Такие парни со своего рыцарского копья питаются. Настоящего дома у них нет. Это тебе не «вандеккеры», которые, до самой старости не вылезают из-под папочкиного крыла...

  - Угу. Катаются себе по свету такие «Моровские», как «перекати-поле»... Ладно тебе вздыхать, Джул. Пойдем лучше поедим, а то от этих страстей я чуть живая и чертовски голодная...

   Слушая этот восторженный трёп, Йоганн снова почувствовал странную гордость за «сына». Желание ехать домой пропало, и он решил остаться, и увидеть чем все это закончится...

***

   Вандеккера уже увезли на полицейской машине. Постепенно отходя от «веселящего наркоза» Павла, мужественно приготовилась к дисквалификации. В ожидании решения гоночного начальства, она равнодушно ловила на себе восхищенные взгляды женской части автошоу, и слегка раздосадованный взгляд Терновского. В этот момент объявили продолжение гонок. Приглашенному к главной трибуне «дорожному рыцарю» сурово и беспристрастно сделали последнее «китайское» внушение, подразумевающее его немедленную дисквалификацию в случае малейшей отсебятины. Весь облик защитника обиженных источал сплошное раскаяние. И вскоре разрешение на участие в последних заездах было им получено. Предчувствуя скорое завершение гоночных развлечений, Павла выкладывалась по полной, и все три заезда провела на пределе. В последнем, ее победу смог определить только фотофиниш. «Мазерати» главного фаворита c противным визгом замерло в трех метрах от расслабленно откинувшегося на спинку сиденья победителя. Услышав шутливо-гневный окрик Павла, устало приоткрыла глаза.

  - Моровски! Твою задницу! Какого дерьма тебя не было с нами в мае на «Инди»?! А? Ответь мне Адам?

  - Извини, Уилл, но каждому овощу свое время. У меня были дела в Канаде... И потом, выступи я тогда в «кирпичнице», и ты не стал бы в тот раз дважды чемпионом. Ну не мог я себе позволить такого избиения младенцев.

  - Значит, тогда ты не мог, а сегодня, значит, соизволил отшлепать меня? Ну ты и нахал! А знаешь ли ты, что из-за тебя наше с Флойдом пари в этот раз пролетело воздушным змеем?!

  - Да, ладно вам расстраиваться! И так уже во всей Америке девчонки засыпают с твоим и его именем на устах. Грех быть такими жадными. А на что вы там спорили?

  - На «Бурбон». Кто нам теперь проставится за успех?

  - Предлагаю скинуться всем, и выпить втроем, но это уже после гонки.

   «Потом буду дома рассказывать, с кем мы тут на троих соображали. Во смеху-то будет!».

  - Идет. Но имей ввиду, «мистер второе место Ванкувера», на кольце я надеру тебе задницу, так что ходить еще долго не сможешь.

  - Ради этого я дам тебе фору в полкруга.

  - Что?!!! Это я тебе, польскому грубияну, дам фору! Спорим на виски?!

  - Спорим, но не на виски, а на ящик пива. Умираю от жажды. А виски я тебя угощу забесплатно.

  - Ну-ну. Поглядим, так ли ты хорош на дорогах как сегодня на «взлетке». Пока, «перелетный гусь».

  - Флойду привет, не забудьте с ним оба сменить подштанники...

   «Гм. Точно угадал мой противничек. Такая у нас теперь работа. Как раз перелетный гусь и есть, Адам Моровски, он же Паша Колун, он же Пауль, он же Пол, он же «начлет», он же старлей... А от того навешенного Уилбуром очередного ярлыка мне почему-то сразу Валерка Гусакк вспомнился, аж сердце щемило. Тогда был он «гусем», теперь я им стала, словно он мне часть души своей передал умирая. Мдя. Но нельзя нам разведчикам расклеиваться, бой наш еще не закончен...».

   Неожиданный окрик в спину заставил обернуться.

  - Мистер Моровски!

  - В чем дело лейтенант Мэннинг?

  - Вот ваш контракт, но в наших парашютных планах есть изменения.

  - Что еще за изменения?

  - Майор Риджуэй только что разговаривал о вашем с ним соглашении с генералом Маккоем. В общем, было принято решение провести полноценные учения в составе роты парашютистов. Вот только подготовленных парашютистов здесь очень мало, а офицеры имеющие опыт прыжков только в авиационных подразделениях авиакорпуса. В то же время генерал, хотел бы обойтись именно пехотой. И вместе с майором они просят вас оказать им помощь с организацией этих учений.

  - А почему нельзя привлечь, умеющих прыгать пилотов.

  - Вообще-то вам это знать не обязательно, но я вам отвечу. Просто, с тем, кому будут подчиняться парашютные части, армия не может определиться с самой весны, поэтому лишние склоки нам тут не нужны. Вас устраивает такой ответ?

   «Приплыли. Апетит приходит во время еды. Без Терновского эту историю не сыграть будет. Мдя-я. И куда-то меня не в ту сторону засасывает все время. Вот жизнь-то пошла!».

  - Вполне. Гм. Однако, лейтенант, одному мне с этим точно не справиться, нужно еще несколько опытных инструкторов. Мой друг и компаньон Анджей Терновски имеет опыт обучения новичков и, конечно, может помочь, но даже этого нам будет маловато, нужны еще несколько опытных парашютистов.

  - Десять командиров отделений, два ротных сержанта и один командир взвода с опытом прыжков у нас найдутся.

  - Если я вас правильно понял, то остальными взводами командовать придется нам с Анджеем. А кто будет командовать ротой?

  - Конечно, майор Риджуэй.

  - Что там с самолетами для выброски десанта?

  - Об этом можете не беспокоиться. Пять трехмоторных «Форда Си-4» до ночи прилетят сюда из Бафало. Завтра в двенадцать тридцать утра вся учебная парашютная рота должна быть уже готова к групповому парашютированию.

  - Маловато времени на подготовку. И это притом, что сегодня еще не закончились состязания.

  - Сожалею, мистер Моровски, но с этим нам уже ничего не поделать. Таков приказ. Ну, так как, вы и ваш друг с нами?

  - О´кей, мы с вами, но обучение ваших «землероек» нужно начинать уже сегодня, если вы не хотите завтра примерять им «деревянную форму».

  - Что вам требуется для обучения?

  - Два самолета вместимостью не менее 16-20 парашютистов, чтобы можно было тренировать выброску сразу двух отделений с одного борта. Еще один самолет для выброски тяжелого оружия. Миномет, мотоцикл и пулеметные расчеты лучше будет выбрасывать отдельно. И еще нужны будут радисты и радиостанции.

  - Для чего вам радио?

  - По хорошему, надо бы снабдить компактными приемниками всех командиров отделений, расчетов и еще каждому взводному выделить по рации с радистом. Иначе получим вместо выброски боевой десантной части, суп с клецками. А майору лучше бы руководить выброской из связного самолета, который сможет сразу после группового парашютирования приземлиться на обозначенную десантниками площадку.

  - Насчет радиостанций мне необходимо уточнить, а связные самолеты здесь есть.

  - Да, вот что еще. Полевую офицерскую форму нам с Анджеем выдайте уже сегодня, чтобы мы привыкали ее носить, и чтобы обучаемые парашютисты, не задумывались нужно ли им слушать наши приказы.

  - С этим точно проблем не будет. Форму вам принесут прямо к машине, армейские парашюты вы получите вечером, когда гражданские покинут аэродром. Если у вас все, то вот вам еще один бланк контракта, для вашего друга, и можете уже начинать их заполнять. Контракты трехдневные, считая сегодняшний день. Вместе с временным удостоверением военнослужащего, до завершения контракта вы получаете знаки различия вторых лейтенантов пехотных частей. Контрактная сумма для вас составит две тысячи, и тысячу для мистера Терновски. В случае травм вам окажет первую помощь медслужба второй армии. Через два часа подходите к диспетчерской за согласованием порядка тренировок с майором Риджуэем.

  - Да, сэр.

  - Приятно видеть и слышать, что вы настроены столь серьезно.

   «Мдя. Вот блин! И как это меня угораздило? Ведь не хотела же сперва. Гм. Хотя три штуки «бакинских» всего за три дня, это очень даже нехило. Обязательно надо будет сфоткаться в форме, глядишь, и в Польше нам быстрее звания присвоят. А то шляхтич среди нас только один, так, пожалуй, и в капралы не сразу выбьешься. В общем, будем пользоваться моментом, кроме «Гэтлинга» обязательно нужно и другое местное оружие поюзать. Под это дело я и отчет для «Усатого» накатаю. Все толку больше будет от поездки. Гм. Как там у Филатова было - «Вот и шли вас обормотов в заграничные турне...». Может, они тут заодно дадут нам испытать нашу машину с какими-нибудь пороховыми ускорителями. Это чтобы наш американский след чуток «пожирнее» стал. А мы все это аккуратненько на фото бы засняли. Вот тогда нам в Польше точно гораздо легче будет договариваться ...».

***

   Под недовольный бубнеж Терновского Павла облачалась в форму пехотного лейтенанта, с легкой досадой. Дурацкие гетры поверх высоких ботинок в которые были упрятаны похожие на казацкие шаровары бриджи, болтающаяся где-то на целый лапоть ниже пояса кобура с тяжеленным «Кольт 1911» без единого патрона. И все это великолепие венчала никак не желающая нормально занять свое место и, по мнению Павлы не менее дурацкая, чем все остальное, пилотка. Скептически оглядев друг друга, и столкнувшись одинаково смущенными взглядами, напарники не выдержали этого зрелища и звонко расхохотались.

   - Матка Бозка! Ну и чучелами же мы с тобой смотримся, Адам!

   - Ага, на верблюда в лошадиной сбруе стали похожи. Зато мы теперь можем врага одним хохотом в могилу сводить!

   - Пся крев! Адам! Да нас потом в Польше засмеют. От этого позора нам же в жизни не отмыться!

   - Не засмеют, пан Терновски. Представь, чтобы тебе сказало местное общество, будь сейчас на твоей голове стандартная конфедератка? Прикинул? Вот то-то. У каждого народа свои традиции. Вон у немцев даже каски с рогами, и ничего...

   В этот момент откуда-то из-за спины выскочил суетливый человек, и громко затараторил.

   - Мистер Моровски! Всего пару вопросов для прессы. Поль Гали, корреспондент «Чикаго Дейли Ньюс». Скажите это верно, что сразу после этих гонок вы поступаете на службу армии Соединенных Штатов и уезжаете с секретной миссией в Китай?

   - А почему не в Индию?

   - Но я прошу вас прокомментировать эту информацию...

   - Анджей, тебе, где больше нравится служить? В Индии, Китае или в Антарктиде?

   - Адам, я не собираюсь давать ему интервью! Мистер Гали, мы заключили только временный контракт...

   - А чего ты перед ним оправдываешься? Неужели ты не знаешь, что свободная пресса всегда сама решает кого из интервьируемых, куда направить, и в какое дерьмо вляпать. Или я не прав, мистер Гали?

   - Мистер Моровски, напрасно вы так ироничны. Да, вы правы, среди репортеров часто попадаются совсем беспринципные люди, но наша газета всегда относилась к армии с уважением. Здесь на шоу очень многих впечатлил ваш достойный поступок, и поверьте, я искренне хочу помочь вам прославиться. Ну так как, вы сможете ответить на мои вопросы?

   «Ну, прямо «рубаха парень» этот тезка. Стоило отшить его разок, и сразу стал говорить по-человечески. Гм. Ладно, с четвертой властью лучше не ссориться...».

   - Хорошо, мистер Гали. Я отвечу на ваши вопросы, но лишь на те, которые не касаются закрытой информации. Да и времени у нас совсем немного осталось. Нам еще с мистером Терновски нужно обратно переодеться перед стартом.

   - А зачем вам переодеваться обратно? Мистер Моровски! Просто накиньте поверх формы свою гоночную куртку, и я вас сфотографирую. Читатели газеты будут весьма заинтригованы. Только представьте заголовок - «Армия побеждает даже на гонках!». Или «Гоночная победа лейтенанта Моровски». А?! Каково?!

   - Мистер Гали, куртку я так и быть одену и даже готов сфотографироваться у машины в форме, но давайте, договоримся. Без моего согласия вы не публикуете свои статьи. Я не хочу потом всю жизнь отмываться от ваших опечаток.

   С каждым ответом на вопросы репортера Павла чувствовала себя все глупее и глупее. Злилась, но ответила практически на все. Поль Гали был вне себя от счастья. Фото-сессия уже успела надоесть «армейско-гоночной звезде», как прозвучала команда распорядителей прибыть на старт, до начала кольцевой гонки оставалось всего минут десять. Павлу захватило волнение. Кроме ожидаемого конфуза на гонке, душу скребло опасение, что может не успеть к назначенному майором времени, для начала тренировок... Мотор немного погрелся на малых оборотах, пару раз взрыкнул на холостом ходу. Павла уже готова была отпустить сцепление и двинуться в сторону старта, как с правого борта раздался властный не терпящий возражения голос.

   - Мистер Моровски! Немедленно выключите мотор и следуйте за нами!

   Павла выключила мотор и недоуменно уставилась на стоящую рядом делегацию в составе пары полицейских и какого-то высокого мутного типа с лошадиным лицом и бараньим взглядом.

   «Ну вот, и все, приплыли. Закончилась моя командировка. Видать раскололи нас с Анджеем по самые гланды. А вот интересно сколько здесь дают лет отсидки советским шпионам? Мдя-я».

   - В чем дело, и кто вы такой?

   - Помощник окружного прокурора Вандеккера, Максимилиан Гаттон. Вы задержаны, мистер Моровски. Вы и ваша машина.

   «А-а! Это же привет от Алекса. Фу-у, напугали черти. А я-то уж перетрусила! Так даже лучше выходит. И позора на гонках сегодня не будет...».

   - Машина не моя, а моего компаньона мистера Терновского, это раз. И соблаговолите сначала предъявить мне обвинение, перед тем как надевать наручники.

   - Мы сами знаем в каком порядке выполнять свои обязанности! А наручники нам не нужны пока... Вы ведь пройдете с нами добровольно, не так ли?

   - Только получив обвинение. Так я жду вашего ответа ...гм... мистер Гаттон.

   «Гадтон тебе идет лучше. А вот смущенным и испуганным ты дятел меня точно не увидишь».

   - Вы пока обвиняетесь в нарушении общественного порядка и причинении побоев гражданину штата. А дальше все будет зависеть от вас...

   Павла кивнула Терновскому и, молча, пересела на заднее сиденье черного «Бюика». Ей все было ясно. Не ясно было, что там еще придумают папаша с сыночком, но общее направление их фантазии сомнений не вызывало. Уже отъезжая она слышала за спиной знакомый голос репортера.

   - Мистер Терновски! Это правда что вашего друга и компаньона Адама Моровски арестовали за его сегодняшний мужественный поступок?

   - Откуда мне знать! Пся крев! Как мне это все надоело! Да, отстаньте вы от меня!

   - Но разве вы не станете бороться снесправедливостью?! Ведь из-за этого ареста Мистер Моровски не сможет принять участие в гонке?!

   Продолжения беседы Павла уже не слышала, машина уносила ее вдаль от призрачных побед и поражений автогонки, парашютных прыжков и надежд на изучение «Гэтлинга»...

  ----------------------------------------

  Начальнику штаба Армии Соединенных Штатов

  Генералу Джорджу Кэтлетту Маршаллу мл.

  От майора М.Б. Риджуэя

  Временно исполняющего обязанности

  Начальника управления боевой подготовки армии Соединенных Штатов

  РАПОРТ

  Генерал сэр.

  Во исполнение вашего приказа от 15-го июля, и незамедлительно по прибытии на авиабазу Лэнсинг, мною начата проверка боевой подготовки частей 2-ой армии приготовленных для проведения плановых учений на Чикагских тренировочных полигонах. В рамках проводимой проверки, мои действия находят здесь полное понимание и содействие в штабе 2-ой армии и лично у генерала Ф. Маккоя.

  Предварительные итоги проверки приведения частей в готовность по тревоге привожу в прилагаемой к настоящему рапорту таблице №1. Предварительный общий вывод проверки - боеготовность частей высокая.

  В отношении проверенных мной планов предстоящих учений, со всей ответственностью утверждаю, что их детальная проработка и актуальность вызывает уважение. Запланированные учения сводной бригады, предусматривают кроме обычных стрельб, выдвижение подразделений в районы развертывания и тренировку встречного боя. Особо впечатляет демонстрируемая штабом 2-й армии координация служб тыла и обеспечения. В частности при запланированных сроках учений в одну неделю, количество подготовленных к использованию транспорта, топлива и учебных боеприпасов позволяют в полном объеме провести не только все запланированное, но и выполнить дополнительные задачи. В то же время мною замечены, неиспользуемые в силу устаревания действующих наставлений по боевой подготовке, возможности для повышения интенсивности учений.

  В связи с этими обстоятельствами, и в силу моих полномочий, в виде эксперимента мною инициировано проведение тренировки высадки парашютного десанта пехотной роты снабженной средствами усиления и транспорта. Командование и штаб 2-ой армии, в лице генерала Маккоя и полковника Мартина, согласилось с моими предложениями. В этих целях штабом 2-ой армии выделено до десяти единиц авиации, двести парашютов военных моделей, и полное оснащение парашютистов стрелковым оружием. В качестве средств усиления учебной парашютной роты выделены три миномета три станковых пулемета и семь мотоциклов для их транспортировки.

  Для быстрого обучения пехотинцев парашютному спуску и обеспечения безопасности означенной тренировки, предусматривается, как привлечение опытных инструкторов парашютного дела 2-й армии, так и привлечение в качестве инструкторов профессиональных парашютистов из числа гражданских лиц. В целях использования данного опыта для развития наставлений боевой подготовки армии, все этапы парашютной тренировки планируется отобразить в отснятом учебном кинофильме. Медицинскую поддержку проводимой парашютной тренировке обеспечат полностью готовые подразделения медслужбы 2-й армии.

  Следующий рапорт будет мной отправлен после тренировочной высадки парашютного десанта.

  С наилучшими пожеланиями и искренним уважением,

  Майор Мэтью Банкер Риджуэй

  --------------------------------

***

   Петровский засиделся допоздна. Заглянувший в штаб «на огонек» комиссар Вершинин ничем не выказал удивления. Командир и политработник знали друг друга уже много лет, и не нуждались в протокольных приветствиях.

   - Чаю будешь?

   - Наливай!

   - Сам нальешь, чай не барин какой. И печенья вон бери со сгущенкой.

   - Харя треснет.

   - Ты ее в зеркало видел?

   - Кого?

   - Да, харю свою видел?

   - А чего там глядеть?

   - Есть чего поглядеть Серега. Ладно, я! Я-то хоть дела бригадные принимаю! А вот на твою сушеную харю, с мешками выше щек, даже глядеть больно. Шел бы спать Ильич? А?

   - Вот чаю с тобой, полковник, примем, да вместе и пойдем. И бросай уже ты, «младокомбриг», за меня мою работу теребить! Ты у нас кто? Правильно - командир бригады! А я кто? Правильно - комиссар! Я хоть и не всю бригаду пасу, но следить за здоровьем личного состава это моя епархия. Моя! И ты в нее не лезь!

   - А ты следишь?

   - Слежу!

   - Только не за собой. Ладно, сиди тут сколько влезет. А пока ты, как сова, ночную жизнь ведешь, Маша твоя потерпит - потерпит, да и подаст на развод нахрен, чтобы о семье ты своей не забывал.

   - Не подаст, у нас с ней договор действует. Или ты не знаешь? Сам же вроде тоже с Ларисой заключал. Старые мы с тобой Вася, нам развода уже поздно бояться.

   - Хм. Ну, тогда впрягайся в вечернюю пахоту комиссар.

   - Наградные разбираешь?

   - Угу. Ты на Пашку Колуна еще не видел, небось?

   - Не, бог миловал. Чур, меня, чур!

   - Ну, тогда начинай кропить святой водой. На тебе, «красный мракобес», читай наградные на наше бригадное «чудо-юдо»...

   Комиссар углубился в чтение, изредка хмыкая, и не забывая отхлебывать из глиняной кружки. Горка печенья в вазочке неторопливо теряла высоту. Наконец, дочитав до конца, он поднял тяжелый взгляд на бригадное начальство.

   - И чего?

   - Все прочел?

   - Ну. И что ты этим хотел мне доказать? Что он воевал хорошо и пользу принес? Так я, Васенька, в этом и так не сомневался! Если в нем опытный в военном деле демон поселился, то и ничего удивительного в этом не будет.

   - Ничего удивительного, значит? Угу. Демон, значит...

   - Ты меня, Вась, его успехами не дразни - не дразни. То, что он за нас воюет, это уже хорошо. Это я честно по-коммунистически признал, и теперь больше не придираюсь к нему. И если, как ты мне рассказывал, он там своим занудством и фантазией пару сотен жизней наших парней спас, то перед чьим ликом он там свечки ставит, и в какую сторону кресты кладет, мне уже похеру! Я его правоту в одном признаю - летунов нужно лучше учить! ЛУЧШЕ! Сам, помню, под теми пластмассовыми трассами себя первый раз так неуютно почуял, что потом аж целую ночь спать не мог. А ордена эти... Подумаешь, пару орденов за два месяца. Ты вон и за пару недель один заслужил.

   - Ильич! Если бы не Пашка, не знаю, был бы вообще этот орден или нет. А то, как он со мной вроде как насовсем прощался в Булаке, до сих пор у меня перед глазами стоит. Нельзя нам такими ребятами бросаться, Серега. Нельзя, пойми! Мне бы сына вот такого как он, и больше никаких орденов и званий не надо. Еще лет пять-шесть и я бы ему спокойно бригаду передал. И спал бы себе спокойно в гробу, зная, что вот он Родину точно не просрет. И скажи мне, Серый, что я не прав?!

   - Прав, наверное. Парень он толковый. Воюет справно. Людей бережет. Вот только не знаем мы с тобой, что с ним дальше случится. Навсегда ли он таким останется, или его опять какая-нибудь хреновина изменит. Да и не можем мы с тобой этого знать. Только верить в него нам и остается. А это очень нелегко в вот так изменившегося человека верить. Вот так-то Вася...

   - Ладно, «Фома-неверующий». Пошли по домам. Нечего нам наш «надежный тыл» провоцировать. Но Пашку я все равно никому не отдам! Вернется, в комэски его выведу, и на цепь посажу. Образно говоря. Хрен его кто у меня заберет!

   - Хрен он еще сюда вернется.

   - А ну не каркай, комиссар!

   - Я в том смысле, что он уже птица вольная. Не захочет обратно в наши «ползунки».

   - А вот поглядим!

   - Поглядим. Ладно, пошли, Вась. Пустой этот спор.

   И двое друзей, почти синхронно зевнув, покинули центр бригадного могущества и, спустившись с крыльца, не спеша отправились к отдыхающей под усыпанным звездами небом бригадной «эмке».

***

   Машина проехала по зеленой аллее и притормозила у въезда в окруженный скверами квартал. Павла успела прочесть надпись «Университет Чикаго», и озадаченно хмыкнула.

   - А что мы делаем собственно здесь мистер Гаттон? Нас вроде бы ждет окружной прокурор.

   - Мистер прокурор, конечно, мог бы навестить вас и за решеткой. Но вам повезло, что для начала он решил с вами просто поговорить.

   - Но сюда-то мы зачем приехали?

   - Сейчас в университете проходит юридический форум, мистер Вандеккер скоро закончит свое выступление и примет вас. Кстати, здесь сегодня многие известные люди. Например, председатель комитета демократической партии графства Кук Патрик Нэш. Да и мэр Чикаго Эдвард Келли тоже здесь. И я искренне советую вам мистер Моровски вести себя сдержанно, и не портить этим уважаемым людям настроение.

   - Хм. А почему вы не могли пригласить меня в гости к прокурору уже после гонок? Раз уж мне все равно придется ждать мистера Вандеккера.

   - Кто вы такой, чтобы вас ждал окружной прокурор? А вот вы его сможете подождать. Тем более что победа на гонках вам все равно не светила.

   «Вот гад! Из себя меня вывести хочет. И еще мне совсем не понравился его тон насчет гонок. Словно проговорился о чем-то мерзком, только вот я не поняла».

   Увенчанное черепичной крышей серое готическое здание университета смотрелось мрачно и солидно. Чем-то оно напоминало магическую школу «Хогвартс». Павла недолго мучилась догадками, зачем ее привезли сюда, а не в полицию. На входе Павла заметила объявление о сегодняшнем Юридическом форуме. Гаттон оставил подопечного в холле, где стояло несколько кожаных диванов, а сам отправился на поиски прокурора Вандеккера. Пара полицейских осталась с задержанным, но за руки хватать его не стала.

   «Сделал гадость сердцу радость. Лишил, понимаете ли, оскорбителя своего сыночка участия в гонках, а сам пошел распинаться перед студентами-юристами. Посмотрите на него - ах какой он великий юрист! Весь такой из себя мудрый и величественный. Тьфу!».

   Послонявшись по залу, Павла присела недалеко от стойки администратора. Рядом какой-то мужчина с аккуратно подстриженными усами и клиновидной прической довольно громко общался по телефону. Павла невольно прислушалась и несколько минут спустя мысленно присвистнула.

   «Это я удачно зашла. Так, полицейские где там стоят? Угу. Далеко они и не слышат, это хорошо. Ни хрена себе у них тут движуха! А у нас-то в Союзе, небось, все по шконкам сидят и вместо прорыва в науке, корочку грызут и свои тюремные робы штопают. А то и вовсе кайлом машут. Мдя. Обидно. А вот «янки» молодцы, шевелятся. Жаль я тут ненадолго, и помешать им никак не могу, и узнать ничего не успею. Эх, жалко-то как!».

   - Да, мистер Ферми.

   - Наших запасов на это точно не хватит.

   - Даже для завершения первой серии опытов. Оксид можно получить во Франции.

   - Они возят большими партиями из колоний, но для нас он тоже не слишком годится.

   - Бельгийский лучше, да.

   - Из Конго? Может вам попросить мистера Силарда купить у них партию.

   - Да, так будет намного лучше!

   - Хм. А вот для этого наша лаборатория, к сожалению, недостаточно оснащена.

   - Да, понимаю.

   - Сами знаете. Мистер Ферми, тут одними счетчиками Гейгера не обойтись. Будем заказывать много оборудования.

   - Да, постараемся. Но сильнее всего мы зависим от сырья, это ведь очень не быстрый процесс.

   - О´кей. Буду ждать. Всего хорошего, мистер Ферми.

   В этот момент к стойке подошел, судя по форме и выражению лица, представитель «маленького, но очень гордого народа», и грустно поинтересовался на немецком.

   - Ну что, Артур, есть какие-нибудь успехи?

   - Так, по мелочи. В ближайшие год-полтора серьезной работы можно не ждать. А как твои успехи?

   - Привез тебе копию письма Силарда в Белый Дом. Вряд ли старина Франклин сразу примет это решение, но шансы у нас есть. Он ведь не может не понять - боши не должны получить ее первыми. Но без урана, мы будем ползти к цели как больные черепахи.

   - Есть шансы получить бельгийское сырье, так что не спеши расстраиваться. Кстати, Саул. Тебя не печалит то, что когда ее сделают, кто-то может пострадать и у тебя на Родине?

   - Где теперь моя родина, Артур? Когда в 35-м я бежал из Германии в Россию, то думал, что найду свою родину там.

   - Знаю. В прошлом году ты вроде бы еле ноги унес оттуда. Но теперь-то ты с нами.

   - Я-то с вами, а вот мои друзья и ученики остались там? Как там Ландау, Йоффе, Гинцбург, и другие? Может большинство из них давно уже в Сибири, я тогда ведь лишь чудом сбежал. Чудом...

   - Брось ты, Саул! Сейчас нужно о деле думать! А не вспоминать о глупых коммунистах. Пошли ко мне посидим, коньяка хлебнем. Это тебе поможет.

   «Офигеть! Даже не думала, что у нас там такая жопа с учеными-ядерщиками. Правда, этот Саул только предполагал, что большинство народа посажено. А это совсем еще не факт. Может, он вообще зря панику разводит? Угу. Как же зря! Я ведь, помню, когда-то про Флерова читала, как он письмами Берию закидывал, а тот до 42-го года все мариновал и никому о бомбе не рассказывал. Даже Хозяину! А ведь вроде не глупый мужик был «очкарик». Хреновая, в общем, складывается картина. Кстати у нас в Союзе урана не так уж много. Вроде бы где-то под Ферганой было месторождение, но точно не помню. Даже не знаю, что мне теперь делать. Остановить тут прогресс я точно не смогу. Продвинуть у нас тоже. Нихрена ведь не знаю я про эту бомбу, кроме того, что критическая масса урана 235 примерно от пятидесяти до стапятидесяти килограмм (в зависимости от степени очистки), а плутония 239 что-то от шести до девяти килограмм. И все. Но что-то со всем этим делать нужно! Понять бы еще, что делать? Гм. Кстати! А кто это были такие? Надо бы узнать, вот только как? Угу. Ясно как - включаем дурака. Сейчас нам ответит вот эта «птица-секретарь»...».

   - Простите мистер, а кто из этих людей был доктор Браун?

   - Вы ошибаетесь молодой человек. Это были руководитель металлургической лаборатории мистер А́ртур Ко́мптон, и мистер Саул Леви. А вы сами кого здесь ждете?

   - Мистера Вандеккера.

   - Минут через сорок завершится вторая часть выступления, и он выйдет.

   «Ну, хоть разобраться смогла. Только что мне теперь в Центр докладывать? Рассказать им, что в Штатах начались работы по урановой бомбе? А кто моим словам поверит? Да, Ферми и Силард, которого у нас называли «Сцилард» физики с мировым именем, и письмо он и Рузвельту видать уже накатали. Но что это нам дает? Как я буду Голованову заливать о своем «сверхнадежном источнике»? Сказать ему, что я, видите ли, страдая муками ожидания тюрьмы «по-пластунски» подслушала телефонную беседу? Бред! Так он мне и поверил. Наверняка ведь будет считать все это дезинформацией антарктической разведки. Мдя-я. Надо бы крепко подумать над этим. Кстати! Времени-то еще до хрена! Чего это я должна сидеть тут и ждать этого папашу Вандеккера?!! А?! Пойду ка я лучше поищу радиотехников. Может, хоть поставленную перед лейтенантом Мэннингом проблему радиофикации десанта решу. Да и отмазка у меня появится железная. Точно!».

   - А не подскажите, где я пока могу найти какого-нибудь специалиста по радиотехнике?

   - По радиотехнике? Гм. Можете выйти в парк, там как раз мистер Ребер проводит свои астрономические опыты. Думаю, он сможет ответить на ваши вопросы.

   - Благодарю вас, мистер.

   - Не за что лейтенант.

   Павла даже не стала спрашивать полицейских разрешения, чтобы выйти на воздух. Но те, лишь молча, последовали за покинувшим здание лейтенантом, готовые броситься за ним в погоню в случае побега. Кожаная гоночная куртка медленно нагревалась от мрачных фараонских взглядов.

***

   Снова стрекочет проектор. На небольшом переносном экране Гольдштейн просматривает хроникальные кадры парадов римских фашистов. Вид позирующего на балконе Муссолини вызывал тошноту. Борясь со своими чувствами главный режиссер «Звезды» продолжал помечать в блокноте наиболее интересные эпизоды, пригодные для включения в фильм. Эта работа утомляла Гольдштейна сильнее, чем съемки, но кинодокументалистика была его родным делом, и он не отступал.

   Потом киномеханик запустил новую пленку об Испанской войне. На экране франкистские самолеты бомбили испанские города. Плакали женщины. Вдоль дороги лежали тела погибших. Чем тяжелее были кадры, тем злее становился режиссер. Пару раз киномеханику пришлось повторно прокручивать выделенные им яркие моменты.

   В назначенный кинозалом ангар заходил Чибисов. Потоптался, поймал на себе яростный взгляд начальства и, ни слова не говоря, вышел вон. А Гольдштейн все смотрел и записывал. Записывал и снова смотрел. Сцены войны сменяли кадры отдыха детей в пионерских лагерях. Счастье в глазах мальчишек-планеристов. Занятия в аэроклубе на У-2. Потом обучение курсантов военных авиашкол. Танцплощадки, прогулки молодежи по набережным Севастополя. И снова Испания. Бои быков и фламенко. Радушные веселые лица и опаленные ненавистью к врагу глаза бойцов республиканской армии. В душном ангаре остановилось время. А по экрану все неслись и неслись кадры подходящих к завершению 30-х годов этого стремительного и безумного XX века.

   Когда киномеханик, попрощавшись, отправился спать, Гольдштейн еще долго сидел, упершись задумчивым взглядом в пустой потертый экран. Перед его внутренним взором проносились кадры третьей серии фильма. Эта серия была важнее первых двух. Именно ей предстояло стать вершиной трилогии. Ведь она должна была впитать в себя не ту жизнь, что уже стала легендой, а ту, что творилась прямо на глазах живущих людей. И хотя в новом фильме художественный вымысел все также густо разбавлял достоверные факты, но обманывать современников режиссер не хотел. Он собирался снимать «Живое кино». Такое кино, о каком мечтал с первого курса...

***

   На лужайке сквера Павла увидела, как вокруг украшенного длинным телескопическим объективом уродливого и, судя по всему, тяжеленного ящика на штативе, суетится молодой, чуть постарше Павла, мужчина. Человек был явно увлечен своим делом и не замечал окружающих. Его загадочный прибор вызывал у Павлы большое удивление.

   «Зуб даю, это не кинокамера. Хм. А рядом у него еще один ящик стоит. Судя по всему, парень целенаправленно сканирует солнце. Точно! Звезд то сейчас не увидишь, а солнце-то вот оно. И еще он вон на том экране что-то выглядывает. Упс! А не телекамера ли это у него?! И если да, то какой модели? То, что не оптикомеханика, это к гадалке не ходи. Диска-то нет. Значит какой-то довоенный Зворыкинский иконоскоп. Помню, в журнале каком-то я читала, что именно с середины 30-х у амеров «ТиВи» по-настоящему в массы рвануло. Мдя. А я тут со своими дурацкими вопросами по радиостанциям».

   - Эй, мистер! Доброго вам дня. Не помешаю? Я лейтенант Адам Моровски, армия Соединенных Штатов.

   - Хм. Не помешаете. Гроут Ребер. «Радиотехническая Корпорация Гэлвин»

   - Рад знакомству, мистер Ребер. Сожалею, если отвлек вас от дела, но не могли бы вы объяснить мне, что это за устройство? Похоже на телескоп только какой-то странный.

   - И я рад, мистер знакомству Моровски. А, давайте ка, мы проверим вашу сообразительность? Посмотрите на него вблизи, и скажите, чем это устройство вам сейчас представляется? И уже после я отвечу вам. Не бойтесь, оно совсем не кусается.

   Павла кивнула, и, нахмурив лоб, два раза обошла и тщательно осмотрела агрегат. Ее первое предположение укрепилось, но получило и серьезное развитие. Аппарат явно предназначался не только для наблюдения звездного неба, но и явно для съемки и видимо еще для чего-то пока не понятного. Блок с бобинами кинопленки нашелся, но где-то сбоку. Рядом стоял еще один ящик похожий на древние телевизоры, а на столике лежали фотографии солнечной короны, логарифмические линейки и транспортиры.

   «Интересный мужик и с юмором. Улыбается, видать решил выяснить уровень интеллекта молодого военного, то бишь меня. Ведь явно же, что Солнце снимать пытается, вон рядом и пленочный модуль у него нашелся. Сперва, он, стало быть, телекамерой нацеливается. Потом передает изображение на пленку и на экран. Чтобы можно было одновременно, и следить за звездным небом, и снимать его. Мда-а. А зачем ему все это? Гм. Ну, во-первых, он свои глаза и пленку бережет. Так и засветки меньше, и конкретные фрагменты снимать удобно. Есть еще вариант сделать сеть таких телевизионных телескопов с моментальной передачей изображений прямо в обсерваторию. Но это фантастический проект для 30-х, да и для 40-х тоже. Но вот если это действительно так, то парень прямо-таки, Галилео XX-го века. И как бы мне ему так ответить, чтобы не опозориться?».

   - Ну, как, мистер Моровски, есть какие-нибудь идеи?

   - Кое-что есть. Вы не против, если я начну с целей, которые могли бы достигаться таким оборудованием?

   - Гм. Ну, попробуйте.

   - Мистер Ребер, по поводу съемок короны Солнца, я думаю, все очевидно и не требует комментариев. Но давайте рассмотрим и другой вариант. Например, представим себе, что где-то за сотни световых лет от Земли произошла вспышка сверх новой звезды...

   Уже от первых слов прищуренные глаза чуть ироничного слушателя медленно стали расти в орбитах. Он явно не ожидал от этого солдафона такой интеллектуальной прыти.

   -... Возможности такой сети из телескопов, соединенных между собой, где-то проводами, а где-то и по радио, могут быть безграничными. Ведь можно будет не только быстро перенацеливаться на интересный участок звездного неба, но и быстро и точно проводить измерение расстояния до объекта, используя расстояние между камерами как основание треугольника, и выявлять другие параметры. Фактически можно будет получить огромный распределенный в пространстве телескоп. Правда, для этого нужно будет обеспечить постоянное наблюдение и моментальную координацию между отдельными узлами этой сети. Но ведь есть телефоны и радиосвязь, так что задача представляется вполне...

   - Подождите, лейтенант! Вы где-нибудь такое уже видели?! Откуда вы все это знаете?!

   «Один только раз по телику какую-то передачу об этом смотрела. Гм. И что мне сейчас отвечать этому товарищу фанатику астрономии? Мдя. Опять врать. Эхе-хе...».

   - Один мой канадский друг увлекался астрономией, вот он и развлекал меня этими идеями. После Олимпиады 36-го он загорелся использовать телевидение для наблюдения за звездным небом, но расстраивался о том, что качество изображения еще очень слабое.

   - А как зовут вашего друга, и где он сейчас?

   «И как мне назвать моего якобы друга. Гм. Классически врем дальше и не краснеем...».

   - Богдан Ступка его звали. Он потом уехал с группой альпинистов на Памир, да так и не вернулся. Говорили, что погиб под лавиной. Где-то в Польше остались его родственники, может мне удастся их навестить, вот только в Канаде он жил под фамилией матери.

   - Жаль, очень жаль... Если бы у меня был вот такой генератор идей, то мы с ним быстро придумали бы как решить эту задачу. Жаль. А вы сами, чем занимаетесь, мистер Моровски?

   - Да, вот, обучаю наших солдат прыжкам с парашютом. Кстати, а что за камеру вы используете?

   - Это пробный иконоскоп ортикон «Американской радиотехнической компании» создан в конце прошлого года. К нам в «Гэлвин» ее прислал из Нью-Йорка мистер Роуз, помощник мистера Зворыкина. Фактически я здесь все это тестирую на светочувствительность. Но, как правильно заметил ваш друг, качество изображения у этих систем пока еще так себе. В нашей компании есть и более старые опытные модели этих устройств, но они для этой цели совсем не годятся. А этот раз в двадцать мощнее. Хотите поглядеть на экран?

   - Конечно! Богдан столько про это рассказывал! - «Лицемерка старая!».

   Оживленная беседа двух технических фанатиков продолжалась с четверть часа. Павла успела задать Реберу и вопрос о заказе для армейских учений легких и малогабаритных приемников. Оказалось, что такие приборы, действительно, есть. В этом году «Гэлвин Мануфэкчеринг Корпс» приступила к разработке малогабаритных радиостанций для армии, но пока имелось лишь восемь промежуточных образцов использующих созданные в начале этого года новейшие малогабаритные пентоды и облегченные батареи накала. Опытная модель рации весила три с половиной килограмма и не имела нормального блока голосовой передачи. Вместо этого в ней использовался простейший ключ Морзе. Серийный выпуск этой тестовой недоделки не планировался, так как следующую модель предполагалось выпускать в виде полнофункциональной радиотрубки концепции «Ханди - Токи». Ребер был готов запросить у своего директора разрешения на тестирование армией части опытных образцов, и Павла быстро записала себе телефон Компании «Гэлвин». Затем ее настиг разведывательный зуд, в отношении возможности получения во временное пользование увиденной телекамеры. Но в этот момент голос помощника прокурора Гаттона потребовал возвращения мистера Моровски в институт, и беседа прервалась. Оказалось, что прокурору Вандеккеру осталось выступать всего двадцать минут, и он не собирается бегать за каким-то автогонщиком. И Павла продолжила свое ожидание в холе, поинтересовавшись у администратора, не проходил ли мимо А́ртур Комптон. Несмотря на риск, ей невыносимо захотелось и у него выспросить про возможности закупки солей урана для армейских арсеналов. Настигшая на аэродроме апатия растворилась без следа в гуляющем по жилам разведчика охотничьем азарте.

***

   Три дня назад капитан Супрун лично заехал в Житомир за тремя лучшими инструкторами Учебного Центра. А сегодня в выстроенном на новом аэродроме «Пустыня-1» строю, собрался весь будущий инструкторский состав первого в стране и еще даже толком не созданного авиационного училища реактивной авиации. Да и самой реактивной авиации еще толком не было. Вдоль стоянки выстроилась очень разнообразная и лишь частично реактивная техника. В одном строю замерли и перегнанные из Монголии латанные и штопаные истребители И-14 РУ, и большая группа таких же, как они мото-реактивных «Кирасиров». И несколько снабженных усиленными шасси и форcированными моторами УТ-2, явно предназначенными для обучения скоростным посадкам. И даже три снабженных новыми мото-реактивными ВМГ, обтянутых полотном и зализанных учебных бомбардировщика Р-6 РУ. Больше всего походили на реактивные машины будущего два учебно-тренировочных «Зяблика» с торчащими из стреловидного центроплана «Тюльпанами» и шасси с носовым колесом. Только что прибывшие пилоты отчаянно косили глазами на уже совсем скоро признающий их своими седоками «крылатый табун». Капитан вышел из строя, скомандовал равнение и строевым шагом двинулся к замершему на левом фланге начальству.

   - Товарищ комбриг. Инструкторский состав первого реактивного авиационного училища по вашему приказу построен! Исполняющий обязанности зам начальника училища капитан Супрун.

   - Училище, вольно!

   Строй остался стоять, как стоял, слух пилотов обострился до предела, а глаза упорно сверлили недавнего начальника НИИ ВВС. Комбриг Филин оглядел лица своих новых подчиненных. Большинство из них имели не только опыт полетов на мото-реактивной технике, но боевой опыт, и опыт инструкторской работы. И хотя сам он уже давно расстался с инструкторской работой, но отлично понимал какая ответственность очень скоро ляжет на плечи этих людей. Две недели назад он сдал все дела по НИИ ВВС Михаилу Громову. Не сказать, чтобы он был рад новому назначению. Многого из запланированного он все-таки не успел сделать. Так и не удалось пробить поголовную радиофикацию боевой авиации. За спиной остались не только успешно завершенные испытания, но и досадные неудачи. Была и гибель людей. Людей, с которыми он долгие годы создавал новую авиацию страны. Всего за какой-то год погибли Чкалов, Сузи, и еще несколько отличных испытателей. И самое обидное, что уходили одни из лучших. Была и другая обида. На его рапорты о недостатках в УВВС и даже в ЦК, на его предложения направленные в НКАП и командованию РККА, зачастую следовали невнятные ответы, а порой и просто зловещее молчание. Словно там чего-то ждали.

   Может, они ждали, что беспокойный комбриг-испытатель, наконец, сменит свою форму с голубыми петлицами на арестантскую робу, а может, и чего-нибудь другого. Но за последний год многие его начинания вязли в бюрократических тенетах. Многие предложения возвращались к нему назад в виде упреков «почему еще не сделано?». Но вот сейчас, ему почему-то стало уже неважно все это. Громов принимая дела, тщательно изучил все незавершенные предшественниками вопросы, и пообещал Филину работать над ними дальше. Они понимали и уважали друг друга. Конечно, были и размолвки, но оба всегда соблюдали взаимный такт. Теперь та работа осталась в прошлом. Впереди лежала неизвестность новой работы. Вернее не так. Направление этой работы было понятно, комбригу. Но в том, что ожидающие на этом пути, трудности потребуют изменить многие привычные представления, старый испытатель не сомневался. Поэтому сейчас ему было важно поймать «волну взаимопонимания» с подчиненными. Чтобы снова, как и до этого в НИИ, работать в унисон. И что сильно порадовало нового начальника училища, так это то, что из своего монастыря пришел он сюда не один. Сорокин, Супрун, и еще несколько молодых испытателей хорошо знали его, и на их помощь он и рассчитывал в первую очередь. Но своими для него, из стоящих в этом строю, должны были стать все. По-другому командовать Филин просто не умел и не хотел.

   - Товарищи. Народ и партия оказали нам с вами высокое доверие. Всего через какие-нибудь три года, из-под наших с вами рук, должны выйти первые по-настоящему реактивные пилоты. Те, кто будет летать быстрее и выше всех. Те, кто сумеет остановить любого врага. Это большая честь для нас и огромная ответственность.

   - И прежде чем мы сможем начать учить этих пилотов, мы с вами должны стать такими пилотами сами. Мы с вами уже многому научились, но придется освоить еще больше. Главное никогда не забывать, что от наших усилий зависят жизни людей и успех этого стремительного прорыва нашей страны. Я верю в вас. Вместе мы добьемся успеха.

   - Училище смирно! К первому учебному занятию, согласно утвержденного расписания, приступить! Вольно! Разойдись!

   .

   Пилоты покинули строй, и без спешки разобрались по группам. Сегодня полетов не ожидалось. Первые занятия должны были пройти в классах, под крышей наскоро сколоченных щитовых бараков. И комбриг вместе с молодыми лейтенантами невозмутимо отправился на первое занятие по теории реактивной авиации.

***

   На вопрос о Комптоне администратор лишь пожал плечами, заметив, что не видел, как тот выходил. Какой-то сидящий спиной черноволосый офицер негромко мурлыкал себе под нос красивым баритоном. Павла уселась к нему боком и вернулась к своей «медитации».

   «Небеса

   Такое место

   Где есть счастье

   Повсеместно...»

   Под ненавязчиво звучащий откуда-то сбоку расслабленный мотив в голове разведчика прокручивались различные варианты использования телекамер и телевизоров, для дистанционного управления оружием. Мысли все время съезжали на поиск идей по приватизации увиденного ортикона. Остужало фантазию новатора лишь понимание недопустимости компрометации основной миссии. Вандеккера все не было.

   «...Камень - камню:

   Здрасте! - Здрасте

   Вот вам Небо,

   Вот вам счастье...»

   В этот момент покой просторного институтского предбанника был резко нарушен задорным и бестактным окриком. Молодой голос был переполнен юмором и добродушием.

   - Эй! Снежо-ок!

   - Гляньте, парни! Делает вид, что не слышит нас!

   - Вставай Брауни! Ты, наверное, заблудился! Гы-гы.

   - Нет Джими, у него просто заклинило мозги. Опия обкурился вот и сидит.

   За все время выслушивания оскорблений, на светло-коричневом лице сидящего на диване первого лейтенанта с пехотными эмблемами не дрогнул ни один мускул. Глаза на темном лице невидяще уставились прямо в книгу. Он молчал, но не читал. Павла присмотрелась к статуе офицера и мысленно присвистнула.

   «Ух, ты! Натуральный репер! Откуда только он взялся? Судя по форме, первый лейтенант пехота. И эти длинноволосые «скинхеды» ну совсем не в тему к нему лезут. «Золотая молодежь», наверное... Умгх. И чего прицепились к парню? Сидит себе ведь никого не трогает! Меня вообще-то тоже всякие там «дажага-джагеры» и «мамберы» нашего времени бесили, но вот этот парень на тех «волнистых» ну совсем не похож».

   - Да, нет, парни! Он уже весь в своих фантазиях. Гляньте, ведь что читает?

   - Точно, зачитался. Небось, про голых теток.

   - Или парней. Гы-гы-гы!

   - Ну, ты погляди! «Смех сквозь слезы» Хью Ленгстон. Не знаю, кто тот писака, но думаю такой же «уголек», как и наш красавчик.

   - Ну, так что там «молочный кофе», тебе не встать самому. Нужна наша помощь? А-а?

   «Совсем что ли охренели эти студенты! Не бомжа ведь задирают гады, а офицера армии. Вот ведь уроды! Мдя. И при этом ведь считают засранцы свою страну «колыбелью свободы и демократии», а сами-то. У-у! Фашики недоделанные...».

   Еще пару минут Павла терпеливо наблюдала эту отвратительную сцену, но вскоре не выдержала. Меланхолично кивнув стерегущим ее полицейским, она сбросила с плеч свою кожаную куртку и быстро пересела на диван рядом с черным лейтенантом.

   - В чем дело парни?! У вас какие-то претензии к армии?

   - Армия тут не причем, сэр. Просто вот «этот» посмел явиться сюда без приглашения.

   - Я тоже без приглашения, ко мне есть претензии?

   - К вам нет, но «цветным» здесь не место.

   - Вы ведь студенты парни?

   - Мы-то студенты. Но черным здесь все равно ходить не разрешается.

   - Кто установил эти правила, и почему о них нигде не написано?

   - Лейтенант! Вы зря его защищаете. Мы все понимаем, армия она как семья, там все друг за дружку, но в этот раз вы делаете большую ошибку.

   - Благодарю. Я учту ваше мнение. А сейчас ребята, оставьте нас, пожалуйста, одних. У меня есть вопрос к лейтенанту.

   Недовольно скривившись, трое обалдуев, изобразили отдание воинской чести и, продолжая прерванную беседу, отправились в сторону выхода. Бросаемые на Павлу недовольные взгляды прожигали затылок.

   - Что вам угодно, лейтенант?

   - Второй лейтенант Моровски, учебная парашютная рота, вторая армия, Чикаго.

   - Первый лейтенант Дэвис, военное училище Таскиги, Алабама.

   - Можно по имени, я Адам?

   - Валяй, я Бенджамин. Ты первый офицер, который вне службы обратился ко мне, не забывая о вежливости, и согласился общаться по-простому.

   - Гм. Пустяки, не бери в голову. Бенджамин ты, наверное, многих тут знаешь в институте, не подскажешь мне, где я могу найти Артура Комптона.

   - Хм. Сожалею, но здесь я знаю только Рудольфа Карнапа профессора философии. Я к нему и приехал с письмом от отца. Поступал сюда перед армией, но так и не взяли.

   - Жаль. А что ты преподаешь в своем военном училище, если не секрет?

   - Военную тактику. А почему у тебя Адам пехотные знаки различия, парашютная рота ведь должна относиться к Авиакорпусу?

   - Да там пока такой дурдом с подчинением, что лучше даже не ломать голову. Весной говорят, хотели отдать парашютистов Авиакорпусу, сейчас нас переподчинят пехоте, а чем это дело закончится так и не ясно до сих пор.

   - Везет тебе.

   - В чем?

   - Разрешают летать.

   - Гм. Вообще-то полеты для парашютистов это лишь короткий и сравнительно редкий эпизод. Хотя летать я тоже научился. А тебя тянет в небо?

   - Третий год рапорты строчу о переводе в Авиакорпус да пока все без толку. Хотел стать пилотом-истребителем, но черному парню нелегко получить разрешение сесть за штурвал.

   - Ты прав, есть такая проблема. Хотя... я слышал, что в Великую Войну один черный парень все же летал в «Лафайет» во Франции. И, говорят, совсем неплохо сбивал «гансов».

   - Повезло ему. Сейчас все сложнее. И в ближайший год мне точно ничего не светит.

   - Не стоит падать духом, Бенджи. Получить гражданский летный диплом не пытался? Я-то сам недавно сдал экзамены в Милуоки.

   - Пробовал, но по нормальным ценам никто не станет учить черного парня вместе с белыми. Отец говорит, не спеши, скоро все изменится.

   - Твой отец прав. Скоро все изменится. На пороге новая большая война, уж там-то в пилотах будет вечная нехватка, и тогда о тебе точно вспомнят. А пока подписал бы ты своих друзей на покупку старого самолета, и обучался бы потихоньку в свободное время.

   - Хм. А деньги откуда?

   - Судя по тому, что твой отец дружит с профессорами, варианты имеются. Да хоть объявить сбор средств на создание добровольной черной эскадрильи.

   - Так нам и разрешит начальство.

   - Американские «Волонтеры» в Испании и Китае всего добивались сами, так что тебе пока грех жаловаться. Но вот если полыхнет где поближе к дому, неужели ты бы упустил случай и не попробовал стать первым черным комэском?

   - О странных вещах ты толкуешь Адам. Редко я встречаю вот такого как ты белого парня, который нормально бы относится к «цветным». Откуда сам?

   - Восточная Европа, родители жили в России и Польше, а я родился в Швеции, жил в Англии и Канаде, теперь вот живу в Штатах с отцом.

   - Помотало тебя. Счастливый. Много чего видел на свете. А мой отец выслуживался с самых низов. Только недавно стал полковником, но до генерала дойти ему будет нелегко.

   - Дойдет. Да и вообще вашим надо быть поактивнее. Уверен, когда-нибудь черный парень сядет и в кресло президента.

   - Не заливай. Гы-гы. Как же, прямо президента? Вот такого точно никогда не случится.

   - Случится, Бенджи. Иначе, зачем же наши деды воевали друг с дружкой в прошлом веке? В общем, поживем, увидим. Ну, мне пора. Желаю удачи Бенджамин.

   - И тебе удачи, Адам. Были бы все, такие как ты.

   - Лейтенант.

   - Лейтенант.

   В этот момент снова появился Гаттон и потащил «пленного» в большой зал с балконной галереей на уровне третьего этажа. Впереди Павлу ждали несколько человек. Знакомым среди них, был только Алекс Вандеккер. Его кривая ухмылка выдавала злорадство.

***

   На аэродроме кипели страсти. Уилбур Шоу, потребовал от администрации задержать начало шоссейной гонки до возвращения на старт Адама Моровски. Чемпион и слышать не хотел об изменении состава участников. Марк Наварра вместе с сенатором Слэттери, дав волю красноречию, пытались удерживать ситуацию под контролем.

   - Я не хочу участвовать в этом позоре!

   - Успокойтесь Уилл! Нет никакого позора. Мы не можем срывать запланированное шоу, только потому, что у пары гонщиков начались проблемы с законом.

   - По-вашему, сажать в тюрьму человека, который в одиночку спас честь всех гонщиков это не позор?! Если Моровски не освободят и не разрешат ему участвовать в гонке, то я отказываюсь ехать! Я всегда боролся честно и хочу честной победы и в этот раз. Да это всего лишь гонка свободной формулы и она не влияет на национальный чемпионат, но мне не нужна такая победа. Или все, или ничего!

   - Одумайтесь, мистер Шоу! Одумайтесь!

   - Марк перестаньте!

   - Сенатор! Но это ведь немыслимо!

   - Наварра! Вы же видите, вон уже с той же просьбой к нам идет и второй фаворит. Нужно принять правильное решение.

   - Давайте отложим гонку на один час.

   - Мистер Шевролле! Уж от вас-то я этого никак не ожидал!

   - Я тоже присоединяюсь к этой просьбе.

   - Ну, уж если и мистер Гроуди за это предложение, то я уже не знаю...

   Через пять минут трансляторы объявили гостям шоу, что по техническим причинам гонка переносится на час. Сразу после этого на летном поле резко усилилась торговля пивом. Несколько парашютистов порадовали скучающую публику. А механики усиленно копались в моторах, используя неожиданную передышку для подготовки к гонке.

   Лишь один человек с горестным выражением лица сидел на подножке своего автомобиля и не совершал никаких полезных движений. Этим человеком был Анджей Терновский. В душе разведчика был полный раздрай. Ехать за Адамом он не мог, иначе их экипаж будет снят с гонок. Выйти на связь с куратором он тоже не мог. Участвовать в гонке вместо Адама, Терновский не хотел. Что делать он не знал. Поэтому сидел с видом разоренного миллионера и смотрел перед собой невидящим взором. Единственное, что он успел сделать сразу после ареста Моровского, это предупредить того майора о первых потерях еще даже не созданной учебной парашютной роты. Майор приказал возвращаться к машине и ждать посыльного, и Анджей сидел и ждал, сам не зная чего. Мрак этой трагедии, написанный дюймовым шрифтом на лице гонщика, тронул сердце проходящих мимо девушек, и на потерявшего спокойствие второго лейтенанта пролились потоки слов поддержки и успокоения.

   - Анджей, вы узнаете меня?

   - Вы Джульетта.

   - Анджей, ну не надо так расстраиваться. Я уверена, что вашего друга спасут.

   - Кому нужен этот балбес, чтобы еще спасать его?

   - Напрасно вы так расстроились. Познакомьтесь это Лиз Кроули. Это Анджей Тер... Гм...

   - Терновски! Анджей! Очень приятно.

   - Извините, что мы вас тревожим, но все действительно будет хорошо! Я видела, что...

   - Что будет хорошо!?? Что вы там видели!?? Матка Бозка, да прекратятся эти мучения когда-нибудь или нет!

   - Вы не правы Анджей! Вам нужно гордиться вашим партнером!

   - Мне!? Гордиться этим... Этим! Да чтоб его там побрили наголо! Знать его больше не желаю!

   - Анджей, вы ведь это не всерьез. Я все вижу - вы хороший. Вы любите вашего друга, просто вам обидно, что из-за этого гада, Вандеккера, ваш друг не сможет участвовать в гонке. А ведь без него победить будет очень трудно. Но если гонку задержат, то все еще может получиться. Он ведь может и успеть. Правда, Лиз?

   - Точно может! Выше голову, мистер Терновски. Кстати, если вам негде будет сегодня переночевать, то я приглашаю вас к нам в гости. Мы живем на набережной. Хи-хи...

   Слово за слово, и через десять минут поникшая голова разведчика значительно уменьшила свой угол наклона. Этому способствовали еще и некоторые сведения, принесенные посыльным от майора Риджуэя. А еще через пять минут вместе с прибывшим армейским механиком Терновский приступил к подготовке авто к заезду.

***

   Поль Гали замер на галерее, рассматривая сверху очередную сенсацию. Напротив застывшего по стойке вольно гонщика стояло несколько господ в дорогих костюмах. У входа в зал замер полицейский, а ближе к окну на стуле сидел недавний невоспитанный соперник Моровского по гонкам. Лицо Вандеккера было мрачным, на скулах гуляли желваки. Он явно хотел поучаствовать в беседе, но суровая отповедь начальства, заставила соблюдать тишину. А одетые с подчеркнуто аристократическим стилем мужчины занимались бесцеремонным обсуждением задержанного, балансирующим на грани насмешки.

   - Это и есть твоя «восходящая звезда автоспорта», Чарльз?

   - Сын говорит, что он серьезный соперник, а я доверяю Алексу. На гонках Моровски хорош, но вот вести себя в приличном обществе молодого человека явно не учили. Представь Эдвард, он по трансляции обвинил Алекса в нарушении закона.

   - Смельчак. Зная тебя, могу предположить, что это обойдется ему и его семье совсем не дешево.

   - Не смельчак, а скорее неопытный юнец. Впрочем, у молодого человека есть шансы решить эту проблему. Если только он покажет нам достаточный уровень понимания. Мистер Гаттон, представьте нас.

   - Знакомьтесь, мистер Моровски. Мистер окружной прокурор Чарльз Вандеккер. И мистер мэр города Чикаго Эдвард Келли.

   Корреспондент как раз осторожно выглядывал между стоек перил, и вдруг, неожиданно, встретился взглядом с недавним знакомым. Моровски явно узнал его.

   «Ну, прямо сплошная аристократия собралась. А мэр тут зачем? Хм. Видать в качестве тяжелой артиллерии - это чтобы у меня бедного последних иллюзий не осталось. Да-а, хорошо же они за меня взялись. О! И «папарацци» тут как тут. И, судя по всему, он тут единственное неангажированное лицо. Гм. Ладно, поглядим, куда ветер подует...».

   - Рад знакомству господа. Чем обязан?

   - Обрати внимание Эдвард, он еще пытается играть, и надеется, что кто-то здесь это оценит.

   - Чарльз, он все-таки смельчак. И что это у него там под курткой? Он что военный?

   - Да нет, Эдд. Я слышал, он собирается поступить в армию сразу после гонок.

   - Это правда, сынок?

   «Между прочим, контракт мой никто не отменял. Жарковато тут, пожалуй, сниму ка я куртку, пусть эти штафирки оценят мою выправку. А вот когда за мной приедет майор Риджуэй. А он приедет. Вот тогда-то мы узнаем, кто тут кому сынок...».

   - Вы случайно не уснули мистер Моровски? Что там насчет вашей мечты об армии?

   - Об этом чуть позже господа. Давайте ближе к делу, чего вы на самом деле от меня хотите?

   - Наглец?

   - Чарли. Я думаю, он просто еще не понял куда попал. Секретарь мне доложил, что в Чикаго мальчик жил всего лишь год, за это время не успеешь набраться ума.

   - Определенно так, Эдвард. Хм. А от вас, мистер Моровски, нам нужны сущие пустяки. Вам нужно будет всего лишь дать интервью в газете, что все произошедшее в Лэнсинге лишь глупое недоразумение. И что, не сами вы, не те девушки не имеют каких-либо претензий к Алексу Вандеккеру. Вам все ясно? Или вам уже надоели ваши гонки?

   «Угу. Все у них тут продается и все покупается. А что не покупается, то исчезает бесследно. И у крыльца не просто так машина с теми «пижонами» торчала. Судя по всему, в этом гадюшнике, все вопросы решаются гораздо проще. Откажусь, здесь за меня возьмутся ребята из мафии. В общем, добро пожаловать в Чикаго! Мдя-я...».

   - Не очень. Предлагаете мне снять свои обвинения и предстать перед читателями газет в роли безответственного болтуна?

   - Зачем так грубо. Просто признайтесь в своей ошибке и все. И тогда ваши мечты об армии могут сбыться. В противном случае, нам с мэром будет, очень жаль вас ...

   - Так уж сильно не рассчитывайте на это, мистер прокурор. Ведь я уже сейчас нахожусь на службе армии Соединенных Штатов, и в данной ситуации не имею права давать никаких интервью газетам без разрешения начальства. Предлагаю заново познакомиться, второй лейтенант Адам Моровски. Вдобавок штаб уже знает об этом инциденте, и готовит иск на мистера Алекса Вандеккера за провокацию беспорядков и нанесение побоев другим гражданским лицам на территории военного объекта.

   - Чушь! Эдвард не слушай его! Эх, мистер Моровски - мистер Моровски. Жаль что вы такой непонятливый. Ваш отец этого точно не оценит. И мой вам совет, даже не пытайтесь играть с властями в эти игры. Вы ведь не успели поступить на службу, и значит не нужно затягивать этот фарс. Один мой звонок в штаб, и на вас повиснет новое обвинение. Вы ведь прекрасно понимаете, что никто не станет подавать в суд на Алекса Вандеккера. Скорее он сможет привлечь вас за побои и клевету. Но есть ведь и более простые решения...

   «Слабину ищет гад! Не просто так он отца помянул. Но запугать меня - монгольского ветерана и коммуниста... гм... комсомольца у тебя кишка тонка. Буду, гнуть свое».

   - Привлечь лейтенанта армии? Гм. С этим у вас будут серьезные проблемы. Кроме того, вам будет нелегко дать отвод нескольким сотням свидетелей. И позвольте личное мнение. На мой взгляд, вы отвратительно воспитали вашего сына. Таких, как Алекс Вандеккер, надо перевоспитывать на общественных работах, или в армейских подразделениях.

   Весь облик Папаши Вандеккера тут же разительно переменился. Теперь над Павлой нависало не добродушное лицо представителя судебной власти, а разъяренная пиратская рожа.

   - Хватит!!! Придержите свой язык мистер Моровски! Вы еще не в камере, лишь по моей воле. Даже если вы уже поступили в армию, это ничего не меняет. И если для возмездия за вашу клевету Алексу потребуется тоже поступить на службу офицером, то он поступит, не сомневайтесь в этом. Это возможно Эдвард?

   - Мы что-нибудь придумаем, Чарльз. Но, лучше давайте решим все здесь и без армии.

   - Вот видите, Моровски. Вам даже в армии не удастся скрыться. Кстати, до армии вам еще нужно дожить. Так что хватит дискуссий! Текст интервью уже готов, он не обсуждается. Можете начинать его разучивать. Если не согласитесь напечатать это опровержение, то скоро вам придется ползать в грязи по команде Алекса.

   «Напугали ежа... Во-первых, я здесь не задержусь, а во вторых этот Алекс и, правда, задохлик какой-то. Впрочем, армейское воспитание ему точно не повредит...».

   - Даже с вашими связями в Вашингтоне, сильно сомневаюсь в этом, мистер прокурор. Впрочем, если мистер Вандеккер попросит прощения у девушек, то могут быть варианты...

   Тут уже не выдержал Алекс, агрессивно вскочивший со своего места.

   - Мне просить у них прощения!? Да я лучше отправлюсь под пули, чем попрошу прощения у этих шлюх! А когда я стану твоим командиром, ты, польская тварь, пожалеешь, что вообще родился на свет...

   Напряжение быстро нарастало. Поль Гали поглядывая с «галерки» сосредоточенно строчил в свой блокнот. В этот момент грозная фигура командующего 2-й армии выросла на пороге зала, окруженная свитой в военной форме. В зале сразу стало тесно. Павла резко закинула на подоконник недавно снятую из-за жары гоночную куртку и вытянулась по стойке смирно.

   - Кто это тут рвется под пули и собрался командовать?! Та-ак, знакомые лица. Моровски!!! Вот вы где?! Почему вы еще не на тренировках лейтенант?!

   - Генерал сэр, возникли некоторые проблемы...

   - Очень интересно! Расскажите мне о них поподробнее.

   Немота присутствующего в зале начальства продержалась несколько секунд, и в дело вступил мощный поставленный голос окружного прокурора.

   - Простите генерал, возможно, вы просто не в курсе, но это чисто гражданское дело. Речь здесь идет о нарушении статей законодательства штата. Дело в том, что автогонщик Адам Моровски...

   - Вандеккер!!! Я не знаю никакого автогонщика Адама Моровски! Я знаю лишь второго лейтенанта Адама Йоганна Моровски. Заключившего вчера контракт с армией Соединенных Штатов и исполняющего обязанности командира учебного парашютного взвода! И находившегося сегодня В КОМАНДИРОВКЕ на аэродроме Лэнсинг. Только его я знаю! Какое вам тут еще гражданское дело?!!!

   «Упс! Оказывается, не я одна тут в прошлое путешествую. Вроде бы только сегодня с Анджеем тот контракт подписывали. А, поди ж, ты. Было сегодня - стало вчера. Не зря меня тогда удивило, что стоит только дата окончания контракта. Гм. А майор-то жук, оказывается. Взял да и вписал в документ вчерашнее число. Мдя-я... Армия это сила».

   - Простите сэр, но мы ничего об этом не знали...

   - Как это не знали?! Здесь у кого-то проблемы с глазами?!! На лейтенанте военная форма офицера армии Соединенных Штатов. В кармане у него удостоверение военнослужащего. Лейтенант! Вы что же не объяснили во время ареста, что находитесь на службе?

   - Простите, генерал, сэр. Я представился мистеру прокурору по всей форме. Кроме того никакого ареста не было. Вероятно, имеет место какое-то недоразумение. Не так ли мистер прокурор?

   - Да, генерал, налицо глупейшее недоразумение. И, разумеется, гонщик... Э-э... лейтенант Моровски может быть абсолютно свободен.

   - Хм. А что тогда здесь делает полиция?

   - Разрешите доложить?

   - Докладывайте лейтенант.

   - Генерал, сэр. Полиция попросила меня дать показания о нарушении одним из гражданских лиц правил поведения на военном аэродроме. И поскольку я в силу обязанности любого офицера армии пресекать беспорядки вблизи военных объектов, лично передавал нарушителя в руки закона, меня вежливо попросили прояснить некоторые моменты. О данном факте майору Риджуэю должен был доложить мой сослуживец второй лейтенант Анджей Терновски.

   - Коул, это так?!

   - Это правда, генерал сэр. Информацию от лейтенанта Терновски мне передал майор Риджуэй.

   - На будущее, лейтенант, учитесь лично докладывать обо всем. Хм. Тогда причем тут озвученное господином прокурором заявление о каком-то нарушении?

   «Хм. А вот сейчас, верну ка я этим господам должок за все эти наезды. Или я не «парторг запаса» с многолетним опытом борьбы со словоблудием...».

   - Речь идет о том самом нарушении гражданского лица Алекса Вандеккера на авиабазе Лэнсинг-Филд. Генерал сэр. Кроме того, господин прокурор с разрешения господина мэра предложил вместо уголовного наказания Алекса Вандеккера, направить его служить в пехотные части вверенной вам 2-й армии. Свидетелем этого разговора является мистер репортер.

   На этот раз Поль, не скрываясь, показался во весь свой рост на «галерке» задравшим головы собеседникам. И словно бы так и надо, несколько раз щелкнул затвором своего «Кодака». А Павла, с наивным видом, закончила свое выступление.

   - Кстати, генерал сэр. В этом случае я считаю бессмысленным подавать вам рапорт о преступлении гражданского лица, и буду считать инцидент исчерпанным. Я также уверен, что при таком развитии ситуации, армии не придется подавать в суд на Алекса Вандеккера за ту драку на аэродроме. Да и обиженные девушки также заберут свои иски.

   При этом она незаметно подмигнула генералу, и на каменном лице командарма неспешно расцвело подобие улыбки. Маккой был опытным политиком и тут же принял подачу.

   - Отличное решение проблемы! Хм. Армия совершенно точно не будет против того, чтобы замять это тухлое дело вот таким патриотичным способом.

   - Генерал подождите! Лейтенанту все это послышалось! Ни я, ни мэр не выносили таких предложений. И Алекс Вандеккер совсем не собирался поступать на службу.

   - Бросьте! Я сам только что слышал его воинственный клич. Не обещаю отправить его под пули, но это патриотическое заявление полностью подтверждает слова лейтенанта. Продолжайте лейтенант. И, кстати, а что вы еще тут делаете?! Вам уже давно пора быть на аэродроме!

   - Генерал, сэр. По распоряжению майора Риджуэя, и в целях подготовки к учениям, я был занят поиском необходимых для обеспечения учений малогабаритных радиостанций. В частности, по словам мистера Гроута Ребера, «Радиотехническая корпорация Гэлвин» готова предоставить нам 7-8 малогабаритных опытных радиостанций и четыре новейших ранцевых радиостанции армейского типа. Настройку на единую волну нам сделают к завтрашнему утру, если вы подтвердите заказ на аренду оборудования и штаб армии внесет залог. Сразу после этой беседы я собирался звонить в штаб 2-й армии лейтенанту Мэниннгу для согласования заключения контракта с подрядчиком. А мой рапорт об этом будет у вас на столе через полчаса после возвращения в часть.

   - Очень хорошо лейтенант. Подтверждение вами получено. Звоните Мэниннгу, и чтобы через четверть часа вы уже были на аэродроме и приступили, наконец, к тренировкам. Вы меня поняли?

   - Да, сэр!

   - Сержант! Проводите лейтенанта Моровски до телефона, и сразу после звонка в штаб отвезите его на второй машине до аэродрома. Его там очень ждут...

   Кислые лица гражданского начальства и новоявленного рекрута, свидетельствовали о совсем неожиданном развитии этого сюжета. Генерал был спокоен и деловит.

   - Господа, давайте завершим это дело. У лейтенанта Коула есть собой бланки, так что заявление о поступлении на службу мистер Вандеккер напишет прямо сейчас, тогда мы будем считать этот инцидент полностью исчерпанным, и не станем подавать в суд. Ну, или мы можем продолжить с ним беседу здесь недалеко в отделе военной полиции штата?

   - Генерал. Может быть нам не стоит, так торопиться? Алекс Вандеккер уже осознал свою ошибку, и впредь будет вести себя гораздо осмотрительнее...

   - Да, неужели?!

   - Уверяю вас, этого больше...

   Генерал сделал рукой останавливающий жест, нахмурившись, оглянулся на спустившегося по лестнице борзописца из «Дейли Ньюс», который высунув язык, строчил в блокнот наброски очередной сенсации.

   - Эй, мистер! Вы ведь репортер?

   - Да, генерал. Поль Гали «Чикаго Дейли Ньюс». К вашим услугам.

   - Мистер Гали. Как вам кажется, отказ американского гражданина от публично им высказанного желания поступить на службу в армию, будет способствовать гражданской и политической карьере этого гражданина?

   - Я о таком раньше не слышал, генерал. Думаю, на американском континенте у такого человека будет мало шансов на успех. В любом случае такой факт наша газета осветит с большим интересом.

   - Замечательно. Вот видите, господа. Свободная пресса описала нам перспективы этого дела. Не будем больше терять времени.

   - Генерал я прошу вас дать мне интервью сразу после окончания этой беседы!

   - Непременно...

   - Господа стойте! Генерал подождите! Вопрос ведь уже решен. Если армия заберет свой иск, то прямо сейчас Алекс Вандеккер подпишет свое заявление о поступлении на службу. Два месяца вполне достаточный срок для компенсации...

   - Год. Минимум полгода. Коул, давайте сюда бланки я подпишу. Оставайтесь здесь до самого конца, и не забудьте вручить этому молодому человеку направление в часть.

   - Да, сэр!

   На лице прокурора застыл тоскливый оскал смертельно раненого койота. Дело, казавшееся ему проще «хот-дога», вдруг оказалось сложнее кулинарного чемпионата. На своего сына Вандеккер старший старался не глядеть, а тот изумленным взглядом искал глаза отца и стоящего рядом мэра. Генерал первым нарушил молчание.

   - Ну что же, я рад господа, что это досадное недоразумение окончательно разрешилось к всеобщей выгоде. Позвольте откланяться, меня ждут в штабе. Мистер мэр. Господа. Имею честь.

   - Всего хорошего, генерал.

   Когда дверь со стуком захлопнулась за высокой фигурой Маккоя, в зале повисло тягостное молчание. Алекс Вандеккер с пустым взором подписывал составленные лейтенантом бланки документов. А в глазах окружного прокурора горело жгучее желание мести...

***

   Павла шла второй. Уилбур Шоу на своем «Мазератти» шел за ней третьим, и не отпускал ее «Терраплан» с самого начала гонки. А путь к лидерству ей надежно перекрыл второй фаворит. Шансов на победу было немного. На старте ей повезло, лидирующее место сходу занял Флойд Робертс на «Альфа-Ромео». За ним ей удавалось держаться, а вот так плотно идти за «Мазератти» Шоу это вряд ли бы получилось. Шоу лишь самую малость задержался и его машина большую часть гонки «дышала в затылок» лидерам. Флойд играл в игру «попробуй обойди», постоянно мешая маневру конкурентов. На коротких прямых он умышленно сбавлял максимальную скорость задолго до следующего поворота. Тем самым он сберегал силы и нервы себе, одновременно нагнетая напряжение у соперников. Павла, наконец, прочувствовала всю прелесть шоссейной борьбы. Пот лил с нее градом. Самое страшное, чего она ждала, это запотевания стекол противогаза. По счастью перед стартом догадались вместо прикручивания угольного фильтра просто вывести патрубок противогаза наружу, чтобы водитель мог дышать забортным воздухом. Несколько раз «Мазератти» Шоу делала рывок в попытке обойти «Хадсон» своего польского соперника, но Павла удачно копировала тактику лидера гонки, и не пускала его вперед. Да и некуда пока было обходить.

  Первая половина трассы словно бы специально состояла из коротких прямых и многочисленных поворотов с наваленными на обочинах дороги и назначенных поворотами перекрестков, пирамидами из кипованного сена. И «Альфа Ромео» Робертса каждый раз занимала наиболее удобную полосу для обгона, словно бы дразня, но не давая соперникам обострить борьбу. Постепенно к тройке лидеров приблизилось сразу четыре машины преследователей. Единственного, кого Павла успела четко идентифицировать в зеркалах заднего обзора, был «Майбах». Видимо Флойд специально придумал эту тактику, чтобы сначала собрать пробку, а затем резко уйти вперед. По всей видимости, он рассчитывал, что тогда острая конкуренция преследователей между собой облегчит ему уход в недосягаемый отрыв. Трасса была обычной неширокой двухполосной шоссейной дорогой, и лишь в нескольких местах вместо канав имелась широкая гравийная обочина. И Павла, и Шоу уже по нескольку раз пытались делать рывки вплотную к обочине, но их коварный и удачливый соперник, тут же перекрывал им полосу и ускорялся. Раз за разом лидерство ускользало от них, оставляя лишь поднятое над обочиной облако пыли. Пару раз из-за таких маневров «Мазератти» Шоу занимало позицию рядом с «Хадсоном», с явным намерением занять второе место в тройке лидеров.

   Быстро бросив взгляд на кабину нахального фаворита, Павла успевала заметить заливающееся смехом лицо Уилбура. Тот явно потешался над уродливой противогазной маской соперника, и пытался вывести того из себя. Павле было не до смеха, поэтому она еще сильнее прижималась к лидеру, заново оттесняя Шоу на третье место. На очередном повороте слегка отстали соревнующиеся между собой преследователи. Теперь впереди догоняющей группы шел Крис Фарлоу на своей «Лагонде». Как не странно его более старая модель еще в самом начале обошла 12-ти цилиндровую сестру, и та из-за каких-то неполадок вскоре совсем сошла с дистанции. Но сейчас Павла почти не всматривалась в зеркала, готовясь к очередному рывку. Впереди за следующим поворотом ждал довольно длинный участок с широкой обочиной. Это был шанс.

  Перед гонкой Терновский вместе с армейскими механиками успели сделать главное. То, до чего у самой Павлы не дошли руки, всего за час ее университетских приключений доделали мастера Авиакорпуса. Они подсоединили к воздушному тракту сразу целую батарею баллонов «форсажной смеси». И хотя теперь в кабине невозможно было ехать без противогаза, но эта переделка резко повышала шансы в борьбе. Если бы Павла не использовала форсаж прямо на старте, ей пришлось бы сейчас бороться в общей толпе машин догоняющих тройку лидеров. Но пока ей везло. Повезло, прямо со старта врубив форсаж, занять вторую позицию. Повезло, что Робертс, решил поиграть, не выходя на предельные режимы гонки, которых она бы точно не выдержала. Повезло, что к середине дистанции остались неиспользованными целых четыре баллона «веселухи».

  Шоу видимо тоже готовился к рывку, но Павла опередила его, и сыграла тоньше, чем от нее ожидали. Почерпнув свои идеи из разных фильмов про погони, она изобразила нечто вроде серии ложных атак. Словно пылая яростью, сильно и надолго вдавив клаксон, она, завиляв по дороге, рванулась вплотную к правой обочине. Флойд, ни секунды не сомневаясь во вражеских намерениях, прижался ближе к обочине впереди соперника. Уже приготовившийся к своему рывку Шоу вынужден был сбавить обороты, потому что в опасной близости перед его капотом две машины несколько раз дернулись сначала вправо, потом влево. Но вместе с пятым рывком Павла сразу включила форсаж. И лидер гонки с ужасом увидел, что машина его ближайшего конкурента Адама Моровски, с риском протаранить его «Альфа-Ромео», почти не смещаясь к краю шоссе, поравняла свой бампер с дверцей его машины. Невольно чуть отведя свой борт левее Робертс, уже начал ускоряться в надежде на скорости вернуть себе безопасный отрыв, но «Терраплан» новичка как-то очень резко проскочил вперед, и в считанные секунды оторвался сразу на пять корпусов.

   Вместо радости от тактического успеха в душе Павлы все сильнее сгущалось ощущение тревоги. Сам по себе участок дороги был довольно длинным, но своими маневрами она сильно приблизилась к повороту, а скорость ее машины явно превышала разумный режим. В зеркалах она успела заметить, что оба соперника сбрасывают скорость, еще сильнее отставая от нее, и готовясь к сложному повороту. В этом месте дорога делала левую петлю малого радиуса и уходила направо. Максимальную скорость, которую машина могла держать в таком маневре, составляла около тридцати миль в час. А Павла сейчас шла к нему на скорости около семидесяти миль в час, отлично понимая, что вряд ли успеет вдвое сбросить такую скорость и удержаться на трассе...

***

   Пока громкие завывания Марка Наварры развлекали собравшихся на финише зрителей пересказом полученных по телефону новостей о перипетиях гонки, рядом с аэродромом кипела работа. Спешно нагнанные из ближайших мест дислокации саперы, выстраивали в трех местах сбоку от аэродрома невысокие подобия парашютных вышек и помостов для отработки группировки перед приземлением. Корявые схемы этих тренировочных убожеств Павла успела накатать, пока армейская машина везла ее от института до Лэнсинга. Встреченный в диспетчерской аэродрома майор Риджуэй, тут же уловил мысль о полезности презентованных недавним арестантом учебных сооружений. Отдав строгий приказ лейтенанту Моровски бегом бежать на старт гонки, и защищать там честь армии, он с фермерской основательностью приступил к реализации очередных безумных затей.

   На пути к старту, пока озадаченный Павлой майор Риджуэй раздавал команды штабным офицерам, Павлу отловил восторженный Луиджи Мортано. Который, неоставая ни на шаг от быстро идущего к машине гонщика, умудрился прожужуать ему все уши о своем жгучем желании поучаствовать в завтрашних армейских учениях, и о том, что Дон Валлонэ был бы признателен за это. На резонный вопрос о своем парашютном опыте, молодой ганстер предъявил любительскую парашютную книжку заведенную в 38-м с записями о тринадцати прыжках на трех типах парашютов. Нахмурив брови Павла быстро дала ему свое согласие, стремительно накатав прямо на ладони Луиджи записку Мэниннгу на прием очередного самостийного контрактника. В нагрузку завербованный волонтер получил ее непререкаемое указание - где угодно найти несколько кинокамер с пленкой для съемки учений. С тем он и был отпущен, когда его будущий командир уже садился на свое гоночное сидение, под нервную скороговорку Терновского. Потом была гонка, сопровождаемая звучными комментариями Наварры. Между которыми, во время недолгого равновесия шоссейной борьбы, сопровождаемого затишьем радиотрансляции, местному аэродрому пришлось исполнять и свою естественную функцию.

   На временно расчищенную от зевак бетонированную полосу, натужно жужжа своими тремя моторами, заходили на посадку пять самолетов. Из всех созданных пионером американской автопромышленности самолетов, эта конструкция была наиболее удачной хоть и далеко не безупречной. Это воздушное зрелище ненадолго отвратило от скандального автошоу бурлящее страстями внимание зрителей, но когда трехмоторные «Форды» наконец, зарулили на стоянку, все опять вернулось на круги своя. Из репродукторов донеслась очередная тирада страстного ведущего автошоу.

  - Сейчас гонщики подходят к нашему наблюдателю Бобу Харсту, впереди поворот.

  - Боб не видит деталей, но, похоже, Моровски готовится к обгону.

  - Нет, это Шоу...

  - Снова Моровски.

  - Тщетно!

  - В повороте позиции лидеров не изменились, но впереди длинный прямой участок, удобный для обгона.

  - Борьба разгорается.

  - Робертс не собирается уступать лидерства. Перекрывает им пути обгона!

  - Одна машина все же вырывается вперед. Да!!! Это Моровски!

  - Моровски обошел Робертса! Фантастика! Разрыв уже четыре корпуса!

  - Шоу тоже обходит старину Флойда. Страсти кипят!

  - Моровски разгоняется! Успеет ли он затормозить на повороте?

  - Айяяй! Моровски вылетает с трассы!!!

  - Авария?!! Не вписался в поворот? Вот она неопытность!

  - Боб, что там?

  - Машина не перевернулась! Мчится по траве...

  - Не может быть!!! Моровски возвращается! Он снова на трассе!

  - Дамы и господа, это грубое нарушение. Адама Моровски ожидает дисквалификация...

   Толпа замерла в ожидании продолжения откровений местного «автогоночного проповедника». На главной трибуне началась суета. Лишь мистер Шевроле подозвал к себе помощника Навары, и стал что-то спокойно доказывать ему, тыкая пальцем в лежащую на его коленях карту гоночной трассы. Из диспетчерской подошел генерал Маккой и включился в дискуссию. А зрители все ждали объяснений, наполнив аэродром взволнованным гамом...

***

   В голове разведчика даже мелькнула мысль, что, не справившись с управлением, она просто сойдет с дистанции, и это будет, в общем, нормально. Никому ведь и не обещана победа польского «дорожного рыцаря». Но тут ей молниеносно вспомнились восторженные глаза девушек, и уверенные в ее победе взгляды генерала Маккоя, майора Риджуея и прочих офицеров штаба второй армии. Армия явно желала блеснуть этой победой перед гражданскими, не зря же ради Адама Моровского были затеяны все эти хлопоты. Павле на мгновение даже стало стыдно за свое малодушие, и в мозгу зажегся безумный план, дающий мизерный шанс на победу.

  Внутри дорожной петли в том месте, где трасса делала этот неудобный левый крючок радиусом метров двадцать, были чахлые кусты, выросшие на заболоченном лужке. Сам лужок питался ручейком, бегущим через бетонную трубу, проложенную под дорогой. Правее пересекающей его по малой хорде тропинки были болота. Когда в первый день приезда Павла осматривала трассу, то сама не понимая для чего, прошла по тропинке, срезая этот «аппендикс». Пробираясь «хошиминским маршрутом», она заметила, что из-за жаркого лета ручей совсем зачах, и болотистая низинка превратилась в заросшую кустарником сухую ровную площадку, которая была отделена от выворачивающей из «аппендикса» трассы неглубокой и узкой канавой. За этой площадкой шоссе не вырастало преградой, а поворачивало вправо и шло немного под уклон.

   Сейчас все эти моменты быстро пронеслись в ее памяти, и Павла решила рискнуть. Нормально сбросить скорость она все равно не успевала, поэтому единственным шансом для нее становился прорыв через это микродефиле. «Хадсон» почти не сбавляя скорости, ввинтился между двумя стогами сена, явно предназначенными на роль амортизаторов при заносе машин. Весь окружающий мир сузился для Павлы до размеров несущейся под капот узкой тропинки. В уши ломанулся грохот подвески, треск ломаемых крыльями машины кустов, сопровождаемый дерганьем на курсе, и щелчками камешков рикошетящих от днища. Руки в перчатках резко парировали движениями руля нервные попытки машины уйти в занос. Придорожную канаву Павла даже не заметила. Когда после невысокого прыжка и безумного рысканья с визгом покрышек, колеса снова спокойно зашуршали по асфальту, Павла услышала стук собственных зубов.

   По счастью, пересохший язык гонщика так и не стал неожиданным дорожным десертом. Но гонка была еще не закончена, и мужественно отбросив не вовремя накатившие переживания, Павла устремилась к финишу. Теперь от преследователей ее отделяли уже четверть мили, и это расстояние лишь увеличивалось. И хотя после четырех последних поворотов дистанция отрыва все же сократилась втрое, но до финиша она шла в гордом одиночестве. Вот только превышены ли ею те самые указанные в правилах сто футов Павла не знала. А это имело значение. Ведь для возврата на трассу вылетевшей с нее машины, гонщик должен был вернуться на дорогу не далее чем в ста футах по прямой, от того места, где он покинул асфальт, иначе ему засчитывалось нарушение. На этой-то нечеткости правил, она и решила сыграть. Если бы сто футов считались по кривой, идущей вдоль обочины, весь этот риск стал бы бессмысленным. Но Павле было, в общем-то, все равно, признают это нарушением или нет, она должна была быть первой на финише, остальное ей было неважно. Впереди около финишного транспаранта тряпкой свисал ожидающий лидера гонки шахматный флаг, до него оставалось совсем чуть-чуть...

   Когда плохо соображая, что там с ней происходит, она уже взлетала на руках что-то восторженно кричащих людей, зрение затуманилось. Слезы снова, как тогда после первого мото-реактивного боя с разведчиком, заполонили глазницы. Голова была тяжелой. Подбежал Терновский и сорвал с лица победителя бестолково мотающий гофрированной трубкой противогаз.

  - Полтора фута, Адам! Скаженный ты чертяка!!! Как ты мог!??

  »Ну вот. Не простят они мне, этих несчастных футов. Теперь до конца моей жизни будут упрекать, за эту глупость. А, ну и ладно! Чем быть третьим по правилам, лучше стать дисквалифицированным, но первым. А в Чикаго меня теперь точно запомнят, и это главное. Наплевать мне, в общем. Армию я все равно не посрамила, и вот они-то точно меня простят за этот проигрыш...».

  - Да брось ты, Анджей, расстраиваться. Ну, не победили мы. Подумаешь, главное, что до финиша доехали. А Шоу с Робертсом ведь по-любому лучшие гонщики Штатов, так что мне им проиграть и не обидно совсем...

  - АДАМ! Ты о чем?!!! Ты спишь что ли?!! Это ты победил! Девяносто восемь с половиной футов между точками ухода с трассы и возврата на нее! Всего полтора фута оставалось до нарушения, но у тебя получилось! Матка Бозка, Адам! Какой же ты псих! Но я тобой горжусь! Знай, наших!

  - Гм. И чего нам теперь делать? Я же не нарочно, мне главное было доказать что не зря ради меня гонку задержали. Только для этого...

   В этот момент через восторженную толпу продрались, наконец, майор Риджуэй с лейтенантом Мэниннгом.

  - Лейтенант, поздравляю вас! Рад, что мы в вас не ошиблись. Не знаю, что там себе решат по этому поводу администраторы шоу, но в историю Армии Соединенных Штатов вы свою страничку уже вписали. Верно, Мэниннг?

  - Да, сэр! Поздравляю вас, лейтенант!

  - Благодарю вас, господа. Здесь очень шумно, я бы хотел уйти отсюда. Может, я уже могу приступить к обязанностям по тренировке завтрашних учений?

  - Ваше служебное рвение похвально, Моровски, но такая спешка уже не нужна. Сейчас вас вызовут на трибуну для вручения приза, и вот там потребуется ваша короткая речь об армии. Подумайте над этим. А насчет учений... В крайнем случае, штаб второй армии перенесет начало парашютирования на вторую половину дня. А я как проверяющий боевую подготовку их без сомнений поддержу. Так что, готовьте свой экспромт, а мы ждем вас в диспетчерской через час-полтора, но слишком уж долго не задерживайтесь.

  - Да, сэр. Гм. Я постараюсь придумать, что сказать зрителям.

  - Не сомневаюсь, что после ваших слов, в очереди поступающих на службу во вторую армию прибавится добровольцев. Пойдемте, Мэниннг. Пусть лейтенант Моровски искупается в славе, как-никак он это заслужил.

   Через пару минут цепкие пальцы помощника распорядителя потащили за рукав «сверхновую звезду» свободной формулы автоспорта в сторону о чем-то яростно спорящих на трибуне Марка Наварры и сенатора Слэттери...

   Пред грозными очами гоночного командования Павла замерла в легкой нерешительности. Чего она сама хотела, ей было не ясно. А вот чего хотели от нее, страстно и вдохновенно выразил Марк Наварра.

   - Мистер, Моровски, вы должны понимать, что этот ваш поступок подает плохой пример другим гонщикам. Не сейчас мистер Шевроле, я прошу вас!! Я уверен, что мистер Моровски все поймет правильно и пойдет нам навстречу. Так вот, мистер Моровски, допустить этого прецедента мы никак не можем, не правда ли сенатор?

   - Да, молодой человек. Мистер Наварра абсолютно прав, мы не можем вас объявить бесспорным победителем, это... Гм. Это вызовет толки. Ммм. Эту историю нам нужно уладить, и тут мы все надеемся на ваше сотрудничество... Э-эй! Мистер Моровски, вы нас слышали?

   - Гм. Я вас слышал. Ваш посыл мне в целом понятен, но что конкретно вы предлагаете?

   - Позвольте я ему отвечу?

   Под хмурый кивок сенатора, Наварра, с кроткой улыбкой Иуды, чуть подпустив в голос материнской заботы, нанес свой словесный удар милосердия.

   - От вас потребуются сущие пустяки, мистер Моровски. Вам нужно просто признаться в нарушении и сообщить, что последнюю часть дистанции вы ехали «уже не участвуя в гонке». Просто ехали и все...

   «Вот она демократия в действии! Если нужно представить дело тухлым, его таковым и представят, даже если никакие законы и правила не были нарушены. Но к чему-то подобному я, в общем-то, и готовилась. Там где есть устоявшиеся традиции, там гласные правила курят кальян. Ох уж мне эти традиции, мать бы их в детсад!».

   - Зачем такие сложности, господа? Просто дисквалифицируйте меня и дело с концом. Скажем зрителям, что там было не девяносто восемь, а целый сто один фут, так как два фута обочины дорогой не считаются. Ну как вам идея?

   - Эгхм. Эта идея не годится! Мы не можем этого сделать, ведь про эти проклятые недостающие полтора фута уже знает весь Лэнсинг! Именно поэтому получается, что формально вы не нарушили правил. Но и объявив вас победителем, мы тем самым создадим опасный прецедент.

   - Гм. А если я при всех попрошу вас считать победителями Шоу и Робертса. Так можно сделать?

   - Публика наверняка будет недовольна. С каких это пор победивший гонщик просит жюри считать победителем других? Да и наши спонсоры заинтересованы в хорошей рекламе, на которой не будет пятен. А призовой фонд у нас составляет тридцать тысяч долларов, наверняка, начнутся проблемы с оценкой долей призеров.

   «Как все-таки сложно у буржуев принимаются решения! То ли дело у нас на заводе, решил партком отказать бригаде в премии из-за одного лоботряса, так никто и не пикнул. Ну, почти никто... А тут! Они бы еще колебания курсов валют вспомнили и падение этих их любимых индексов деловой активности. Тьфу ты, мерзость какая! Гм. Но что-то думать все-таки нужно. Мдя-я. А если?! Гм. Не-е, рулеткой такие дела не решаются. Тогда остается... Остается... Э-э. Скрипи-скрипи родная волнистая, надо ведь мне что-нибудь местному «обчеству» выдать... Ну ка, ну ка... Есть! Придумала! Спасибо тебе мой «продвинутый серый друг». Итак, нужно срочно брать за жабры генерала. Зря, что ли мы с ним вместе Вандеккеров воспитывали?»

   - Мне кажется, господа, что я смогу найти вариант, который устроит всех. Вы ведь не будете против некоторой... э-э... «благотворительности»?

   - Мы, наверное, не будем против, но согласятся ли ваши соперники? И еще не совсем понятно, что вы тут имели в виду.

   - Все объяснения чуть позже, господа. Что же до моих соперников, то я уверен, что смогу их уговорить. Для начала мне нужно переговорить с командованием. Генерал, сэр, разрешите приватный вопрос.

   - Валяйте лейтенант. Если и здесь вы сумеете красиво выкрутиться, то я поищу вам место в штабе второй армии.

   - Господа, у вас всего пять минут, публика ждет нашего объявления.

   - Мы успеем. Прошу вас, генерал сэр...

   Уши Наварры, непроизвольно тянулись в сторону что-то живо рассказывающего генералу сумасброда с лейтенантскими погонами. Нетерпение его так накалило пространство на трибуне, что через минуту у микрофона он остался в гордом одиночестве. Остальные члены жюри разбрелись в состоянии глубокой медитации. Лишь сидящий в своем инвалидном кресле мистер Шевроле, что-то чирикал в блокноте, грустно покачивая головой...

***

   Двое гонщиков шли в глубоких сумерках по затихшему аэродрому. Градус возмущения одного из них, значительно превышал переживания другого. Флойд вообще был более выдержанным, а полбутылки «Бурбона» выпитых за компанию с коллегой в качестве успокоительного, еще более смирили его с сегодняшним фиаско.

   - Да ладно тебе Уилл, простил бы ты его, а?

   - Флойд это хамство! И я набью ему морду! Где же эта лейтенантская сволочь?

   - Мы с тобой не найдем его тут, он наверное, в казарме. Дружище, плюнь ты на это. Он еще молодой, зеленый и совсем не знает наших традиций. К тому же он на службе, а для поляков я слышал это у-у... Это для них слишком серьезно.

   - Плевать мне на его погоны! Где эта польская скотина?!!!

   - Уилл, успокойся и не шуми, или нас заберут на армейскую гауптвахту...

   - Тссс! Мы ведем себя тихо...

   Следующую фразу несостоявшийся победитель прошептал расстроенным шепотом, нежно похлопывая друга-соперника по щеке. При этом тот лениво отмахивался, поддерживая теряющего равновесие коллегу.

   - Мы же с тобой, Флойд, ни разу не забыли о приличиях. А лейтенант, он или индейский вождь, поляк он там или эскимос, не выпить с соперниками после гонки, это ведь неуважение. И скажи мне, что я не прав, а? Не прав?!!!

   - Тихо, Уилл.

   - Тссс! Две рюмки виски он, понимаете ли, принял и это все? Это все!!! Ну, где такое видано!!! И это после драки с грубияном Вандеккером, победы на «взлетке», его ареста, вылета с трассы, и его финальной победы на кольце... От которой этот молокосос при всех нахально отказался? И вдобавок сделал из нас посмешище. А?!!!

   - Но пиво от нас он ведь принял.

   - Принял? Может быть, сам выпил эти два ящика? Нет! Этот гад выставил наши два ящика пива перед своими парашютистами в виде приза за лучшее освоение прыжков и укладки парашютов! Где такое видано, Флойд?!!

   - Тише, Уилл. И что с того? Он ведь и нам с тобой предлагал сделать по прыжку и поучаствовать в конкурсе, но мы сами отказались

   - Правильно отказались. Мы же с тобой не какие-нибудь польские психи, чтобы прыгать из самолета на зонтике из занавесок. В общем, Флойд, старина. Я знать его больше не хочу. Больше я эту польскую задницу ни в чем прикрывать не стану!

   - Уилл!

   - Тссс. А когда он в мае приедет к нам на «Инди», я сам его там с огромным удовольствием разрисую как бог черепаху. Я научу этого наглеца, как надо себя вести на гонках... Держи меня Флойди, я падаю...

   - Обопрись об меня. Брось Уилл, мы же, теперь вместе с ним и с тобой попечители этого фонда «Юных командос». Это же почти как дальняя родня. Не станешь же ты бить ему морду прямо на виду у толпы восторженно глядящих на нас мальчишек? Это будет неспортивно.

   - Ничего, я выберу время. И потом в каком-нибудь укромном месте научу этого сраного «кузена» приличным манерам. Это ведь непостижимо, не выпить с теми, с кем ты только что рисковал своей жизнью! Вот в этом весь он! Самодовольный польский нахал. Он нахал, и... И мальчишка, не уважающий традиций. Иногда я жалею, что его не отправили за решетку. Там ему самое место...

   Чуть покачиваясь от сильно повышенного октанового числа в крови, двое гонщиков неспешно брели к ближайшему мотелю. Несмотря на воинственные заявления, их благоразумия хватило не садиться в этот вечер за руль.

***

   Поль Гали возвращался от наборщика домой усталым, но довольным. На второй странице завтрашнего утреннего номера «Чикаго Дейли Ньюс» рядом с фотографией совсем молодого лейтенанта стоящего у гоночной машины, практически без «купюр» должна была пылать патриотизмом высказанная с главной трибуны речь скандального победителя Чикагских гонок свободной формулы.

   ---------------------------------------

   Соотечественники, американцы! Друзья! И все кто был сегодня на наших гонках!

   К вам обращаюсь я с призывом считать эту гонку дружественным состязанием патриотов своей страны. Теперь уже не важно, кто здесь в Лэнсинге сегодня приехал первым, вторым или третьим. Мы все гонщики просим вас поддержать наш единодушный порыв.

   Мы хотим, чтобы американские юноши отправлялись служить в армию, не просто парнями умеющими слушаться своих родителей и окончившими школу.

   Мы хотим, чтобы эти ребята умели водить армейские и спортивные машины, умели стрелять, драться и прыгать с парашютом. Что бы они знали, как маскироваться и читать военные карты. И мы уверены, что таких обученных молодых американцев всегда будет ждать успех, и в армии и после нее. Эти люди прославят Америку и в мирное время и в военное. А полученные ими до армии навыки сберегут их здоровье и жизни в военные годы.

   И для того, чтобы добиться всего этого, мы американские гонщики, соревнующиеся здесь в Чикаго, передаем весь призовой фонд этих гонок, в пользу созданной сегодня молодежной военной организации «Лиги Юных Командос». Кто такие «юные командос» спросите вы? Мы назвали их в честь бурских летучих отрядов Африканской войны начала века. Ими станут те ребята, которые вскоре должны будут поступать на армейскую службу, и которые до начала этой службы успеют пройти в отделениях Лиги серьезный курс военно-технической подготовки. С этого месяца в нескольких городах четырех северных штатов будут созданы отделения «Лиги Юных Командос».

  Первыми городами, которые уже на следующей неделе начнут эту работу, станут Чикаго, Баффало и Милуоки. И мы надеемся, что нас поддержат и остальные города и штаты. Фонд Лиги с сегодняшнего дня будет принимать пожертвования частных лиц и компаний. Я уверен, что мы гонщики не останемся одинокими в своем желании сделать из наших ребят профессиональных бойцов. И что очень скоро американские юноши смогут еще до армии научиться профессионально и эффективно служить своей стране. А наша американская армия великодушно окажет поддержку нашему начинанию.

   И все прозвучавшее сейчас свидетельствует, что сегодня на этих гонках победил не один конкретный человек - сегодня победила Америка и американские граждане....

   Второй лейтенант армии Соединенных Штатов Адам Моровски.

   -----------------------------------

   Эту речь Поль Гали привел почти полностью. Репортер нашел свою тему, и пока не собирался оставлять это лишь слегка распаханное поле до снятия хорошего урожая.

   Затем в статье шло интервью генерала Маккоя, выразившего надежду, что многие гонщики также как и победитель Чикагской гонки Адам Моровски захотят помочь своей стране и американской армии. Пригласил всех, кто осваивает сложные технические специальности и хочет послужить стране, вступать добровольцами в армию Соединенных Штатов. Потом он сослался на поддержку сенатора Слэттери, и рассказал, что вторая армия будет частично снабжать отделения создаваемой «Лиги Юных Командос» военным имуществом и инструкторами.

   Следом шло еще одно интервью уже упомянутого генералом сенатора Слэттери, сообщившего, что проходящая в Чикаго встреча сенаторов трех соседних штатов Висконсин, Миссури и Иллинойс, наверняка также выразит поддержку этой инициативе. О чем он сможет рассказать уже завтра после совещания по вопросам природопользования бассейна Миссисипи.

   Сам репортер из всего этого делал выводы, о величии американского духа и замечательном примере единения властей и народа в поддержке армии. Статья была длинной, и уже засыпая, ее автор искренне считал этот текст своей лучшей последней работой.

   Несмотря на раннее утро, Солнце светило нещадно. Лейтенант Гриссом по команде Риджуэя выполнял теперь упражнения вместе с третьим взводом, обученным вчера лейтенантом Моровски. Самого же Моровски отправили доучивать первый взвод, которым до этого командовал Гриссом. И краев у этого «не вычерпанного океана» Павла пока не наблюдала.

   - На сеновал бездельники!!! Кому я сказал, бегом, дармоеды!!!

   - Готов? Пошел! Следующий! Пошел! Пошел!

   - Вот та-ак, молодец! Все правильно, повалял там, на сене толстую уродливую шлюху, и спрыгнул с сеновала. Ноги!!! Трактор тебе в задницу, Джонс! Ноги всегда вместе при приземлении, сколько можно тебе все это повторять?!

   - Та-ак! Кому-то из вас не нравятся толстые противные шлюхи с отвисшими сосками? Сначала заслужите себе других! А пока тренируйтесь на тех, которых вы сейчас заслуживаете!

   - На сеновал, я сказал! Кто это там уже устал? Жовтински?! Значит так, землячок... из-за твоей медлительной задницы... Хм... Из-за тебя «солдат», весь первый взвод уже накрыли огнем. Тут все уже покойники, и все это из-за одного тебя! Бегом на сеновал! Домбровский с Понятовским и Костюшко глядя на своего потомка с небес рыдают без устали и в качестве епитимьи бреются налысо как башибузуки.

   - Приготовились! Пошел!

   Сзади послышались смешки, и Павла резко развернулась на звук, грозно сдвинув брови.

   - А кому это тут весело, а?! Что я сказал смешного? Шварцкопф, ты думаешь, ты лучше него?! Ошибся солдат. Бисмарк и Мольтке закидали бы тебя с небес тухлыми свиными сосисками за такое выполнение приказов. На сеновал бездельники! Вот когда научитесь нормально спрыгивать оттуда, тогда и на сеновале вас будут ждать не толстые седые и беззубые старухи, а шикарные фигуристые блондинки!

   «Какая же это мука воспитывать! Дожила товарищ парторг. Сама же, блин, использую для обучения этих тупиц пошлые мужские фантазии. Хорошо у нас дома. Скажешь очередному лоботрясу, что товарищ Сталин им будет очень недоволен, так он из кожи вылезет, но сделает. И в Китае говорят попроще. Скажешь «нехорошо» это значить следующим взысканием станет расстрел. А вот эти... Ну хоть плачь над ними, ни хрена же не врубаются дятлы!».

   - Кто-то здесь не согласен считаться дармоедом и бездельником?! У кого-то есть мнение, что он уже настоящий парашютист и десантник? Вы это ваше мнение засуньте куда поглубже, парни. Такие заявки вам придется сегодня не по-детски доказывать. В чем дело Рэндолл?!

   - СЕРЖАНТ Рэндолл, лейте-енант «сэ-эр».

   - Да хоть фельдмаршал! В чем дело, я вас спрашиваю?!

   - Может быть, хватит уже заниматься всякой хренью? Лейтенант сэр. Может нам уже можно продолжить прыжки, начатые вчера с лейтенантом Гриссомом? Лейте-енант «сэ-эр».

   - Рэндолл останьтесь, остальным продолжать, вас это не касается. Капрал Мортано продолжайте их гонять, как диких обезьян!

   - Отойдем Рэндолл, и без чинов, сержант.

   - Скажите, Рэндолл, вы кого хотите получить на поле боя? Паштет из солдат или нормальный взвод? С чего это вы решили, что мы делаем тут что-то не нужное?

   - Вы еще молоды, лейтенант сэр. А я служу с тридцатого. Повидал всякого. Высаживался в Панаме в 32-м. Нас туда привозили морем. А ваши парашютисты смотрелись там редкостными тупицами, не умеющими даже вырыть окоп.

   - И вам, наверное, кажется, что недавно произведенный в офицеры «шпакский спортсмен» занимается тут с вами ерундой? Или вы хотели выразиться еще порезче?!

   - Я не хотел быть невежливым лейтенант сэр, но вы сами это произнесли...

   - Та-ак понятно! Сколько всего у вас уже прыжков?

   - С двумя вчерашними стало уже девять.

   «Опять мне нужно очередного доминантного самца обламывать. Сколько же можно? Когда ж они успокоятся-то?! Ну, или совсем переведутся. Гормональные орангутанги блин!».

   - Что ж, отлично! Я вижу, вы уже считаете себя настоящим десантником, Рэндолл. Ну-ну. Сейчас мы это проверим.

   - Хм. Я готов. Лейтенант, сэр.

   - Внимание взвод! Сейчас мы вдвоем с капралом Мортано против сержанта и пятерых солдат по его выбору покажем вам образец встречного боя десанта. Вон на том холме у нас будет находиться условный опорный пункт. Самолет выбросит нас одновременно на высоте две тысячи футов. Задача простая - первая же группа, которая захватит холм, должна воткнуть вот такой небольшой вымпел и оборонять его от попыток захвата противником. Если в течение десяти минут соперники не заменят вымпел своим, то победа присуждается обороняющимся. Воюем без оружия, но руками и ногами пользоваться разрешаю. Зубы не использовать!

   - Что еще за смешки там? Всем все ясно?

   - Все ясно, лейтенант сэр.

   - Сержант, командуйте своими парнями! Мортано неси наши парашюты. Капрал Роуз на тебе хронометр. Когда назначенное время выйдет, пустишь ракету. За дело, господа!

   Через двадцать минут взвод снова был построен у прыжковых тренажеров. У шестерых соперников команды лейтенанта и капрала вид был слегка помятый. В этот момент к полю подъехало несколько машин. Группа одетых в дорогие штатские костюмы гражданских шла по полю в сопровождении генерала Маккоя и нескольких офицеров. Беседа гостей текла расслабленно и неторопливо.

   - Генерал, это и есть ваше шоу?

   - Нет, сенатор Фоллетт. Это все еще продолжается подготовка к нему. Через сорок минут начнется главное действие. Риджуэй, поведайте нашим гостям о программе учений.

   - Слушаюсь, генерал сэр. Господа сенаторы. В момент выброски десанта перед вами развернется в боевой порядок пехотный батальон с артиллерийской батареей прикрытия. Пока парашютисты приземляются вот на том поле, батальон их условного противника окопается вот здесь по всем правилам и приготовится к отражению атаки. С фронта его атакуют две пехотных роты, усиленные артиллерийской батареей и взводом легких танков. Как видите, силы противников практически равны. Но с тыла свой удар нанесет только что созданная учебная парашютная рота усиленная пулеметным и мортирным взводами. Таким образом, перед нами будет симулировано сражение, в котором победа будет достигнута не столько количеством войск и оружия, сколько маневром людьми и огнем. И именно высадка десанта в тылу сделает усилия обороняющихся тщетными

   - Хм. А насколько опытны эти ваши парашютисты?

   - Они достаточно опытны как пехотинцы, но прыжки с парашютом начали осваивать совсем недавно, и пока не участвовали в таких масштабных учениях.

   - Что ж нам будет интересно увидеть это шоу. Кларк, а где тут ваша, как его назвал сенатор Слэттери, «восходящая политическая звезда».

   - Почему это политическая, Гарри? Я слышал он просто спортсмен выигравший гонку и нацеленный на армейскую карьеру. Джеймс его хвалил, но что в нем особенного?

   - Это не совсем так, господа. Вот сенатор Фоллетт уже успел собрать о нем сведения. Оказывается, до появления здесь на автошоу он уже умудрился прославиться на Севере Штатов.

   - Да, господа, мне действительно, еще несколько дней назад, докладывали об этом интересном молодом человеке. Представьте себе, он умудрился встрять в криминальные разборки между германской и итальянской общинами Милуоки. И при этом он не только остался жив, но и примирил их между собой, попутно наладив с ними добрые отношения. Представляете?!

   - Если это так, то он редкостный хитрец. Из таких хитрецов, как этот Моровски, порой выходят неплохие политики, если им случится вовремя «попасть в струю» и послушаться умного совета.

   - Гарри, тут мало одной хитрости. Сдается у него талант, каких мало. Ведь и в Чикаго он уже дважды разрешил несколько конфликтов с большой выгодой для себя.

   - Не только для себя, Роберт. Благодаря ему армия тоже получила свой «кусок пирога», не так ли генерал?

   - Да, сенатор Кларк. Парень он и вправду перспективный. И хотя он многое делает небескорыстно, тем не менее, большинство его действий идут на пользу обществу и стране. Думаю, если бы он послужил в нашей армии лет семь, и закончил бы один из военных институтов, то дорос бы до полкового уровня. После этого мог бы сделать неплохую политическую карьеру.

   - А что он там делает сейчас? Зачем он на них кричит?

   - Разве ты не видишь, Бэннет, он же злит этих парней?

   - Верно, сенатор Трумэн. В армии часто используется этот прием. Чтобы люди зарядились энергией для перешагивания на новый уровень умений, иногда их очень полезно вот так взбодрить. Жаль если он не останется служить, второй армии пригодился бы такой офицер...

   Голос Павлы сочился сарказмом. Лицом к строю выстроились незадачливые парашютисты во главе с сержантом Рэндоллом, и понуро выслушивали нотации офицера.

   - Так-так-так, парни. И это все на что вы оказались способны? Из вас шестерых лишь вот эти трое, включая сержанта, смогли доплестись до назначенной цели. Побросали по дороге имущество! Будь с вами оружие вы бы и его потеряли! С такой подготовкой вы не бойцы на поле боя, а мясо. И против кого это вы собрались воевать бездельники? Может, против японцев?!

   - Три раза Ха! Во встречном бою любой японский капрал сделает из вас говяжью отбивную раньше, чем вы попытаетесь квакнуть по-лягушачьи! Причем сделает он это безо всякого оружия одними руками и ногами. А японский офицер, занимающий с мечом полдня ежедневно, в секунды порежет вас на барбекю, как только вы доползете до занятой им позиции. И для чего тогда Америке такие солдаты?! Может, для войны с мексиканцами?! У которых даже мальчишки передвигаются по джунглям быстрее, чем вы по автобану. Может быть, тогда вы нужны для войны с индейцами? Чего молчите? Нечего вам сказать мои «бледнолицые друзья».

   - И раз уж вы снова согласились стать бездельниками и дармоедами, то вот вам сеновал и учитесь быстро покидать эту мягкую кроватку! И делать вы это будете, пока не научитесь. Мортано вот этих более толковых уже можешь начинать катать по тросу с нашей вышки. А остальным на сеновал...

   В этот момент к построенному взводу приблизился незнакомый лейтенант и передал приказ от генерала Маккоя явиться к нему. Павла окинула суровым взглядом поникшие лица временных подчиненных и, назначив Рэндолла командовать обучением вместо офицера, отбыла к начальству.

   - Генерал сэр. Лейтенант Моровски, прибыл по вашему приказу!

   - Вольно лейтенант! Вот господа сенаторы, знакомьтесь с инициатором создания «Лиги Юнных Командос». Уверен, он не полезет за словом в карман. Лейтенант вы можете побеседовать с господами сенаторами.

   - Вы что же, юноша, решили стать апостолом юношества в Америке?

   «Ёлки палки! Это же ястреб! Тот самый ястреб-стервятник, что поджарил в 45-м «Хиросимскую яичницу». И как же мне теперь с этой будущей сволочью разговаривать? Мдя-я. Кстати и по Ленд-Лизу и по открытию Второго Фронта этот засранец тоже выступал. Кстати! Пусть ка он у нас заранее объявит о своих симпатиях».

   - Сенатор Трумэн, я всего лишь выполнил свой долг американца. Кто-то должен был это сделать, и не важно, что этим кем-то оказался Адам Моровски.

   - Гм. Но при этом вы отказались от завоеванного вами приза. Зачем? Неужели нельзя было решить вопрос по-другому? Или вы отказались от этих денег под давлением?

   «Во-первых, мой отказ это мой отказ. Приз мой, хочу - беру, хочу - отказываюсь. А во-вторых, мы с генералом уже согласовали вопрос компенсации нам с Анджеем финансовых потерь. Сначала нам дадут погонять на нашем авто с пороховыми ускорителями, и заснять это все на камеру. Потом нам разрешат пройти тесты в Баффало на армейских учебных самолетах, и совершить по три полета на боевых Р-36. Кстати и машину нашу армия купит по хорошей цене. Так что мы с Терновским в накладе точно не останемся. Но отвечать я тебе товарищ очкарик буду, так как и должен ответить американский лейтенант. Если он, конечно, собирается расти в чинах...».

   - Я мог оставить этот приз себе, сэр. Но что значит какой-то приз по сравнению с жизнями американских парней? Молодежь нужно учить, денег это потребует много, но правительство выделит эти деньги лишь тогда когда увидит реальные результаты. В мире уже пахнет порохом, и вскоре я все равно займусь делом подготовки парашютистов. И вот когда по-настоящему полыхнет, не потраченные из-за глупой жадности деньги не спасут жизнь боевого офицера на поле боя. Так зачем же тогда ждать неизвестно чего, когда мне выпал такой удачный случай? Или я не прав?

   - Хм. Рассуждаете вы вполне логично. Даже странно слышать все это от человека вашего возраста. Но почему бы вам не пойти учиться самому? Вест-Пойнт, например.

   - По моим прикидкам до начала военных действий остается мало времени. Кроме того рекруты не сразу становятся солдатами. Да и солдат нужно обучать в обстановке максимально приближенной к боевой. Разрешите задать вам вопрос сенатор?

   - Хм. Попытайтесь, лейтенант.

   - Вы ведь когда-то тоже носили эту форму, сэр. Случись в Европе война, кому, по-вашему, должна помогать Америка в Старом Свете?

   - Насчет формы вы верно подметили, все друзья говорят, что выправка меня выдает. А насчет помощи континенталам... Это очень сложный вопрос, мой друг. Да и какую войну вы имеете в виду?

   - Например, войну Польши против России. Или войну Польши против Германии. Или вариант войны Польши вместе с Германией против России. Кому мы должны помогать в этих случаях?

   - Да-а, умеете же вы, Моровски, ставить трудные вопросы. Впрочем, мне понятно, почему это вас волнует. Вы ведь наполовину немец, наполовину поляк, вдобавок ваши предки когда-то жили в России. Но я бы посоветовал вам перестать жить прошлым. Сейчас вы американец и это главное! Европейские войны - это не наши войны. Мы не обязаны в них вмешиваться. В то же время мы можем вмешаться в них, если это действительно станет выгодным для нашей страны. Да и какая нам разница кто-там и кого режет? Ваш отец живет здесь, ваш дом здесь на американском континенте. Здесь ваши друзья гонщики и парашютисты. Поэтому и думать вам нужно в первую очередь о пользе для Соединенных Штатов. А если Сталин или Гитлер нападут на Польшу, то все что мы для нее сможем сделать это, в лучшем случае, продать ей снаряжение. А уж если сцепятся вместе те два тирана, что маловероятно в ближайшие годы, но не исключено, то Америка должна помогать тому из них кто будет слабее. И пусть они убивают друг друга как можно дольше, покупая у нас как можно больше оружия... Вам все ясно, лейтенант?

   - Да, сенатор, сэр.

   - Когда вы по-настоящему проникнитесь всем этим Адам, то ваша карьера станет по-настоящему стремительной. И когда-нибудь я буду рад увидеть такого неглупого человека на соседнем кресле в Сенате. Всего вам хорошего и желаю успехов в военной и политической карьере.

   - Благодарю вас, сэр.

   «А я бы тебе ястребу очкастому пожелала, чтобы вместо Белого Дома тебя отправили заниматься политикой куда-нибудь на Аляску или в Гренландию. Может, тогда там быстрее построили бы больницы и школы для эскимосов. Мдя-я. И как только таких циников земля носит?».

   Рука с занесенной самопиской замерла на пол пути к началу новой страницы, чуть ниже второго раздела «Штатная структура и вооружение парашютного батальона». Слева негромко постучали в дверь и, на пороге, поучив разрешение хозяина комнаты, тут же возник как всегда подтянутый первый лейтенант Коул.

   - Майор, сэр. Генерал Маккой приглашает вас на ужин через полчаса.

   - Спасибо, Питер. Передайте генералу мою благодарность, я буду.

   - Да, сэр.

   - Коул. А как там поживает Дауэр в больнице?

   - Его скоро выпишут, сэр. Ушибы несерьезные, но генерал велел ему собираться в отпуск.

   - Понятно. Генерал как всегда прав. Хотите что-то добавить лейтенант?

   - Нет, сэр... То есть да... Я хотел уточнить, мне, что уже отправлять личное дело Моровски в архив? Вы ведь интересовались им.

   - Спасибо за напоминание, лейтенант, а к чему вся эта спешка? Вы выполняете волю генерала?

   - Полковника Мартина, майор, сэр. Продленный срок контракта Моровски истек, поэтому приказано все дела привлеченных на время учений гражданских инструкторов сдать в архив.

   - Хм. Куда это он так торопится? Давайте ка сюда эту папку, а с полковником я сам обо всем договорюсь.

   - Хорошо, сэр.

   Когда дверь за штабистом закрылась, Риджуэй устало потер пальцами переносицу. Перед мысленным взором встали картины недавних учений. Вот сквозь мутное стекло связного «Тейлоркрафта Остер» похожие на болотные пузырьки пульсирующие дымы холостых выстрелов причудливыми узорами обрамляют сцену встречного боя. Неожиданно тучи на минуту расходятся, и поле освещается солнечными лучами. Со стороны Лэнсинга, покачивая двухэтажными крыльями, парой колонн подходят к полигонам грузные трехмоторные «Форды Си-4». Радист передает микрофон и непослушные от волнения связки выдают хриплый приказ - «Здесь Ястреб. Внимание Драккары! Восточный ветер шесть футов в секунду. Всем сместиться восточнее. Выброска по готовности с высоты полторы тысячи футов. Выполнять!». Затем грязные комочки поодиночке и гроздьями отлепляются от серебристых бортов, чтобы ненадолго раствориться в пасмурном небе. Спустя несколько секунд, словно вспышки разрывов, один за другим возникают серовато-белые парашюты и медленно устремляются к земле. А на паре широких пастбищ, примыкающих к позициям закопавшегося на холмистой гряде батальона, уже один за другим гаснут первые купола приземлившихся. Рядом стрекочет камера кинооператора, несколько других сейчас снимают все это великолепие с борта транспортников, с площадки приземления, и с позиций батальона противника. Неожиданно оживает рация. Радист рапортует «Майор, сэр! Первый взвод тремя отделениями вместе с парой мортир удачно приземлился в полумиле от батареи противника и лейтенант Моровски просит разрешения на атаку сходу ближайших позиций противника». Риджуэй колеблется, но не долго, команда десанту уходит. Высадка продолжается. Через окно видна размазанная картинка, но, похоже, что первый и второй взвода после имитации мортирно-пулеметного обстрела уже заняли пару соседних холмов, и сумели заставить замолчать артвзвод противника. В этот момент с фронта и фланга на позиции обороняющегося батальона устремляются в атаку пехотинцы и танкисты. Выхлопные газы уродливыми облаками отмечают движение атакующих машин. Вот, наконец, получены сообщения об успехе высадки последних отделений роты, и «Остер» майора уже через минуту прыгает по кочкам между шести сигнальных дымов. Отмахнувшись от рапортов оказавшихся рядом сержантов, Риджуэй спешит на холм. Ноги сами несут его туда, откуда слышен этот резкий нахальный голос.

- «Роуз ко мне! Куда делось второе отделение, капрал?! А?! Я же приказал вам передать Рэндэллу, чтобы он зашел со стороны реки! Как вы передали мой приказ, и где они сейчас, я вас спрашиваю?!

- Сэр, у них были перебои со связью! И сейчас они обходят овраг, чтобы не застрять там. Связь будет в течение пяти минут, лейтенант сэр! Это точно!

- Хорошо, капрал. А сейчас передайте лейтенанту Терновски, чтобы он готовил своих к атаке от реки. И отстучите ему, что наш авангард уже выходит на рубеж. Потом двоих солдат отправьте бегом вон к тем кустам, туда, где упал мотоцикл. Я хочу, чтобы уже через десять минут он прямо здесь урчал мотором, выполняйте!

- Да, сэр!».

Резкая фигура парашютиста и гонщика развернулась кругом, и встретилась взглядом с одобрительным взглядом майора. Рука в перчатке тотчас же взметнулась к виску.

- «Майор, сэр! Первый парашютный взвод закрепился на этой позиции и приготовился к фланговой атаке противника!

- Все целы, лейтенант?

- Да, сэр. Потерь среди личного состава нет. Четверых сняли с деревьев. А капрал Миллер лишь слегка подвернул ногу и сейчас назначен вторым номером пулеметного расчета, вон там в ложбине. Еще я направил одно отделение на рубеж атаки, и сейчас жду подхода третьего взвода, чтобы передать ему эту позицию.

- Очень хорошо, лейтенант. Продолжайте тут командовать, и пусть мне срочно найдут лейтенанта Гриссомма.

- Да сэр. Рядовой Бейкер! Вернитесь обратно на поле, найдите там командира третьего взвода, и передайте ему приказ майора Риджуэя немедленно связаться с ним, при проблемах со связью пусть вызывает нас. Бегом солдат...».

   Майор открыл лежащее на столе личное дело и вгляделся в юное и очень упрямое лицо на фотокарточке. В таком возрасте сам майор был еще кадетом старшего курса, а этот парень уже практически командовал парашютной ротой. А спасение запутавшегося при учебном прыжке капитана Дауэра, вообще не лезло ни в какие ворота. Если бы не тот сумасбродный приказ полковника, скорее всего этой проблемы не случилось бы вообще. На деле происшествие, способное поставить крест на всех парашютных новациях Риджуэя, случилось уже после успешного завершения учений во второй армии. И могло даже повредить его карьере. При воспоминании о пережитом волнении, майор прикрыл глаза. Понять, как Моровски сумел отцепить от хвоста транспортника болтающуюся на привязи тушу Дауэра, и затем поймать его в затяжном прыжке и приземлиться с ним на одном парашюте, было невозможно. По всему сейчас должны были хоронить минимум двоих. Идиота Дауэра, который зачем-то дернул кольцо, даже толком не выйдя из самолета, из-за чего и повис на хвосте «Форда». И штабную крысу Мартина, который не соизволил даже надеть парашют, решив просто прокатиться. Хотя этот мог приказать любому отдать свой парашют и вместо себя падать с самолетом. По счастью Моровски никого не слушал на борту, и, крикнув пилотам держать машину в наборе, вылез на крышу фюзеляжа и спас не только обоих штабных сумасбродов, но и самолет стоимостью в несколько десятков тысяч долларов. А сейчас майору нужно было решить, что же делать дальше с личным делом новой чикагской знаменитости. Представление на награждение талантливого контрактника «Медалью Выдающейся Службы» генерал Маккой пока так и не подписал, мотивировав свое решение тем, что Моровски уже выехал за границу. Но Риджуэй решил добиться присвоения вундеркинду этой награды во чтобы то ни стало. Этот офицер мог сослужить хорошую службу армии, и майор был готов в кратчайшие сроки сделать из него ротного командира, если бы удалось убедить его вернуться. И еще майору было искренне жаль, что так вышло с отцом Моровски, но кто же, мог подумать, что те мерзавцы на это решатся...

***

   Докладывает Земляк.

   Вчера в Баффало состоялась передача «Кантонцем» попутно добытых им оперативных сведений. По сообщениям «Кантонца» за все время пребывания им проведено несколько встреч с представителями, как армейских, так и гражданских кругов представляющих оперативный интерес. В процессе этих контактов им собраны сведения по следующим направлениям, способные, по его мнению, вызвать заинтересованность Центра:

   1) Радиотехника.

   Мобильная связь для спецвойск и десанта.

   В прошлом году Ал Гросс создал легчайшую радиостанцию для ведения переговоров в движении. Уже в текущем году корпорация «Галвин» в Чикаго разработала прототип портативной модели мобильного радиопередатчика для нижнего тактического звена «отделение - взвод - рота». Обе разработки патронируются штабом Армии. Через год вес рации планируется снизить до двух килограммов и обеспечить управление одной рукой в движении. В основе обеих разработок использование созданных в 1938 малогабаритных ламп-пентодов и облегченных батарей накала (номенклатура радиодеталей прилагается).

   Системы наведения планирующих бомб и ракет.

   В основе изучающихся в настоящее время концепций телеуправления лежит использование новейшей телевизионной системы Ортикон Производства «Американской Радиотехнической Компании» тестируемое сейчас на светочувствительность в Чикагском университете и в корпорации «Гэлвин».

   Источник сведений по двум темам Гроут Ребер из корпорации «Гэлвин» Чикаго (подробно рассказано при личном контакте, возможны дальнейшие контакты).

   В качестве зацепок на будущее для получения указанных технологий «Кантонец» предлагает использовать страсть Ребера к астрономии, оказав ему помощь в проведении астрономических опытов.

   2) Разработки сверхмощного оружия.

   В этом году группой физиков, в которую входят Лео Силард, Энрико Ферми, Альберт Эйнштейн, и другие, инициировано начало работ в США по разработке сверхмощного оружия основанного на принципе расщепления нейтронами ядер урана и других элементов. В проект уже вовлечена металлургическая лаборатория Чикагского университета под руководством Артура Комптона и какие-то лаборатории в Нью-Йорке. Урановое сырье планируется закупать в Бельгии и частично во Франции. В Чехословакии сырье якобы намного богаче, но они опасаются привлечения внимания германских секретных служб. По услышанным оговоркам для обогащения урана-235 планируется применять многочисленные высокоскоростные центрифуги и газовую диффузию. По расчетам и прогнозам чикагских ученых критическая масса способная поддерживать цепную реакцию составляет для сплавов изотопов 235 и 238 от 50 до 200 килограмм (сроки промышленного получения такой массы могут оказаться многолетними, и потребовать создания специальных производств, поэтому начало работ в США сейчас активизируется). Для изотопа 239 критическая масса составляет около 10 килограмм. Детонация цепной реакции предусматривает механическое или взрывное соединение нескольких частей субкритической массы в критическую массу. Есть косвенные сведения, что на подписанное физиками письмо в Белый Дом, президент Рузвельт уже в июле дал свой положительный ответ. И что бюджет этого дорогостоящего проекта уже сейчас обсуждается (текст письма неизвестен, но в нем должно упоминаться использование деления атомного ядра в мощнейшем оружии и необходимость опережения работ Германии по данной теме).

   Источник Саул Леви, недавно уехавший из СССР (личный контакт с фигурантами не установлен - были частично перехвачены короткие беседы Леви в Чикагском университете с Комтоном и Ферми).

   Для получения более точных сведений по данной теме «Кантонцем» предлагается «организовать побег» в США еще одному-двум прокоммунистически настроенным физикам из СССР или Германии, с целью их своевременного внедрения в запускаемый атомный проект будущего вероятного противника (желательно тех, кого Леви знал лично).

   3) Реактивная авиация.

   В Баффало в фирме «Белл» уже несколько лет ведутся работы по использованию реактивных двигателей для ускорения сверхскоростных самолетов. Пара таких ускорителей планировалось установить на опытный аппарат «Аэрокуда». Сейчас по полученным сведениям финансирование темы приостановлено, но в следующем году возможно продолжение работ. Мелькнула информация о контактах с Уиттллом в Англии. Опытный мото-реактивный проект пока отложен вместо него по сходной технологии создается скоростной истребитель-перехватчик ИксПи -39 (участвует в конкурсе с двухмоторным двухбалочным ИксПи -38 компании «Локхид»). ИксПи -39 имеет шасси с носовым колесом, а также мощный рядный двигатель, установленный за кабиной пилота, с длинным валом, идущим под полом кабины к тянущему редукторному винту. Расчетная скорость приближается к 650 км/ч. Темы на контроле Авиакорпуса, у генерала Арнольда.

   Источник Фрэнк Солсбери из «Белл» и майор в отставке Джеймс Дулиттл бывший воздушный рекордсмен из какой-то комиссии в Нью-Йорке (перехвачено несколько бесед в Ошкоше и Баффало, и установлен неформальный контакт с Солсбери на почве обсуждения достижения рекорда скорости на автомобиле с реактивным двигателем в Бонневилле). Для получения более точных сведений по данной теме «Кантонцем» предлагается создание небольшой фирмы занимающейся производством стартовых реактивных ускорителей для самолетов и нацеленной на сотрудничество по реактивной теме с двигательными и авиационными компаниями через имеющиеся контакты.

   4) Авиационное вооружение.

   Помимо 20-ти мм авиапушек «Испано» в Авиакорпусе применяются и более интересные системы. На уже упомянутом ИксПи-39 планируется в установка 37-мм авиапушки М4 стреляющей через редуктор и синхронных крупнокалиберных пулеметов М2 и крыльевых пулеметов обычного калибра. По непроверенным сведениям на штурмовом варианте новейшего двухмоторного бомбардировщика Норт Америкен ИксБи -25 планируется применение большого количества пулеметов М2 либо модернизированной установки по типу многоствольных картечниц «Гэтлинга» того же калибра, снабженной электрическим приводом и способной поддерживать темп стрельбы свыше 3000 выстрелов в минуту (сделанное «Кантонцем» фото зенитного варианта установки прилагается). Подобные установки могут иметь четыре-шесть стволов калибра 12,7 мм и вращаться либо от энергии пороховых газов, либо от электропривода, обеспечивая беспрецедентную массу минутного залпа самолета при высокой надежности системы и эффективном охлаждении стволов, не допускающем расплава как в пулеметах ШКАС. Кроме того, в США уже разрабатываются мощные противокорабельные бомбы способные пробивать бронепалубы линейных кораблей и авианосцев и взрываться от взрывателя с задержкой под днищем, гарантированно выводя корабль из строя. Другим вариантом управляемых бомб могут стать десятитысячфунтовые (трехтонные) фугасные авиабомбы для разрушения крупных заводов. В состав взрывчатой смеси таких бомб планируется включать алюминиевую пудру для резкого увеличения температуры взрыва и значительного повышения мощности боеприпаса. Под использование таких бомб компанией «Консолидэйтед» уже создается новейший четырехмоторный самолет ИксБи - 24 (превосходящий по грузоподъемности и боевым качествам Б-17 «Боинг»).

   Сведения по управляемым авиабомбам с реактивными двигателями обрывочны и нуждаются в тщательной проверке. «Кантонец» сообщает, что фамилии и имена инженеров работающих с этими системами в настоящее время не установлены. Помимо офицеров Авиакорпуса прикомандированных к испытательной станции в Баффало (капитан Адамс, лейтенант Баннер и другие), единственным точно установленным источником может быть назван инженер Фрэнк Солсбери из корпорации «Белл». По мнению «Кантонца» все эти сведения нуждаются в серьезной проверке, как в самих США, так и проведением опытов в СССР над снабженными электроприводом устаревшими картечницами Барановского под патрон Бердана и другими опытными системами того же принципа действия.

   5) Сведения о состоянии Акта о нейтралитете США.

   Имеется непроверенная информация о том, что «решение о дискретном нейтралитете» уже принято правительством. И что сейчас идут споры лишь о малозначительных деталях. То есть США в Европейском конфликте могут снабжать оружием и снаряжением обе воющие стороны, если те гарантируют им инкогнито сделки (например, через нейтральные страны). Также по ряду оговорок сенаторов имевших контакты с «Кантонцем» в Чикаго, возможны предпосылки к вступлению США в войну на стороне наиболее вероятного победителя, чтобы захватить свою часть трофеев, включая колониальные и континентальные рынки сбыта и новейшие технологии. В том числе, звучали намеки на необходимость введения долларового стандарта для международных расчетов на период глобальной войны. В рамках создания Мировой Резервной Валютной Системы США уже фактически готовы неограниченно использовать печатный станок для замены сравнительно твердой и конвертируемой американской валютой испытывающих инфляционные трудности национальных валют.

   «Кантонец» на основе услышанного предполагает, что банковские и промышленные круги США способны по своим каналам влияния воздействовать на европейские правительства провоцируя их на Мировую войну в Старом свете. На первом этапе по мнению «Кантонца» вероятна война между Германией и Польшей (под гарантии невмешательства на начальном этапе Англии и Франции) с целью обеспечения общей границы между СССР и Германией и последующего стравливания их между собой. В то же время на втором этапе для Германии возможен вариант «сдачи» ей Франции правительствами Англии и США, в целях «черного передела» французских колониальных владений и усиления Германии в качестве тарана против СССР (схема аналогичная Мюнхенской схеме раздела Чехословакии). Следующим этапом американской политики, возможно, станет оставление Англии один на один с Германией, для покупки у нее за свою помощь доступа к колониальным рынкам Британской империи. И повторение этого же сценария с продажей своей помощи СССР уже за золото и другие ценные ресурсы. Такая политика, по мнению «Кантонца», смогла бы практически без жертв и с минимальными финансовыми вложениями вывести США на лидирующие экономические и военные позиции в мире.

   Для получения более точных сведений по данной теме «Кантонцем» предлагается провести между американскими и европейскими фирмами открытый тендер по закупке «под ключ» технологических линий двойного назначения. Также им предлагается с помощью вброса информации по дипломатическим каналам спровоцировать власти лимитрофов на зондаж возможности получения кредитов американских банков на закупку вооружения в США (вряд ли такие сделки состоятся, но сам факт таких консультаций или отказа от них прояснит ситуацию значительно точнее).

   5) «Лига Юных Коммандос».

   В Баффало и Милуоки «Кантонцу» удалось получить серьезные оперативные связи в молодежной военной организации, через которую в будущем станет возможно внедрять агентов в Американскую армию, Авиакорпус и Морскую пехоту (инициаторами и главными спонсорами создания организации «Кантонец» сделал Ассоциацию американских автомобилистов, Армию США, и власти четырех северных штатов). В этих оперативных контактах уже задействованы как представители армии, так и представители политической элиты, бизнеса, прессы, и даже организованных преступных сообществ. В ближайшее время «Кантонец» передаст все эти оперативные контакты нам для дальнейшего использования на перспективу.

   В настоящее время Кантонец завершил американскую часть внедрения. Сейчас им и «августом» получены документы резерва армии и авиакорпуса США, все контракты завершены, и «Кантонец» вместе с «Августом» направляются на пароходе во Францию. По контролю и обеспечению операции жду ваших дальнейших указаний.

   Земляк.

***

   Дон Валлонэ сидел в удобном кресле, и просматривал кинокадры. Луиджи комментировал эпизоды, но чаще все было понятно и без этого. Сегодня, наконец, с большой помпой прошла презентация открытия Милуокского отделения «Лиги Юных Коммандос», и Босс использовал предоставленный ему шанс на всю катушку. Благотворительные распродажи в пользу созданного патриотического Фонда, цирковое представление, танцы и концерт духового оркестра, раздача бесплатного пива и многое другое. Джозеф Валлонэ не скупился. Этот шанс он решил использовать по максимуму. Моровски, походя, подарил ему влияние в городах сразу нескольких штатов. Сформированная Мортано группа активистов «Лиги» уже побывала на подобных мероприятиях в Чикаго, Баффало и Индианаполисе. И хотя формальное открытие Висконсинского отделения произошло раньше, но настоящие торжества начались только сегодня. А сейчас Дон отдыхал, рассматривая сквозь сигарный дым черно-белую летопись автогонок и парашютных учений. Мортано смог достать даже запрещенные к показу кадры едва несостоявшейся катастрофы.

   Вот на экране видно, как свернувшийся ужом грязно-белый купол завис на хвостовом оперении. Наполовину прорезав стропами фанерный руль высоты, он чуть отклонил его вниз, переводя самолет в пологое пикирование. Сам Мортано в это время был в кабине, и не прекращал съемки даже во время начавшейся тряски. Вот пилот в ужасе тянет на себя старающийся упереться в приборную панель штурвал. Моровски что-то кричит ему. Потом зажав в зубах рукоять стропореза, он выползает на верхнюю поверхность фюзеляжа и ящерицей ползет к стабилизатору. Вот и первые стропы. Луиджи даже перестал комментировать, по лицу заметно волнение. Представить себя на месте Моровски он не может. А сумасшедший лейтенант пиявкой, влип одной рукой и ногами в поверхность обшивки, и тремя быстрыми движениями рубанул по стропам. Четвертую стропу ему было не достать, но хватило и этого. Последняя стропа просто лопнула от резко возросшей нагрузки. И под слегка приглушенный моторным гулом вопль, в котором при желании можно было узнать - «О боже!!! Не-ет!!!», тело капитана Дуэра понеслось к довольно близкой земле уже без парашюта, а лейтенанта Моровски обратной реакцией хвоста самолета моментально сбросило с фюзеляжа. Ниже, полоская порванным куполом, и извиваясь от ужаса, неслось к земле тело штабного офицера.

   Мортано даже показалось, что Моровски потерял сознание, но нет. Выровняв падение и развернувшись в сторону Дауэра, он прижал руки к телу и, притворившись запущенным из рогатки шурупом, пошел вниз. На следующих кадрах детали едва различимы из-за расстояния. Чуть не проскочив мимо своей цели, Моровски моментально расправил руки в стороны. И, отвесив по инерции мощный удар, захватил барахтающееся тело ногами, и видимо стал пристегиваться к Дауэру. Затем он, быстро, рванул кольцо. Через пару секунд мощный рывок чуть не вырвал из захвата пойманную добычу. Огромный транспортный биплан все это время крутился поблизости, но вскоре пошел на посадку.

   А вот уже кадры, снятые с земли. Когда ноги временного второго лейтенанта коснулись земли, тело капитана уже приняло своими четырьмя конечностями часть их общего веса за вычетом подъемной силы чуть не лопнувшего от двойной нагрузки парашюта. Дауэр был без сознания, но явно остался жив. Моровски, пошатываясь, поднялся с травы. К нему бежали люди.

   - Все, Дон Валлонэ. Кадры церемоний вы уже видели, это были последние.

   - Хорошо. На какой день ты пригласил майора Таккера к нам в «Сиракузы»?

   - Как вы и хотели, на пятницу. Он обещал принести с собой каталог армейского имущества и расчетные цифры, так что встреча должна быть полезной.

   - Спасибо, Луиджи. Включи свет и иди, отдыхай. Ты хорошо поработал.

   - Доброй ночи, Дон Валлонэ.

   Когда «глаза и уши Милуокской семьи» в новосозданной «Лиге» вышел из комнаты, Валлонэ обратился к Аллиото.

   - Ты узнал, какая тварь убила отца нашего малыша?

   - Есть подозрения на ребят Лоуренса Мангано. Нитти с Аккардо, скорее всего, тут не причём. А вот «Даго» уже много раз заигрывал с властями. Кроме того, машину с его людьми видели у института, когда туда возили Моровски к Вандеккеру. Но в целом, темная история. Все сделано чисто. Труп опознали по наручным часам. Была правда одна неясность. Наш человек говорит, что за день до пожара Пешке ходил в немецкий клуб, и после возвращения оттуда был занят какими-то сборами. Он даже купил на вокзале билет до Спрингфилда, но никуда уехать, так и не успел. Возможно, ему угрожали. Вандеккер вместе с мэром Келли частенько работали на стороне «Синдиката», так что в этом нет ничего удивительного.

   - Жаль. Очень жаль, что парень покинул Штаты... Да мы изрядно потратились с этой «Лигой», но уже за этот год мы сможем отбить все деньги, торгуя с армейскими. А следующий год принесет нам с этой темы сотни тысяч, а может и миллионы. Я прошу тебя Джонни продумать связь с нашим юным другом на Континенте. Сдается мне, он еще не раз окажется нам полезным.

   - Конечно, Дон Джозеф. Мы найдем его, и предложим союз. Сейчас он остался почти совсем один, и я думаю, он не откажется от дружбы с нами.

   - Все в руках Святой Марии, Джонни...

***

   Поднятая шквалистым ветром водяная пыль холодила лицо сквозь отросшую двухдневную щетину. Ворот гоночной куртки пришлось застегнуть. Соленые ветра Атлантики совсем не походили на легкие бризы с Мичигана. Павла облокотилась на поручни ограждения, и бездумно бросала чайкам кусочки белого хлеба. Терновскому еще вчера надоела эта тоскливая хандра, и он решил использовать время вынужденного безделья для сбора разведданных за карточным столом первого салона. А Павле не хотелось никого видеть. Горластые чайки, благодарно покрикивая, выхватывали почти у самой воды брошенное им угощение. Мысли Павлы вертелись причудливым водоворотом. Вспомнилась хмурая тишина старого немецкого кладбища в Чикаго. Майор Риджуэй даже пригнал туда пару солдат с венком. Все пытался растормошить рассказами о награде и блестящем офицерском будущем, но Павла была тверда. В Америке ее ничто не задерживало...

   «Ну, какие же они все-таки гады... Иезуиты блин доморощенные! Цель у них, видите ли, оправдывает средства. Нет, я, конечно, все понимаю, пользоваться выпадающими шансами нужно. Да, нужно! Но вот так по подлому... Ради одного лишь укрепления легенды нашего агента, гробить ни в чем неповинного человека?! И еще наивно так вид делают, что ничего про это не знают. Мол, стечение обстоятельств. А глазки-то блестят иронично. Свинство все это, товарищи чекисты! И никто меня в обратном не убедит. Никакими наградами и возвышениями вы не заставите считать иначе... Прости меня Йоганн... Прости. Если бы не эта моя глупая идея, жил бы ты в своем Чикаго или уехал бы на родину в Питер, и бродил сейчас по гранитным набережным. Это я во всем виновата. В той жизни отца не заслужила, и в этой жизни двоих уже потеряла. Владимира отца Павла, и Йоганна отца Адама. Горько сознавать, что нет у меня права на семью. Ни там близких не было, ни здесь их не будет...».

   Не утешали разведчика даже новые изначально незапланированные успехи внедрения. В Баффало удалось не только пополнить запас летных часов на боевых аппаратах, сдать армейские тесты, и поучаствовать вместе с Луиджи Мортано в открытии первого отделения «Лиги». Там очень удачно удалось продолжить и Ошкошское знакомство. На небольшой площадке испытательного аэродрома «Белл» удалось даже заметить зачехленную опытную «Аэрокобру». А в офицерском баре ироничный глубокий голос выдернул ее из мрачных мыслей, и настроил на новую беседу.

   - Эй, Мистер Моровски! Ну как ваши успехи? Я гляжу, вы уже не только гоняете по земле и прыгаете с куполом, но и летаете... И летная форма вам, кстати, очень идет. Не смущайтесь. Так, когда же вы рассчитываете прогреметь на все Штаты своим рекордом?

   - Хм. Рад вас видеть, сэр. Вы правы, я смог убедить начальство направить меня сюда. Вчера вот сдал тесты, и уже зачислен в резерв Авиакорпуса. А вот все остальное... Сожалею, мистер Дулиттл, но я пока не оправдал ваших надежд. Не стану лгать, я собираюсь уезжать из Штатов, и, возможно, навсегда.

   - Я слышал о вашей победе на гонках и том скандале. Еще поговаривали о парашютных учениях и гибели вашего отца в пожаре. Я соболезную вам... Последнее событие очень печально, но вам нужно думать о будущем. Вам предлагали карьеру?

   - Да сэр. В парашютных частях я уже, наверное, через полгода - год смог бы командовать ротой. В Авиакорпусе тоже имел бы перспективы. Генерал Маккой предлагал мне свою протекцию для поступления на заочные курсы в Вест-Поинт.

   - И вы, в силу вашего упрямства, о котором по Армии уже ходят легенды, конечно же, отказались. И совершенно напрасно, Адам! Вы потеряли отца, это очень больно. Но сейчас мне кажется, что вы потеряли голову. Армии и Авиакорпусу не хватает толковых офицеров, а вы затаили обиду, и спускаете в толчок свои же достижения. Глупо! Кстати, что там с вашей реактивной мечтой?

   - Видел недавно вашего друга мистера Солсбери. Показал ему свой чертеж реактивного двигателя для рекордной машины. И еще вот это фото проведенного нами теста разгона машины по шоссе пороховыми ускорителями. Был осмеян, и получил дружеский совет не смешивать гонки и фундаментальные инженерные проблемы.

   - Хм. Дайте ка взглянуть на фото... Да-а, Сол, тот еще умник, но, думаю, он просто был не в духе. К авиационному начальству уже обращались?

   - Подавал рапорт на имя начальника авиабазы Баффало. Ответа нет. На все мои вопросы отвечают, что меня когда-нибудь известят, «если предложение заинтересует».

   - И что же дальше, мой друг?

   - Дальше? Поеду во Францию, сэр. У мамы там было несколько знакомых в научных кругах. Может, мне помогут выбрать верное направление для поисков. А там, кто его знает... В Европе сейчас очень неспокойно, может быть, придется оттачивать новоприобретенные летные навыки в боевых условиях.

   - Да-а, юноша. Планы у вас снова как у Геракла. Рассчитываете вернуться в Штаты с боевым опытом и готовым реактивным мотором?

   - Не знаю, сэр. Как повезет. Человек обязан бороться, иначе он раб своей лени.

   - Что ж... Я желаю вам удачи, Адам. Гм... Кстати, уже в следующем году мне, вероятно, придется вернуться в армию. Так что если к тому времени вернетесь в Штаты, то просто найдите меня. Мне нравится ваше упорство и нацеленность на результат. И хотя вам явно недостает армейской дисциплины и терпения, но я буду рад задействовать вам в помощь все свои связи. Ваши цели достаточно высоки, чтобы получить серьезную поддержку. Но и от вас потребуется готовность идти до конца. Также как вы боролись тогда на гонках...

   - Спасибо, сэр. Обещаю, что о своих успехах я напишу вам одному из первых. Возьмите вот это фото на память о Чикагском фантазере.

   - Вот так уже лучше! Поддержание бодрости духа это святая обязанность каждого офицера. Благодарю за подарок, я сохраню его. И всего наилучшего вам, лейтенант.

   - Взаимно, майор, сэр.

   Потом была встреча со связником. Ироничный голос ее монгольского экзаменатора-полиглота уверял, что Йоганна Пешке убрал кто-то другой, и убеждал не маяться херней. В полутемной комнатке временной оперативной квартиры Павла торопливо записывала вертевшиеся в голове мысли, притягивая за уши аргументацию к известным ей из истории и случайно узнанным в процессе завершенной «турпоездки» фактам. Облеченные в лаконичные формулировки рапорта, эти конструкции обретали подобие достоверности. О том, что с ней станется, если начальство сумеет расшифровать ее ребусы, и поймет, что большая часть написанного высосана из пальца в конец охреневшего старлея, думать Павле не хотелось.

***

   Группы сотрудников личной охраны Вождя маячили чуть в отдалении. На линейке испытательного аэродрома «Подлипки» выстроились досрочно завершенные макеты. Голованов шел справа, на шаг позади начальства.

   - Ну как вам эти «Гарпии», товарищ Голованов?

   - Пока трудно давать оценки, товарищ Сталин, но выглядят они довольно грозно. Если бы они еще умели летать и воевать...

   - Не все сразу. Пока это лишь игрушки. Очень дорогие игрушки. Польза от них будет еще очень не скоро. Но у наших врагов еще нет даже этого, значит, у СССР есть шанс перехватить инициативу. Вам самому понравился тот дальний высотный разведчик с ускорителями?

   - Понравился, товарищ Сталин. Боевые качества отличные. И уже сейчас такие машины, как РДД можно было бы поставить на боевое дежурство авиации погранвойск. Ни один агрессор не смог бы скрытно сосредоточить свои войска даже в полутысяче километров от наших границ, если бы вот такие машины регулярно несли свою службу, летая над их территорией.

   - Вот видите! Значит, есть все же толк и от этих ракетных опытов. А вот насчет его донесений... Вы уверены, что он не находится под контролем вражеской разведки? Я хочу услышать ваше серьезное рассуждению на данную тему. Мы не можем себе позволить так сильно ошибаться в этом человеке.

   - Для точного ответа на этот вопрос не хватает данных, товарищ Сталин. Наши люди следили за ним постоянно на всем пути следования. Но несколько бесед, к сожалению, не удалось прослушать. В Чикагском институте он действительно видел Ребера, Комптона и Леви, и не только их. В Нью-Йорке действительно что-то затевается физиками во главе с Ферми и Силардом, но подобраться там к ним довольно сложно. На учениях к «Кантонцу» проявили интерес несколько сенаторов, включая Трумэна и Фоллетта. В основном демократы. С Трумэном была беседа, о которой мы знаем лишь со слов «Кантонца». В Баффало и Ошкоше он действительно встречался с Солсбери и Дулиттлом. И снова беседы проходили тет-а-тет. Если бы он был завербован, то, на мой взгляд, вброс информации был бы гораздо более прицельным... Конечно сверхмощное оружие это сведения убойной силы. Вот только спрогнозировать их использование советским руководством довольно трудно. Тут можно, как выиграть, так и проиграть. А вот, то, что «Кантонец» сумел собрать такой объем информации из практически случайных встреч, может говорить, либо о том, что он специально искал этих встреч... Что вряд ли, особенно в части его институтских приключений (ведь его туда возила полиция из-за драки на аэродроме). Слишком сложно все это сыграть, хотя совсем исключить вероятность этого мы пока не можем. Либо это свидетельствует о том, что у «Кантонца» выдающиеся способности к сбору и обработке информации. Даже той информации, которая не относится к его профессиональным знаниям. Последнее уже подтверждается его китайскими откровениями и аналитической работой в Житомирском центре воздушного боя. Кстати сведения о малогабаритных радиолампах и источниках питания действительно подтвердились по независимым каналам. Остальные сведения интересны, нуждаются в серьезной проверке, и не требуют от нас немедленных действий способных дать нашим противникам каких-либо преимуществ. Над этим можно и нужно работать. Это мое мнение, товарищ Сталин.

   - Спасибо, товарищ Голованов. Вам сейчас нужно готовиться к встрече с вашим «Гамлетом». Хорошенько продумайте, какие ему дать задания в дополнение к основному. Но «атомной проблемой» пусть пока больше не занимается.

   - Слушаюсь, товарищ Сталин.

   Рука Вождя осторожно похлопала по стреловидному крылу макета. Машина выглядела необычно. Из треугольного крыла к острому, опирающемуся на переднюю стойку шасси носу вырастали косые заостренные щели воздухозаборников. Особую хищность аппарату придавали торчащие справа и слева от застекленной кабины, чуть утопленные в фюзеляж макеты авиапушек. Инициаторы этого фантастического проекта нервничали в сторонке. Вечно неунывающий Бартини что-то увлеченно рассказывал хмурому Чижевскому. А Черановский с Москалевым пытались задушить свое волнение папиросным дымом. Чуть в стороне еще три макета реактивных машин вместе со своими создателями ждали начальственного решения....

   Мужчина поднял трубку и ответил на звонок. Разговор был коротким и, положив трубку, он снова вернулся к разбору бумаг. Следующим ему в руки попало только что расшифрованное сообщение от руководителя чикагского отделения ФДА*.

  --------------------

  Господин Штурмбанфюрер.

   Во исполнение директивы ФДА и последних указаний герра штандартенфюрера Хаусхоффера по поиску перспективных кандидатов в агенты, на территории штатов Висконсин, Иллинойс, Массачусетс и Мичиган, во второй половине текущего года мной проведена оценка очередной группы кандидатов из более пятидесяти американских фольксдойче различной степени чистоты крови.

  Особо ценными для использования в ближайшее время представляются следующие два кандидата. Кандидаты обозначены временными учетными псевдонимами:

  - «Блауфогель» 35 лет, немец по отцу и матери. В США его предки укрепились после аннексии германских земель революционной армией Франции в начале XIX-го века. Высшее юридическое образование, вхож в правительственные круги и судебную систему двух штатов. Связями за границами США не располагает. Предложение о сотрудничестве уже получил, и предварительное соглашение с ним достигнуто. Передается под начало агента «Вассерфаль».

  - «Люфткомет» 20 лет, немец по отцу - потомку меннонитов - переселенцев в Россию. Мать с силезскими корнями, чистота крови не установлена (умерла в 1934). Образование «Люфткомет» среднее (зарубежная немецкая школа). Спортсмен, специалист по видам спорта, отличающимся максимальным уровнем риска. В первую очередь по автогонкам. Вхож в армейские круги, зачислен в резерв Армии и Авиакорпуса. Имеет контакты с правительственными кругами четырех северных штатов, с представителями прессы, а также с этническими общинами США. Жил в Польше Швеции, Великобритании, Аргентине, Канаде. Интересен своими техническими поисками и изобретениями. Предложений о сотрудничестве пока не получал. Отбыл на Континент в зону ответственности герра Шелленберга. Считаю необходимым определение «Люфткомет» под плотный, но ненавязчивый контроль, для дальнейшей разработки.

   Отец «Люфткомет», агент «Вайсхезел» в настоящее время по истечении годового кандидатского стажа, переведен нами на Континент (ввиду удачного стечения оперативных обстоятельств). До его легализации по месту дальнейшего использования, временно зачислен в «спящие агенты».

   Подробные личные дела на обоих кандидатов в агенты перешлю вам через неделю во время следующей кадровой ротации.

  ХГ

  Базель

  -------------------

   Мужчина отложил документ и задумался, соединив пальцы домиком. Наконец, его лицо просветлело, и он снова поднял трубку.

  - Соедините меня со спортивным отделом.

  - Да-да.

  - Мне нужен Манфред фон Браухич. Он на месте?

  - Жаль. Тогда передайте ему, что я очень просил его мне перезвонить...

   Положив трубку, он недовольно мотнул головой, и вернулся к разбору документов. С начала дня лежащая на его столе стопка новых поступлений успела уменьшиться лишь наполовину...

  --

  *ФДА «Национальный союз немцев, проживающих за границей»

***

   Солнце еще не успело окрасить закатными лучами волны Ла Манша. Под продолжающийся на палубе исторический диспут, Павле в голову упрямо лезли мысли о краткости бытия, и необходимости что-то придумать для ускорения внедрения. Во Франции разведчикам нужно было действовать очень быстро, чтобы успеть в Польшу до начала вторжения. Все первоначальные планы уже были серьезно подвинуты, поэтому первое, что предстояло сделать, это отправить в Париж и Сандомир письма, написанные еще в доме Йоганна. Павла уже смирилась с его гибелью, но воспоминания все же, царапали своей акульей кожей тот памятный рубец на совести. Пароходный гудок заглушил ее ответ, и Павле пришлось его повторять. А справа по курсу уже можно было разглядеть многочисленные мачты пришвартованных в Гаврском порту судов и решетчатые фермы портовых кранов.

   - То есть вы. Молодой человек считаете, что южане проиграли войну с Севером не из-за разницы промышленного развития, а лишь из-за того, что заранее не отпустили на волю черных рабов?

   - Вне всякого сомнения, мистер Броудли. Южане могли победить, им хватало и мужества и военных талантов, и, разумеется, денег. Вот только изжившие себя традиции использования рабского труда им этого не дали. Линкольну было плевать на свободу черных, и своей «Прокламацией освобождения рабов» он просто выбил из-под ног богатого Юга экономическую опору. История знает, помимо этого, множество примеров, когда народы, цепляющиеся за старые традиции и неспособные идти на мизерные уступки современной реальности, в итоге теряли все свои завоевания.

   - Какие примеры этого вы еще помните?

   «Жаль не могу пока рассказать про крах Британской и Французских колониальных систем из-за упрямого следования курсом на уничтожение большевизма руками германских наци. Или про крах японской захватнической политики из-за упрямства и негибкости придворной политической элиты. Плюнули бы они на немцев, да заключили бы торговые договора с СССР, тогда, возможно, смогли бы удержаться в континентальной Азии. Ан нет! Им подай все и сразу, невзирая на многократное экономическое и военное превосходство противника. Стойкий дух Бусидо у них, понимаете ли, впереди импульсов мозга по рефлекторным дугам бегает... Да, много чего было. И Распад Союза вон тоже по аналогичному сценарию прошел. Но об этом, увы, не вслух...».

   - Примеры? Да хотя бы утрату своих земель североамериканскими индейскими племенами. Они ведь так и не смогли поступиться своей гордостью и своими обидами, чтобы заключить общий союз против белых. Результат известен - в Северной Америке не осталось территорий, где индейцы живут свободно, за исключением, наверное, Канады. Но и там они на земле не хозяева.

   - Ну, это вы выбрали неудачный пример. Индейцы и белые слишком отличаются друг от друга. Белого человека нельзя сравнивать с этими детьми природы...

   - В плане жестокости и те и другие вполне сопоставимы. Кстати, доказательств такого массового истязания негров в южных штатах перед Гражданской войной тоже нигде не звучало. А вот расовая сегрегация в современной нам с вами Америке, увы, не изжита до сих пор. До сих пор Кук-Клус-Клан жжет свои кресты. И это дело рук белых людей, таких же, как мы с вами.

   - Мне кажется, вы сгущаете краски. Со времен «Прокламации освобождения» черные получили все демократические права американских граждан. Кроме того, вы забываете о христианском милосердии американцев. Все же многих черных та «Прокламация освобождения рабов» спасла от унизительной смерти. Южане ведь тогда вели себя варварски...

   - А северяне разве нет?

   - Вы можете аргументировать свой скепсис?

   «Какой все-таки въедливый дядька попался! Вместо нормального планирования своих действий, разведчик вынужден читать ему лекции по истории. Как же мне все это надоело. Может просто послать его подальше, а?».

   - Аргументировать? Да, пожалуйста. В Чикаго есть такой сквер под названием «Дуглас». К одноименной авиастроительной компании он, как я узнал, он не имеет никакого отношения. Просто на этом месте во времена Войны Севера и Юга находился концентрационный лагерь Дуглас. В нем погибло от голода и болезней около шестидесяти тысяч пленных южан, которые даже не были неграми. Я разговаривал со смотрителем памятного монумента, и тот рассказал мне, что в чикагском музее есть даже фотографии доведенных до дистрофии солдат и офицеров Юга. Вот такая история, мистер Броудли...

   - Да-а, молодой человек. С вами нелегко спорить, на все-то у вас имеются ответы.

   - Увы, не совсем на все, мистер. Но наш спор уже заканчивается - скоро швартовка. Спасибо за ваше терпение.

   - Что ж, и вам спасибо. После бесед со столь образованным и умным собеседником на многое начинаешь глядеть иначе. Желаю вам удачи в ваших поисках!

   - Благодарю вас, мистер Броудли. Желаю успеха вашему бизнесу.

   Павла спустилась по трапу на пристань. Поставив чемодан и, свистом подозвав чернявого молодого носильщика, она двинулась в сторону стоянки такси. Анджей остался торговаться с пролетарием по цене доставки чемоданов к выходу из порта. Напарник же, с его уровнем знания французского, конкурентом в этом вопросе ему точно не был. Павла уже почти дошла до площади, как по ушам ее резанул женский визг. Не понимая и десятой части из разгневанно звучащей взволнованной тарабарщины, Павла чисто на инстинктах бросилась на звук.

   Под заливающийся откуда-то с набережной жандармский свисток, она успела лишь заметить лежащую на камнях женскую фигурку в довольно фривольном наряде, цепляющуюся за ручку дамской сумочки. В другую ручку этой сумочки вцепилась ручища стоящего над ней здоровяка с расцарапанным лицом. Рядом ему что-то кричал плотный невысокий мужчина, одетый в черное. И хотя ситуация еще не прояснилась полностью, но тренированные кулаки в кожаных перчатках гонщика уже замелькали с обеих сторон от головы «победителя женщин». Прежде чем водоворот нежданного мордобоя захлестнул ее с головой, Павла успела лишь крикнуть по-английски - «Брось сумку, мерзавец!». В себя она пришла только когда у нее на плечах повисли двое дюжих жандармов. Сбоку Анджей что-то яростно доказывал какому-то чиновнику, махая у того перед носом американским паспортом. А Павла стояла со скрученными за спиной руками, и тяжело дыша, пыталась отыскать взглядом своего соперника. Того нигде не было. Сидящую на камнях женщину уже осматривал какой-то усатый врач...

   «Что это было вообще? Кого это я тут мутузила? И куда это все делись? Гм. Это что же, меня тут арестовывают, за то, что я типа на эту девицу напала? Совсем они охренели шерамыжники!».

   В жандармском участке Павла с горем пополам смогла рассказать свою версию событий, и отказалась ставить подпись под протоколом под предлогом слабого знания языка. Анджея к ней не пустили, и он унесся спасать своего беспокойного напарника. Местные блюстители уличного спокойствия и благолепия, после едва понятного экспрессивного внушения о пользе покаяния в содеянном, оформили задержание. После чего Павла была, наконец, отправлена в камеру предварительного заключения. Было и так понятно, что ее отпустят уже завтра, свидетели ведь еще там на набережной блеяли про спасение молодым мсье женщины от бандитов, но французские законники излишним рвением не страдали, и решили все оставить до утра.

   Спасть ей не хотелось, мысли не шли в голову, и Павла расслабленно впитывала в себя непрекращающийся бубнеж соседей по камере. Толстяк в своих россказнях снова начал повторяться. А длинный пожилой итальянец с грустным лицом выражал сочувствие его рассказу, то и дело, вспоминая о своей громкой славе и замечательном доме в Спрингфилде, который он потерял из-за наглого и жадного кредитора. Эти двое пытались растормошить мрачного рыжего парня, который, судя по односложным ответам, был в тюрьме впервые. От компании портовых воров слышался хохот, там люди давно свыклись со своей планидой, и сейчас просто забавлялись похождениями друг друга. На своих менее опытных сокамерников они снисходительно посматривали с профессиональным интересом, но пока не лезли на открытый конфликт.

   «Эх! Взгляни-взгляни в глаза мои суровые. Взгляни, быть может, в последний раз... Мдя-я».

   Павле надоело медитировать, и на ум пришло решение заняться анализом раскладов в местном коллективе. Как это могло помочь им с Анджеем, она пока не знала. Из всего услышанного удалось вычислить примерно такую картину. Кроме нее и того рыжего безработного задержанными за драку оказались еще пятеро. Расхристанный внешний вид парочки Роже и Рене свидетельствовал об их принадлежности к портовой шпане, но на матерых сидельцев юноши не тянули. Третий драчун по имени Гийом казался в своем костюмчике клерком средней руки, но хорошо набитые костяшки выдавали в нем опытного кулачного бойца. Хмурый мужчина с умным лицом и в очках с роговой оправой, не проронивший за весь вечер ни слова, вызвал ассоциации с каким-то «книжным червем». Ну, а жизненное кредо тридцатилетнего мужчины с блокнотом никаких сомнений не вызывало. Павла была уверена на сто процентов, что смотрит на собрата по профессии чикагского репортера Поля Гали. И если в Штатах имя Моровски уже хоть что-то значило, то на Континенте нужно было все начинать сначала, только временем на повторение подобных же похождений на территории Европы «засланцы» не располагали. Поэтому мысли Павлы сразу побежали в сторону использования этого нежданного знакомства, ведь именно журналисты могли существенно помочь разведчикам в оставлении нужного следа. Павла отметила себе этого, невесть каким образом попавшего в тюрьму, «борзописца» и продолжила обзор.

   Из оставшихся непрофессиональных сидельцев аккуратно одетый толстячок Жилль смотрелся натуральным каталой-мошенником. А его длиннолицый собеседник Чарльз сильно напоминал Павле ее знакомцев из мафии. Насчет последнего оставались сомнения, так как особых понтов итальянец не разводил, так - легкое хвастовство. Но по оговоркам этого пожилого Павла с удивлением узнала в нем местного «мавроди» организовавшего в штатах пирамиду еще в 20-х. Впрочем, изумление разведчика длилось не долго, за дверью зазвенели ключи, и вся камера оживилась в предвкушении ужина. Меланхолично помешивая ложкой безвкусную кашу, Павла ответила на пару подколок толстяка, цитатами из Библии, и продолжила свой анализ. С анализом уголовной тусовки, сидящей в противоположном углу, Павла решила не торопиться. Мир «джентльменов удачи» это особый мир, и в нем еще нужно научиться ориентироваться. Единственным заслуживавшим ее интереса, и судя по всему наделенным недюжинным ораторским искусством, был весельчак и балагур Франсуа по прозвищу Флюгер. Он то и дело фланировал между разными группами сидельцев, то подбадривая, то подтрунивая над кем-нибудь. Понаблюдав за ним, Павла сделала вывод о разведывательном или контрразведывательном характере его уголовной специальности. Оставаясь душой в каждой компании, молодой мужчина умудрялся каждый раз уводить беседы в нужные ему русла. И если бы не опыт общения с чекистами и память о множестве кинофильмов, Павла, наверное, тоже не смогла бы увидеть в нем своего коллегу. Как раз сейчас, поймав на себе заинтересованный взгляд задержанного драчуна-автогонщика, Флюгер улыбнулся ему, и не спеша, подошел пообщаться. Жизнеутверждающая фраза, сказанная по-французски, была понята Павлой едва ли на четверть, и она сразу обозначила свои компетенции в языках, ответив собеседнику на немецком и английском. На последнем и завязалась их беседа. Несмотря на сильный акцент каждого из беседующих, разговор шел довольно оживленно, и практически без заминок во взаимопонимании...

   - О, мсье! Оказывается вы гость Франции! Вы уже успели увидеть здешние чудеса, до того как побыть в нашем... э-э чулане. Я Франсуа. Чем я служить могу вам? Хотите, я расскажу вам, куда идти осмотреться?

   - Кроме чудес местного заведения я пока ничего не успел разглядеть, да и не особо тороплюсь. И благодарю вас Франсуа, мне ничего не нужно. Завтра я уже покину это пристанище...

   «Анджей меня где-нибудь к полудню уже отсюда выдернет. Его же бедного там сейчас жестоко плющит, что опять он за подопечным не углядел. Как же ему со мной не повезло бедному. А мне пока надо бы использовать этот опыт отсидки для поиска клиньев к ускорению нашего французского турне. Хм. А значит, услугу ты мне коллега все же сможешь оказать...».

   - Разве что сегодня мне было бы интересно просто узнать специальности и квалификацию сидящих здесь с нами людей. Наверное, только это, ну, может, и еще некоторые вопросы. Сколько мне будет стоить такая ваша услуга?

   - Вы не очень-то похожи на детектива. Зачем это вам? Мсье...

   - Зовите меня Адам. Что же до вашего вопроса, то я ищу помощников для одного делового проекта, вот и приглядываюсь к людям. Ведь нужного человека не всегда найдешь на бирже труда. Так сколько вы запросите?

   - Гм. Планируете какой-то criminal?

   - Как раз нет, но люди могут пригодиться очень разные. И еще мне были бы интересны некоторые сведения о городских объектах, выставляемых на продажу и в аренду.

   - Может, вам намекнуть мне об этом вашем деле? И тогда я быстро скажу, тут кто и чем был бы полезен вам.

   - Предлагаю другой вариант. Вы, Франсуа, не называя людей, называете мне все, что они могут, и про тех, кто меня заинтересует, мы уже поговорим более подробно. Так все-таки сколько?

   - Если я завтра выйду на свободу, то мы будем в расчете. За меня полиция хочет тысячу франков, но я постараюсь уговорить их снизить цену до шестисот.

   - Если помимо тех, кто сидит тут с нами, вы дадите мне характеристики на недостающих мне персон находящихся сейчас на свободе, и еще дадите несколько по-настоящему дельных советов, то я согласен, Франсуа.

   - Бьен! Вы не пожалеете, мсье Адам. Франсуа тут знает очень многих, и лучше него вам никто не расскажет об этом.

   «Анджей меня, конечно, за вот такое разбазаривание денег с дерьмом съест... Вот только чую я, что эти наши расходы еще окупятся. Пора бы нам с уже шляхтичем свою личную разведпаутинку раскидывать. А то мы до сих пор все на случайные встречи надеемся. Угу. А ведь до германского вторжения уже считанные недели остались, и мы еще ничего толком и не сделали. Хреново, в общем...».

   Через полчаса беседы, в голове Павлы начал вчерне складываться план внедрения, шедший несколько вразрез с их с Анджеем первоначальной легендой. По словам Франсуа, в окрестностях Гавра было несколько обанкротившихся мастерских. В краткосрочную аренду их можно было взять почти задаром. Имелась одна закрытая за долги типография. А местные отделения газет «Пети Паризьен» и «Тан» довольно задешево готовы были принять в номер любые объявления. Кроме того, словно по волшебству, в камере оказались работник той самой закрытой недавно типографии. Им оказался наборщик Жорж Мертье. Это был тот хмурый тип, сидевший у стены в роговых очках, оказавшийся в тюрьме за избиение собственной жены. Приятным дополнением к профессии наборщика, оказалось владение Жоржем шведским, немецким и чешским языками, доставшееся ему в наследство от дяди, бывавшего в этих странах, по книготорговой части. А, оказавшийся, увы, не столько репортером, сколько рекламистом Луи Вигаль, был интересен тем, что не боялся экспериментировать с рекламными слоганами. Он был побит собственным начальством, потерявшим из-за его филологических экспериментов часть читательской аудитории. Отстаивая свое право на творчество, Вигаль защищался, и попал за решетку по заявлению своего патрона. Зато рыжий безработный оказался бывшим металлистом с Гаврского судоремонтного завода, и участником рабочего движения, задержанным уже за неподчинение полиции во время демонстрации протеста.

   Остальные сокамерники Павле были уже не особо интересны. Но вот пару жуликов цивильного вида она, все же, временно отложила в свою копилку. Один из них, тот самый мастер пирамид двадцатых Чарльз Понци, недавно выбрался из Италии. Туда он был выслан американским правосудием, после того громкого скандала в Массачусетсе. В Гавре его чуть не обокрали, но портовые полицейские не любят разбираться на месте, и притащили его вместо карманника. Сейчас он собирался ехать дальше в Бразилию, так как путь в США ему был заказан. Вторым, тем самым толстячком и собеседником итальянца, оказался мастер по работе с наивными иностранцами Жилль Суво. Этот деятель был многостаночником, но сейчас сидел на мели и попался по глупости. Одно время он содержал туристическую контору, продавая туры по историческим местам Франции для наивных гостей Четвертой Республики. В зависимости от толщины кошелька жертвы, он мог отправить их, и в поездку на пригородных поездах вокруг Парижа, и во Французское Марокко, прямо в лапы к арабским бандитам. Качество его услуг было аховым, но лишь небольшая часть облапошенных клиентов рисковали подавать на него в суд. И он вовремя обрубал концы, когда чувствовал запах жаренного. Потом он занимался брокерской деятельностью в порту, и знал там все ходы и выходы. Но и там он не задержался надолго, попав за решетку за очередную аферу со страхованием грузов. В общем, практически у каждого этих кадров был некоторый потенциал, которым Павла готова была воспользоваться. Только ей важно было решить, для чего все это может пригодиться советской разведке? И еще хватит ли денег на все эти опыты...

   «Итак, товарищи коммунисты, комсомольцы и беспартийные. Что мы имеем? А имеем мы следующее. Состояние финансов нашего с Анджеем тандема, не ахти какое устойчивое. Всего-то тысяч шесть долларов наличными и еще пара тысяч на чековой книжке на крайний случай. До Польши доехать этого достаточно, возможно, хватило бы с избытком и на постройку пары прототипов ускорителей, но это и все. На взятки польским чиновникам и армейскому начальству этих средств уже не достаточно. Связь во Франции нам дали хреновенькую, но без нынешнего «французского хвоста» в Польше нам лучше бы не появляться. И что же тогда делать? Куда вострить лыжи? Предлагается к обсуждению использование таких «подножных ресурсов» как местные безработные кадры, аренда самых дешевых активов, и использование информационной поддержки местной же уголовной среды. Не забывая конечно и мэтров французской реактивной науки. Цель засветиться своими реактивными опытами, привлечь внимание Ледюка и румынского патриарха реактивной авиации Коанде. На все про все нам неделя. Ну, ни... Вот ведь какая мускулистая прямая кишка получается...».

***

   На следующий день, когда игнорируя обиженные тирады Терновского, Павла потащила его в полицейское управление добиваться освобождения нескольких сокамерников, напарник не выдержал и взбунтовался. До этого он долго терпел регулярные выверты Павлы, но тут он встал намертво. Произошла довольно резкая сцена, после которой на главпочтамт Гавра Павла пришла уже в гордом одиночестве. Через полчаса в адрес доктора Анри Коанда и профессора Сорбонны Мориса Руа ушли два очень похожих письма. Текст этих писем был составлен еще в Москве и на всякий случай был записан на двух языках, французском и английском.

   ---------------------

   Уважаемый господин Коанда.

   Являясь всего лишь неопытным изобретателем, я почтительно прошу вас оценить реализуемость моего проекта реактивного самолета, в основу которого я положил тот же принцип, который вы использовали в своем проекте мото-реактивного аппарата 1910-го года.

   Если вас не затруднит, прошу вашего разрешения во время личной встречи рассказать вам о своем проекте и показать имеющиеся у меня материалы. В качестве первого описания разрабатываемого мной реактивного двигателя представляю вашему вниманию фотографию прототипа опытного мотора.

   Прошу вас ответить мне о возможности нашей встречи.

   С уважением,

   Адам Йоганн Моровски

   ------------------

   Отправленное в адрес дяди Вацлава Залесского письмо, было почти полностью скопировано в Чикаго с ранних писем Адама написанных еще в 34-м. Начало восстановлению контактов с польской родней было положено.

   Придя в снятый на двоих номер гостиницы, Павла узрела унылую картину обижающегося Терновского. Анджей сидел у окна, и что-то хмуро строчил в своем блокноте. Из отделанного темными сортами дерева приемника неслись яростные звуки второй симфонии Бетховена...

   Еще через час Терновски, ни слова не сказав, куда-то ушел. К ночи бледная тень напарника зловеще проявилась на пороге гостинничного номера. Только врожденный иммунитет к мистике, спас в этот момент самообладание Павлы. Терновский смотрелся, почти как прекрасная паночка после свидания с трансильванским вампиром, потерявшая на том свидании иллюзии, невинность, жизнь, а также и надежду на посмертное спасение..

***

   Люлька переводил взгляд с расчетов на чертежи, а с чертежей на результаты испытаний лежащего на столе стендового макета лепесткового «миникальмара» и хмурился. Это усложненное изделие было создано мастерами ХАИ под прикрытием завесы Лозино-Лозинского. Было понятно, что простым масштабированием довести его до нормального состояния, не удастся. Да, несколько «Кальмаров-3» уже налетали десятки часов на «Горыне», но проблемы с лопатками у них остались. Да еще эти лепестки управляемого сопла... На пути доводки мотора все еще стояли проблемы с отсутствием сплавов с нужными свойствами. Правда, вчера Михалыч притащил к нему на аудиенцию какого-то старого мастера, который божился, что знает секрет легкого жаростойкого сплава применявшегося еще в Первую Мировую. Сам же Михалыч разработал вместе с инженером Голубевым приспособы для малосерийного выпуска турбинных лопаток. Кроме того, из московского Центра технической экспертизы профессор Уваров две недели назад прислал небольшую коллекцию деталей и агрегатов, и даже целую опытную камеру сгорания. Но все это пока давало слабые надежды. Все эти решения годились только для опытных образцов, поэтому в Харькове так нетерпеливо ждали заказанные на разных заводах новые серийные запчасти. Ресурс чрезвычайно трудоемкого и капризного реактивного мотора пока удалось довести лишь до пяти часов непрерывной работы. С такой надежностью о взлете полностью реактивного аппарата думать было еще рано. И все-таки успехи были. Последняя модификация мотора выдавала уже шестьсот тридцать килограмм тяги. В кабинет без стука влетел Тарасов.

   - Архип Михалыч, выключайте вашу меланхолию! Профессор Проскура из Москвы приехал, и всех нас собирает.

   - Что случилось!? Говорите же!

   - Привезли!

   - Из котлотурбинного?!

   - Не только! Весь наш заказ вместе с профессором полностью доехал. И лопатки они научились выпускать малыми партиями с гальваническим покрытием. И подшипников качения нам новых прислали. Так что уже завтра можем начинать собирать усиленную модификацию «четверки».

   - Вот, це дило! Коли так, зови всех наших, будем согласовывать новый техпроцесс сборки. Очень важно чтобы эту партию мы без единого брака сделали.

   - Почти все собрались уже. Идемте скорей.

   В просторном цеху, задумчиво просматривая документы, уже вышагивал профессор, и гудели рассевшиеся и стоящие участники экстренного совещания. Люлька присоединился к группе Козлова и Голубева. Профессор остановил свою шагистику, и обвел глазами соратников.

   - Товарищи мотористы! К нам прибыла из Москвы новая партия специально изготовленных для наших «Кальмаров» запчастей. Фактически мы с вами постепенно переходим от кустарного изготовления к серийному изготовлению двигателей. Специальные замки крепления лопаток, о которых мы с вами так много спорили, наконец, прошли испытания в Центре технической экспертизы. Новые подшипники также помогут нам гораздо полнее использовать ресурс наших моторов. Я хочу, чтобы всем здесь собравшимся стало понятно. Следующая серия реактивных двигателей должна быть сделана безупречно! Возможно, на одном из этих моторов через несколько месяцев совершит старт первый полностью реактивный самолет нашей Родины.

   На совещании, плавно перешедшем в митинг, звучали самые разные высказывания. Кто-то жаловался на коллег и утверждал, что полностью от брака пока избавиться не удастся. Другие наоборот клялись, что свою часть работ проведут идеально. Самым главным достижением этого сборища стал составленный черновик производственного плана по сборке новой опытной серии двигателей, предусматривающий коллективную ответственность за его невыполнение. По словам профессора Проскуры, переоборудование нового завода турбинных моторов уже завершается и возможно следующие серии «Кальмаров» уже будут выпускаться там, а не в Харькове. Дальше выступали активисты. Лозино-Лозинский не стал слушать финальных разглагольствований парторга Губанова, и утащил за собой большую часть руководства к испытательному стенду с «Кальмаром» оснащенным системой с мягкой регулировки тяги. Там руководители бригад еще раз опробовали дистанционное управление регулировки тяги. Результаты впечатляли. Если следующая, по всей видимости, уже пятая модель «Кальмара» еще сильнее прибавит в мощности и надежности, то к концу года могут появиться полноценные летные моторы. У пятого «Кальмара» ожидалась тяга уже где-то к семистам килограммам, и ресурс часов в пятнадцать-двадцать.

   - Георгий Федорович! А что там в Москве с теми макетами решили?

   - Не нужно бежать впереди комариного писка, товарищ Козлов! Результаты «смотрин» имеются, но сейчас весь упор нам надо делать на доводку двигателя. А схемы и требования ко всем аппаратам пока еще дорабатываются.

   - Ну, не томите, Георгий Федорович! Хоть какие-нибудь из них утвердили?!

   - Не нервничайте товарищи, оба наши проекта был одобрены. Да-да обе схемы! И двухвостка и реданная схема товарища Еременко.

   - А «треугольник» и двухмоторный Боровкова и Грушина?

   - Опять вы, товарищи, торопите события! Успокойтесь, все четыре аппарата будут строиться. Ту бесхвостку вам товарищ Еременко еще придется погонять в нашей трубе. Схема там революционная, поэтому и требования к механизации драконовские. А вот двухмоторник, и оба наших проекта уже можно передавать в опытное производство. Имейте в виду, к ноябрю прототипы машин должны быть выкачены на старт...

   - Эх! Жаль не успеть нам их к параду в небо поднять!

   - Вот только не надо тут устраивать сумасшедших забегов! Выкатить первые машины нужно! А вот сроков начала летных испытаний нам пока никто не навязывал. Справимся раньше, значит, молодцы. Главное, товарищи, это выкатить максимально продуманный вариант конструкции. Иначе последующие переделки сильно задержат уже начатое дело.

***

   В тот же день состоялся незапланированный сеанс связи из Гавра, для чего был задействован экстренный канал местной резидентуры. В Центр ушло тревожное шифрованное сообщение, и примерно через час на него был дан краткий и довольно резкий ответ.

   ------------------------------

   Докладывает Август.

   В настоящий момент операция находится под угрозой. За все время командировки «Кантонцем» многократно нарушался план внедрения, и продолжает нарушаться до сих пор. Постоянно провоцируемое «Кантонцем» внимание к себе, способно вызвать обоснованные подозрения у секретных служб. И, несмотря на некоторые случайные позитивные последствия таких изменений, действия «Кантонца» наносят больше вреда, чем пользы. Наиболее опасными моментами, которые могли в случае гибели или ареста «Кантонца», привести к срыву операции, я считаю следующие:

   1) Конфликт с бандой итальянских эмигрантов в Милуоки, чуть не завершившийся гибелью «Кантонца».

   2) Конфликт с гонщиком В.А. в Лэнсинге, чуть не завершившийся арестом «Кантонца».

   3) Неоправданный риск на гонках, чуть не приведший к аварии и гибели «Кантонца».

   4) Неоправданный риск во время спасения парашютиста из штаба 2-й армии, чуть не приведший к аварии и гибели «Кантонца».

   5) Неоправданный риск в порту Гавра, во время драки с бандитами, чуть не приведший к гибели «Кантонца», и завершившийся в итоге его арестом и заключением под стражу (в настоящее время отпущен за отсутствием состава преступления).

   Длительные наблюдения за поведением «Кантонца» позволяют утверждать о безответственном отношении «Кантонца» к достижению главных целей операции. Похоже, что ему просто нравится играть в такие игры, привлекая к себе как можно больше внимания, и бессмысленно расходуя выделенные на операцию средства. В пользу этого говорит, наличие необъяснимых нормальной логикой идей «Кантонца» по привлечению к постройке прототипа реактивного двигателя местных уголовных элементов Гавра. Осуществление этих планов «Кантонца» вероятно вызовет к разведгруппе пристальное внимание французской контрразведки, и сильно отразится на бюджете операции из-за запланированных «Кантонцем» необоснованных затрат. На прямой вопрос - зачем все это нужно, «Кантонец» невнятно рассуждает о необходимости создания собственной разведывательной сети, и широкого рекламирования европейских достижений своей легенды.

   На основании всего вышеизложенного, и в целях максимального ускорения выполнения задания, прошу разрешить мне вывести из операции и передать «Кантонца» под наблюдение нашей местной резидентуры, а самому в срочном порядке заняться реализацией уже сильно нарушенного плана операции. Несмотря на значительную задержку, план все еще может быть реализован.

   Август.

   ------------------------------------

   Поляна.

   Августу

   Немедленно прекратить панику, и больше не использовать по таким поводам канал экстренной связи. За необоснованные действия, демаскирующие ваше задание, в следующий раз ответите головой.

   Приказываю вам в кратчайшие сроки тщательно разобраться в очередной оперативной комбинации, предлагаемой «Кантонцем». Проанализировать наиболее слабые места планов «Кантонца», и детально обсудить с ним последствия возможных ошибок и варианты их недопущения. Получить от «Кантонца» оценку ваших предложений, и сформировать внятный отчет обо всем. Этот отчет незамедлительно переслать мне.

   В случае повторного получения от вас в будущем сообщений, аналогичных предыдущему, моим решением в операции будет оставлен один «Кантонец».

   ---------------------------------------

***

   Всего один взгляд на бледное лицо возвратившегося в номер Терновского, наградил Павлу тяжкими угрызениями. Терзаясь муками раскаяния, она сначала предложила напарнику кофе, затем постаралась загладить былое разногласие извинениями. Но Анджей был полностью не в себе, с пугающей пустотой во взоре, и игнорировал все слова напарника. Никакие усилия его растормошить не давали результата. Тогда во имя спасения души шляхтича, Павле пришлось сходить в гостиничный буфет за парой бутылок коньяка. Но заставить Терновского выпить оказалось довольно непростой задачей. Расстроенный разведчик, казалось, вообще уже плохо понимал человеческий язык. Наконец, под звуки с трудом найденного в эфире варшавского радио, в комнате гостиницы прошел короткий товарищеский матч по скоростному опустошению бутылки.

   К середине опустошения второй посудины, оба разведчика перешли с английского на польский язык. Причем Павла была, совсем не уверена, что распеваемые ею с чисто польской удалью украинские народные песни, не будут идентифицированы вражеской разведкой как типично советский фольклор, но она уже ничего не могла с собой поделать. Единственным ограничением, так и не нарушенным разведчиками, оставалось неиспользование ими русского языка. Но для встревоженных ночными воплями жильцов соседних номеров и владельца гостиницы это было слабым утешением. Утром мрачные туристы покинули гостеприимный кров, в поисках нового пристанища. В глаза портье они старались не глядеть...

***

   Префектура полиции

   Французская Республика

   Управление общей полиции

   1-е Управление

   Служба общей безопасности

   (Сюрте Женераль)

   1-е Бюро. Гавр, август 1939

   СВЕДЕНИЯ О НЕБЛАГОНАДЕЖНЫХ ИНОСТРАНЦАХ N- 08-39-03

   Настоящий отчет, представляет последние сведения обо всех вызывающих подозрение иностранных гражданах прибывших в июле-августе 1939 года на территорию Французской Республики через Гавр и прилегающие к нему порты и бухты северного побережья.

   ...

   Помимо поименованных выше лиц, также вызывают сильное подозрение, появившиеся на днях в Гавре американские автогонщики польского происхождения:

   мсье Терновски Анджей 23 года, прибыл пассажирским судном из Бостона, проживает в Ванкувере (Канада).

   мсье Моровски Адам 20 лет, прибыл пассажирским судном из Бостона, проживает в Чикаго штат Иллинойс (США).

   Оба поименованных мьсе всего за три дня после своего прибытия в Гавр, продемонстрировали свое крайнее пренебрежение к законам Французской Республики, и склонность к вызывающему антиобщественному поведению. По свидетельствам ряда очевидцев еще в Гаврском порту они с легкостью вмешались в драку, создав препятствия к наведению порядка жандармским отделением порта. При этом излишне эмоциональное поведение мсье Терновского в беседах в жандармском отделении, а также при подаче префекту жалобы за необоснованное задержание мсье Моровски, граничили с оскорблением. Что, однако, не было принято в расчет и не стало основанием для обвинения и ареста мсье Терновского, лишь в силу традиционного великодушия к иностранцам впервые посетивших Французскую Республику. Несмотря на отдельные свидетельства очевидцев, о якобы благородных намерениях мсье Моровского, который будто бы спасал подвергшуюся ограблению мадмуазель Луизу Линье (19 лет «девушка» из салона «Лизи», проходила по делу о содержателе притона Николауса Белье), антиобщественные качества данного мсье в дальнейшем были подтверждены. После своего задержания уже в камере жандармского отделения мсье Моровски, демонстрируя фальшиво-примерное поведение, установил связи с рядом преступных элементов (список прилагается).

   Сразу по выходу на свободу мсье Моровски обратился в Управление полиции Гавра с целью освобождения шестерых недавних сокамерников, и уплатил за них штраф в размере одной тысячи и семисот тридцати двух франков. В тот же вечер мсье Моровски вместе со своим приятелем мсье Терновски прямо в номере пансиона «де Флери» шумно и несдержанно отпраздновали удачное освобождение мсье Моровски и его сокамерников, мешая при этом спать другим постояльцам пансиона. Жалоба от владельца пансиона мсье Роже Батиньи вместе с подтверждающими этот факт жалобами постояльцев пансиона прилагается.

   В последующие дни подозреваемые вели себя спокойно, по всей видимости, чтобы усыпить бдительность полиции и жандармерии. Между тем ими были взяты в аренду небольшой аэродромный ангар на летном поле частной авиашколы «Эол», механическая мастерская и типография в пригороде Арфлёр. Кроме того мсье Моровски и мсье Терновски выкупили в собственность подержанный автомобиль «Рено» 1930 года выпуска и требующий ремонта двухместный учебный самолет «Поте-25» 1926 года, ранее принадлежавший закрытой в 1938 частной авиашколе «Крылья Берси». Там же в Арфлёр на исходе третьего дня были замечены освобожденные днем ранее из-под стражи сокамерники мсье Моровски, Чарльз Понци, Жорж Мертье, Луи Вигаль, Жилль Суво, и Анри Распар.

   На наш телеграфный запрос в управление полиции Бостона о криминальной истории и уголовной специализации указанных иностранных граждан был получен ответ об отсутствии фактов привлечения мсье Моровски и мсье Терновски на территории Североамериканских Соединенных Штатов. Однако последние сведения, вероятно, ничего не доказывают, так как подозреваемые могли менять свои имена и фамилии. В свете крайне подозрительной деятельности поименованных мсье, все участники упомянутой группы лиц взяты под негласный надзор сотрудников отделения Арфлёр...

***

   Очередное совещание завершилось, и в кабинете остались два человека. Взгляды встретились.

   - Товарищ Берия, что вам уже известно о попытках создания в Германии и Североамериканских Штатах оружия беспрецедентной мощности основанного на расщеплении атомного ядра?

   - Товарищ Сталин, к нам поступали разрозненные сведения о работах некоторых европейских ученых. Отдельные высказывания о возможности создания сверхмощного оружия были отмечены аналитиками ГУГБ. Возможно, что по данной теме имеет место вражеская дезинформация. В любом случае сведения нуждаются в серьезной проверке, товарищ Сталин.

   - А какие действия вы уже предприняли, чтобы убедиться, что эти сведения не дезинформация, и чтобы не допустить отставания СССР от других великих держав в получении этого оружия?

   - Товарищ Сталин. В настоящее время наша зарубежная агентура, ищет выходы на источники по данной теме. Наши разведчики пытаются нащупать пути проникновения в программы создания такого сверхмощного оружия Странами Запада. Кроме того, в СССР создано несколько групп физиков изучающих эти проблемы, но о результатах работ пока рано докладывать.

   - Есть у вас хоть какие-нибудь успехи по этим вопросам?

   - Серьезных успехов пока нет, но мы активно работаем над этим, и в перспективе...

   - «В перспективе»?!

   От этого резкого вопроса народный комиссар запнулся на полуслове, и ощутил противный холодок неуверенности. Было непонятно, почему именно сейчас данная тема так сильно взволновала и заинтересовала Вождя. Военно-технические успехи Запада были постоянной темой разработки наркомата, но поднятый вопрос еще ни разу не ставился перед Берией. Пауза затягивалась, глава НКВД опасался прервать ее первым, и наконец, дождался продолжения разговора. Но следующие слова еще более усилили его волнение...

   - Товарищ Берия. Ваши подчиненные пока очень медленно и неэффективно работают над этими проблемами... Почему всего один единственный новый сотрудник смог получить лишь за какую-то неделю информации по этой проблеме в несколько раз больше, чем все ваше ГУГБ? Как такое может быть?! Что же вы молчите?!

   - Товарищ Сталин. Возможно, этому сотруднику просто повезло. Такое иногда случается...

   - Это не ответ! В таких делах, мы не можем себе позволить, зависеть от какого-то глупого везения! Что вы планируете предпринять, для получения в минимальные сроки подтверждения сведений об этом сверхмощном оружии?

   - Товарищ Сталин, если нам будут предоставлены материалы...

   - Вы получите материалы... Но ЦК рассчитывает на то, что НКВД предоставит подробный отчет по данной теме уже до конца этого года. ЦК необходимо знать, что замышляют Америка и Германия. И против кого они создают такое оружие. А вы обязаны добыть для нас эти сведения вовремя...

   - Слушаюсь, товарищ Сталин.

   - Это еще не все, товарищ Берия. Вы ведь еще курируете работы по созданию ракетного оружия. У меня есть копия ваших планов разработки, и там были указаны планы создания сверхмощных ракет как наземного, так и воздушного размещения. Я ничего не перепутал?

   - Нет, товарищ Сталин. Именно этими темами сейчас в Управлении перспективных разработок занимаются несколько конструкторских бюро, созданных на базе НИИ-3, переданного нам в июле этого года наркоматом авиапромышленности. Работы ведутся успешно, результаты уже есть, и в начале следующего 40-го года уже планируется произвести несколько запусков опытных изделий.

   - Это хорошо, что работа идет. Но кроме этого, вы должны в кратчайшие сроки дать ответ, сколько займет времени получение управляемых ракет способных поражать крупные цели за несколько сотен километров, а также авиационных ракет, реактивных бомб и ракето-торпед для уничтожения крупных надводных кораблей и объектов промышленности. Эти работы нужно всеми силами ускорять, чтобы не плестись в хвосте западных стран и потом поспешно не наверстывать упущенное превосходство.

   - Мы готовы привлечь дополнительно значительное количество ученых и инженеров...

   - Особое внимание вам надлежит обратить на системы удаленного управления. На их точность и надежность. По нашим сведениям электронные телевизионные системы «ортикон», создаваемые в Америке могут превзойти создаваемые сейчас в СССР оптико-механические системы, как по весу, так и по своей надежности и эффективности.... Вот в этой папке материалы. Сравните их с уже полученными результатами Управления перспективных разработок и доложите ваше мнение.

   Когда вытирающий выступивший на лбу пот нарком вышел из кабинета, его глаза встретились с глазами наркома иностранных дел Молотова, заходящего в кабинет вождя. Глава НКВД спускался по лестнице и продолжал думать о сегодняшней беседе.

   «Видимо люди Хозяина сумели добыть что-то серьезное... И еще мне по ходу этой беседы почему-то сразу вспомнилось то досье на «Кантонца». Неужели же этот сопляк, все-таки успел получить результаты по своему заданию? Да, и кто он такой?! Пилот-мальчишка почти не имеющий нормальной разведывательной подготовки! Бред какой-то! Да-а, все-таки жаль, что Бочков сразу же не забрал его к нам. Если бы продолжил у нас свои анархистские выходки, то его всегда можно было бы уволить или уже совсем избавиться. Зато он бы работал на нас. На нас, а не на Хозяина...»

   - Товарищ Молотов у ЦК появились серьезные подозрения, что Соединенные штаты имеют намерения вмешиваться в европейскую политику, что вы об этом думаете?

   - Товарищ Сталин, весь вопрос состоит в направлении таких вмешательств. Если речь о снятии сливок в вопросах международных торговых соглаше...

   - Речь не об этом. Вы что-нибудь знаете о планах американцев выборочно применять свой нейтралитет и торговать с европейскими странами из-под полы как спекулянты на базаре. Через третьи страны, например?

   - Да, товарищ Сталин, ряд наших атташе отмечали завуалированную активность США в отношении Германии и Латиноамериканских стран. Кроме того их корпорации активно работают в Европе и Азии в плане промышленного шпионажа. По всему Миру их промышленные агенты собирают сведения о технических новинках. Что же касается прямых политических контактов, то тут их политика выглядит довольно осторожной. С одной стороны мы видим заигрывание с арабскими странами в бывших турецких провинциях Малой Азии. С другой стороны замечена активность еврейских банкирских кругов Северной Америки активно общающихся с эмиссарами националистических еврейских организаций. В общем, на задворках Британской империи сейчас идет игра. Предсказать ее развитие пока дольно сложно, но мы активизируем сбор информации...

   - А что вы думаете по поводу участия Америки в большой войне на Европейском континенте, если такая война начнется в ближайшие годы?

   - В этом случае , товарищ Сталин я вижу несколько вариантов... Во-первых, США почти наверняка не полезет в Европейскую войну на первом этапе. Скорее они начнут торговать оружием как вы и сказали «из-под полы» со всеми участниками конфликта. Во-вторых, они могут снова, как и в 18-м году вмешаться в конфликт на стороне коалиции победителей, и попытаться заработать на этом как можно больше.

   - А могут ли американские финансово-промышленные круги сами подтолкнуть начало большой европейской войны через своих агентов влияния в Европе?

   - Теоретически это возможно, товарищ Сталин... Это даже неплохо укладывается в сферу американских интересов на Континенте, так как оставаясь за сценой, Америка может сильнее давить на своих союзников, выколачивая из них себе преференции. Но вот в практическом плане для этого требуется выход на очень высокий уровень власти европейских стран. Имеются ли у США такие выходы и влияние пока определить довольно сложно. Но если у них имеются такие рычаги давления, то такой сценарий из возможного становится уже вероятным.

   - Хорошо, товарищ Молотов. Возьмите вот эту папку и проведите проверку по вашим каналам этих сведений. Для ЦК очень важно получить хотя бы частичные подтверждения или опровержения этой информации уже в этом году.

   - Наркомат иностранных дел приложит все силы, чтобы предоставить эти сведения.

   - Всего хорошего, товарищ Молотов.

   - Да свиданья, товарищ Сталин.

   Сталин достал из оставшейся на столе папки новое сообщение, и задумчиво покачал головой, читая фразу из отчета разведки.

«Новейшие самолеты Лохид ИксПи-38, Белл ИксПи-39, Норт-Америкен ИксБи-25, и Консолидайтед ИксБи-24, действительно в настоящее время проходят испытания на испытательных площадках в Сан-Диего, Спрингфилде и Баффало. Ряд их характеристик действительно позволяет считать эти аппараты выдающимися конструкциями. В ближайшие год - два вероятно принятие большей части из них на вооружение Авиакорпуса Армии и Авиации Флота США. Экспорт до 1942-го маловероятен, так как оружие считается секретным...».

***

   Утренний город лениво просыпался. Снующие по мостовым ватажки мальчишек будили его своими криками. Усатый полицейский в сияющем начищенными пуговицами мундире высказал двоим ребятам замечание. И так же быстро потеряв интерес к нарушителям спокойствия, он проводил задумчивым взглядом куда-то спешащую симпатичную пани... Мимо него от Главпочтамта проехал на велосипеде почтальон, свернув в старом городе рядом с площадью Понятовского. У некоторых домов он останавливался, другие проезжал без задержки. Слегка притормозив на повороте, «сеятель писем и газет» раскланялся с тремя молодыми женщинами и окликнул сапожника. Но старый Эфроим был не в духе, и лишь озабочено пожал плечами. На следующей улице велосипедист повернул своего железного коня к большому одноэтажному дому. В это же время крепкий пожилой мужчина, насвистывая негромкую веселую песенку, подрезал ветви у яблонь недалеко от калитки. Мужчина работал столь увлеченно, что не сразу прислушался, когда за забором послышался шорох гравия, и трижды тренькнул велосипедный звонок. Затем в калитку настойчиво постучали. Хозяин дома, не торопясь, слез со стремянки, и встретился взглядом со своим утренним собеседником.

   - Доброго здоровья, Пан Залесский! Вам тут письмо, да совсем непростое видать.

   - А, пан Дворжак! Доброго вам здоровья. Как там здоровье у пани Кристины?

   - Потихоньку, пан Вацик. Доктор сказал, что ее надо бы свозить на теплое море, но откуда у нашей семьи такие деньги. Будем уповать на доброту Божьей Матери.

   - На все воля Иисуса.

   - Я гляжу письмо-то вам пришло иностранное. Давненько вы таких-то не получали?

   - Да, у нас давно вот таких не было. Гм... Странное письмо, пан Дворжак. Какой-то Адам Моровски пишет... Гм... Моровски... А-а! То, должно быть, мой внучатый племянник Адам написал. Только я его уже лет пятнадцать не видел, а лет пять назад он уехал в Америку к отцу. А тут, погляди ка, из самой Франции письмо. Ого! Тут еще какие-то газетные статьи вложены.

   - И о чем там пан Вацик? Читайте же скорее!

   - Не спешите, пан Янек. Я ведь совсем не знаю английского. Придется мне моего Стефана просить прочесть эти газеты, когда он вернется из института.

   - Да, ваш Стефанек хорошо учился в гимназии. Гораздо лучше моего Йозека. А когда он получит диплом, в вашей семье кроме офицера появится еще и судейский. Не так уж много в Сандомире семей, которые могут таким похвастаться. А о чем там пишет в письме сын пани Софии, мир ее праху?

   - Адам пишет, что его отец умер.

   - Смилуйся Матерь Божья! Какая жалость! Спаси Господи его грешную душу.

   - Не знаю, что там ждет Йоганна за чертогом чистилища, но думаю не рай это точно. Будь моя воля...

   - Грех такое говорить, пан Вацик. Иисус учил нас прощать.

   - Не знаю... Может когда-нибудь я и смогу простить этого мерзавца, но будет это очень не скоро. Я ведь иногда даже жалел, что не забрал тогда Адама к себе. В детстве он был хорошим мальчиком. Правда София и Анна сильно испортили его своими заграничными разъездами и бабьим воспитанием.

   - А о чем еще он пишет?

   - Хм. Теперь он такой же беспокойный, как и его мать. Пишет, что победил в двух автогонках в Америке.

   - Да что вы говорите! Ай да смельчак! Говорят, эти гонщики там иногда разбиваются насмерть.

   - Гм. Еще он пишет, что собирается во Франции создавать свою фирму по ремонту самолетов и двигателей. И вот тут спрашивает у меня, нет ли у меня знакомых на Летных заводах, или в каких-нибудь летных частях нашей армии.

   - Ты подумай! Свою фирму решил купить! Высоко же взлетел ваш мальчик.

   - Не знаю - не знаю, пан Янек. Может он тут мне сказки рассказывает. Этих американцев пойми - разбери, врут они или что-то дельное предлагают. Но, думаю, никто в Польше не заинтересуется этими его глупостями.

   - Пан Вацик! Но как же, можно так говорить! Вот же газетные вырезки. Раз тут в газете написано, значит, это не просто так. Не могут же газеты врать!

   - Газеты это, газеты, пан Янек. А по-польски писать парень почти совсем разучился. Вон, сколько в письме ошибок...

   - Зря вы так, пан Вацик. Ошибки после стольких лет на чужбине это ведь не самое страшное. Главное, он не забыл родной язык...

   - Все равно он уже не помнит, что значит быть поляком... А это еще что такое?

   Из письма на тротуар выпало несколько фотографий. Залесский не успел нагнуться за ними, как почтальон опередил его.

   - Не пачкайтесь, пан Вацик, я сам все подниму. Вот, возьмите.

   - Спасибо, пан Янек. Ну ка, кто это тут у нас? Подписано - «Чикаго Лэнсинг автогонки». А на фото у машины стоят какие-то военные. Что бы это значило, пан Янек?

   - Так может один из них ваш Адам?

   - А и верно, вот же он! Пятнадцать лет прошло, его даже не узнать. И каким орлом смотрится! Рядом еще какой-то парень тоже в офицерской форме. А вот на этой он уже стоит у самолета.

   - Эх, и красавец! Что там в письме? Он что поступил на службу в американскую армию?

   - Да, вроде нет. Пишет, что отслужил по контракту в парашютных частях в чине второго лейтенанта. И еще стал пилотом резерва Воздушных войск у «янки».

   - Вот это да! Какой смельчак! Вас можно поздравить пан майор. Это ведь уже второй офицер в вашем роду. Да еще и летчик. И, между прочим, первый летчик на вашей улице!

   - Хм. Даже не ожидал от него такого. И уж если Адам смог вот так быстро стать офицером и летчиком, то, значит, все эти годы он точно не штаны просиживал.

   Отставной майор, прищурившись, снова вгляделся в фотографию и заметил про себя.

   «Да-а, мальчишка-то вырос. В детстве таким тихоней был. Потом Софии его таскала по всему свету, не присылая даже фотографий. Избаловала она его, конечно, мир ее праху. Зато сейчас... Настоящим соколом смотрит! Надо будет подумать, чем помочь этому парнишке...».

   - А кто такой второй лейтенант, пан Вацик?

   - Это что-то вроде нашего поручика. Эх, пан Янек! Я тут совсем заболтал вас, а вам ведь еще письма развозить. Приходите к нам домой вечерком, вместе с пани Кристиной! Пани Катарина будет очень рада. А пана и пани Левицких я сам приглашу. Такие хорошие новости не грех и отпраздновать...

   - Непременно придем. До вечера, пан Залесский. Передавайте привет пани Катарине.

   - До вечера пан Дворжак.

   На состоявшемся в том же доме вечером скромном торжестве, представители старшего поколения передавали из рук в руки фотографии и письмо. А гордость Сандомирского юридического факультета Стефан Залесский несколько раз перечитывал английский текст газетных статей. С фотографий на него смотрело упрямое лицо паренька с плотно сжатыми губами. И хотя Вацлав Залесский напомнил детям, как в начале двадцать пятого этот юный родственник гостил у них в Сандомире со своей матерью, но никаких воспоминаний от этого, не то кузена, не то троюродного племянника, память Стефана не сохранила. Только его старшая сестра Анна неуверенно вспомнила тихого стеснительного мальчика с грустными глазами.

***

   Павла сидела в машине и ждала возвращения Терновского из муниципалитета. Часть бумаг была подписана еще вчера, но бюрократические зигзаги лишь только приблизились к концу. Время уже приближалось к обеду, но Терновского все не было. С противоположной стороны улицы, где какой-то шофер копался под капотом сломавшейся машины, раздавались встревоженные голоса.

   - Максимушка, ну что там?

   - Все, вашество! Приехали! Гм... Без буксира мы до порта точно не доедем. К отцу Дмитрию надобно человека послать. Такси-то где ваше, или не дозвонились?

   - Да, не знаю я, Максим! Одни богохульства на язык лезут! Господи, прости меня грешную. Что же за страна-то такая, где все ломается и рушится! Прости меня Богородица, за гнев...

   В этот момент в хор раздраженных голосов влилось обмирающее от ужаса юное сопрано, резко повысившее напряжение своими эмоциями.

   - Матушка Мария! Матушка Мария! Полчаса уже прошли, а машины-то все нету! Опоздаем мы теперь! Что же делать-то? Господи, помоги! Что же нам делать!

   - Сестра Александра! Ну ка тихо мне! Что это вы кричите как оглашенная?! Нечего стенать! Тут вам не похороны. И вот что, мон шер Саша. Может быть, Франции и не хватает духа христианского смирения, но с такси и частными авто здесь всегда все просто. Вон видите того молодого бездельника? Мигом притащите его сюда ко мне?

   - Все сделаю, матушка Мария! Сейчас призову его.

   Слышавшая всю эту дискуссию Павла, даже не успела толком понять, что «бездельником» обозвали собственно ее, как подлетевшая молодая монахиня бойко и непонятно затараторила по-французски. И хотя уже попривыкшие к эмигрантскому говору коренные парижане, моментально поставили бы девице диагноз - «рюси», но Павла понимала эту странную соотечественницу едва-едва с пятого на десятое.

   - ...Мсье! Пардон муа...

   - Мисс! Ай эм американ. Вот ду ю вонт, мисс?! Сору. Бат ай´м донт андестэнд ю!

   - Молодой человек!

   Бесцеремонный окрик с другой стороны улицы Павла проигнорировала. А ее ответ по-английски немного сбил с толку неумелую переговорщицу и та, неуверенно стала путаться в британских артиклях и временах.

   - Сэр. Плиз... Ви ниид ё хэлп... Аоэ каа из дестройд. Ви ниид ё каа, фо...

   В этот момент из-за спины раздалась властная фраза, сказанная на чистейшем русском.

   - Саша, прекращай метать бисер перед этим хлыщом! Я сама с ним поговорю! Молодой человек! Ну ка немедленно подойдите ко мне!

   «Это еще что за нахалка?! Хлыщом она меня обзывает, понимаете ли. А еще «пропагандисты опиума для народа», называется. Совсем обнаглели! А не пошли бы они все, своими эмигрантскими тропами до городу Парижу. И чтоб обязательно по пути с концертами...».

   И Павла в очередной раз, игнорируя эту бесцеремонность пожилой церковницы, повернулась ко второй монахине спиной, и коротко отрезала своей молодой собеседнице.

   - Мисс, итс донт тэкси! Гуд бай.

   Вопреки расхожему штампу о величавости поступи монахинь, разгневанная женщина преодолела разделявшие их тридцать метром стремительным шагом, и шлепнула Павлу четками по руке.

   - Молодой человек!!! Сколько можно вас звать?!

   - Мэм? Айм сорри... Бат...

   - Сестра Александра, живо идите к машине, и заткните свои нежные уши!

   Когда юная монахиня, очумело оглядываясь, отошла к месту бескровной аварии, ее наставница с негодованием продолжила. От ее яростного взгляда и эмоционального напора, исказившего красивое русское лицо монахини, у Павлы невольно запылали уши.

   - Вот уж никогда бы не подумала, что где-нибудь еще водятся подобные нахалы! Когда я вас окликнула по-русски, вы вздрогнули, и отлично все поняли! И поняли, что этот окрик касается именно вас! И не смейте тут глухонемым прикидываться!

   «Упс! Вот такой подляны я точно не ждала. Чего теперь делать то? Сказать ей, что я не знаю русского? Так для нее это станет прямым признанием моей развед миссии. Кто их этим монахинь знает. Может, она завтра будущего фашиста генерала Краснова исповедовать станет! Мдя-я...».

   - Да-да! И не надо делать такое умильно наивное лицо. Если вы тут шпионите на Советы, то это вовсе не повод вести себя по-хамски, и отказывать в помощи слабым женщинам! Да еще и служительницам Божьим! Тем более, что помощи той от вас и нужно-то всего на пару минут...

   «Мама, Миха... Спокойно, Паша, спокойно! Может, еще обойдется. Кстати у меня там по легенде есть некоторое знание русского, так что нужно как-то выкручиваться. Гм. Сейчас я выдам... Эгхе-эгхе!».

   - Простите...э-э, сударыня... Гм... но я не очень хорошо говорю по-русски... поэтому не сразу понял, что вы зовете именно меня... Я тут совсем никого не знаю, чтобы меня звали... подобным образом. И мне... э-э... нужно спешить, поэтому...

   - Вы совсем изоврались, мон шер. Думаю, вы обычный красный шпион. А сейчас вы просто валяете дурака. Но мне нет никакого дела до вашей грязной работы. Выдавать вас я никому не стану! Просто помогите нам доехать до причала, и можете себе идти хоть на все четыре стороны. И обязательно передайте вашим наставникам, что они вас отвратительно учили. Любой русский человек, поживший лет десять за кордоном, моментально узнает похожий акцент.

   «Это ж провал. Это же все! Ах как стыдно. Еще пара минут этой беседы, она кликнет полицию, и трындец... Чтоб этих княгинь с графинями и их кавалеров всех вместе из песка снежную бабу заставили вылепить! И что же делать мне теперь? Грохнуть ее тут, чтоб молчала? Угу. Прямо на людной улице. Заодно с шофером, юной монашкой, вон тем бакалейщиком и тетками в окнах... Ну, мать же в детсадище! Ну почему их телега именно на этой улице сломалась!».

***

   На столе лежали материалы сразу по нескольким проектам. Давыдов завершил доклад, ответил на вопросы начальства и незаметно перевел дух. Его патрон сегодня был гораздо добродушнее, чем после той памятной беседы с Хозяином, когда он, вернувшись с совещания, обматерил всех начальников отделов и управлений, установив каждому драконовские сроки предоставления докладов по озвученным руководителем НКВД вопросам. Сейчас Берия был само благодушие...

   - Ну что ж, товарищ Давыдов. Если для ускорения работ вами уже сделано все возможное, то сейчас вам надлежит не замедлять этих темпов. И подумайте, что еще можно сделать. Что вы там замялись, говорите?

   - Товарищ народный комиссар... Есть одно предложение. Разрешите доложить?

   - Если это по поводу тех специалистов, что еще «сидят», то я вам уже отдал приказ по привлечению всех необходимых нам людей. Всех! Чего вам еще?

   - Дело в том, что у ряда бывших заключенных, переведенных в наши КБ Управления перспективных разработок, периодически сдают нервы. Люди переживают за своих близких, и это сказывается на эффективности и качестве их работы...

   - Они, что же не хотят поскорее вернуться домой к родным? Чем быстрее и лучше они выполнят свою работу, тем скорее будут выпущены из-под конвоя. Что-то слишком часто вы стали миндальничать с этой интеллигенцией. Или вам тяжело справляться с вашей работой?

   - Речь совсем не о расконвоировании «лагерников». Мое предложение состоит в другом, товарищ народный комиссар. Я считаю, что на недавно построенных наших приволжских объектах имеется довольно много места для проживания вольнонаемных... Возможно, переезд семей инженерного состава на территорию этих объектов, снимет данную проблему и даст людям необходимый стимул к ускорении работ. Можем даже сделать это вариантом поощрения за успехи в работе.

   - Поселить их семьи рядом с подконвойными? Хм. А не станет ли это отвлекающим фактором, мешающим работе вашего контингента?

   - Вряд ли. Зная, что плохая работа может отразиться на семье, контингент, скорее всего, станет рвать жилы, чтобы спасти их от возмездия за свои ошибки. И, кроме того, мы всегда сможем вернуть всех назад, если выгод от этого решения не будет.

   - Гм. Хорошо. Готовьте списки людей, а я рассмотрю.

   Нарком задумчиво рассматривал фотографии недавнего «огневого» запуска изделия «301» произведенного с ДБ2-А. Крылатая ракета сбрасывалась с высоты пять километров, и умудрилась пролететь около тридцати километров, но в установленные на полигоне цели так и не попала. КБ систем управления под руководством профессора Шорина, пока не могло похвастаться особыми успехами. Телемеханические системы действительно не были приспособлены для таких стрессовых условий , какие были на неустойчивом в пространстве борту крылатых ракет. А Хозяин ждал от Берии результатов не только работ «ракетчиков», но и работ «шаманов от телеуправления». Впрочем, прикрепленная к торгпредству США группа подчиненных Фитина, уже нашла некоторые зацепки. В Нью-Йорке они смогли аккуратно выйти на подчиненных Зворыкина. А в Чикаго нашли подход к упомянутому в том отчете Гроуту Реберу из радиотехнической компании «Гэлвин». Так, что некоторые успехи все же были. И вот об этом уже можно было докладывать Хозяину. Однако по «атомной» теме новостей пока не появилось, и это все чаще нервировало главу НКВД. Усилием воли он заставил себя переключиться с этих мыслей на новый вопрос...

   - Товарищ Давыдов, вы уточнили современное состояние наших советских разработок стрелкового и авиационного оружия с вращающимися стволами?

   - Да, товарищ народный комиссар. В этом году проводятся испытания многоствольного пулемета под винтовочный патрон, разработанного конструктором Слостиным, но пока об успехах говорить еще рано. Система довольно сложная, обладающая значительной отдачей и низкой точностью стрельбы. Основным новшеством является внутренний газопороховой двигатель, в который из стволов отводятся пороховые газы...

   - Не надо сейчас описывать тут конструкцию этого оружия... Насколько я понял, вы уже выносите заключение о бесперспективности всего этого направления?

   - Не совсем так, товарищ народный комиссар... Просто тема сложная, и серьезных результатов от нее быстро ждать не стоит. В полученном от вас докладе разведки, рассказывалось об американских системах с блоком стволов, вращающимся от электромотора, а у инженера Слостина система работает от пороховых газов. Оба эти варианта имеют свои преимущества и недостатки. Одним из серьезных недостатков системы Слостина наши эксперты считают продольные перемещения стволов системы во время стрельбы. Это сильно раскачивает систему, снижает кучность, и вдобавок, усложняет конструкцию. Поэтому в существующем виде данное оружие применить будет сложно. Но есть ведь и другие варианты компоновки подобных систем...

   - У вас примерно месяц на выбор наиболее приемлемого технического задания. В сентябре спецификации по нему должны быть переданы в конструкторские бюро Березина, Шпитального, Владимирова и... еще этому бездельнику Таубину тоже вышлите. Вы разобрались с калибрами?

   - Да, с калибрами вопрос более-менее ясен. О пушечных системах пока говорить рано, там вылезут проблемы с качеством стволов, и это станет следующим этапом. Поэтому сейчас нам имеет смысл сосредоточиться на опытных системах под 12,7 миллиметровые патроны ДШК, БК, и 14,5 миллиметровые патроны от противотанкового ружья (правда, с последними еще не все ясно, так как система новая и не до конца отработанная). Количество стволов лучше ограничить тремя или четырьмя. Пусть у них будет меньше скорострельность, но зато мы скорее выйдем на отладку систем, а там постепенно дойдем и до модернизации...

   - Хорошо. Ускоряйте работы, и немедленно докладывайте обо всех значимых новостях. Времени у нас все меньше. Идите, товарищ Давыдов...

***

   Павла, сурово сведя брови, крутила баранку и выжимала максимально допустимую скорость. Раздражение все не оставляло ее, но выполнять обещание не мешало. Мысли ее все крутились вокруг оценки принятого ею решения. Пять минут назад она тоже думала об этом. Поймав себя на глупом страхе, тогда она подвела черту своим метаниям, и намертво перекрыла опасениям путь наружу.

   - Не смейте со мной так разговаривать! Хотите считать меня шпионом, дело ваше. А хамить мне, я не позволю! Можете прогуляться пару кварталов, и донести на меня в полицию! Меня эти ваши бредни не интересуют. Что же до ваших просьб, то я не повезу вас, и точка!

   И, странное дело, негодующий напор монахини сразу же сдулся, и иссяк. Жестко отбритая «божья сестра» даже замерла в изумлении. Только что казавшийся слегка наглым, равнодушным и при этом довольно тихим и не склонным к скандалу юный автолюбитель, да в сущности совсем мальчишка, внезапно заговорил голосом пожилого профессора отчитывающего безалаберную курсистку.

   - Я... Да как вы смеете! Да вы...

   Кровь прилила к лицу монахини, ей явно не доводилось слышать такого. Сбитая с толку дама, еще пыталась пару секунд вымолвить что-нибудь осмысленное, но Павла резко захватила инициативу.

   - А если попытаетесь надавить на меня вашим церковным авторитетом, то перед этим задумайтесь над вопросом. Чем православная монахиня может растрогать мужчину католика?

   Это оказалось последней бочкой кипящей смолы на атакующий порыв еще недавно стремительного женского штурма. Плечи женщины опустились, и в раскрытых на пол лица глазах появилось чувство глубокой вины.

   - Юноша... Ради бога, простите мне мой тон... Это все нервы... В этом несчастном Арфлере куда-то разом подевались все авто, а нам срочно нужно оказаться на причале в западной бухте! Я никогда не была доносчицей, и сейчас не собираюсь ей становиться. Да и ошиблась я, назвав вас шпионом. У вас взгляд честного человека. Бога ради, простите меня за грубость! Я сегодня сама не своя от всех этих тревог... И умоляю вас, отвезите нас к причалу, нам сейчас так необходима ваша помощь. Ах, если бы вы только знали!

   - Я не желаю ничего знать! Всего хорошего, найдите себе другого шофера с машиной...

   - Ах, если бы в этой дыре было хотя бы что-нибудь самодвижущееся, то я бы поехала даже на заднем сиденье мотора. Еще раз простите меня, и поймите! Нам очень нужно туда, это для...

   Она испуганно осеклась, воровато стрельнув глазами вокруг. И словно спохватившись, легонько хлопнула себя по лбу.

   - Господи! Что ж это я сегодня такая глупая! Может быть деньги?! Поймите, молодой человек там сейчас решается вопрос жизни и смерти! Сколько вы хотите?

   Глядя ей в глаза, Павла чувствовала, что она не лжет. Никакие личные цели не заставили бы эту гордую благородную женщину, когда-то знавшую цену своему положению в Свете, вот так унизиться перед этим странным гонористым парнем. А сейчас она, действительно, готова на многое. Почувствовав, что объект уговоров заколебался, монахиня усилила свой кроткий натиск.

   - Юноша, ради бога, поймите меня! Если это поможет мне вас убедить, то я готова умолять на коленях. Возьмите вот это кольцо только помогите нам, пожалуйста...

   «Бред какой-то. То наезжает, как контролер в трамвае. А, то стелится предо мной, как пойманный в том же трамвае «заяц». Что за беда-то у них там стряслась? Ерунда какая-то. Нужно помочь им, печенкой чую! Хоть и не нравится мне эта аристократка. Мдя-я. Куда на колени?!!! Стоять!».

   - Ну ка, не сметь! Хватит! Ваши извинения приняты, и я вам помогу, но только на моих условиях. Вы обещаете выполнить все мои требования?

   - Все, что не бросит тень на нас перед церковью и Богом, будет выполнено.

   «А человеческие законы она тут не помянула. Интересный кадр эта монахиня. Может она, чем и сгодится для нашего дела? Гм. Нет. Рано о таком думать. Да и куда это они рвутся?».

   - Сколько ехать до той вашей бухты?

   - Тут должно быть близко. Километров тридцать - сорок, наверное. Максим объяснит вам дорогу.

   - Я поеду очень быстро. Вы и ваша помощница сядете сзади, и не пророните ни слова до конца поездки. Кроме извещения меня, где нужно останавливаться. Денег мне ваших не надо...

   - Мы согласны. Благослови вас...

   - Начинайте выполнять свое обещание! Ни звука без моего разрешения!

   Монахиня испуганно прислонила ладонь к губам. На лице женщины было написано раскаяние.

   Машина летела быстро. На заднем сиденье монахиня Александра даже вскрикнула несколько раз на крутых поворотах, в ужасе прижавшись к своей наставнице. В остальном тишина в салоне соблюдалась свято. Громыхающую под колесами дорогу с гравиевым покрытием ремонтировали уже давненько, и она не шла ни в какое сравнение со стремительными американскими шоссе. И хотя купленная разведчиками по случаю машина также не отличалась здоровьем и приемистостью, но цель была достигнута довольно стремительно. Едва остановились, как женщина моментально выскочила из машины, и бросилась к причалу.

   В паре сотен метров от берега стояло на якоре какое-то старое ободранное судно, похожее на рыболовецкий траулер. Дальше началось некое нежданное шоу. Стоящая на причале монахиня вдруг принялась резво сигналить руками нечто напоминающее морскую семафорную азбуку. Наконец ее сигналы были замечены, и уже развернувшееся восвояси судно направилось к берегу.

   На причал стали, испугано озираясь, спускаться дети. Их было немного - десятка полтора. Высокая темноволосая женщина с худым усталым лицом первая спустилась на причал и передавала их с рук на руки юной монахине Александре. А старшая монахиня тут же на траве распаковала еду, и что-то успокаивающе ворковала хватающим бутерброды детишкам.

   «Если это то, о чем я думаю, то ты Паша, сегодня редкостная дура и гадина. Угу. Черные глаза, испанский говор. Тайная бухта подальше от глаз Сюрте. И кем же тут еще могут быть эти голодные заморыши? Надо быть по самую задницу деревянной, чтобы сразу не понять, что это беглецы от жестокой лапы каудильо. Наверно последние из сбежавших. Ой, как стыдно... Я же ее чуть лесом не послала, а она... Она же ангел... Нет. Никакой ангел не сравнится с этой замечательной женщиной, готовой быть грубой и униженной ради спасения детей. С какой нежностью эта рафинированная дворянка смотрит на них. Прямо как моя тетя Нина. Хоть плачь, а извиниться у меня уже не получится... Так вот, оказывается, какие вы были «мучачос»... Вон тем двум мальчишкам уже лет по четырнадцать. Корчат из себя стоиков. По голодным глазам видно, как сильно они хотят есть, но первыми не лезут, малышей вон сидят, кормят. А в сороковом они наверняка все скопом в «маки» подадутся, рвать фашистские составы вместе с мостами...».

   - Вы все-таки не уехали?

   - Я прошу извинить меня... Я...

   - Не нужно извиняться. Спасибо вам за помощь, и еще раз простите за мою резкость. Просто если бы мы опоздали, то капитан мог бы подумать, что мы отказались от них. Тогда он на свой страх и риск попытался бы вернуться, или высадил бы их неизвестно где. Сейчас пограничные катера отвлечены от этого района, поэтому нам нужно было спешить. Ну, а если бы он попался властям, то... В общем, ничего хорошего тут ждать не приходится. Вот поэтому мы так и спешили.

   - Извините меня, сударыня...

   - Не стоит вам извиняться... Я-то тоже была хороша! Совсем забыла о приличиях...

   - Куда вам надо их отвезти?

   - Вы и так уже нам сильно помогли. Спаси вас Господи. Остальное уже не ваша забота. Скоро приедут другие авто и... Может, все же примете оплату? Мы не бедствуем, деньги найдутся...

   - Я же сказал, что не возьму у вас денег. И все-таки, куда вам?

   - В Париж... На улицу де Лурмель. Там есть детский центр при нашей церкви Покрова Богородицы. Долго они там не пробудут, мы найдем для них более надежное пристанище. Если вы и, правда, хотите нам помочь, то давайте, дождемся авто Николая Александровича и Бориса. Все вместе мы их вывезем за один раз. Кроме того вам будет легче ехать в колонне. Вы ведь приезжий, и не знаете здешних дорог.

   Разместились в трех машинах нормально. Все-таки дети занимают довольно-таки мало места в салоне. Особенно когда сидят на коленях друг у друга. Ехали какими-то закоулками. Когда уже перед самым Парижем выехали на нормальное шоссе, несколько раз попались полицейские посты, но монахини и дети вели себя спокойно. На маленькую колонну никто не обратил внимания. Наконец путь завершился, машина въехала во двор, в конце которого стояла небольшая церковь, явно перестроенная из какого-то другого здания. У крыльца стояла большая толпа детей. Некоторые показывали пальцами на новичков. Двое мальчишек показывали языки. Пожилая монахиня погрозила им пальцем, и с улыбкой двинулась к испанским ребятам.

   Павла сидела за рулем и задумчиво смотрела на людской водоворот. Эта нежданная встреча разбудила в душе что-то давно забытое. Словно детством пахнуло от этой сцены. Когда-то вот также и в ее детдоме встречали новичков. Задирались с ними, не без этого, но испробовав новичков на прочность, их всегда принимали в свою семью. Тут все было похожим...

   К машине подошла молодая женщина лет на пять постарше Павла Колуна. Лицо ее было чем-то знакомо разведчице. Красивая улыбка, лукавый взгляд на породистом дворянском лице.

   - Вера Аполлоновна Оболенская.

   - Адам Йоган Моровский.

   - Это вы помогли Елизавете Юрьевне?

   - Простите, но я таких не знаю.

   - Я имею в виду Матушку Марию. Это ведь вы довезли ее до бухты?

   - Я.

   - Адам. Вы меня простите, ради бога, но нам снова нужна ваша помощь. Николай с Борисом уехали за продуктами, а мне нужно обратно в Гавр, вам ведь тоже туда?

   - Да. Прошу вас, садитесь.

   - Благодарю вас. Вы очень любезны. Сонечка поедем скорей!

   - Вики, ты умница, что не отпустила шофера! А-то бы мы не успели.

   - Соня! Это не какой-то там наемный шофер. Молодой человек оказал нам помощь, поблагодари его за великодушие.

   - Ах, простите сударь, я не знала. Мы вам так благодарны за вашу помощь!

   - Не стоит благодарности. Садитесь. Куда вас везти?

   - У вас есть карта автодорог?

   Павла достала из-под сиденья путеводитель.

   - Прошу.

   - Нам нужно вот сюда. Здесь станция военной гидроавиации. Нас там ждут. Это совсем недалеко от Гавра, и мы можем вам заплатить за дорогу.

   - Сегодня все поездки бесплатные. Но дальше этой вашей станции я вас, к сожалению, отвезти не смогу. Меня уже давно ждут. И держитесь, пожалуйста, покрепче, мы поедем очень быстро.

   Павла, наконец, вспомнила это лицо. И подумала, как все же тесен мир. И еще ей захотелось что-нибудь доброе сказать этой смелой и умной женщине. Такой же смелой сильной, как и другая новая знакомая Мать Мария. Женщине, которая еще столько сделает во время гитлеровской оккупации для Французского сопротивления. Вот только говорить ей ничего было нельзя. На это Павла права не имела.

   «Вот мы и встретились, Вики. Я видела твое лицо на выставке военных фотографий. Я знаю кто ты. Хотя ты сама пока не знаешь всего этого. И даже не догадываешься о том, какая ты смелая. Ну, здравствуй, «принцесса ничего не знаю». Здравствуй гордая и по-настоящему достойная женщина благородных кровей. Женщина, спасшая жизни сотен людей, и заплатившая за это такую страшную цену. И теперь уже совсем не важно, что ты когда-то родилась в дворянской семье, сбежала с родителями со своей Родины, работала манекенщицей и поднялась с низов, вышла за богатого князя, чтобы потом погибнуть за свободу приютившей тебя страны. В этой жизни, помимо всей прочей мишуры, ты сделала самое главное то, что не каждому дано. И я бы хотела послужить своей стране не хуже, чем ты послужила своей второй родине Франции. За это я снимаю перед тобой шляпу. Жаль только, что я не могу лично оторвать голову тому гаду, который привел в действие гильотину, отрубившую твою красивую голову. И не могу спасти тебя от твоей судьбы. Да и не стану...».

***

   Рассудив, что сегодняшний день все равно будет безнадежно похерен, перед самым отъездом из церкви Павла вспомнила о Терновском, и тут же отзвонилась с церковного телефона «по площадям», везде оставляя о себе информацию. В мастерской взял трубку Чарльз Понци. На бодрое сообщение «патрона» о важных делах в Париже, главный бухгалтер новой реинкарнации «Рогов и Копыт» флегматично заметил. Мол, сеньор Терновский куда-то уехал очень расстроенным, но работа идет по плану. Приехавший с Гаврского авиазавода механик проверил удовлетворительное качество ремонта аппарата, и выписал разрешение на эксплуатацию престарелого «Поте». А в типографии уже привели в порядок пару станков, и с завтрашнего дня можно будет печатать рекламные листовки. Вот только Жилль Суво с самого утра уехал в порт договариваться о покупке «цельнотянутых» компрессоров и до сих пор не вернулся. Но в этом пройдохе, итальянец почему-то был абсолютно уверен, и просил за него не беспокоиться. Похвалив «протомавроди», Павла выкинула из головы все переживания, и включила режим терпеливого созерцания. Дорога снова неслась под капот.

  «Красивый город. Город, по которому еще в 814-м маршировали русские полки. А спустя более полувека на этих улицах защищали баррикады герои Парижской Коммуны. И уже совсем скоро по здешним мостовым раздастся слитный грохот начищенных сапог, идущих парадным маршем солдат Вермахта. А сейчас... Сейчас он красив своим ускользающим предвоенным шармом. Словно бабочка однодневка, чарующая своими пестрыми крыльями, чтобы на другой день свернуться в уголке засохшим комочком забвения. Ну, здравствуй, «Мекка всех модниц», город-герой и город-предатель. О Пари... Как там у классика? Салю сэ такомва... Салю комон тю ва... Лёто-он ма паре трелён...».

  - Ха-ха! Что за чушь?! Вики ты слышала! Это же глупая пародия на французский! Фи! Что за вульгарщину вы там напевали, Адам?

  - Соня! Выбирай выражения, милая! Адам просто почти не знает французского. Услышал где-то песню шансонье, вот и напел. Кстати мотив очень даже приятный. Адам, можно вас попросить спеть нам еще что-нибудь?

  - Я не певец, мадам. Наймите себе солиста, и слушайте его на здоровье. К моему вождению претензий у вас нет? Вот и замечательно.

  «Тьфу ты! Аристократки хреновы! Все время норовят в душу плюнуть. Голубая кровь. Мать бы их в детсад... Как на передовой тут с ними. Ни на секунду ведь не расслабиться. И снова я сбрендила. У-уу, стыдоба! Разведчица хренова. Ведь расколют меня моментально при следующей такой медитации. Не агент-нелегал, а позорище одно...».

  - Ну вот, дорогая... Ты добилась своего. Видишь, Адам обиделся, и больше не хочет с нами разговаривать. Сейчас же извинись перед ним!

  - Ах! Простите-простите ясновельможный пан Моровский. Я не хотела...

  - Бог простит, а я вас прощаю.

  - Адам, ну хватит кукситься. Ну, улыбнитесь! Стоит ли обижаться на подобные глупости? Я ведь уже извинилась. И почему это вы не развлекаете нас? Я не про это ваше пение. Ну, хотя бы рассказали нам что-нибудь.

  - Я не француз, мадам. Кроме знания языка мне не хватает еще очень многого. А вы... Видимо вы уже слишком давно живете на родине Дюма, и потому привыкли к повышенной галантности здешних кавалеров. Мы американцы не любим, трещать без умолку...

  «Вот прицепились-то ко мне, тусовщицы хреновы! Все-то им, понимаешь, нужно вызнать. В каждый чугунок залезть. А вот хрен вам будущие подпольщицы! И чтобы вы больше не докапывались ко мне, я тут мачо изображать стану. Типа - «скажет, как отрежет». Угу...».

  - Соня, да не приставай ты к человеку. Ты и так уже все испортила. Теперь нашего спасителя не разговорить.

  - Фи, мон шер... Адам, нам по пути нужно будет на пару минут заехать в редакцию журнала «Итеб». Это по пути. Вон там, через три дома остановите, пожалуйста.

  - Здесь?

  - Да-да, здесь. Чуть ближе к крыльцу. Я скоро приду, не скучайте.

  - У вас пять минут и ни минутой больше, я очень спешу. Опоздаете на две минуты, пойдете пешком.

  - Фи!

  Софья, фыркнув, убежала по ступенькам. А Павла осталась в машине вместе с Оболенской. Мысли разведчика крутились вокруг фашистской оккупации Парижа.

  «Эх! Заминировать бы здесь, те здания, где Гестапо засядет. Жаль нельзя! Ни тех зданий я не знаю, да и людей кучу за эти диверсии на виселицу отправят. Мдя-я. Надо бы, кстати, повспоминать здешние шлягеры, и заставить себя напевать именно их. А то снова засыплюсь на этом. Как там у Пиаф - «Пардон муа се капри денфа. Пардом муа ревиенс ком аван...». Хм нет, это точно не Пиаф, это вроде бы Матье в 70-х пела. Да и не знаю я тех песен, и слова у них трудные, кроме некоторых. «Чао Бамбино. Сорри!». Угу...».

  Напряженное молчание раздражало, и Оболенская первой задала вопрос примиряющим тоном.

  - Адам, а вы ведь скорее поляк, нежели «янки», почему вы называете себя американцем?

  - Я, скорее человек, который очень не любит делить людей по цвету глаз, волос, кожи, а также по месту их рождения и языку.

  - Мы тоже не расисты. Но где вы родились? Если это не секрет, конечно...

  - Я родился в Швеции, в семье русской польки и русского немца, а потом жил в разных странах.

  - А вы любите Польшу?

  - Так же как, и Германию, и Россию, вместе с Америкой и Канадой.

  - А в каком городе вы сейчас живете?

  - Сейчас... ни в каком. Раньше жил в Чикаго.

  «Угу. Почти не вру. Целых три дня мы там прожили с Терновским. Если считать с Харькова, то этого даже много. Только в Саки я непрерывно пожила почти с неделю, но там была общага-гостиница. Да и не считать же своим домом Житомирский центр и монгольские аэродромы. А больше я нигде в своем неоглядном пути не задерживалась».

  - Если можете, расскажите, пожалуйста, чем вы занимались в Штатах?

  - Гм. Работал на разных работах... Последние несколько лет я, так сказать, «вольный художник». Участвовал в разных соревнованиях, лазил по горам. Можете считать меня «прожигателем жизни», но я сам зарабатываю себе на жизнь и на все свои чудачества.

  - Тут вам нечему стыдиться. Одному в чужой стране бывает нелегко, и я вас отлично понимаю. А где живут ваши родители?

  - Они умерли...

  - Простите, я не хотела...

  - Ничего.

  «И сейчас я ей не вру. Да мама Павла Колуна еще жива. Но к моменту моего перехода в этот мир мои настоящие родители наверняка уже давно умерли. И сейчас, даже если они и живы, то я никогда не встречу и не узнаю их. Не заслужила я себе семьи, не заслужила... Вот поэтому единственными моими родными в этой заново подаренной жизни стали Иваныч и Михалыч. Два человека, без возражений и условий принявшие на себя заботу о моей буйной головушке. И еще тетя Нина. Вот ее я, наверное, смогла бы здесь сыскать...».

  Молчание снова слегка затянулось, каждый из них думал о своем. Вики жалела этого хмурого юношу, оставшегося без родных и домашнего уюта. А Павла, встряхнувшись от самобичеваний, жалела Вики, даже не догадывающуюся о своем трагическом конце, одновременно борясь с сильным желанием все ей рассказать. В тишине задняя дверца машины резко хлопнула, и салон чуть качнулся от добавления вернувшегося пассажира. Вместе с появлением Сони ушла и тишина.

  - Фу-ух! Все сделала, можем ехать.

  - Покажи, что там у тебя?

  - Погоди не смотри, я скоро сама все тебе представлю. А пока...

  В зеркале мелькнул хитрый взгляд, и наигранно раскаивающийся голос произнес с примирительными нотками

  - Адам.

  - Адам... Ну, не будьте вы таким букой. Вы ведь уже простили меня. Правда? Вы можете рассказать нам сейчас что-нибудь о себе?

  - Соня, Адам уже рассказал мне, что он спортсмен и скалолаз.

  - И это все?!

  - Разве вам этого недостаточно? Или вам подать мою биографию в стихах?

  - Было бы неплохо! Ну, хотя бы расскажите, какими своими поступками вы гордитесь?

  - Вряд ли это можно назвать гордостью, просто я не стыжусь своих достижений.

  - Каких именно?!

  - Соня! Будь ты, пожалуйста, немного потактичнее с нашим спасителем. Что еще за допрос?!

  - Верочка не мешай мне. Я уверена, что мсье Адаму есть чем перед нами похвастаться, просто виной его молчаливости природная скромность и провинциальность. Так все-таки Адам, чего вы добились, выдающегося, а?

  «Тоже мне, нашлась, столичная барышня. Звезда подиума, блин. И чего это она ко мне прилипла-то! Не из контрразведки же?! Любопытница, понимаешь, сорокалетняя! А не пошла бы она вообще... Вот как сейчас отбрею эту трещотку! Только бы мне на совсем уж коммунистическую риторику не съехать...».

  - А вы сами, что уже можете похвастаться своими выдающимися достижениями?

  - Я нет. Но я женщина! А вот вы, как мне кажется, могли бы в прошлом совершить что-то героическое и потом гордиться этим. Уверена, ваша слава скоро дойдет и до Франции.

  - Да какая там слава?! Чего-то по-настоящему выдающегося можно достичь, только ради других людей или страны, никак не для себя. И слава тут не причем. А чей-то, как вы говорите, героизм, это, как правило, последствие чьей-то глупости, подлости или циничного расчета. Дело свое нужно делать, а не за славой бегать!

  - А как же тогда вот это?! Взгляни ка сюда Вики! Что вы на это скажете, Адам?!

  - Гм. «Чикаго Дейли Ньюс». Победитель автогонки свободной формулы Адам Моровски после своей победы в гонке основывает юношескую патриотическую организацию «Лига Юных Коммандос». Знакомое лицо...

  Красивые глаза Оболенской с укором глядели на сидящего рядом шофера.

  - Адам. Почему же вы нам сразу не рассказали об этом? Ведь это восхитительно?!

  - О чем тут рассказывать? Да, в Лэнсинге все гонщики передали свои призы в фонд этой юношеской организации, но к Франции эта история не имеет никакого отношения.

  - Адам, вы бука! Я за пять минут в редакции узнала про вас больше, чем за полчаса сидения с вами рядом в машине. Вы, оказывается, лейтенант американского Воздушного корпуса. Вы не только скалолаз, но и гонщик, вдобавок еще и летчик, и парашютист. И еще вы спасли человека, падавшего рядом с порванным парашютом.

  - Ну и что?

  - Как это что?! Это же героический поступок! А вы! Адам... вы словно бирюк сибирский! Вики, вот эта его скромность доходит, до поразительной душевной черствости!

  - Соня! Имей же совесть. Человек имеет полное право говорить о себе то, что сам хочет рассказать, и никому не обязан отчитываться. Нас с тобой же не расспрашивают о наших занятиях.

  - А зря! Спросите нас Адам. Немедленно спросите! К вашему сведению, Вики уже два года как помощник директора одной компании, а ваша покорная слуга уже несколько лет как лицо модного журнала «Итеб».

  - Поздравляю.

  - Вам не нравятся показы мод?

  - Там не чему нравиться. Глупая и бессмысленная потеря времени.

  - Я уже пожалела, что мы поехали с вами.

  - Еще не поздно сойти на грешную землю. Как говорят на родине моей матери - Jak sobie pościelesz, tak się wyśpisz.

  - Фи!

  Далек позади за спиной остались узкие улочки Руана, дорога приближалась к Гавру...

***

  В гавани стояли у причала несколько архаичных летающих лодок живо напомнившие Павле фотографии шедевров Григоровича. Павла обошла вокруг машины, постучав носком ботинка по покрышкам. День был ясный и почти безветренный. На подернутой мелкой рябью водной глади бухты играли солнечные зайчики. Благодать, да и только. Вскоре Павле надоело глядеть на авиатехников, суетящихся у снятых капотов летающих лодок и поплавковых машин. Она собралась залезть в салон, где вторая попутчица наводила красоту. И судя по недовольному лицу, размеры висящего в салоне зеркала заднего обзора, Соню сильно раздражали. В этот момент странный пульсирующий звук заставил Павлу обернуться. Справа, из-под приложенной ко лбу разведчицы ладони, по небу медленно протарахтело какое-то авиационное недоразумение, и не спеша, скрылось где-то за ангарами. Не особо доверяя глазам, Павла нервно моргнула.

  «Ёлки палки! Цеж вертолет был! Хотя, нет померещилось. Автожир это, наверное, какой-то. Вроде были в 30-х уже автожиры, только я фамилии конструкторов забыла. Сикорский в Америке свои геликоптеры лепил, а в Европе, не то Сервера, не то... Хрен его знает, не помню, как его звали, и все тут. А девчонки-то, видать, неудачно сегодня приехали. Оболенская вон уже за третьим офицером бегает. С вопросами пристает, и все без толку. Даже традиционная местная галантность красавице не помогает. Бегают вон как ошпаренные, от этой княгини, и словно от мухи отмахиваются. Авария у них там что ли? Да нет, это они приездом какого-то начальства «резьбу нарезают». Показушники...».

  - Мадам Соня, эта задержка надолго у вас? А-то мне уже пора...

  - Милый Адам! Ну, еще десять минуточек! Ради бога не уезжайте, я сейчас быстро спрошу у Вики, что там стряслось, и вернусь к вам. Дождитесь! Вы ведь такой умница...

  «Льстивая лисица. Все-таки эти две будущие подпольщицы - редкостные засранки. Ведут себя так, словно весь мир крутится лишь вокруг них одних. Хотя... Если вспомнить, как я там у нас в Крыму Петровского своими заботами нагружала, то... То начинаешь думать, что все это просто подсознательная женская модель поведения, заложенная генетически еще в палеолите. Мдя-я. Терновский мне за эту отлучку весь мозг высверлит. Да и подельники наши могут разбежаться...».

  Через пятнадцать минут, когда Павла уже была почти готова, плюнув на все, завести мотор и втопить посильнее акселератор, к машине подошли обе девушки и какой-то молодой капитан.

  «Та-ак. И кто это там с Оболенской под Ручку? Скоро вечер, и пора бы мне уже валить отсюда».

  Но требования о свободе ей высказать не дали. Пошушукавшись с подругой старшая из попутчиц, резво ухватив ошарашенного слушателя за рукав, приступила к уговорам.

  - Адам! Тут у нас случилась большая неприятность! Нам снова нужна ваша помощь. Сейчас все от вас зависит...

  «Да какого хрена!? Да, закончится эта комедия вообще когда-нибудь?! Шапокляк была права! Кто людям помогает, тот тратит время зря... Все! Хватит! Не хотела я быть грубой, но, видать, пора начинать. А то совсем уже обнаглели эти подружки».

  - А не пора ли нам с вами уже и попрощаться?

  - Бога ради Адам! Не спешите отказываться! Мы с нашими друзьями задумали благотворительный бал. Только представьте! Здесь рядом с Гавром мы снимем на вечер небольшой шато. Кроме танцев там же пройдет поэтический вечер и несколько спектаклей. А все деньги от этого пойдут в детские приюты. Вам нравится?!

  - Гм. Идея так себе. Ничего нового. Но цель вроде бы уважительная.

  - Так присоединяйтесь! И найдите нам еще приглашенных. А пока помогите вот этому капитану, и тогда он найдет для нас публику и договорится с владельцами дворца.

  «Паша... Надо честно признаться самой себе, тебе сейчас непринужденно сели на шею, и с довольным видом болтают каблуками. Мдя-я. А с другой стороны... Самостоятельно выйти на контакты с французской армией у меня вряд ли получится. Своей неуклюжестью я бы любую вербовку завалила. А тут, пожалуйте! Живой контакт на блюдечке, а я еще и недовольно носом кручу. Короче, хрен с ними, и с Терновским, надо впрягаться в хомут. Как Михалыч мне тогда в Харькове завещал».

  - Эй, мсье! Я командир резервной эскадрильи капитан Кринье. Вы ведь говорите по-английски?

  - Адам Моровски. Да, говорю. По-французски я вас бы точно не понял.

  - Это не важно. Мадам Вики сказала, что вы военный пилот?

  - Гм. Да, мсье, летать я умею.

  - На чем можете летать?

  - На всем, что имеет крылья и способно отрывать человека от земли.

  - А что там с вашим опытом на американских военных аппаратах.

  - В Штатах кроме истребителя Пи-36, попробовал себя вторым пилотом на транспортном Форде Си-4, и еще полетал на всякой разной транспортно-связной мелочи. А к чему собственно эти расспросы?

  - Я прошу вас проехать со мной. Есть деловой разговор.

  - Надеюсь это недалеко?

  - До аэродрома километров шесть.

  Пока от огороженных сетчатым забором причалов ехали в сторону корпусов какого-то завода, капитан молчал. Наконец, машина свернула с дороги, и замерла перед очередным забором из стальной сетки. За забором на укатанной грунтовой площадке рядами стояли самолеты. Павла тут же узнала их. На одной из таких же «птиц», совсем недавно в Баффало сдавали тесты Авиакорпусу два временных вторых лейтенанта.

  - Знакомая вам машина? Это «Н-75», от вашего Р-36 отличий немного. Здесь их собирают из американских комплектов. Сейчас сборочные линии создают уже и на других заводах, а вот эти красавцы из последних прибывших в Гавр.

  - На таком у меня три часа налета при шести посадках, и в чем собственно дело?

  - Мы готовимся перегонять их в Плесси-Бельвиль. Это под Парижем. Следующую группу перешлют уже в Лион. Затем очередная группа уйдет снова в Париж в Meлун-Вилларош.

  - У вас мало пилотов?

  - Просто лейтенант Клермон заболел сегодня утром, из-за этого группа улетает неполным составом. Остальные пилоты уже расписаны на другие маршруты перегонки. Ну, так как, поможете нам?

  - Я готов, но не забесплатно.

  - Вы получите тысячу триста франков. И возвращение обратно в Гавр на пассажирском Латекоэре.

  - Это разовое предложение?

  - Если успеете, слетать сегодня два рейса, то заплатим три тысячи франков.

  Павла ненадолго задумалась, хотя ответ ей был очевиден. Пробный показ пилотирования вполне удовлетворил Кринье, и Павле дали всего час на решение личных вопросов и перекус.

***

  Кадры фильма отдавали матерой «жюльвеновщиной». Взгляду курсантов представали сцены стрельбы всеми видами древних и современных отечественных ракет. Началось все, как водится, с хроники начала века. Неумолимый закадровый голос комментировал видеоряд, а на экране взлетали с нелепых станков оставшиеся лишь в целлулоидных образах и бумажных картинках сигнальные и боевые ракеты.

  - Перед вами последние боевые ракеты конструкции Константинова образца 1870-го. Калибр четыре дюйма, дальность стрельбы 5300 метров. Боевая часть ракеты гранатного типа с ударной трубкой. Боевое применение ракет продолжалось эпизодами до конца XIX века, но к 98-му году ракеты были окончательно сняты с вооружения и остались только на гарнизонных складах. Последние случаи их применения относятся ко времени Гражданской войны...

  - В 1905 году полковник Данилов предложил ГАУ рассмотреть переделанный им в боевую ракету образец осветительной ракеты Шосткинского завода. Калибр ракеты три дюйма, вес один пуд. Боевая часть шрапнельного типа. Однако проект не встретил поддержки...

  Наконец, на экране замелькали кадры двадцатых и тридцатых годов. Вот начались работы с пороховыми ускорителями для взлета самолетов. Диктор рассказывает о работах инженеров Дудакова и Константинова из ГДЛ. Огненные струи срываются с крыльев У-1, И-4 и ТБ-1. Запуск ракеты Тихонравова. Затем наступает очередь ракет ГИРД. И наконец, на экране появляются ракеты и ракетные моторы РНИИ. Диктор поясняет.

  - Полученное семейство твердотопливных двигателей конструкции инженеров Клейменова и Лангемака позволило уже в 1932 году создать первые советские боевые ракеты, получившие сейчас индекс РС-82. Вес ракеты 6,5 кг вес боевой осколочной части 2 кг максимальная скорость 500 м/с. С 1937 года и по середину 1939 года эти ракеты активно испытывались в специальных частях.

  На экране небольшие ракеты взлетают с одиночных станков, промахиваются мимо цели и иногда взрываются прямо на старте, но с каждым кадром летают они все уверенней. Вот в кадре появляется поставленная на жесткой раме прямо на землю залповая установка. Диктор продолжает рассказывать. Затем перед зрителями появляется сплошная линия задымления в районе мишеней. Далее идет показ авиационного варианта реактивных снарядов.

  - Помимо московских инженеров, работы в инициативном порядке шли еще в нескольких институтах. Так в мае 1939 после ряда предварительных опытов ракетный отдел Харьковского института создал принципиально новую систему запуска ракетных снарядов. Опытные ракеты ХАИ получили хорошо отработанные пороховые двигатели РНИИ, но полностью уникальную стартовую установку. Так называемый «барабан». Инженеры Баткин, Пиротти и Лозино-Лозинский, сумели обеспечить раскрытие в полете складного оперения снарядов при старте из стальной трубы. В качестве боевой части этих ракет использованы шрапнели от устаревших пушек Барановского. Скорость ракетных снарядов достигала 380 м/с.

  - Оба варианта реактивных снарядов успешно прошли фронтовые испытания во время Японо-Монгольского конфликта, показав особую эффективность при стрельбе по автоколоннам, плотным порядкам кавалерии, железнодорожным составам и строю бомбардировщиков. Несмотря на отдельные сбои в работе, новое оружие, оказалось чрезвычайно эффективным. И боевое и психологическое действие этих ракет оказалось для врага полной неожиданностью. Таким образом, на вооружение авиации Советского Союза оказались удачные по своим свойствам ракеты малой мощности.

  - Семейство жидкостных двигателей ОРМ конструкции инженера Глушко были многократно отработанны на испытательных стендах. В конце июля 1939 два доработанных мотора ОРМ-65 тягой по 150-170 кгс были опробованы сначала на летающей лаборатории «Горын», а затем установлены под крылья истребителя ИП-1. Сами двигатели отработали вполне надежно, но синхронизация тяги пары ЖРД все же, вызвала некоторые проблемы. Тем не менее, в настоящее время двигатели этого семейства являются наиболее мощными реактивными моторами Советского Союза, выпускаемыми малой серией.

  - А сейчас мы видим буксировочный старт первой советской крылатой ракеты «Объект 212». Как вы видите, время работы ее двигателя невелико. Несмотря на это до выключения мотора ОРМ-52 тягой 290 кгс, ракету успела разогнаться со 180-ти километров до 405 километров в час. И была принципиально доказана сама возможность создания такого оружия.

  Опыты ГИРД и ГДЛ. Просмотр медленно приближался к новейшим достижениям современности. Далее идут кадры первых испытаний «Тюльпана» смонтированного под брюхом И-Z. За ними пошли испытания «Тюльпанов» на боевых истребителях. На экране промелькнул пожар во время испытаний Р-10 в «Подлипках». Вот пошли кадры полетов ИП-1 с прямоточниками Меркулова. Снова испытания ракет НИИ-3. В короткий полет уходит крылатое изделие 212. Следом показан залп пороховых РС-82 с шестнадцати двутавровых направляющих. И наконец, перед инженерами развернулся показ испытаний «Ракетного звена». На экране к взлету готовится мощный ДБ-2А с парой учебно-тренировочных «Зябликов» под крыльями. Могучий разбег, воздушный корабль выходит в точку сброса. Вот под крылом отстегиваются замки, и два учебных мото-реактивных самолета, включив ускорители, уходят со снижением. В последних кадрах от брюха ДБ-2А точно также отцеплялась крылатая ракета «212» с уже включенным ЖРД. Фильм завершился и в зале зажегся свет. На сцену поднялся старший майор госбезопасности Давыдов, и слегка улыбнувшись, обратился к молодежи.

  - Как видите, товарищи, наша советская ракетная наука уже достигла серьезных успехов. Но впереди у нас еще много напряженной работы. Мы обязаны закрепить отрыв нашей страны от дышащих нам в затылок капиталистических стран. Именно для этого вас со старших курсов ваших училищ командировали сюда на Волгу. А сейчас я попрошу рассказать о новейших советских ракетах их создателей. Товарищей Королева, Дрязгова, Костикова и Глушко.

  Сергей первым вышел на сцену, и встретился взглядом с будущими ракетчиками. Глаза курсантов светились интересом. Новой формы им еще не выдали, и часть зрителей носила авиационно-технические эмблемы, другая часть артиллерийские «кресты». Но Сергею сейчас очень захотелось, чтобы когда-нибудь они все носили единую командирскую форму. Форму ракетных войск.

  - Ну, как, товарищи будущие ракетчики? Какие есть мысли по увиденному? Задавайте ваши вопросы.

  - Курсант Метлицкий. А расскажите нам, пожалуйста, о той ракете, которую с самолета бросали.

  - Крылатая ракета «212», конечно всего лишь опытный образец. Но это не главное. Главное в том, что сейчас уже принципиально доказана возможность полета этого нового оружия. За эти полтора года работа шла слишком медленно. Но даже имеющийся результат позволяет рассчитывать на получение боевых образцов таких ракет уже в следующем году. Ракета предназначена для атаки военных кораблей и крупных наземных целей... Слушаю вас товарищ курсант.

  - Курсант Степанов. А как она будет управляться?

  - Вариантов управления предусмотрено несколько. Автопилот на основе гироскопа может выдерживать направление полета непосредственно после сброса таких ракет с бомбардировщиков. Но наведение на цель в таком случае осуществляется грубо самим носителем, и поражение малоразмерных целей будет невозможно. Однако даже в таком виде ракеты могут применяться против крупных целей находящихся на среднем удалении. В частности атаки забитых самолетами аэродромов и удары по большим заводам могут быть эффективными. Кроме того несколько лет назад проводились опыты с управлением по радио бомбардировщика ТБ-1. Подобная этой система управления также может улучшить точность попадания таких ракет... Ваш вопрос курсант.

  - Курсант Войтенко. А какими двигателями оснащаются все эти ракеты? И как ту тяжелую ракету, которую показывали на схеме запускать?

  - Что касается нашего нового проекта крылатой ракеты, то в нем уже использован опыт проектирования и постройки полуреактивных самолетов. В частности в качестве основного двигателя планируется применение компрессорного мотора или пульсирующего двигателя. Ну, а стартовый поддон, отрывающий ракету от земли или разгоняющий в полете должен использовать связку пороховых ракетных ускорителей тягой по 500 кг. Таким образом, ракета будет разгоняться до выработки пороховых зарядов, затем сбрасывать ускорители и облегченная разгоняться дальше основным двигателем. Предполагаемая максимальная скорость полета 700-800 километров в час. Масса взрывчатки до полу тонны, а вес всей ракеты около двух тонн. Смонтированная в кузове четырехосного грузовика пусковая установка сможет выпустить ракету с любой поляны на дальность порядка ста - ста пятидесяти километров. В авиационном же варианте две такие ракеты носитель ДБ-2А сможет доставить, например, на удаление сотни или полутора сотен километров от любого из балтийских портов наших соседей... Говорите курсант.

  - Курсант Мартынюк. А почему всего одна тонна боевой нагрузки? Этого ведь мало. ДБ-2А без ваших ракет поднял бы, наверное, все четыре тонны бомб.

  - Хороший вопрос, товарищ курсант. Четыре тонны ДБ-2А поднял бы, но войдя в зону мощной ПВО противника из-за своей невысокой скорости, он, скорее всего, был бы уничтожен. А вот при варианте боевой нагрузки, который вы видели на экране, он поразит цели издалека и гарантированно вернется на базу. Стоимость же самих ракет при массовом производстве будет многократно меньше стоимости носителя... Ваш вопрос.

  - Курсант Алханов. Если я правильно понял, то ваши снаряды летают пока не очень. К примеру, ваши залповые снаряды М-13 пока не слишком устойчиво бьют всего на четыре километра. И точности у них никакой. А когда кучность и дальность этих снарядов приблизится хотя бы к возможностям полковой артиллерии?

  - Хороший вопрос. Все это вами перечисленное, товарищ курсант, касается только установки МУ-1. Создаваемая нами сейчас установка МУ-2 уже обеспечит в полтора раза большую дальность и в несколько раз более высокую точность стрельбы шестнадцатью РС-132...

  «Спрашивайте, ребятки, спрашивайте. Потому что через год уже мы с Валентином, Мишей, Андреем и остальными нашими соратниками спросим с вас и с пристрастием. И вот тогда уже вы будете нам объяснять, что и как надо сделать, чтобы стало хорошо. Чтобы точность дальность и высота были такие как надо. Чтобы о наших ракетах шептались на всех континентах. И чтобы за толстым слоем земной атмосферы... Впрочем, вот это пока еще не скоро... Но я верю, что и это у нас когда-нибудь получится. Главное, старт этому делу уже дан. Теперь бы только не буксовать...».

***

  Павла промокнула губы салфеткой, и пригубила вино. За ее спиной чинно отдыхали за столиками две большие группы военных. И хотя в местных знаках различия Павла разбиралась не лучше чем белка в помидорах, но было ясно, что представленное за одним из столов начальство ходило в генеральских чинах. В разговоре за ее столиком повисла пауза и две пары глаз смотрели на нее с надеждой и тревогой. Первой не выдержала Соня.

  - Ну, так как, Адам, вы готовы принять участие в нашем прожекте?

  - Милые дамы. Помочь вашему капитану я уже согласился. А что касается вашего бала... То у меня к вам несколько иное предложение. У нас есть самолет, на котором можно катать пассажиров...

  - Это же совсем не то!

  - Я прошу вас не перебивать меня, мадам Соня! Так вот... Для детей в возрасте от семи лет моя фирма может предложить такую акцию. Если вы через ваших друзей оплатите бензин, то за неделю мы сможем прокатить по небу три тысячи детей. А для тех, кто готов заплатить за благотворительный полет, предложим фото-сессию в воздухе сразу с двух фотоаппаратов. Половина выручки ваша, но с вас реклама нашей фирмы в Париже и окрестностях.

  «Мы с Терновским на этом выиграем массовость клиентуры, известность во Франции, и какие-никакие гроши. А вы к вашей примитивной в своей банальности инсталляции добавите новую «воздушную изюминку». И когда Запад, в моем лице вам поможет. То дети вас точно не забудут».

  Девушки задумались, Павла потягивала вино. Судя по форме военных соседей, рядом «ломало хлеб» какое-то штабное начальство и их зарубежные гости. Из тихого комментария Веры Аполлоновны, Павла уже узнала, что за большим столом встретились штабисты Франции и Британии. С французской стороны там царили Начальник штаба ВВС Келлер, командующий 1-й воздушной армией Мушар, и главный по иностранным закупкам генерал Шамисо. Про британцев Оболенская ничего не знала. А за малым столом сошлись в беседе штабисты в чине полковников. За этой «адъютантской поляной» шла бурная дискуссия. Павла не особо прислушивалась, но разговор шел по-английски и невольно привлек ее внимание.

  - Но мсье полковник! У русских довольно сильная авиация. Разве вы забыли Минские маневры? После этого они набрались опыта за Пиренеями, подтянули свои навыки в Поднебесной, да и в этом году их аппараты не простаивают. Микадо они прижгли хвост вполне профессионально. Русские умеют, и летать, и строить самолеты, и даже двигатели.

  - Чушь, сэр. У русских никогда не будет мощных моторов. На собственные разработки их мозгов не хватит. Что у них есть? Германские БМВ конца 20-х, ваши старые «Сюзы» и «Гномы», к ним вдобавок старые американские «Райты», и лишь недавно они довели до ума свои М-34, созданные в начале 30-х. Хлам. И сплошное дилетантство. Эти крестьяне и люмпены, дорвавшиеся до власти, до сих пор так и не смогли понять, что все их жалкие потуги стать Великой Державой не стоят и выеденного яйца. Вместо признания необходимости следования руководящим советам по-настоящему Великих Наций, они разорили свой народ, и без штанов пытаются строить сильное государство. Мерзость и бред.

  - Мсье вы правы, но не совсем. 2-е бюро в этом месяце докладывает, что новые реплики наших «Испано», форсированные большевиками, выдают уже под тысячу стандартных сил. Это уже серьезно. Мы тут клянчим у «Скряги Ги», хотя бы новые девятисот сильные моторы для «Моранов», а некие, как вы там сказали, «полуодетые дилетанты» готовятся выпускать машины со скоростями практически как у «бошевских ножей». Так что не все так просто. Я слышал, что правительство планирует сделать заказ Советам на большую партию таких моторов. А пока мы вынуждены летать на том, что есть, и еще за золото... Да-да, за золото покупать у «янки» их «Кертиссовское полено». Каково?!

  - Вряд ли ваша разведка права. Всякий может ошибиться в деталях или просто поверить рекламным слоганам. Русские часто бахвалятся, держа фигу в кармане. У них практически не осталось конструкторских и руководящих кадров, без которых их отставание от наших держав останется вечным.

  - Гарсон! Еще одно «Бордо». Гм... Но как же, тогда быть с их Поликарповым, Туполевым? Да, и по моторам они сумели вырастить неплохих специалистов. Еще год-два...

  - Бросьте. Для того, чтобы утопить любые их современные начинания не нужно много денег. Вполне достаточно воспользоваться лозунгами их вождей.

  - Простите, полковник, не понимаю...

  - Вспомните хотя бы 37-й. Сколько красной элиты кончило свои дни на плахе. Причем, заметьте не из-за реальных интриг против Сталина, а лишь в силу подозрений об этом... Именно подозрений, и никак иначе. Вы могли бы такое представить во Франции? О бывшем министре Пьере Коте мы тут сейчас не говорим, он ведь сам всех настроил против себя, за что и поплатился. Но чтобы вашего министра Авиации Ла Шамбре вот так вот сняли с поста из-за пары доносов? Не можете представить, а там все это в порядке вещей.

  - У нас в случае разглашения какого-нибудь скандала, это могло бы привести к отставке правительства, но не на гильотину...

  - Все верно, но для московских вампиров, это слишком мягкий вариант. Харьковский академик Кравчук был теоретиком новейшего научного направления, но его очень вовремя сковырнули и распяли. Для нас очень вовремя... Ну, а сброшенный с «красного Олимпа» Тухачевский? Сколько покровительствуемых им инженеров и даже целых научных лабораторий было утянуто за ним в могилу? Сразу же вспоминается «Хронос, пожирающий своих детей». Если бы не вся эта «черная месса» Сталинской челяди, то большевики МОГЛИ БЫ получить к этому году очень многое...

  - Это всего лишь наши догадки. Возможно, избавившись от главных смутьянов, Сталин, наоборот, ускорил развитие, иначе, откуда взяться прогрессу в том же моторостроении?

  - К счастью, это не догадки, мой друг. До 36-го наши аналитики из МИ-6 действительно отмечали наличие множества передовых разработок, и сильный рывок их военно-технической науки. Но уже с 36-го и по настоящее время красные лишились очень многого. Сейчас они могли бы иметь, и мореходный москитный флот, которого у них практически нет. И радиосистемы оповещения, и просто надежную связную технику. Кстати, наш сэр Райт решил все эти проблемы для береговой обороны «Канала» еще в прошлом году. А, вот у красных этого нет, и не будет никогда... Если, конечно, они не купят систему у нас. А мы еще подумаем, стоит ли им ее продавать ...

  - Но это же, все о флоте. А Россия уже давно перестала быть морской державой. Мы ведь начали наш с вами разговор об авиации. Можно вспомнить их недавние перелеты бомбардировщиков ТБ-3, да и достигнутые ими рекорды дальности и высоты...

  - Ерунда. Рекламный трюк. Они делают разовые рекордные машины, но не способны наладить массовое производство, обладающее высокой технической культурой. Тех же скоростных самолетов у Сталина единицы, и рекордов они отнюдь не ставят. А конструкторы? Дошло до того, что часть инженерной элиты, чтобы выжить в этой «стране свободы» интригует против своих коллег. Вторая часть ушла из науки и производства в преподавательство подальше от интриг. Третья часть всеми силами стремится покинуть их «счастливую утопию», а те, кто остался работать, половину своих сил тратят на борьбу с собственной бюрократической системой. Идиотизм!

  - Мне кажется, вы снова сгущаете краски, мон шер. Я уверен, в опалу попало не так уж много гениев...

  - Не верите? Что ж... Вот вам имена тех, кого стоило бы опасаться нашим странам, будь большевики поумнее. Профессор Стечкин - звезда теории двигателестроения, и где он?

  - Неужели казнен?

  - Не имею точных данных, но вряд ли он сейчас свободен и занят своей работой. Вы что-нибудь слышали о боевых ракетах?

  - В основном о сигнальных и флотских буксирных ракетах мсье Дамблана.

  - А вот у русских, представьте себе, был создан специальный институт именно по этой тематике. И, что же, у них там сейчас? Специалист по ракетным моторам Глушко, и двое главных красных ракетчиков Лангемак и Клейменов арестованы и уже, возможно, мертвы.

  - Но ракеты, это все-таки дело далекого будущего. Пока все это фантастика. Что там сейчас происходит в их авиации?

  - В авиации? Вот вам новости. Основатель их авиационной научной школы, друг и ученик их главного русского теоретика Жуковского, Туполев вместе со своими учениками, и своим красным итальянским коллегой Бартини, сидят за решеткой. Там же, по всей видимости, находятся и авиаконструкторы Неман и Калинин. Впрочем, последний из них вроде бы уже умер. Это только та информация, что лежит на поверхности, а сколько талантов остается безвестными. До нас доходят лишь отголоски. Вот поэтому красную авиацию практически уже можно списать со счетов. И если бы только это!

  - Что же может быть ужаснее рассказанного вами?!!

  - Что еще? Сталин ведь последовательно уничтожает всю серьезную науку. К примеру, вот такие люди могли бы успешно конкурировать и с нашей научной элитой. Физики Ландау и Йоффе и их ученики, специалисты по радиометрии Берг и Ощепков, специалист по системам удаленного наведения Беккаури, руководитель кафедры радиотехники в МАИ Баженов. И, как вы уже догадываетесь, все они в опале... Вам мало?

  - Но мсье! Как можно спрогнозировать пользу или вред науке от ареста этих людей, если невозможно сравнить результаты...

  - Сэр. Результаты уже видны. В 36-м году для нашей делегации проводил экскурсию бригадный генерал Сакриер, руководящий научной службой красных ВВС. Который, кстати, сейчас, уже давно не у дел, если вообще жив. Так вот, представьте. Видимо, в целях устрашения Флота Её Величества Королевы, он нам рассказывал тогда о тяжелых управляемых авиабомбах, способных одним ударом уничтожить линкор. Я уверен, что подобные разработки в 36-м у красных еще были, а вот сейчас эта их тема закрыта. Мониторинг их достижений дает вполне ожидаемую картину развала.

  - Гм. Да-а, мон шер. Если все перечисленное вами не выдумка, то, пожалуй, вы правы, для наших стран это счастье, что Сталин столь недальновидно относится к своей научной элите. Хотя союз с Советами против Германии все еще кажется нам полезным...

  - Иллюзии. С Советами нельзя заключать никаких союзов. Любую слабость Запада они используют для своей перманентной революции. И именно поэтому я считаю, что те, кто помог Сталину «съесть свой хвост», достойны серьезной награды.

  - Несомненно. Хотя и жаль что нашим странам придется нести серьезные потери в войне, вместо того чтобы воспользоваться русской техникой и пушечным мясом...

   Павла не сразу отреагировала на обращение своих спутниц. От услышанного со стороны соседей, в голове сейчас шумели сильные чувства. И еще ей нестерпимо захотелось дать прослушать запись вот этой беседы всесильному наркому и его Хозяину...

***

   Профессор поправил затянутое на больном горле кашне, осторожно отхлебнул напиток, и продолжил свою работу. Сейчас Проскура дописывал комментарии к «Наставлению производства испытательных полетов реактивной техники». В стоящей тут же на столе эмалированной кружке плавали крупно порубленные листы брусники. А вокруг банки с малиновым вареньем летала невесть как попавшая в кабинет полосатая оса великанских размеров. После второго звонка рука ректора недовольно сняла трубку телефона. Нервно поправив усы, хозяин кабинета спросил сердитым простуженным голосом.

   - Гхм...В чем дело?

   - Георгий Федорович, беда!

   - Анатолий! Прекратите...Ахху-гкху...прекратите истерику, что у вас случилось?

   - Долго объяснять, вам лучше лично все это увидеть. Я убедительно прошу вас срочно подойти в аэродинамический корпус.

   - К вашей монстре?

   - Да-да, к трубе. У нас с конструкторами и испытателями уже волосы дыбом! Там прямо какая-то мистика творится.

   - Даже если и возникли проблемы, вам, батенька, как заместителю ректора, паника все равно не к лицу.

   - Это не паника, Георгий Федорович. Но если все наши первоначальные выводы подтвердятся, то это может оказаться приговором всему направлению работ.

   - Кто там у вас сейчас из испытателей?

   - Громов, Шиянов и Стефановский здесь.

   - Вот и оставьте там только конструкторский и летный состав, а всех лишних прочь гоните. Мистика там у них... Неужели все это до вечера подождать не может?

   - Нет, товарищ профессор. Действовать тут нужно быстро, иначе по институту могут поползти нежелательные слухи, мол, саботаж со стороны учены и все такое. Если мы быстро не разберемся с этими проблемами, и не наметим пути их решения, то... То какой-нибудь активист может кинуться в органы с истерическим заявлением о вредительстве. Вы ведь и сами все понимаете. Вот поэтому очень прошу вас подойти к нам!

   - Доделаю раздел, и буду у вас минут через двадцать. Ждите!

   - Хорошо, мы подождем.

   В аэродинамическом корпусе у главной трубы столпились люди. Сквозь толстый плексиглас смотрового окна характер негативного процесса был виден как на ладони. Проскура щурил глаза за стеклами очков, и напряженно всматривался в нюансы движения закрепленной на отвесах самолетной модели. Рядом жужжали самописцы. А за спиной «главного моржа» встревожено переговаривались конструкторы. Испытатели стояли чуть поодаль и пока помалкивали.

   - А в малых трубах такая же картина?

   - С незначительными отличиями. Прямо мистика...

   - Хватит уже о мистике! Что же это вы уважаемые коллеги сразу в уныние впадаете?! Стыдно!

   - Но, вы же, сами видели, что управление на высоких скоростях превращается...

   - Ни во что оно, батенька, там еще не превращается! Бросьте вы свой антинаучный мистицизм! Мы с вами, товарищи, вообще-то, к чему-то такому уже были готовы... Ведь как явствует из предыдущих опытов, с увеличением углов атаки из-за более сильного снижения эффективности вертикального оперения путевая устойчивость также снижается. Так или нет?

   - Все это так профессор, но вот о таком неочевидном взаимодействии продольного и бокового движений мы, все же, тогда даже не догадывались.

   - Вы имеете в виду появление у макета в трубе перекрестных связей между продольными и боковыми моментами?

   - Да, Георгий Федорович. Самопроизвольное изменение момента крена и рыскания. И еще неясное развитие продольного движения в процессе бокового, вообще ставит под большой вопрос нормальную управляемость скоростных машин на высоких скоростях. Возможно, придется работать с центровкой...

   - Хм. На мой взгляд, делать столь категоричный вывод пока преждевременно. Да центровка, довольно, задняя, но для данных схем это неизбежно. Другие версии есть? Что еще, по-вашему, может являться причиной всех этих бед?

   - Пока у нас имеются лишь некоторые предположения. Вероятно, тут еще взаимодействуют аэродинамические и инерционные моменты. Ведь сама конструкция сильно отличается от традиционных схем не только центровкой, но и своей аэродинамикой.

   - Ммм. Предположение очень похожее на правду, товарищ Грушин. Угум. Вы ведь у себя в МАИ, исследовали скоростное пикирование. Знаете, о чем говорите. Ну, а насчет участия в этом «аэродинамическом шабаше» гироскопического момента системы какие-нибудь мысли уже были?

   - Гм. А вот такая версия нами пока не отрабатывалась. И, возможно, именно с такой поправкой причины нашего «хаоса» получат даже лучшее объяснение. Не правда ли, товарищ Еременко?

   - Действительно, товарищи! Такое воздействие с участием аэродинамических, инерционных и гироскопических моментов, получается, еще сильнее меняет картину управляемости. Ведь дестабилизирующие моменты тангажа и рыскания стремятся увеличить исходные углы атаки и скольжения.

   В этот момент после негромкого скупого обмена мнениями с Шияновым и Стефановским, в высоконаучный «мозговой штурм» спокойно и уверенно вступил негромкий баритон Громова. Испытателя явно волновали наиболее критические режимы пилотирования.

   - Товарищ профессор, а что можно сказать по хаотическому вращению самолета?

   - Тут, товарищ Громов, нам еще придется разбираться. Но если, взаимодействие моментов оказывает предполагаемое нами влияние, то вскоре, станет понятной и эта «иноходь».

   - Поясните, пожалуйста, подробнее.

   - Видите ли, коллега... Гм... По всей вероятности, при сверхскоростном вращении такого тела относительно продольной оси, не совпадающей с направлением полета, происходит взаимосвязанное регулярное изменение углов скольжения и атаки. Причем, заметьте, батенька, в прямо противоположных направлениях.

   - Но тогда получается... Что когда один угол возрастает, то второй уменьшается и наоборот. И от этого аэродинамические моменты тангажа, крена и рысканья меняются циклически! Это возможно?

   - Именно так, коллеги! Это не только возможно, но и очень даже вероятно. Благодарю вас. Товарищ Громов, за точную формулировку. Думаю, за несколько недель наши аэродинамики доведут до ума эту концепцию, и она с полным правом ляжет в теоретические основы проектирования сверхскоростных аппаратов. И никакой вам тут мистики!

   - Георгий Федорович! Спасибо вам! А то мы все тут уже...

   - Не за что коллеги. Но нам с вами материалистам-естественникам в мистику впадать стыдно! Где это видано, всего-то пару дней помучались, и сразу лапки кверху?! Все, я ушел. Возвращайтесь к работе.

   Однако, не смотря, на свое пламенное антимистическое заявление, тяжело поднимавшийся по лестнице апологет скоростной аэродинамики, мысленно восславил небеса за то, что очередная научная проблема не стала серьезным тормозом для работ. Времена все еще оставались неспокойными, и чем быстрее шло новое дело, тем увереннее чувствовал себя, и он сам, и его ученики и соратники...

***

   В первом полете Павла слегка нервничала. Вдруг что из оборудования откажет, а под крыльями незнакомая французская земля. Куда там садиться? То ли на поле, то ли на шоссе. А ну как на том поле пикник каких-нибудь школьников окажется, или крестьянская телега на шоссе попадется. Но прислушавшись к ровно тянущему «Райт-Циклону», лишь слегка отличающемуся звуком своей работы от М-62, Павла успокоилась. Под веселую перебранку на французском, несущуюся из динамиков шлемофона получасовой перелет быстро закончился. Аппараты встали в круг и по радиокомандам аэродрома зашли на посадку. Павла специально попросила перед вылетом Кринье, чтобы ее поставили последней на посадку, чтобы не создавать никому помех. Капитан согласился.

   В небольшом кафе, прямо рядом с полосой, пилотов-перегонщиков тут же угостили мороженным и соками. А еще через четверть часа их забрал в сторону Гавра трехмоторный пассажирский гигант Девуатин Д-333. Во втором вылете новизна ощущений уже притупилась, и Павла уже просто наслаждалась полетом. Идущий впереди и слева «Хок» лейтенанта Мариньяка чуть покачивался с крыла на крыло под заунывную мелодию, напомнившую Павле Плач Татьяны Булановой в исполнении Милен Фармер. Чтобы не заснуть под эту колыбельную, она не спеша, выполнила размазанную бочку, потеряв метров сто высоты. И тут же услышала голос своего ведущего.

   - Эй, «янки»! Что, заболела спина? Ну как вам панорама под крыльями?

   - Спина не болит, уснуть боюсь. А панорама... В целом, довольно красиво. Много шоссе и железных дорог, и удобно ориентироваться и бомбить.

   - И это все что вы можете сказать о Франции мсье Адам?!

   - Вы же не о Франции спросили, Арман, а о лежащей под крыльями провинции. А Францию я еще толком и не видел. Едва прибыл к вам, как первый же день провел за решеткой.

   - О ля-ля! А за что вас так?!

   - Да вот, за то, что не дал двум громилам ограбить девушку в порту. Ваша жандармерия не очень-то любит разбираться на месте...

   - Мсье Адам, я от имени Франции приношу вам извинения за этих болванов.

   - Не стоит извиняться, Арман. У вас с ними разные ведомства.

   - Ну, а как вам наша Армия?

   - Французские пилоты носят красивую форму и летают на вполне современных самолетах. В бою я их пока не видел.

   - Гм. Ну, а наши песни вам нравятся?

   - Песни красивые, но я люблю что-нибудь по... поэнергичней.

   - Может, споете нам что-нибудь американское? Думаю, капитан не будет против.

   «Что ли рок-н-ролл тебе забацать? Или «хеви-метал». Да и что б я такого знала американского, чтоб тебе выдать. Но компанию надо бы все-таки как-то поддержать. Угу. А может, на польском ему? Мне же тут как-никак нужно свою легенду поддерживать. Гм. Сейчас я выдам ему из моего любимого кино «Огнем и мечом». Сейчас вы товарищи «франк-пилоты» узнаете, какие песни нужно за штурвалом петь...».

   - Для вас Арман я лучше исполню военную польскую песню. Надеюсь, вы сможете оценить если не текст, то хотя бы ритм...

   - О, прошу, прошу вас! Мне будет очень приятно.

   - Ну, слушайте. Эгхм!

   Hej tam gdzieś znad Czarnej Wody

   Siada na koń Kozak młody

   Czule żegna się z dziewczyną

   Jeszcze czulej z Ukrainą

   Hej, hej, hej sokoły!

   Omijajcie góry, lasy, pola, doły

   Dzwoń, dzwoń, dzwoń dzwoneczku

   Mój stepowy skowroneczku.

   - С высоты полутора тысяч метров уплывающие под хвост пейзажи казались ассиметричной вышивкой на зеленом исламском ковре. А перед задумчивым взором разведчицы вставали тенями очень реалистичные киношные битвы. Корчащиеся на кольях казаки. Летящая на пешие казацкие полки расправившая свои белые крылья польская гусарская конница. И под залихватское «Хей, Хей, Хей! Соколы!» снова шли на польские пушки, терпеливо нагнетающие в себе ярость, казацкие рати...

   Внезапно тени разбежались, и кабина снова проявилась сквозь растворившиеся кинокадры. Рука снова лежала на штурвале, все было привычно, но... Но Павла почувствовала какую-то неправильность. Что-то было не так. Ведущего и других самолетов сквозь переплет кабины было не видно. Небо было пустым! Рука сама положила самолет на крыло, и Павла, выполняя крутой вираж, вгляделась в окружающее пространство. Через несколько секунд панического наблюдения, она поняла, что не хватает не только перегоночной группы «Хоков», но и еще много чего. Под крыльями был другой пейзаж. Зелень была, а вот дорог было очень мало, как и населенных пунктов. И еще где-то впереди мелькнуло близкое море. Рука положила в обратный вираж. Глаза вглядывались вдаль, что-то мешало глазам, да и рука как будто выполняла манипуляции не очень уверенно. Павла окинула кабину и в животе похолодело. Кокпит с приборами, штурвал, фонарь и прицел, все было другим.

   Паника метнулась по жилам алой парализующей волной. В этот момент по бронеспинке сиденья истребителя заколотили пули. А вот этот звук был хорошо знаком по Монголии. И враз отключившиеся чувства, тут же перестали мешать телу пилота, совершать привычную ему работу. Размазанная бочка, похожая на ту, что она недавно крутила во французском небе. Левый вираж, горка, иммельман... Набрав высоту, она осмотрелась. Вражеский истребитель не ожидал от добычи такой прыти, и болтался теперь километром ниже. Что это за аппарат, пока было не ясно. Единственное что она успела заметить, это острый нос и странные опознавательные знаки на консолях. Красные с белым круги на песчаном камуфляже раскраски крыльев.

   «Кого там опять по мою душу прислали? Что же за жизнь у меня такая! Даже самолет спокойно перегнать не дают. Кто же это. Не помню таких опознавательных. А самолет вроде знакомый. О! Ко мне решил повыше забраться. Ну-ну. А мы еще километра полтора «боевым» наберем. А здорово идет моя птичка. Что же это такое? Фонарь! Да-а, фонарь знакомый. Матушки в детсадики... Я ж на «мессере» лечу! Умереть не встать. Уписаться от смеха. Как же меня так угораздило-то? А внизу тогда кто? Странные круги у этого «НЛО» на крыльях и какой-то красный квадратик на хвосте. Но еще далеко, и пока не разглядеть. И что же мне делать? Как это что делать! Радиатор гаду пробить слегонца, чтобы отстал от меня, а уж потом разбираться будем. Не советский истребитель, значит, и хрен с ним. Как тут пулеметы стреляют? Ага, поняла...».

   Приняв это бодрое решение, Павла перевернула «мессера» через крыло. Затем она бросила машину в пикирование, прямо на набирающий спиралью высоту вражеский истребитель. Пилот «НЛО», заметил ее атаку, и попытался выскочить из-под удара. Пользуясь лучшей горизонтальной маневренностью, он быстро закрутил левый вираж. Но Павла не стала открывать огонь, а тут же, ушла на горку и, увидев окончание виража, снова свалила 109-го в пикирование. Во второй атаке она дала длинную очередь метров с семисот и вроде бы даже попала. От крыла неизвестного истребителя отвалились какие-то ошметки, и агрессор тут же попытался выйти из боя пологим пикированием. Павла решила разобраться с принадлежностью визави, и стремительно проскочив ему под хвост, «всплыла» метрах в двадцати слева. На киле истребителя явно французской конструкции алел небольшой прямоугольный флажок. Почти такой же, как на самолетах Аэрофлота, в покинутом ею будущем. Вот только вместо серпа и молота, на нем приткнулся одинокий серп.

   «Турки мать их в детсад! Куда же это я попала?! Немцы ведь с турками и не воевали никогда! Елки моталки! Что за херня тут блин?! И когда этот дурдом закончится?!».

   Быстро брошенный взгляд на «соседа». Из кабины «Морана-Сольнье» (Павла даже вспомнила модель этой машины - наверняка это был 406-й), на нее напряженно смотрело немного восточное и очень серьезное лицо...

***

   От мощного удара кулаком по столу, зазвенел кофейный прибор. Обличаемый начальственным рыком сотрудник полиции даже вздрогнул поникшими плечами.

   - Вилье вы болван! Болван и бездельник! Где один из главных фигурантов Моровски?! И где тот мошенник Суво. Где они я вас спрашиваю?!

   - Но мсье старший инспектор! Нас на весь Арфлер всего трое, а их тут уже целая банда. Нам же не разорваться. Я звонил в порт, и просил их отделение приглядеть за Суво. Но нам так и не перезвонили.

   - А что в это время делали вы и Ламанье с Маришаром?!

   - Ламанье я оставил около их мастерской. Он еще должен был приглядеть, за той еврейской конторой, которую мы курируем еще с прошлого месяца. Макс прямо в здании стерег того мсье Терновски, который пошел в магистрат, а я ждал его в кафе на бульваре, и следил за вторым - мсье Моровски, который сидел в машине.

   - То есть вместо работы вы набивали свой живот?!

   - Это не так, мсье старший инспектор! В смысле... Нас же всего трое, месье Риньон. И потом, я даже не мог предположить, что он увезет этих монашек с такой безумной скоростью. Они ведь явно не были знакомы, и даже поругались вначале...

   - То есть вы даже видели сам момент побега. Почему вы сразу не отправились в погоню? Почему не послали за ним жандармов?! Не могли оторваться от еды?!

   - Да нет же, мсье Риньон! Все произошло слишком быстро. Как я потом узнал, на соседней улице он развернулся, и поехал на запад. Дальше его уже было не догнать. Я даже послал двоих жандармах на мотоциклах, но его уже и след простыл. Может быть дорожная полиция...

   - Я передал вашу ориентировку, но прошло уже четыре часа и никаких известий! Сейчас я буду звонить в Руан, Гавр Париж и прочие места. Имейте в виду, если за это время случится хоть что-нибудь серьезное с вашими подопечными, то вас уволят!

   - Но мсье! Это несправедливо! Если бы нас было, хотя бы четверо! Мы же должны иногда есть и спать! Как это возможно всего втроем следить за целой толпой преступников?! И потом, если уж что-то случится не на нашей территории, то это ведь уже не наш вопрос.

   - Роже, повторяю вам, вы болван! Только из уважения к вашей достойной матери я не отправлю этот рапорт сегодня. Но если вы не найдете мне их до завтрашнего обеда, то никакие ваши мольбы меня не разжалобят.

   - Спасибо, мсье Риньон.

   - Езжайте в порт и найдите хотя бы Суво. Он ведь уехал на такси, заказанное до Гаврского порта. И чтобы через пять минут я уже не видел здесь вашу противную тупую физиономию!

   - Да, старший инспектор. Я сделаю звонок в Гавр, и сразу поеду.

   - Надеюсь на успех хотя бы этой вашей поездки. Я буду у себя. И немедленно мне звоните, если будут какие-нибудь новости.

   - Да, мсье Риньон. Я найду его, будьте уверены.

   «Чтоб тебе от поноса сдохнуть, толстомордый мерзавец! Только сидишь тут в своем кабинете. А мы с Максом и Пьером носимся по улицам, как сумасшедшие, ловим этих мошенников и «кассеров». Втроем за все отделение! И ни слова похвалы! Сделаешь все хорошо, о тебе и не вспомнят. Случится малейшая неувязка и эта красная усатая рожа тут как тут. Проклятье!».

***

   Пока Павла играла в гляделки со своим воздушным противником, по ушам неожиданно ударил чей-то долгий окрик на французском. Павла помотала головой, и открыла глаза. Перед очами снова была кабина Н-75, а прямо перед носом ее «Хока» был виден хвост заходящего на второй круг истребителя Мариньяка. И видимо для пущей полноты ощущений, в шлемофоне кроме французской, зазвучала еще и польская речь.

   - Это кто там поет мою любимую песню с жутким и непонятным акцентом.

   - А кто это слушает мою любимую песню, и, не представившись, требует ответа?

   - Вообще-то я уже представился по-французски. Варшавянин в прошлом, капитан Розанов к вашим услугам.

   - Адам Моровски второй лейтенант резерва Авиакорпуса Соединенных Штатов, из Чикаго, рад знакомству. В прошлом из Вроцлава. К сожалению, я почти не владею французским. Мой ведущий общается со мной на английском.

   - Это печально, что вы не владеете языком, но не смертельно. Так и быть, повторю для вас информацию на языке Коперника.

   - Лучше на языке Шекспира, а то я давненько не был на Родине, могу не так понять.

   - Так и быть, вот вам новости. Мелун-Вилларош не примет сейчас ваши борта. У них авария. Садитесь к нам на Велизи-Виллакубле. Здесь одна полоса свободна и я договорюсь с местным начальством.

   - Благодарю пан капитан.

   - Не за что земляк. Но от своих самолетов никуда не уходите, у нас тут режимный объект.

   - Так ест!

   После беседы на земле, машина с Розановым уехала в сторону вышки. Лицо этого капитана Павле понравилось. Хорошее такое круглое украинское лицо. Улыбка от уха до уха. Было видно, что дядька добрый. А по тому, как он крикнул своему водителю по-русски - «Не глуши пока! Я скоро!», ей стало ясно, что этот «поляк» ее земляк в квадрате. Крепко пожав ей руку, эмигрант тогда с улыбкой поинтересовался.

   - Хорошо поете, лейтенант! Снова ковбоем поработали, и новый «табун» до Парижа пригнали?

   - Спел как смог, пою редко. И раз у вас тут с «конями» нехватка, приходится нам «янки» гнать их издалека. Может, на языке Пушкина поболтаем, а то мои мать с отцом редко по-польски общались?

   - В другой раз лейтенант. Рад вас видеть у нас в Центре, но, к сожалению, еще много дел. Нам пока нужно решить, что с вами делать. То ли вы оставите машины здесь, и за ними приедут из Мелун-Вилларош, то ли придется вам ждать, когда откроется их полоса. Надолго вас здесь точно не оставят.

   - Ну что ж, не буду вам мешать. Честь имею, господин капитан.

   - Честь имею, лейтенант.

   В этот момент к ней подошел Мариньяк с Кринье с другими пилотами.

   - Адам, нам очень понравился ваш вокал. Мы даже пытались вам подпевать, но мсье капитан Кринье шикнул на нас, чтобы мы заткнулись. И до самого Мелун-Вилларош мы с большим удовольствием слушали вашу замечательную песню.

   - Это правда, лейтенант. Песня всем понравилась. Раз уж нас тут решили выдержать, словно коньяк в бочке, может, исполните нам еще что-нибудь на родном языке?

   - Я право не знаю. Вашу похвалу слушать приятно, но я далеко не считаю себя хорошим вокалистом. Не хотелось бы опозориться.

   - Глупости, лейтенант. Мариньяк поет куда хуже вас, но его мы терпим в каждом полете. Не ломайтесь словно примадонна, мы все вас просим.

   - Ну, если все просят... Тогда ладно, чего-нибудь спою. Только не слишком много...

   Наморщив ум, Павла вспомнила еще пару военных песен. Песен слышанных ей когда-то еще в столице Варшавского договора. И мысленно махнув рукой на свое смущение, она завела внутренний патефон. Под минорные звуки шлягера «Та остатняя недзеля» (из которой в Союзе уже сделали «Утомленное солнце»), две пары французских пилотов с большим юмором исполнили зажигательное танго.

***

   Анджей сидел на их съемной квартире. Терпение и силы разведчика бесповоротно истощились. Узнав от Понци, что Моровский по какому-то важному делу уехал в Париж, Терновский заперся в квартире и, приняв душ, улегся в кровать. За окном еще был день, но Анджею было уже все равно. Он не побежал в этот раз к связнику. Было ясно, что начальство играет в какую-то странную игру с его напарником. За ним приставили наблюдать его Терновского, и при этом доверие к этому анархисту Моровскому по факту больше чем к самому Терновскому. Понять всю эту околесицу Анджей не мог. А желания, читать очередные нотации из шифровки, у него не было. Сейчас наступило странное расслабление, когда человек понимает, что все вокруг уже катится в пропасть, но почему-то не торопится бороться с этим бедствием. Анджей задумался, что же его всегда настораживало в Моровском?

   «Странный парень этот Адам. Вроде бы много хорошего уже сделал. Но большую часть не по делу. Смотришь на него со стороны и не понятно. То ли это скрытый враг замаскировался под простодушного и слишком доброго человека, то ли... хрен знает, кто это еще может быть. То он транжирит деньги на угощение демонстранту. А то устраивает незапланированный бизнес с рекламными прыжками. В другой раз он вместо формального участия, из кожи вон лезет на гонках ради приза. И тут же отдает этот приз в пользу местной молодежи. Бред какой-то. Да, вот этими его дурацкими поступками мы многого добились. О нас узнали, мы получили неплохое прикрытие, и упрочили нашу легенду. Но ведь и этого ему мало. Вместо того чтобы скорее двигаться к цели он с нахальным видом мне заявляет - «скоро только кошки родятся». Будто бы я не читал Ильфа и Петрова! И я никак не могу понять, когда он серьезен, а когда шутит. Оттого и живем мы с ним как кошка с собакой. Один раз он мне сказал фразу вроде бы искренне, когда я стал просить его рассказать мне о новых оперативных комбинациях. Как он мне тогда ответил - «Я знаю, дружище, что ты мне не веришь, и, наверное, ты имеешь на это право. Многое из того что я делаю и предлагаю, тебе кажется странным. Тебя гнетет ответственность за наше дело, я тоже не забываю об этом. Просто не чувствую я пока необходимости торопиться. Не верю я пока нашей с тобой нынешней легенде, и всеми силами стараюсь ее укрепить. Получится это или нет, не знаю. Для меня самого странно, что наши с тобой начальники в меня верят. Сам в себя я не настолько верю, насколько они, и потому мечусь беспокойно. Что-то мне удается сделать, что-то получается само собой. Как это получается, я не знаю, но иногда выходит. Ты ведь и сам уже заметил. И раз уж в меня верят там, то верь и ты. Сейчас мне тут кроме тебя доверять больше некому...». И в глаза мне тогда поглядел, так что мороз по коже. Словно глазами старика на меня взглянул. И вот как мне ему верить, раз он вот так по-своему все время поступает?!»

   В этот момент дверь квартиры тихонько щелкнула. Кроме Адама ключи были только у консьержа, но это был не Адам, а консьерж никогда не входил без стука. Анджей быстро соскочил с кровати и неслышно замер в углу у двери, зажав в руке отточенную мотоциклетную спицу. Пистолеты они с Адамом договорились не держать под рукой, и такое оружие хоть немного добавляло уверенности. Незнакомец подошел к двери в комнату, но открывать, почему-то не стал.

   - Мсье, Август, уберите, пожалуйста, оружие...

   От этих слов Анджей почувствовал, как целая гора свалилась с его плеч. В мрачном тупике его переживаний вдруг замаячил выход наружу...

***

   За спиной вдруг послышались сдержанные аплодисменты и смешки. Летчики обернулись, и кто-то несдержанно свистнул. Павла удивленно взирала на трех женщин в разномастных летных комбинезонах, оживленно беседующих между собой по-немецки. Павла успела расслышать фразу

«Во Франции это сплошь и рядом, Сабиха. Сейчас они будут нагло пялиться на вас, не обращайте внимания».

Дальнейший флирт и обмен репликами, Павла благополучно пропустила, пока одна из дам, с откинутым на спину шлемофоном, не задала ей вопрос на французском. Не зная, что на это отвечать, Павла пожала плечами. Женщина нахмурилась. Кляня себя за недогадливость, Павла уже начала строить фразу по-немецки, как тут же получила отлуп на хохдойч.

   - А что это вы на нас так уставились, мсье?

   - Простите мадам. Я как-то еще не привык видеть женщин в летных шлемах.

   - Это где же в Старом Свете найдется такое захолустье, где бы женщины ни летали за штурвалом?

   - Если только в какой-нибудь Албании, да и то навряд ли. Вон, даже в Красной России и то уже ставят женские авиационные рекорды.

   - Эй, мсье! Представьтесь нам.

   - Адам Моровски к вашим услугам.

   - Он что поляк?

   - А что разве в Польше дамы больше не летают?

   - Черта-с два! Марвель Кроссон родилась в Варшаве, и билась за кубок Мишлена. Она многое успела до своей смерти в 29-м.

   - Может с тех пор там уже перестали пускать в небо нашу сестру.

   - Вряд ли. Откуда вы, мсье? Из Германии? Уж больно шустро шпарите и почти без акцента.

   «После Матери Марии, я стараюсь не судить по первому впечатлению, но эти француженки слишком бесцеремонны. Кроме вот той с восточным лицом... Где-то я ее уже... Стоять! Мдя-я, тесен мир. Или мне во сне очередное предупреждение было. Ну, привет тебе звезда турецкого телевидения. Вот значит, с кем я в том сне-мороке крутилась».

   - Что вы так онемели мсье? Неожиданно влюбились в нашу гостью?

   - Просто задумался. Нет, я не из Германии, а из Соединенных Штатов.

   - Угу. Польско-американский ковбой. Видимо, у себя в Штатах вы ходите с завязанными глазами и заткнутыми ушами. И, судя по всему, не только там...

   - Простите, мадам. Я не понял о чем это вы сейчас...

   - Оно и видно. Такие имена как, Бланше Нойес, Эдна Гарднер Уайт, Руфь Николс, Эдит Фольц Стирнс по прозвищу «Эдии», или Флоренс Леонтин Ла по прозвищу «Панчо», вам знакомы? Или вообще вашего слуха не касались?

   - Раньше не слышал.

   - Провинциал. Между прочим, ваша Хэрри Куимби летала еще с Братьями Райт. А тех, кого я вам перечислила уже много лет на слуху в авиации. Сколько лет вы сами уже летаете?

   - Диплом я получил только в этом году, а летаю уже три года в основном в Канаде и Латинской Америке.

   - Видали «гвардейца»?! Только оторвался от материнской груди и туда же, критиковать женщин за якобы мужское занятие. И где же он посмел об этом заикаться?! В Европе, где «Баронесса» Де ла Рош летала с первых лет XX века. А Тереза Пельтье еще в восьмом году летала с Де Лагранжем в Турине, и ставила там рекорд дальности и высоты.

   - Не надо передергивать мадам! Я не критиковал, а наоборот выразил удивление и восхищение. А то, что раньше не был знаком с летающими женщинами это совсем не криминал. Или, может, вы знаете каждого пилота, побывавшего на Северном Полюсе? Ну, или хотя бы можете перечислить всех асов мужчин Великой Войны?

   - Обратите внимание, мои милые. У этого мальчика, оказывается, есть кураж, гордость и логика.

   «Вот тебе бабушка и французская галантность. Видимо надев на себя пацанские шмотки, эти дамы решили, что вместо вежливости можно обходиться одной боцманской лексикой. Не, ну я сама-то тоже иногда выдавала, но, то ведь на заводе, в пролетарской, так сказать, среде. А тут... Мдя-я. Но помыкать мной я им не позволю. Хоть эти француженки и старше Павла примерно вдвое, а турчанка лет на пять. Но все равно гнуться не стану...».

   - Мадам. Подобные таланты найдутся у многих американских мальчишек. И хотя я, действительно, раньше не слышал названных вами имен, но это совсем не повод считать меня тряпкой и неучем. И с каких это пор женщины стали сомневаться в наличии отмеченных вами способностей у мужчин?

   - Браво! Достойный ответ. Чувствуется суровое мужское воспитание. Ваш отец мог бы гордиться своим сыном. Но ваш кругозор, мой юный друг, пока слегка не дотягивает до вашего же, риторического таланта. Вам бы следовало знать, что в XX веке женщины уже давно отвоевали у мужчин право не спрашивать разрешения при выборе своего жизненного кредо.

   - Что ж, возможно мой кругозор слегка узковат. Однако вам бы тоже следовало знать, что смена ролей отнюдь не ваше изобретение, и даже не изобретение XX века. Жанна Д´Арк, и Надежда Дурова уже давно застолбили лавры первооткрывательниц. Хотя и не особо блистали иными талантами.

   - Немного знаете историю. Правда, про ту русскую Надежду я что-то ничего не слышала.

   - И напрасно. Она сражалась в русской кавалерии против вашего Бонапарта и нашего Понятовского. И, возможно, даже путешествовала по Польше, Германии и Франции вместе со своим эскадроном. Так что эмансипация довольно древняя идея.

   - И как вы относитесь к этой древней идее?

   - Как и к другим идеям. Без гнева и фанатизма. Моя мать была суфражисткой. София Моровски, если вы слышали. Еще у нее была подруга Анна Клемм. Они уже умерли, а других маминых знакомых из движения я не помню.

   - Точно, Мариза! Я где-то уже слышала эти имена. Возможно даже на конгрессе в Лондоне.

   - А вот я что-то таких не припомню.

   - В Лондоне и Стокгольме я часто гостил. Так что, скорее всего, вы говорите именно о моей матери и ее подруге Анне.

   - Что ж, значит, вы не относите себя к шовинистам? Если так, то это хорошо.

   «Знали бы вы, девчонки, с кем сейчас языками зацепились, у вас бы мозги потекли. И хотя ничего сверхъестественного я сама в этом теле еще не сделала, но само мое вселение в Пашку это же, сбывшаяся мечта сумасшедших феминисток. Вот только не всякая феминистка согласилась бы на такое. А жить мне в этом «скафандре» еще хрен знает, сколько лет... Впрочем, есть один вариант закончить этот квест, да я вот пока решила не спешить...».

***

   Начальник детского дома поочередно выкрикивал фамилии воспитанников своим от природы хриплым голосом. Со стороны неровного строя сыпались в разнобой выкрики. Кто-то кричал «Ё» вместо «Я», кто-то «Тут», другие орали «Здеся!». Развеселое детдомовское воинство еще явно не понимало, как круто может вскоре измениться их скучное житье.

   Мещеряков стоял в форме с чужими для него черными техническими петлицами и смотрел на своих будущих курсантов. Было ясно, что из этой неуправляемой оравы, часть просто не пройдет отбор. Другие вылетят из-за неуспеваемости или нарушения режима. Но кто-то из них через пару лет будет летать, и драться на новейших реактивных машинах. Сейчас Иван пытался увидеть этих ребят. Почему-то перед его глазами упрямо вставала та сцена из Харьковского училища погранвойск, когда Павел Колун отбирал свою банду стажеров. Как из примерно одинаковых пилотов он тогда сумел отобрать лучших, Ивану очень хотелось понять. А может, не в отборе было дело? Может тогда Павел просто смог настроиться на этих людей и сумел передать им максимум из своего боевого опыта? Сейчас все эти рассуждения о тонких материях только отвлекали Мещерякова от задания. Для себя он решил, что на первом этапе самое главное увлечь ребят. Поставить перед ними цель, ради которой можно пожертвовать очень многим.

   - Товарищи, воспитанники. Наша с вами сегодняшняя встреча нужна для отбора наиболее способных из вас в другую школу.

   - А кормежка, там у вас, какая?

   - Гандыба, тихо! Вот я тебе!

   - Подождите товарищ директор. Вопрос задан по существу, и я на него отвечу. Кормить будут не хуже чем здесь. Вот только бездельников там у нас кормить никто не станет.

   - Это что же двойку получил и без ужина остался?!

   - Все наши к... воспитанники будут питаться одинаково. Вот только злостные нарушители дисциплины и неуспевающие будут вскоре отправляться в другие школы-интернаты, как не справившиеся с нагрузкой.

   - А шо там у вас за нагрузка? Вагоны разгружать, або шо?

   - Нагрузка в основном учебная и еще физическая. Поэтому тех, кто не знает за собой достаточного терпения и старательности, я прошу не предлагать себя.

   - Товарищ командир, а из винтовки пострелять нам дадут?

   - Те, кто будет у нас учиться, стрелять будут не только из винтовок. Но и это не главное.

   - А шо же главное, товарыщ командир?

   - Главным станет ваша вера в самих себя. Те, кто до конца пройдет через все трудности и не сдастся на полпути, через два года освоят специальность, которой сегодня еще не владеет ни один человек на планете.

   - Тю-ю. Ни. Нам этого ФЗУ не надь. Вот выпустят нас из детдома, тады сами себе специальность выберем...

   - А нам и не нужны те, кто учиться не торопится. Нам такие ребята нужны, которые свои неумение и лень зубами рвать готовы. Вот таких, мы и станем учить. И когда-нибудь уже они будут учить таких же, как вы сейчас желторотиков.

   - Ну а название специальности скажете? Интересно же все-таки?

   - Название узнают те, кто пройдет два отбора. А то, будете потом переживать и расстраиваться...

   - Ни, товарыщ командир. Ну, зовсим не будим расстраиваться. Вы тильки скажите, а?!

   - Не имею права.

   - Братцы, это что же делается?! Ведь кота в мешке нам предлагают!

   - Дурило ты Пахом! Нас же на стройку вербуют. Ты на петлицы его глянь!

   - Ну что, товарищ командир угадали мы?!

   - Здесь гаданий не будет. Предупреждаю сразу! Самые хитрые, которые думают, что пройдут все отборы и потом сбегут, второй отбор точно не пройдут! И после второго отбора все отчисленные по неуспеваемости будут направлены в Сибирские трудовые интернаты, а после них сразу призваны в армию. Так что халявы я никому не обещаю.

   - Вы бы товарищ Мещеряков с ними как-нибудь полегче... Ребята все ж таки...

   - Куда уж легче? Я и так, рассказал ребятам всю правду, которую должен был рассказать. Не захотят, насильно их никто на это важное дело не потащит. Их решение должно быть осознанным и серьезным. Сколько им уже лет? Пятнадцать?

   - Ваське Семейкину уже шестнадцать стукнуло!

   - А Фимке Розману пока еще четырнадцать!

   - Даже в четырнадцать лет парень уже почти готовый мужчина. Он уже может не только учиться, но и ходить в технические секции, заниматься спортом и военным делом. Нам нужны именно такие люди. Которые не ищут, куда бы это подальше спрятаться, чтобы не учиться и не работать. А наоборот, сами пытаются везде найти себе новое интересное дело или предмет для изучения. Вот поэтому возраст не так уж важен. Некоторые и в восемнадцать лет еще не готовы к серьезному делу. Так вот «таких», я не приглашаю.

   Собрание гудело добрых два часа. По результатам прошедших после него собеседований с капитаном уехали двадцать восемь человек. Сомнения Мещерякова одолевали только в отношении троих. И лидером той тройки был тот самый первый из ораторов по фамилии Гандыба. Присмиревшие мальчишки дорогой даже загрустили в кузове машины. Однако Иван решил их не баловать. В Минске он сдал весь этот «этап» четырем сотрудникам НКВД, а сам отправился в следующий детдом. Глядя в потерянные глаза остающихся под охраной ребят, ему даже стало не по себе. Но Мещеряков сразу же, отбросил эти мысли. Рефлексировать тут было некогда. Впереди его ждала большая недоделанная работа....

***

   Павла ловила на себе изумленные и слегка ревнивые взгляды французских пилотов. По всей видимости, их зацепило, что пришелец столь надолго приковал к себе внимание редкой дичи «авиатрис». В процессе беседы Павлы, Кринье с пилотами умудрялись задавать вопросы и получать ответы на французском, но в центре внимания дам пока оставался «американец».

   - Мне кажется, нам имеет смысл представиться заново.

   - Мари-Луиза Бастье. Можно Мариза.

   - Ивон Журжон. Вашего капитана Кринье я обучала еще в Лионе.

   - А нашу юную гостью зовут Сабиха Гёкчен она из Турции.

   - Адам Йоганн Моровски, по отцу моя фамилия Пешке.

   «Бастье я вспомнила. Она ведь какие-то рекорды дальности в 31-м била. А вот про этих Ивон и Сабиху я в первый раз слышу. И вообще удивительно, что в Турции, оказывается, были летающие девчонки. И это в мусульманской-то стране! Да-а... Век живи век учись - дурой и останешься».

   - Так вы, получается, по отцу немец?

   - Я настолько же немец, насколько и поляк.

   «Вот уж это точно не соврала. С такой легендой как у меня, можно по прибытии в любую европейскую страну, сразу же сдаваться в контрразведку. Типа - «сами мы не местные, язык пьохо знаема». Эхе-хе. И зачем я вообще в разведку полезла? Сидела бы себе реактивные самолеты испытывала. Мдя-я. Но поработать нелегалом мне, все же, придется...».

   - Если честно, культуру этих двух народов я знаю довольно поверхностно. Поэтому я все-таки больше американец. Впрочем, к Польше моя душа лежит сильнее. Все-таки там я провел часть своего детства, а вот по Германии ничего не запомнил. Мне бы не хотелось, чтобы вы считали нас поляков и американцев грубиянами, поэтому разрешите угостить вас аперитивом.

   - В другой раз молодой человек. А что вы делаете здесь в испытательном центре СЕМА?

   - Вообще-то я здесь не по доброй воле. Мы перегоняли вот этих красавцев в Мелун-Вилларош, но там говорят какая-то авария на полосе и нас посадили сюда. Теперь вот ждем команды. То ли ловить машину, чтобы уехать до Гавра, то ли перегонять аппараты по назначению.

   - Понятно. Вас, Адам, кажется, чем-то заинтересовала мадмуазель Сабиха? Не стесняйтесь, спросите ее.

   «Гм. Кроме капитана Огиты и его банды, я пока с воздушными противниками и не общалась еще. Что бы такого спросить у нее? Мдя-я. Надо бы чтоб не блеять, мысленно представить себе, что она откуда-нибудь из Баку. Гм... А что? Внешне похожа....».

   - Простите, уважаемая Сабиха-ханум. Да ниспошлет Аллах здоровья вам и вашим близким. Если это не секрет, то для чего вы оказались здесь, так далеко от дома?

   - Для американца вы неплохо разбираетесь в восточных традициях, мистер Моровски.

   - Ну что вы, я лишь пытаюсь учиться этикету...

   - И довольно успешно... Что же до вашего вопроса, то это уже давно не секрет. Наше правительство хочет купить французские самолеты, поэтому я здесь. Мы уже много раз закупали французскую авиатехнику, но я в этой роли впервые.

   - А вы уже летали на них?

   - Да, в Монпелье мне показали МС-406. Машина интересная. Здесь мне обещали полеты.

   - Не хотите ли, провести со мной один учебный бой на таком же?

   - Вряд ли это возможно. И что нового вы хотите мне показать?

   - Не знаю, будет ли это новым для вас. Но я вам предлагаю честный бой, и обещаю не поддаваться. И гонять вас по пилотажной зоне я собираюсь в полную силу. Мне кажется, что здешние чрезмерно галантные мужчины не предложат вам такого состязания.

   - Вы оригинальны. Такого мне тут еще, действительно, не предлагали.

   - Сабиха, неужели ты ответишь на этот нахальный вызов американца?

   - Видите ли, Мариза. В вызове мистера Моровски есть один очень важный момент. Он не шутит. Он действительно хочет меня сбить в этой схватке. Причем, прочие взаимоотношения со мной его явно не интересуют. Такой подход мне импонирует... Вот только разрешит ли нам эту схватку администрация вашего Центра?

   - Сабиха-ханум. Я был бы рад скрестить с вами крылья над этим аэродромом. И поскольку наши страны вряд ли когда-нибудь станут противниками в войне, мы с вами можем не опасаться за престиж народов, и фехтовать по вдохновению.

   - Я принимаю ваш вызов, Адам-джан. Мадам вы ведь поможете мне договориться с администрацией?

   - Мы попробуем помочь, но это глупость Сабиха.

   «Глупость или нет, но «пофехтовать» с этой «шахидкой» мне будет полезно. Что-то мне подсказывает, что эта наша встреча с ней не будет последней».

***

  Секретно.

  Парижскому руководителю ФДА.

  Приказываю ускорить установление контакта с кандидатом в агенты «Люфткоммет» (прибывшим в Гавр из Бостона).

  По сведениям Гаврской резидентуры, данным кандидатом установлены чрезвычайно интересные для нас связи с офицерами французской военной и военно-морской авиации. Организованное им предприятие «Ailes blanches» (пер. «Белые крылья») очевидно, ориентировано на тесное сотрудничество с французскими военными. Судя по всему, «Люфткоммет» рассчитывает получить с их помощью технологии для форсирования авиационных моторов. Эти его действия, по всей видимости, нацелены на достижение автомобильных и возможно авиационных рекордов скорости, о которых была получена информация из Баффало.

  Сейчас «Люфткоммет» несмотря на существенные автогоночные успехи в Чикаго, временно отказался от участия в состязаниях, и занят исключительно техническими вопросами, а также получением летного опыта. Однако его последний случайный контакт с руководством резервной авиагруппы ВВС и парижским испытательным центром, вызывает к себе наш чрезвычайный интерес в качестве перспективного альтернативного источника информации о французских авиационных программах.

  Ваша задача, в ближайшие дни, не компрометируя кандидата «Люфткоммет» перед французскими секретными службами, установить с ним оперативный контакт с целью зондирования его отношения к Рейху, НСДАП, и международным германским институтам. Необходимо установить, как ближайшие планы «Люфткоммет», так и пределы его информированности и связей. В случае готовности кандидата к сотрудничеству, незамедлительно приступить к его вербовке.

  О ходе знакомства с кандидатом и его вербовки, докладывать мне незамедлительно.

  ХГ.

  Зибель.

***

  «Опять эта упрямая «птица» сорвалась! Улан дурр салак! Куш бейинли инек! Ах, как обидно, что снова этот молодой демон выскользнул! Все время сбегает от меня, не хочет в прицел. У-у, иблис! Но я. все-таки хотя бы раз собью тебя сегодня. Ах, ты уже сзади?! Хаддини бильмез хериф!».

  Все это время из динамиков ее шлемофона раздавался задумчиво напевающий голос со слегка удивленными нотками. Он негромко напевал на польском языке какой-то белый стих на мотив совсем неизвестной Сабихе Гёкчен украинской песни «Пидманула, пидвела».

  С земли за «дуэлью» американца и турецкой амазонки наблюдали несколько десятков пар глаз. Звучащий из динамиков мотив был зрителям в основном неизвестен. Впрочем, наблюдающему с крыши диспетчерской этот бой капитану Розанову этот мотив был неплохо знаком, но не вызвал особого удивления. Дома в Варшаве Константин и сам много говорил и даже пел на польском и на украинском. Правда, несшийся из динамиков диспетчерской авиационно-песенный каламбур вызывал у него больше веселья, чем ностальгии о былом.

  А Сабиха все еще надеялась поймать противника на вираже, но противник словно чувствовал все ее уловки. Плавно меняя высоту и скорость «ножниц», он несколько раз сам ловил ее в прицел, а затем, разогнавшись в пологом снижении, тут же, отрывался на вертикалях. Следующий трюк американца Сабиха вообще не успела разглядеть. Вот хвост врага был почти в прицеле метрах в пятистах впереди. Но затем американец сделал резкий переворот, и вроде бы пошел вниз. И вдруг, через несколько томительных секунд, вновь оказался близко сзади, и в зеркале заднего обзора замигали веселыми огоньками холостые всполохи его пулеметов МАС. Сабиха с досады стукнула перчаткой по закрытому фонарю, и попыталась уйти на вираж. А противник, словно бы приглашая к танцу, снова вышел пикированием вперед, и сам влез в ее прицел на дальности километр. Такие вот обманчивые его обещания она уже видела. Сабиха чувствовала, что когда она попытается приблизиться к нему, то снова поймает воздух. Этот славянский мальчишка, которого полчаса назад снисходительно обсуждали ее старшие французские подруги, не просто умел летать. Он жил в небе. И жил очень ярко и красиво.

  На некоторое время умолкшее пение, вдруг снова задумчиво зазвучало в шлемофоне и наземных динамиках, но уже на какой-то другой мотив. И в этом мотиве наблюдающие за боем с земли знатоки славянской культуры могли узнать украинский гимн «Розпрягайте, хлопцi, коней». И узнавание было бы полным, если бы не лишние слова, про пытающуюся поймать американского хлопака восточную красавицу, и поспешные действия последнего, «чтобы пули не стучали по французскому крылу». Причем тот «хлопак» на смеси польского и международного авиационного сленга продолжал безмятежно рассказывать белым стихом почти обо всех выполняемых им в этот момент фигурах пилотажа...

  Очевидно, это-то стало последней каплей переполнившей терпение зрителей, потому что из динамиков вскоре зазвучал едва сдерживающийся от смеха голос капитана Розанова.

  - Мистер Моровски! Адам! Очень прошу вас, прекращайте вы уже этот цирк. Хватит вам петь эту околесицу. Тут в диспетчерской итак люди уже от смеха по полу катаются. Летаете вы, конечно, хорошо, но это не повод вот так шутить над противником. Тем более над девушкой. Как поняли меня?

  - Так, ест. Пан капитан. Это у меня нервное. Над противником я совсем не шутил. Работаю в полную силу со всем моим уважением. Ни разу не поддался. Но чтобы никого не подвергать опасности умереть от смеха, теперь я буду молчать як рыба об лед.

  - Вам совсем даже не обязательно молчать, спойте нам лучше нашу с вами любимую песню. Ну, а все знающие польский, вам тут подпоют. И не забудьте, у вас осталось времени минут на десять на эту вашу дуэль.

  - Вас понял, господин капитан, приступаю к последнему эпизоду тренировки.

  - Кстати, Адам, тут французские пилоты дружно вызывают вас на учебный бой, чтобы поквитаться с вами за «обиды» турецкой девушки. Здешняя администрация не против.

  - Очень по рыцарски. Передайте, что до темноты осталось чуть больше часа, поэтому пусть сами посчитаются и определят очередность. С четырьмя-пятью из них я еще, наверное, успею покрутиться.

  - Хорошо, лейтенант. Будьте поосторожнее на посадке.

  - Буду.

  И снова боевым казачьим маршем во французском небе, словно пенный штормовой вал навстречу берегу, понеслись звуки «Хей, Хей, Хей! Соколы!».

  Сабиха успела понять только сказанные по-английски слова диспетчера. Ей было ясно, что играя с нею, мальчишка пел свою песню о воздушном бое. Но она уже не сердилась на него. Теперь у нее осталась только одна последняя попытка. Правда, веры в победу над этим юношей уже не было. А в шлемофоне усиливался чеканный ритм боевой славянской песни... Пару лет назад она проезжала через поселение русских казаков под Стамбулом и слышала их песни. Те протяжные песни показались ей очень грустными, а вот эта была наполнена сознанием силы и уверенности в себе. Наверное, сотни лет назад, под такую же боевую песню вражеские орды шли под осененным крестом и ликом их пророка Иссы знаменем в бой на ряды защитников Османской Империи. И очень часто те битвы заканчивались для турецких воинов трагически. Что-то древнее и очень грозное слышалось в этом пении... Сабиха сделала над собой последнее усилие. Но снова враг не лез в прицел. И снова напряженные пальцы давили на гашетки заряженных холостыми пулеметов, а кинопулемет неслышно снимал пустое небо. «Кысмет». Американец сдержал свое слово. Поддавков в вечереющем небе над испытательным центром СЕМА не было...

  Когда Сабиха притерла истребитель к полосе, и на пробеге выключила мотор, она, наконец, почувствовала смертельную усталость. В этот момент она отметила про себя, что за прошедшие пятьдесят минут была безжалостно сбита раз десять, если не больше. И будь это настоящий бой, ей бы хватило и одного раза. Вспыхнувшая на секунду злость, моментально испарилась. Да она летает не первый год, а этот парень только недавно получил диплом, но это не повод обижаться за преподанный урок. Сегодня она по-настоящему училась. Несколько раз она слышала его советы по-немецки. Сначала это ее раздражало, потом она пробовала им следовать, но понимала, что успех в бою будет достигнут еще не скоро. И все-таки многих своих хитростей парень ей так и не раскрыл. Но все равно она была рада, что согласилась на этот бой. Теперь она знала чему и как учиться.

***

  У небольшого коттеджа выстроена группа военных в германских мундирах. С крыльца коттеджа за этой сценой наблюдает полковник с, похожим на короткую плетку, стеком в затянутой в кожаную перчатку руке. Его орлиный профиль обращен в сторону замерших в шеренге офицеров. Перед строем стоят майор и несколько гауптманов. Подполковник подзывает к себе майора.

  - Я рассчитываю на вас Вальтер. И постарайтесь сделать так, чтобы не допустить нового конфуза. В Берлине от нас здесь ждут побед, а не скандалов и пустой похвальбы. Не забывайте вы сейчас не в Рейхе.

  - Герр полковник! Я лично за всем прослежу.

  - Хорошо. Командуйте майор. И поставьте Лаунбергу отдельную задачу. Передайте ему пакет.

  - Слушаюсь герр полковник.

  - Гауптман Лаунберг!

  Вышедший из строя офицер вытянулся, явно бравируя перед начальством. Вот он высокомерно выпячивает челюсть. Но его резко одергивают.

  - Барон не паясничайте! Шэф ставит вам на сегодня отдельную задачу. И мне не нужны от вас пустые отговорки. Сегодня от вас нужен результат! Вскроете пакет после развода.

  - Ну что вы, герр майор! Сегодня мы не разочаруем командование и легко сумеем справиться с этими русскими!

  - Не забывайтесь фон Лаунберг! Одной вашей уверенности в успехе мало.

  - Мои люди и я не подведут, герр майор. Мы выполним приказ!

  - Я очень на это рассчитываю. И прошу вас быть поаккуратнее с нашими местными «друзьями»...

  - От них мало толка. Они пока нам больше мешают, герр майор. Моя бы воля...

  - Хватит барон!

  В этот момент в происходящее вмешался громкий взволнованный голос.

  - Стоп! Остановить съемку!

  - Товарищ Калинин! Ваше лицо должно быть более рассерженным. Вы ведь сейчас отчитываете этого выскочку «барона», и ставите перед ним боевые задачи.

  - А вы, товарищ Массальский! Да, поймите же, вы! Сейчас нужно играть совсем другого барона. Это вам не «Горе от ума», не сбивайтесь вы, пожалуйста, на старые роли. Ваш герой тут не может улыбаться, он лишь снисходительно кривит губы в усмешке. И шевелит бровью. Вот так. Вам понятно?!

  - Понятно, товарищ Гольдштейн. Только мне трудно настроиться на эту роль.

  - Ничего. Посидите еще перед зеркалом, и погримасничайте.

  - Уже пробовал, но вас все равно не устраивает результат.

  - Хорошо, вот вам мизансцена. Вы аристократ, к которому подходит комсомолка, и просит его вытолкнуть машину из грязи. Есть трудности в восприятии такого образа?

  - Пожалуй, нет.

  - Савельев несите зеркало и встаньте вот тут. Ирочка идите сюда. Та-ак... Гм. Ладно, сойдет. Сейчас просите Павла Владимировича вытолкнуть вашу машину. А вы Масальский, попытайтесь прочувствовать свое брезгливое удивление, и по моей команде «Зеркало!», замрите, вглядитесь в свое отражение.

  - Израэль Цалеевич. Что прямо вот так, без грима?

  - Да, прямо вот так. Не забывайте - вы комсомолка, а он иностранный аристократ. Сценарий лучше отдайте мне, он вам мешает.

  - Э-э... Господин барон. Вытолкните, пожалуйста, мою машину...

  - Нет и нет! Все не так! Что это за растерянно-нежное придыхание «господин барон»?! Какая комсомолка так будет разговаривать с врагом?! Надо вот так - «Гражданин! ну ка, помогите нам вытолкнуть машину!». Массальский вы готовы?

  - Готов.

  - Ирина твердым голосом. Итак! Внимание, начали!

  - Гражданин! Ну ка, быстро помогите нам вытолкать машину из грязи!

  - Хм.

  - Зеркало! Ага! Увидели?! Вот-вот Павел Владимирович. Еще чуть-чуть посильнее попытайтесь выразить это неуловимое ощущение. Ирина, вы пока свободны. Савельев, поставьте зеркало туда. А вы Массальский пока потренируйтесь. Товарищи ждите команды.

  Гольдштейн промокнул лоб платком, и поспешил возвратиться к другим делам.

  - Товарищ Файт! Командира легиона вы играете почти безупречно. Выражение лица у вас замечательно суровое. Только немного сильнее разверните плечи и, еще более строгим взглядом всматривайтесь в лица пилотов «Кондор».

  - Хорошо, товарищ режиссер. Сейчас у меня есть время отлучиться?

  - У актеров двадцать минут до следующего дубля!

  - Товарищи Новосельцев, Бабочкин и Макаренко! Задержитесь на минутку!

  Группа актеров в республиканской летной форме приблизилась к молодому начальству.

  - Товарищи! Сразу после эпизода с немецкими летчиками из «Кондора», мы будем снимать ваш эпизод с испанскими детьми.

  - Это ту сцену перед вылетом?

  - Именно ее, Иван Христофорович. Вот вы там едете на машине. И вдруг видите, что у дороги лежит перевернутая повозка с убитыми лошадями и погибшей женщиной. Вспоминаете эпизод? Где Коля Сморчков и испанские ребята? Ирочка найдите их нам!

  - Так вот. Вам, товарищи, нужно будет изобразить не просто ярость. А ЯРОСТЬ. Стиснутые губы и кулаки. Гуляющие желваки на скулах. Кипящее в глазах желание своими руками порвать франкистов на тряпки. Вам понятно? Николай Константинович, с вашим театральным опытом, помогите ребятам в этой сцене с режиссурой.

  - А ярость вам надо бессильную или закипающую?

  - Ярость должна быть жгучей. Гм... Товарищ Попов! К нам сюда подойдите! Грим вам нужно заменить, это ведь вам не «Гаврош». У испанского капитана должно быть усталое обветренное лицо с аккуратными черными усами.

  - Товарищ режиссер! Там по сценарию фразы по-испански...

  - Успеется, Василий Константинович. Итак, товарищи... Ваша сцена одна из центровых. Расстрелянная с воздуха колонна беженцев и ваша сцена будет как раз перед началом главных воздушных сцен. Так вот, передавая детей в руки испанского капитана, которого сыграет товарищ Попов, вы должны максимально ярко выразить те чувства, с которыми вы полетите в бой. Не забывайте, что именно в этой битве вам удастся отомстить за гибель в первых воздушных боях ваших боевых товарищей. Сейчас идите на перерыв, но до второго эпизода я убедительно прошу вас все это несколько раз между собой тщательно прорепетировать.

  - Ясно, товарищ режиссер.

  - Пошли репетировать, русо камарадос.

  - Жарко тут, спасу нет, хефе комэск.

  - Точно Николай. Прямо как в Испании. Может, пойдем, сначала воды хлебнем.

  - Пошли.

  - А по сценарию можно вопрос, товарищ Гольдштейн?

  - Что там у вас, Василий Константинович?

  - Ну, эта сцена с детьми. Вот в этой реплике глядите...

  - Угу. Ну и что? Чем вас эта фраза не устраивает?! Здесь все правильно написано, идите и учите, товарищ Новиков. Ирочка! Где у нас Коля Сморчков?!

  - Сейчас-сейчас! Коля! Коленька веди своих юных амиго к товарищу режиссеру...

  Процесс работы киностудии, несмотря на внешнюю прерывистость, не прекращался. В монтажной уже отснятые в Азии и на Украине километры пленки, склеивали «на живую нитку» со свежепроявленными новыми эпизодами. А на площадке изображающей аэродром еще продолжался съемочный день. Часть актеров, уже отработавших сегодня свои эпизоды, уехала в город. Некоторые из них возвращались к спектаклям и репетициям в московских театрах. Приезжие из других городов отрабатывали свои роли, и возвращались домой на выходные. Остальные продолжали жить в рваном ритме своей нервной работы. Работы, которая лишь из удобных кресел кинозала кажется легкой и необременительной...

***

  По слабо освещенной лучами фонарей дорожке шли две затянутые в комбинезон фигуры. По левую сторону от них зловещими бликами полуразбитых стекол кабины отсвечивали скелеты «постояльцев» авиационного кладбища. Лежащий отдельно от крыльев фюзеляж напоминал серебристое акулье тело, выброшенное на берег прибоем.

  - Сабиха-ханум вы извините меня за то, что я там, в воздухе, пел. Это все эмоции...

  - Вам не за что извиняться Адам-джан. Капитан Розанов сказал, что там не было ничего оскорбительного. И я действительно узнала сегодня много важного и нового. Если бы не ваш вызов, то я, пожалуй, не оценила бы и всех достоинств этого истребителя.

  - Одно из его достоинств вам наверняка вскоре покажут на полигоне. Мотор-пушка того стоит. Жаль я сам не смогу ее попробовать.

  - Если хотите я попрошу за вас...

  - Благодарю вас. Я и так уже бесцеремонно потратил ваше время и терпение.

  - Ваша бесцеремонность мне только помогла. И вы, Адам-джан, сегодня все-таки стали чемпионом...

  - На самом деле, Сабиха-ханум, мне просто хотелось обсудить с вами авиационные перспективы турецких ВВС. Но пришлось держать слово о состязании в полную силу...

  - Не скромничайте. Я убедилась, что вы действительно мастер пилотажа. Глядя снизу на ваши учебные бои против трех пилотов вашей группы и двух испытателей, я, кажется, начала понимать, почему вы побеждаете.

  - И почему же?

  - Вы все время готовы уйти в маневр. Мне даже показалось, что на каждое действие противника у вас есть несколько вариантов, и чаще всего вы выбираете самый трудный...

  - Со стороны виднее. Сабиха-ханум, а вы после Франции сразу вернетесь на родину?

  - Нет, нашу делегацию ждут в Берлине. Обещали показать истребитель «Хейнкель».

  «Это значит, что поглядев на французские «Мораны», турки через пару недель будут изучать «Хейнкили-112». Угу. «Мессеры» им «фрицы» точно не продадут, бо самим не хватает. Кстати на 112-х вроде бы летали венгры и румыны, а вот про турков я что-то не помню. Наверное, не стали они их брать из-за дороговизны. И что из этого следует? А следует, то, что в Германии они вряд ли что-то купят. Но с местной воздушной элитой она может и пообщаться. А, значит, имеет смысл отправить с ней «живой привет» Герману и его партайгеноссе...».

  - А что вы думаете о Польше?

  - Гм. Я была у вас в Варшаве в начале лета. Наша делегация тогда вела переговоры о покупке пятнадцати бомбардировщиков конструктора Иржи Добровски ПЗЛ П-37 «Лощь». Увы. В тот раз полетать на нем мне не дали. Но внешне и по устройству кабины машина понравилась. Вы об этом?

  - Нет. Меня интересует вероятность войны.

  - Наши страны слишком далеко друг от друга. Вы ведь сами сказали перед нашей схваткой.

  - Перед вылетом я говорил об Америке, а сейчас спрашиваю о Польше. Если мою родную Польшу втянут в войну, то я бы очень не хотел, чтобы против нас и за агрессора летали еще и турецкие пилоты.

  - Ах, вот вы о чем. Это вряд ли. Вы зря беспокоитесь. Между Турцией и Польшей много других границ. Да и наши торговые связи достаточно сильны.

  - Однако эти границы существуют лишь до тех пор, пока обе страны не примкнули к враждебным друг другу военным союзам.

  - Давайте на чистоту. Что вы от меня хотите?!

  - На чистоту? Если будете в Германии, прошу переговорить с офицерами Люфтваффе, и постараться убедить их не бомбить жилые кварталы и колонны беженцев. Знаю, что это не ваш уровень обсуждения, но вдруг вам удастся стать соломинкой сломавшей спину «верблюду войны»...

  - Какое вам самому до этого дело?

  - Видите ли, Сабиха-ханум. Я поляк, и случись война на родине моей матери, в стороне от этой войны я точно не останусь. И если я достоверно узнаю, что вражеские самолеты нарочно убивали мирное население, то с этого момента в каждом вылете я начну охотиться не только за вражескими моторами и бензобаками, но и за экипажами. Даже если они будут спускаться с парашютом.

  - Гм. Вы очень странный. Сначала вы показались мне обычным воинственным мальчишкой, а сейчас в вас мелькнуло что-то женское и совсем не военное.

  - Я воспитан матерью, и не люблю насилия. И еще я очень бы хотел, чтобы ваше командование знало, что для Турции нейтралитет гораздо выгоднее.

  - Вы хотите как-то помешать началу большой войны? Мгм. Вот уж не подумала бы, что в вас живет пацифист. И чем же вы тогда предлагаете заняться нам военным пилотам?

  - Есть множество способов поддержать престиж вашей авиации, не нажимая на гашетки. Кстати, вы ведь намного моложе Маризы, и могли бы принять из ее рук знамя борьбы за авиационные спортивные рекорды. Я вспомнил, что это именно она побила в 31-м мировой рекорд дальности. Ведь для вашей родины, это не менее значимое дело.

  - Рекорды стоят очень дорого, Адам-джан. Это все мечты...

  - Уверен, что есть рекорды, которые можно побить без чрезмерно большого бюджета. Как насчет сверхлегкого класса гидросамолетов? В 37-м русские поставили рекорд 1297 километров на поплавковом самолете Яковлева со стосильным мотором, почему бы вам не потягаться с ними? Было бы очень обидно, если вместо мирных соревнований свободные женщины Востока стали гибнуть под разрывными крупнокалиберными пулями.

  - Но ведь если война начнется, вы сами тоже станете убивать других пилотов?

  «Есть одна сволочь, которую, я бы с радостью прибила. Жаль, что все его таланты раскроются не в Польше, а уже много позже. И мне его там не поймать. Но вот этого гада, боготворившего фюрера до самой своей смерти в 82-м, я бы не просто уделала... Я бы сначала заставила его сесть на вынужденную. А потом штурмовала бы его, как он штурмовал наши колонны. Надо бы передать ему привет с этой красавицей. Эх! Жаль, я не могу его вообще отчислить из Люфтваффе, куда-нибудь в пехоту...».

  - Обязательно стану. Одного человека я бы точно с большим удовольствием сбил.

  - Кого, если не секрет?

  - Если в Германии вы встретите господ офицеров Люфтваффе Адольфа Галанда, или Эрнста Удета... То убедите их, пожалуйста, перевести в истребительную авиацию моего почти ровесника Ханса-Ульриха Руделя. По преданию моей семьи наши предки в прошлом сильно враждовали между собой, и я был бы очень рад скрестить с ним оружие в воздушном бою. Но убивать летящего на каком-нибудь разведчике Руделя мне неинтересно...

  - Хм. Забавное рыцарство. Я подумаю над вашими словами. Благодарю вас за чудесно проведенное время, а сейчас, мне пора. Ийи геджелер, Адам-джан.

  - Рад знакомству с вами и доброй ночи. Ийи геджелер, Сабиха-ханум.

  И Павла, не оглядываясь, пошла в сторону диспетчерской. Впереди еще предстояла беседа с Розановым. Предложение поработать в СЕМА испытателем было, конечно, интересным. Но ей было нужно другое. А прошедшая беседа с Сабихой остро напомнила ей, что до начала мировой бойни осталось уже очень мало времени. И шансов на смягчение грядущей воздушной войны было мало. Вряд ли эта недавняя «условная противница» сможет донести до геринговских птенцов мысль о преступности их воздушных развлечений. А если и сможет, вряд ли ее там послушают. Но предостережение Павла должна была с ней отправить, как и хотя бы попытаться убрать из пикирующих гешвадеров того юного идейного фашиста...

***

   Свалка была расположена уже за территорией Испытательного центра, и гулять по ней не возбранялось. Поход по этому «кладбищу» оказался полезен не только в плане «душеспасительной» беседы. На самом краю Павла заметила несколько полу разобранных, но зачем-то накрытых чехлами конструкций. И если большие явно бомбардировочного назначения и монструозного вида аппараты ее не заинтересовали, то сиротливо приткнувшийся с краю небольшой гадкий утенок вызвал удивление.

   Дывлюсь я на небо, тай думку гадаю,

   Чому я не сокил, Чому не литаю.

   Чому мене Боже ты крыльив не дав,

   Я б землю покинув, и в небо злитав...

   «Мдя-я. Мы там, понимаете ли, высунув язык, двухбалочные конструкции ищем, а тут они на свалках валяются! Ау-у! Никому не надо почти реактивный самолет на переплавку?! А-то, пожалуйста, местным не жалко. Хм. Правда, зачем-то они его все-таки чехлами укрыли. У кого бы спросить про него?»

   Следующие полчаса Павла провела в будке складского сторожа за чашкой ароматного кофе. Сторож с бельгийскими корнями Габриель Вутерс был щедр, и рад нежданному развлечению. Несмотря на языковой барьер, к концу беседы удалось на смеси ломанного французского и немецкого, аккуратно выспросить у него о судьбе брошенных у выхода со свалки машин.

   - О, мсье. Эти аппараты лежат тут уже лет пять, если не больше. Их отправили сюда после испытаний, но летать они уже не могут.

   - Даже тот «малыш» с двумя хвостами?

   - Про него я мало что знаю. Давайте ка заглянем в бумаги. Ага. Это Анрио-115, он без мотора, винта и с поломанным шасси. Шасси у него втяжное, сломалось на посадке. Этого «заморыша» испытывали здесь в 35-м и 36-м, одновременно с Девуатином-510. Фирма собиралась его забрать, да после слияния компаний в 1936 в Societe Nationale de Constructions Aeronautiques de l´Ouest (SNCAO), об этом видать забыли.

   - Понятно. А можно ли ее выкупить и сколько это будет стоить?

   - Не знаю, мсье. Это вам придется, сначала ехать к нашему префекту, свалка ведь подчиняется ему. Потом он должен будет написать запрос в SNCAO. А уж там как решат. Пока машина числится на хранении, просто так ее не купить.

   - Гм. Жаль. Это слишком долго, и мне не выгодно тратить столько времени на призрачные надежды. А... а скажите Габриэль, что было бы, если бы этот аппарат загорелся, и был поврежден.

   - Мсье! Что это вы такое говорите?!

   - Мсье Габриэль, меня просто интересует, что будет с машиной находящейся на хранении в случае повреждения. Застрахована ли она? И легко ли ее списать с хранения на свалку?

   «Ах, как глазки-то забегали у вахтера. Хоцца тебе, товарищ «вохряк», ой как хоцца, на мне навариться. Мдя-я...».

   - А-а, вот вы о чем? Ну да, год назад после пожара списали... некоторые запчасти, хранящиеся на складе...

   - Это очень сложно сделать?

   - Мсье, давайте на чистоту! За сколько вы хотите купить этого «заморыша».

   - Пять тысяч франков, ведь мне еще придется искать к нему запчасти.

   - Десять тысяч, или можем забыть об этой беседе!

   - Семь или, действительно, можем забыть.

   - Хорошо. Но если вы доплатите еще тысячу, то я вам позволю поискать недостающие запчасти у нас на складе. Ну и решать вам с этим нужно побыстрее, потому что через три дня у нас тут будет очередное списание.

   «Как сказал Боярский в фильме «Человек с бульвара Капуцинов» - Эту страну погубит коррупция. И я бы добавила, что это зло, по всему видать неискоренимо повсеместно...».

   Но в Польшу этот аппарат Павла тащить не хотела. Теперь перед ней в полный рост стояла проблема переправки почти, что выкупленного аппарата в Союз. И еще неизвестно что по этому поводу скажет Центр. Ну, а по поводу очередных протестов Терновского она даже и не сомневалась...

***

   Секретарь оставил на столе тонкую картонную папку и вышел из кабинета. Но через несколько секунд раздался телефонный звонок.

   - Здесь все последние сведения по зарубежным ракетным программам?

   - Да, товарищ Сталин. Материалы собраны и сортированы в единой подборке. Здесь данные, и доклада разведуправления Генштаба, и доклада управления Госбезопасности. Большая часть этих сведений доставлена в секретариат на прошлой неделе.

   - Хорошо. Я посмотрю.

   Время просмотра той картонной папки настало уже после обеда. Наиболее интересные места Вождь помечал красным карандашом, продолжая с собой внутренний диалог.

   - Значит, все окончательно подтвердилось. И получается, что мы все же немного отстаем.

   - Вон как немцы разогнались - «...после испытаний ракетный самолет ведущего конструктора Ганса Регнера «Хейнкель-176» 3-го июля показан Гитлеру и Герингу...».

Получается, что все-таки не зря мы начали эту гонку.

   - А этот Хейнкель, молодец! Первым унюхал перспективы, первым начал строить ракетную технику, и поскорее показал ее «верхушке». Судя по лицу на фотографии, настоящий хитрый еврей этот фашист-промышленник. Вон, в докладе берлинского агента, они уже там гоняют по земле, и второй самолет Хейнкель-178 усиленно готовят к летным испытаниям. И новая машина у них уже с турбинным мотором. А это совсем не шутки.

   - Ничего. Мы все равно их, и догоним, и обгоним. Главное, что мы вовремя все это заметили.

   - Жаль что по Франции, кроме подтверждения начала работ Ледюка так ничего и нет. А то можно было бы сейчас дать «Кантонцу» интересное задание, пока он еще там. И заодно проверить, все ли там смогли узнать наши разведчики.

   - Итальянцы снова ничего нового пока не добились. Ладно, за этими мы приглядим...

   - Хм. А вот наши агенты в Америке не зря свой хлеб едят - «...фирмой «Нортроп» предложено Авиакорпусу в лице генерала Арнольда заказать разработку мощного турбинного двигателя «Турбодайн» с примерными сроками поставки в 41-м году...».

   - И не только «Нортроп» у них зашевелилась. Вон уже и «Прат-Уитни» и «Дженерал Электрик» слюну пустили. Все хотят озолотиться на военных заказах. Правда, про действительное начало работ там пока ничего не слышно. Может быть, они просто хотят застолбить за собой «золотоносный участок»?

   - Та-ак. Было бы странно, если бы британцы тоже не отличились в этом деле. Значит, и у них уже «рыльце в пуху», даже немного обогнали немцев - «...построенный в 1937-м фирмой «Бритиш-Томсон-Хоустон» центробежный мотор Уиттла первой модели «U», после двухлетних испытаний, поломок и переделок был в начале этого года заменен новой моделью (код пока неизвестен) которая по слухам уже летала этой весной на самолете той же фирмы...».

   - И судя по всему, там, также как и в Штатах, имеется конкуренция разработчиков. «Метрополитен-Виккерс» у англичан тоже строит какие-то осевые турбокомпрессорные ускорители. Резво зашевелились эти сиг´арибе маймуни. Боятся отстать в этом забеге. И значит, нам тут нужно все делать еще быстрее. Пусть лучше чекисты покупают недешевые самолетные планеры за границей, но зато чуть живее работают...

   Вождь достал из другой папки чистый лист бумаги и неторопливо вывел на нем.

   ------------------------------------

   Берия Л.П.

   Первый советский реактивный самолет должен взлететь не позднее конца ноября начала декабря 1939 года. Для ускорения этой работы ЦК разрешает организовать закупку подходящих по конструкции самолетных планеров и запасных частей в Голландии и других странах. С этим затягивать нельзя!

   К марту-апрелю 1940 года уже необходимо выпустить на испытания опытные партии по три реактивных самолета, каждой из отобранных опытных моделей.

   К 5-му ноября с соблюдением секретности должны быть проведены перед Политбюро ЦК показательные выступления пилотов имеющих опыт полетов на реактивной технике.

   Сталин

   ------------------------------------

***

   Беседа с Розановым состоялась уже под утро. Павла, ежась в своей кожаной куртке, сидела на ступенях диспетчерской, и задумчиво глядела, как техники у ангаров расчехляют аппараты. Она легко узнала элегантного законодателя бомбардировочной моды этих лет ЛеО-451. Павла уже успела немного заскучать, как вдруг ее взгляд упал на один развернутый к ней носом самолет, и глаза удивленно раскрылись. Вид его был ей очень знаком.

   - Не спится мсье чемпион. Все же надумали к нам?

   - И вам доброй ночи, господин капитан. Я ценю ваше приглашение, но пока не готов. Я смотрю, вы тут и иностранцев испытываете.

   - О чем это вы?

   - Ну, я в том смысле, что здесь делают немцы? Или в Рёхлине уже не осталось испытателей?

   - Где вы увидели немцев, мой друг?!

   - А разве эта двухмоторная машина не Мессершмитт-110?

   - Хм. Бывали на Миланском авиасалоне? Что ж, лейтенант, вы ошиблись, но это простительно. Эти аппараты действительно довольно похожи друг на друга. Поте-671 неплохая машина, и может разгоняться быстрее 500 километров в час. А у 110-го скорость всего 430. Кстати, двухмоторных машин с двухкилевым оперением во Франции строят в разы больше чем в Германии. Но здесь в Виллакубле сейчас могут испытываться только наши и закупаемые импортные аппараты. Закупать самолеты у Германии в ближайшие годы Франция не планирует.

   - Даже вот этого Юнкерса-87.

   - Ха-ха! Вы снова ошиблись мой друг. Многие вот так путаются. Да, это действительно пикирующий бомбардировщик, но он целиком французской разработки. Ньюпор Ni-140 прошлогодней модификации. Вообще-то его разработали еще в 34-м, но пару лет на испытаниях эту машину преследовали неудачи. За то сейчас она уже умеет, и пикировать, и бомбить. Кстати, ВВС от нее отказался...

   - Но почему?! Это же необходимое средство для поддержки наземных войск.

   - Представьте себе, это было сделано из-за забавного рыцарского соображения о негуманности пикирующих бомбардировщиков вообще. Так что, перед вами флотская машина. Сейчас она проходит у нас испытания после модернизации моторной группы. И хотя скоростным этот самолет не назовешь, но четверть тонны бомб и мотор-пушка делают его серьезной угрозой для кораблей.

   «Мдя, каких только глупостей не выдумают толстопузые штабисты, чтобы затем уже на поле боя их философские косяки мирного времени исправлялись потом и кровью ни в чем не повинных солдат»

   - Хм. А вот этот ваш аппарат, видимо, предназначен для высотных полетов?

   - Вы правы. Это Фарман NC-130. Довольно интересная машина. Военного назначения, как и вооружения, она не имеет, зато позволяет пролететь 3000 км на высоте 10км со скоростью пассажирского «Дугласа».

   - Константин Владимирович, военным ведь можно сделать любой аппарат. Вам ли не знать? На месте вашего начальства я срочно заложил бы войсковую серию таких. Эту машину нужно как можно скорее ставить на боевое дежурство.

   - Почему вы так думаете?

   - Посудите сами. В нашей с вами родной Польше сейчас усиливаются беспорядки. Германское подполье готовится к боям и накапливает оружие и взрывчатку. И это только по газетным сообщениям. А газеты всегда опаздывают, показывая читателям лишь вершину айсберга...

   - Предполагаете скорое начало войны?

   - Пусть с моей стороны это не слишком патриотично по отношению к родине моего покойного отца... Но в Чикаго я слышал, как он беседовал с каким-то господином из германской общины. Они обсуждали отправку в Польшу американских немцев со знанием польского. Думаю, нам с вами не так уж трудно догадаться, зачем нужны все эти хлопоты. Меня он тоже просил съездить на родину мамы и передать кое-кому привет. Я не успел отказать ему до его гибели. Но поеду туда я совсем с другими намерениями. Я собираюсь защищать Польшу от таких, как мой отец.

   - Гм. Похвально. И для чего, по-вашему, могла бы пригодиться вот эта машина?

   - Хотя бы для высотной разведки германской территории. На удалении около четырехсот километров от бельгийской и голландской границ...

   - Да-а, Адам, ох уж эти ваши фантазии...

   - Немцы ни за что не ударят по Линии Мажино, до тех пор, пока большая часть занимающих ее войск не будут отвлечены на другие направления. А пяток вот таких машин могли бы, сменяя друг друга, постоянно висеть над северо-западными германскими территориями. В этом случае, удар по нейтралам можно было бы упредить развертыванием сильной группировки прикрытия оборонительных рубежей ваших соседей. Ведь четыреста километров это целый день для развертывания войск.

   - Да почему вы так уверены, что немцы вообще совершат такую глупость?!

   - Потому, что когда Гитлер вступит в Польшу, ваши правительства для сохранения лица будут вынуждены объявить ему войну. Не забывайте о данных Гарантиях безопасности.

   - Если это случится, то месяца через три французские дивизии будут уже в Берлине.

   «Ну до чего ж вы тут в этом времени «мобилизационно легкомысленные»! Аж зубы сводит! Ведь почти на самом пороге уже раскочегаренной «кровавой бани» стоите, а все туда же! В Берлине они! Угу. В 45-м, и только из-за спины союзников Де Голевской кепкой помашете...».

   - Не будут.

   - Дорогой Адам, откуда у вас такой апломб?!

   - Не знаю даже, как вам сказать, что бы ни показаться хвастуном... Господин капитан. Дело в том, что я, сам того не желая, владею некой способностью к прогнозированию событий. И очень часто мои прогнозы сбываются.

   - Мечтаете о лаврах Кассандры?

   - Можете шутить, Константин Владимирович. Но когда события покатятся по этой колее, вспомните мои слова. Может, тогда Франция хоть что-то успеет сделать до начала вторжения.

   - То есть вы решили стать тайным хранителем Польши?

   - Дело даже не в Польше. Я просто не хочу спокойно смотреть на то, как в Европе границы государств спешно перекрашиваются в коричневый цвет. И хотя я сам наполовину немец, но мне стыдно видеть, как другие европейские страны вальяжно рассуждают о мире, даже палец о палец не ударив, для отпора агрессору. Они надеются остаться в стороне, но у них ничего не выйдет. Попомните мои слова.

   - Ладно, Адам. Давайте, пока больше не будем об этом. К вашему совету я обещаю прислушаться. Ну, а чем я могу вам помочь сейчас?

   - Видите ли, Константин Владимирович. Нападение Германии на Польшу дело уже ближайших недель. Я должен успеть туда раньше с оружием, которое мне даст шанс гораздо дольше, чем другие сдерживать люфтваффе на каком-нибудь участке польского неба.

   - Изобрели «лучи смерти»?

   - Все намного проще. Вы слышали про реактивную лодку Кампини в Венеции в 1932-м?

   - Да, что-то слышал.

   - Этот же принцип я взял для ускорения боевого самолета. И сейчас мне нужно где-то испытать мое изобретение. Желательно в присутствии специалистов способных дать мне советы по улучшению. Ну, и еще кое-что...

   - Хм. Вы редкостный фантазер, Адам. Допустим, насчет места под испытания я попробую вам помочь. Но что дальше? На чем вы собрались воевать в Польше?

   - Это и есть «еще кое-что»... Мне требуются два боеспособных истребителя.

   - И вы готовы заплатить такие деньги?! Видимо, вы очень богатый человек.

   «Да я тут по проторенному Кобой Джугашвилли пути, грабить банки бы пошла! Если бы точно знала, что эти деньги помогут Великую Отечественную оттормозить. «Богатый человек». Издевается этот капитан... Впрочем, не все можно измерить деньгами. Но зато кое-что эксклюзивное сейчас стоит любых денег. Как насчет технологий? Тот же компрессорник им продать, и пусть возмещают мне непосильным трудом нажитые расходы на постройку «вундервавли». Угу...».

   - По ценам, назначенным вашим правительством за новые аппараты, я не смог бы купить даже один фюзеляж. Но неужели где-нибудь на складах не лежат ограниченно пригодные к боевой работе аппараты. Можно даже частично разукомплектованные, но еще «живые». Запчасти я и мой партнер найдем на самолетных свалках или выкупим у ВВС. И, разумеется, речь не идет о суперсовременных машинах.

   - Пару лет назад я видел похожих на вас добровольцев, отбывающих за Пиренеи. Я вам даже немного завидую. Сам-то ведь из Франции я никуда уже не поеду. Здесь я вырос...

   - А когда вы уехали «оттуда»?

   - В 20-м. Мне тогда было всего пятнадцать. Жалею, что тогда в своей юнкерской шинельке я не успел повоевать за Россию... Но вот за Францию, если потребуется, я еще повоюю... В общем, так мой друг. Пока я ничего вам не обещаю. А какие аппараты вас интересуют?

   - Идеальным, было бы получить пару боеспособных «Девуатинов» с неубирающимися шасси. Еще нужны 13,2 мм «Гочкисы» или какие-нибудь старые авиапушки «Испано». Пусть они даже окажутся с кривыми стволами.

   - Мда-а... Мне будет, очень жаль, Адам, если вы всего лишь, глупо погибнете.

   - Не погибну. Вы уже видели, как я летаю? Кроме того, с моим сюрпризом шансы остаться в живых в боях с «бошами» повышаются еще сильнее.

   - Расскажете о ваших ускорителях?

   - Лучше я их покажу на каком-нибудь полигоне. Я даже готов, передать один опытный образец вашему испытательному центру, если вы поможете мне получить истребители.

   - Вы словно змей-искуситель. Ладно, Адам, я подумаю, что можно сделать...

   Мелунн-Вилларош так и не открылся, и Павла, получив от капитана Кринье чек за выполненную работу, забралась в вызванную для гаврских пилотов машину.

   К двенадцати часам она добралась до их с Анджеем Арфлерской квартиры. Войдя внутрь, Павла почувствовала, что здесь еще кто-то есть. Она попыталась обернуться, но в этот момент сильный удар погасил ее сознание...

***

   В какой-то момент капитану даже показалось, что перед ним сидит хитрый шпион. Но его ненависть к фашизму и беспокойство за судьбы Польши и Франции показались вполне искренними. И потом, этот Адам не просил у него доступа к французским авиационным секретам, а наоборот сам предлагал совершенно новую технологию. Да и не так уж часто Испытательному центру поступали предложения от частных лиц по испытанию новейшей техники. Тут требовалось очень аккуратное и мудрое решение. После этой беседы с американским земляком, Розанов около часа раздумывал о полученном предложении, и наконец, решился.

   Чтобы не наделать глупостей, капитану было необходимо посоветоваться с умными и в то же время не болтливыми людьми. И у него на примете такие люди были...

   - Мадмуазель, могу я поговорить с господином Эдуардом Корнильон-Молинье?

   - Кто спрашивает? Это его старый знакомый из СЕМА. Он знает.

   - Да, благодарю вас.

   - Господин майор! Как ваши дела? Как идут съемки?

   - Ну что вы! Боевой летчик это навсегда, даже если он променял штурвал на кинокамеру.

   - Прекрасно! У меня тоже все, слава Деве Марии, складывается неплохо.

   - Почему я о вас вспомнил? Видите ли. Тут появился один фантастический сценарий.

   - Гм. Не совсем для фильма... И еще мне необходим ваш совет. И не только ваш.

   - Вы угадали. Господин Мальро тоже нужен. Ха-ха! Да-да, именно как писатель!

   - Давайте встретимся в Париже, где обычно вы собираетесь в своем кругу.

   - Через два часа примерно. И я буду не один.

   - Отлично, до встречи.

   Следующий звонок Розанов сделал в один малоизвестный в Париже клуб. Это заведение уже почти год как было оккупировано потерявшими недавно свою родину офицерами некогда дружественной Франции страны. И Розанов был уверен, что найдет здесь понимание.

   - Это капитан Розанов. Мне нужен майор Людвик Буд´ин.

   - Прошу вас, найдите его. Это срочно. Да-да, прямо сейчас.

   Через пять минут из трубки зазвучал голос его чешского приятеля.

   - Костя! Как дела, дружище?

   - В целом нормально. Вот хочу с тобой посоветоваться по одному делу, Людвик.

   - Что-то случилось?

   - Не особо случилось, но ожидается в ближайшем будущем. Вот я и решил убить пару зайцев одним патроном. И тебя развлечь и решить, что мне дальше делать.

   - Так приезжай к нам. Тут и развлечемся и поговорим.

   - У меня другое предложение. Давай встретимся через два часа в ресторане «Мео»?

   - Где это?

   - На улице Валуа, недалеко от Пале-Рояль.

   - Хм. Умеешь ты заинтриговать. Кого можно с собой взять?

   - Пару очень надежных друзей. Ты сам выбери потолковее. И еще мы там встретимся с нашими коллегами. Ну, ты понимаешь...

   - Я тебя понял. До встречи, дружище!

   - До встречи, Людвик.

   Впереди был серьезный разговор. После него оставалась самая трудная для Розанова беседа. Беседа с начальством. Но к этой беседе нужно было хорошенько подготовиться. Спешка тут была не нужна, поэтому капитан решил выждать до вечера. Он снял летный комбинезон и переоделся в парадный мундир...

***

   Затылок неприятно холодил ствол пистолета. Перед глазами был морской простор с беспокойными чайками. Что было внизу, Павла не видела, но догадывалась, что сидит на краю пропасти. Она попыталась пошевелить руками и ногами, и поняла, что они крепко привязаны к стулу, на котором она сидела. Над головой шелестели кронами деревья. Это явно был какой-то обрыв на морском побережье. И, по всей видимости, похитители выбрали для этого «представления» место подальше от чужих глаз. Там, где не нужно тратить времени на погребение...

   «Вот так-то, подружка. Кончилось наше турне, даже толком не начавшись. Сколько раз я успела проколоться можно даже и не пересчитывать. На третьем десятке собьюсь. Даже пытаться прикинуть, кто меня расколол, бессмысленно. Кто-то из окружения Розанова? Или белогвардейские друзья Матери Марии и Оболенской? Теперь это уже не важно. Партия проиграна. Хотя нет. Наш «Гроссмейстер» потерял только пешку по фамилии Пешке и все. Впрочем, этот «размен» все же дал ему что-то ценное. Может быть, время на раздумья, может быть, инициативу. Я желаю удачи моей Родине. И пусть я действительно никудышная разведчица. Но не все, что я сделала здесь, канет в лету. Что-то да останется...».

   Павла спокойно и даже расслабленно ждала выстрела, но его все не было. Сзади наметилось какое-то движение, и глухой мужской голос неожиданно заговорил на каком-то странном языке напоминавшем немецкий. То ли голландский, то ли датский, а может шведский. Все эти языки Павла почти совсем не знала, поэтому даже не пыталась вслушиваться. В ответ на прозвучавшие слова, другой голос что-то тихо переспросил на том же языке, и затем чисто и внятно перевел вопрос на английский. Павлу немного удивило то, что этот вопрос был задан женским голосом.

   - Вы готовы рассказать все о своей миссии?

   - Я не собираюсь разговаривать с похитителями людей.

   «Ни разу даже по лицу не ударили. Это не полиция, те не стали бы миндальничать. И не контрразведка. Да еще и женщина допрашивает. Что может быть абсурднее. Гм. Хотя...».

   - То есть вы отказываетесь сотрудничать и отвечать на вопросы?

   - Прежде чем задавать вопросы, потрудитесь представиться, и объяснить свое поведение.

   - Вы немного ошиблись с тоном ваших ответов. Вопросы здесь задаем мы.

   - Тогда и отвечать на них придется тоже вам.

   - Вы не боитесь смерти?

   - А смысл? Бессмертия этим все равно не добиться.

   - Но смерть бывает разной. И она может стать очень... неприятной.

   - Смерть она и есть смерть, остальное не важно. А вы, зная, что вот прямо сейчас отправитесь в небытие, еще стали бы торговаться?

   «А эти «хэдхантеры» явно торопятся допрашивать, но не торопятся убивать или калечить. И явно что-то не так у них. По тону и оговоркам этой дамы ясно, что ей не нравится эта работа. Будь ее воля, и она меня бы в светской беседе раскрутила, как гимнастка холохуп. Видать, приказ им пришел работать иначе, не так как привыкли. Ну-ну...».

   - Напрасно вы мыслите столь фатально. У вас еще есть шансы...

   - Да, неужели?! Нет уж, благодарю покорно. Оставьте ваши шансы другому бедолаге.

   - Кому вы собираетесь хранить верность?

   - Да самому себе. У вас есть «такие» варианты?

   - Гм. Для этого нужны более длительные беседы. Думаю, что я смогла бы вас убедить.

   «Глупость какая-то. Вместо нормальных обвинений, и методов «Матери Моржихи», душеспасительный треп. Хотя может и не глупость... Может, они так пытаются понять по моим оговоркам, на кого же я работаю, и в зависимости от этого будут строить вербовку. А значит... Значит, отвечать я стану так, что ничего это им не даст. Пусть пыхтят».

   - Не сомневаюсь, что у вас и вашего... гм... коллеги большой опыт по «убеждению». Вот только с объектом приложения ваших усилий в этот раз вышла промашка. В общем, удачи вам обоим...

   - Ну, тогда просто ответьте мне на ряд вопросов, и может быть тогда...

   - В задницу засуньте себе свои «тогда» вместе с вопросами! Пока я привязан к стулу, никаких бесед больше не будет. И как говорили когда-то американские индейцы. Хау! Я все сказал, и к сказанному мне больше добавить нечего.

   За этим безбашенным демаршем «жертвы похищения» между похитителями последовал бурный обмен репликами на том же загадочном языке. И через некоторое время с легким акцентом заговорил глухой мужской голос.

   - Вас развяжут, но вы останетесь сидеть на том же месте. При попытке встать я прострелю вам ноги.

   - Испугали ежа...

   Почти сразу после этих слов раздался щелчок пружины раскрываемого лезвия и через несколько секунд стянутые конечности почувствовали свободу. Павла потрясла затекшими руками, и поерзала на стуле, готовясь к продолжению.

   «Мда-а. Хрень какая-то получается. Вместо «допроса с пристрастием», просто пытаются меня разговорить. Кто же это может быть? Немцы? На кой хрен так обострять отношения с человеком, который еще ничего им плохого не сделал? Французы? Вот уж эти сыграли бы не так топорно. Если только не собираются оставить меня с дыркой в башке тут под обрывом. Британцы? Этих я вообще не касаюсь. Пока... Остаются наши... Идиоты!».

   - Теперь вы будете отвечать на вопросы? Не вынуждайте нас идти на крайние меры.

   - Отвечу только на те, которые сочту приемлемыми... И какие меры у вас «крайние»?

   - Пока вы были без сознания, мы сфотографировали вас вполоборота в очень интересной компании. Эти снимки мы покажем, догадываетесь кому...

   - Можете засунуть эти снимки туда же, куда и ваши угрозы! Я гражданин Соединенных Штатов! Если вы представляете Французскую власть, то я требую немедленно пригласить сюда американского консула! Если вы не имеете отношения к французским властям и секретным службам, то беседа на этом закончена, и делайте что хотите!

   В следующий момент зазвучал третий, хорошо знакомый Павле голос. И напряженное ожидание Павлы, тут же сменилось смешанным с разочарованием раздражением.

   - Действительно, с этой комедией пора заканчивать. Мадам «Вардо» идите пока к машине. А вы мсье «Максим» поглядывайте там, мы скоро тоже подойдем.

   - Знакомый голос. Мне уже можно встать и развернуться?

   - Разумеется. Я рад, Павел Владимирович, что вы все также тверды в выполнении своих обещаний.

   - Гхм. А вам, Александр Евгеньевич, было мало Монголии, чтобы увериться в этом?

   - МНЕ тех наших встреч вполне достаточно, для понимания, на что вы способны.

   - Значит, сомнения остались не у вас. Что ж, это ожидаемо...

   - Собираетесь обижаться?

   - Что за глупости! К примитивным и глупым проверкам родных ведомств я уже начинаю привыкать. В следующий раз я где-нибудь нарвусь на настоящих «артистов свое дела». Наверное, даже тогда, я покину этот мир с полной уверенностью в идиотизме родных секретных служб. Помните сказку Льва Толстого «Лгун»? Не стоит слишком часто кричать «Волки!».

   - Вы отчасти правы. Хотя ваш тон слегка резковат. Не стоит чрезмерно заострять углы. И, Павел Владимирович, опять вы заставляете за себя волноваться. Это нехорошо...

   - Хм. Значит, Анджей за эти сутки уже поставил на уши всю нашу разведку.

   - Он должен был это сделать, на основании данных ему инструкций. Но не сделал...

   - Неужели, это правда? Не верится, что этот комсомолец не захотел меня сдавать.

   - Представьте себе, это так. Терновский решил дать вам время вернуться, и рассказать обо всем самому. И еще я заметил, что все кто с вами общаются, через какое-то время начинают доверять вам. Некоторых вы покоряете почти сразу. Это хорошее качество для разведчика.

   - Разведка, это не мое. Этому надо долго учиться. Я же по легенде ловлю врага только «на живца». Остальное это так, попутный продукт разработки...

   - Все так, но даже ваша попутная добыча, чрезмерно богатая, для простой удачи.

   - Хм. Может, все же вернемся к текущим вопросам.

   - Ну что ж. Давайте к делу. Расскажите, где вы были, и чем занимались со вчерашнего утра?

   - Дайте бумагу, и я лучше все это подробно напишу. Время дорого, и в ближайшие дни у нашей группы будет слишком много дел. И возможно, мне понадобится ваша помощь для реализации некоторых моих планов.

   - Вот как? И какая вам нужна помощь.

   - Об этом чуть позже. Но пока настраивайте себя на бальные танцы и светские беседы.

   - Гм.

   Этим же вечером обширный доклад Павлы и ее «похитителя» ушел в Центр вместе с дипломатической почтой. К тому моменту Павла уже давно вернулась на съемную квартиру, и даже успела провести по горячим следам производственное совещание. Главной для нее радостью на сегодня стала похвальба Суво о сторгованных у профсоюза докеров за полцены партии из пяти германских автомобильных компрессоров. На завтра «Белые Крылья» ожидала большая работа...

***

   Оболенская не подвела. Уже на утро начались звонки. Первым позвонил Максим Данилыч, оказавшийся тем самым водителем поломавшегося авто, из-за которого Павла ввязалась в авантюру с испанскими детьми. В разговоре выяснилось, что через три часа он притащит в кузове грузовика целых шесть штук пятидесяти литровых бочек авиационного бензина, предназначенных для «детских полетов». К назначенному времени вся польско-французская банда ждала топливо у арендованного ангара на аэродроме. А напечатанные еще вечером Мертье и Вигалем небольшие листовки с рекламой «воздушных фотосессий» очень удачно были загружены в обратный рейс грузовика. Одновременно рекламные статьи Луи Вигаля уже были поданы в печать в завтрашние номера газет. Во всей рекламной продукции подчеркивался благотворительный характер всех акций, и там же приглашались желающие поучаствовать в благотворительном бале, назначенном через три дня в расположенном в предместье Гавра шато «Ле Галлиас». Помощниками Голованова оказалась семейная пара, хорошо знавшая Францию. У них было свое задание, и Павла еле-еле сумела их убедить пообщаться с Оболенской для наведения мостов. Объяснить им, что Оболенская станет одним из активистов «Сопротивления» она не могла, поэтому притянула за уши сказку об удобном оперативном контакте с меценатами, имеющими выход на соседние страны. Дальше уже было не ее дело.

   Оставшийся один на телефоне Чарльз Понци дисциплинированно принимал звонки. Старый мошенник даже как будто помолодел от участия в столь бурном процессе. Видимо ему вспомнились горячие деньки Спрингфилдского ажиотажа, когда он за неделю богател на сотню тысяч долларов. И хотя сейчас он работал почти бесплатно, за еду и проживание, но в душе поднялась горячая волна предчувствия. Там, где так много звонков и клиентов, обязательно вскоре появятся деньги. Тем более что деваться Понци все равно было некуда, на отъезд в Южную Америку денег у него не было. А телефон все звонил. Звонили директора государственных и частных детских домов, уточняя, когда же и в каком порядке можно будет привозить детей. Первые полеты можно было начать уже после обеда. И поскольку уже на первый день оказалось свыше пятисот заявок, Павла решила катать детишек по трое в кабине. Один постарше, и с ним по два малыша лет семи-восьми. Нервы Терновского были зверски измотаны напоминанием о мерах безопасности в полетах, каждый из которых должен был длиться не более трех-пяти минут. За это время многого не увидишь, но цель тут была другая, и качество было принесено в жертву количеству. Работать на этом «развлекательном конвейере» Терновскому пришлось в одиночестве. Суво вместе с Мертье и Вигалем помогали ему на старте, так что вылезать из кабины ему было не нужно. А Павла в это время вместе с рыжим «металлистом» Аланом принялась за раскрой и обработку деталей будущих реактивных ускорителей. Времени у них было мало, ведь по договоренности с Розановым, к показу нужно было быть готовым уже через пару дней. Павла спешила, но и халтурить не собиралась. Один раз за лишнее отверстие в детали набитый кулак работодателя даже помаячил в опасной близости от носа недавнего безработного демонстранта. В целом процесс хоть и не очень быстро, но все же, двигался к результату. Конечно, Алан не мог тягаться в сноровке с Михалычем, но технология сборки агрегата была Павлой отточена еще в Москве, поэтому квалификации двух пар совсем не кривых рук вполне хватало.

   Пока длился этот первый из безумных дней, Голованов со своими помощниками внимательно отслеживал активность наблюдающих за его подопечными группами филеров. О том, что «американцы» таскают за собой «хвост» ему сообщила еще раньше приставленная наблюдать за ними местная советская резидентура. Именно поэтому для той «прибрежной» беседы бесчувственное тело «Кантонца» завернутое в ковер, Голованов лично вынес через черный ход на соседнюю улицу. Он еще вчера смог установить, что помимо местной полиции на хвосте у «американцев» сидит еще кто-то. Вторая группа не вела тотального наблюдения, а лишь периодически следовала за «Кантонцем». Они появились, когда тот вернулся из Парижа, и как будто бы точно знали, когда он приедет. Слежка за «Кантонцем» Голованова не пугала. Вся операция была рассчитана на привлечение к себе внимания. Во вчерашней беседе с Терновским он специально подчеркнул для него важность «шумного следа» перед приездом в Польшу. Самым интересным и неожиданным во всей этой истории, для Голованова оказалось проникновение «Кантонца» в Велизи-Виллакубле, проведение им переговоров с испытателями и достигнутая договоренность о покупке двухвостого истребителя. Кстати по последнему вопросу, начальство моментально дало свой ответ - за смешные такие деньги, планер надо было срочно покупать. Даже если он не сможет нормально летать, отработать конструкцию двухбалочного реактивного истребителя на нем было вполне реально...

***

  Работа «горела в руках», но днем позже стало уже не совсем до веселья. Ко второй половине дня на Терновского стало страшно смотреть. Анджей не жаловался, и продолжал катать трогательно-восторженную мелюзгу, но по глазам было видно, как он устал от этого «конвейера». Сказалось отсутствие привычки к частым полетам. В обед Павла отправила его на подмогу к Алану в мастерскую, и сама села за штурвал.

  Дети в передней кабине увлеченно щебетали по-французски, тыча пальцами в незнакомые им достопримечательности приморского городка. Она положила «Поте» на крыло. Вот они увидели корабли в бухте, и замерли с открытыми ртами. А Павла смотрела на них и думала.

  «Малыши... Как же вы счастливы всего лишь от этого короткого подъема в воздух. Вы живете в мире своих надежд и переживаний, которые взрослым кажутся мелкими и никчемными. Но только ваши чувства не изуродованы взрослым лицемерием и ханжеством. Прекрасная чушь, слетающая с ваших губ важнее и искреннее тысячи выспренних речей. Но только взрослые могут защитить ваш маленький мирок. А иногда и они не могут. А впереди у вас война. Война, которую многие из вас запомнят голодным урчанием в животе, встревоженными лицами взрослых, чужими запахами, потерянными игрушками и куда-то навсегда пропавшими близкими. А на долю ваших ровесников из СССР выпадут и гораздо более тяжкие испытания, и даже смерть из-за глупости и предательства одних, и подлости и мерзости других. Как же это страшно...».

  Суровое лицо летчика на мгновение разгладилось улыбкой, когда счастливые детские голоса дружно чирикнули ей «Мерси, мсье!». В этот момент с другого борта ее несильно шлепнули крагами по плечу.

  - Адам, слезай, давай.

  - Вы что уже все там доделали с Аланом?!

  - Нет, просто за тобой машина из Парижа пришла.

  - Розанов?

  - Наверное, я не спрашивал, но там два офицера и гражданский. Из офицеров один капитан ВВС, а второй в какой-то странной форме.

  - Понятно. Как сам? Сможешь сегодня долетать до конца ?

  - Смогу. И чего это ты вдруг так за меня распереживался-то?

  - Да лицо твое увидел, словно из кино про вампиров.

  - Это ты, значит, в Париже по кинотеатрам разгуливал?

  - Ты как всегда верен себе. Все-то вокруг тебя сплошь бездельники и анархисты. Ладно. Пост сдал!

  - Хм. Пост принял. А тебе все бы шутки шутить, и с ума всех сводить.

  Дальнейшего ворчания напарника Павла слушать не стала. У машины стоял действительно Розанов, и с ним двое мужчин. Один в плаще, а второй в незнакомом военном мундире.

  - Рад вас видеть, Константин Владимирович.

  - Взаимно, Адам. Знакомьтесь. Адам Моровски наш американский друг и поляк по совместительству. А это майор Людвик Будин из аннексированной германцами Чехии. И майор в отставке Эдуар Корнильон-Молинье.

  - Рад знакомству. Господин майор. Господин майор.

  - И мы рады, лейтенант. Здесь где-нибудь можно поговорить без лишних ушей?

  - Можем доехать до нашей квартиры там довольно тихо, толстые стены и двойные рамы.

  - Лучше прокатимся вдоль моря и устроим небольшой пикничок.

  - Хорошая мысль.

  Беседа шла на немецком.

  - Так вы молодой человек собрались в Польшу воевать с «бошами»?

  - Да собрался. Только прошу вас, господин майор, не спешить тут выражать жалость по поводу моей скорой гибели. Это будет слегка преждевременным.

  - Неужели вы так уверены в своем бессмертии?!

  - Дело не в бессмертии. Просто нужно хорошо готовиться к каждому трудному делу.

  - Гм. И эти ваши детские «покатушки» вы считаете хорошей и серьезной подготовкой?

  - По этому поводу у меня предложение, господа. Чтобы не заниматься пустым бахвальством я предлагаю оценить наш с паном Терновским уровень пилотирования. Если мсье Розанов нам поможет, то я бы предложил парные воздушные бои на одинаковых и не слишком сложных в управлении машинах.

  - Найдешь нам самолеты, Костя?

  - Хм. Я вообще-то как раз это и хотел предложить. В Шербуре стоит резервная эскадрилья на верхнепланах Loire-46. Они даже чем-то похожи по своей динамике на стандартные польские Р-11. Завтра в десять утра мы сможем проверить утверждение лейтенанта о его боеготовности. А пока Адам просто поделитесь с нами мыслями о будущей войне. И зовите всех по именам. Никто не против? Эдуар?

  - Какая уж тут субординация?

  - Я также не возражаю. И у меня первый вопрос, кто и как начнет эту войну.

  - Что ж господа. Благодарю за ваше доверие. Я постараюсь набросать логичный сценарий. Вы, вероятно, уже обратили внимание, что в настоящее время Польша с двух сторон уже окружена германскими и аннексированными ими землями...

  - Словакия считает себя свободной.

  - Пусть считает, мсье Эдуар. От этого они не перестанут открывать границу для армий Гитлера по первому же свистку. Не так ли?

  - То есть вы считаете, что на вашу Польшу нападут сразу отовсюду?

  - Почти уверен в этом. Варшавские политики прозевали тот момент, когда надо было насмерть стоять за свои границы. Вместо того чтобы вместе с Чехословацкой республикой совместными усилиями окоротить в 38-м германские аппетиты они из-под тишка оттяпали Тешинскую Силезию, Ораву и Спиш, и этим сами загнали себя в ловушку. Простите меня Людвик, если коснулся больной для вас темы.

  - Вам не за что извиняться Адам. Вы из Америки, а нас предали в Варшаве. Но мы сами Варшаву не предавали, и предавать не планируем. Хотя очень многие из чехов и будут рады, если вашу столицу постигнет участь нашей Праги. Продолжайте Адам.

  - Благодарю за откровенность. Гм... Итак, теперь Польшу ждут удары с разных направлений, и ни Литва ни Советы им не помогут. Как впрочем, и Франция с Британией...

  - Но почему вы столь категоричны в последнем выводе, мон ами?

  - По одной очень простой причине. Вся эта катавасия со сдачей Гитлеру сначала Чехословакии, затем Польши, а потом возможно и Балтийских стран, имеет совершенно явную цель.

  - И какую же?

  - Британия и США, Константин Владимирович, получат серьезные финансовые дивиденды, если сумеют столкнуть лбами Сталина и Гитлера. Последнего кстати замечательно вооружили и снабдили не только на британские, но и на американские деньги.

  - Все это слишком умозрительно. И причем тут Франция?!

  - И на этот вопрос можно ответить. Скажите, мсье Эдуар, сколько британских дивизий будет сражаться за Францию в случае войны с Германией?

  - Уверен, что не много. Бритты снова, как и в прошлую войну отсидятся за Ла Маншем, поставляя нам в основном технику и оружие, и действуя небольшим контингентом вместе с бельгийскими и голландскими армиями.

  - Согласен, мсье Эдуар. С одним небольшим уточнением. Бельгийские и голландские армии долго помогать вам не смогут. Эти две карты будут биты первыми, и поэтому лить кровь за Францию останутся помимо французов только те, кто успел прорваться впереди атакующих вражеских клиньев. Там будет, как говорят русские, «сборная солянка» из польских, чешских, бельгийско-голландских и немного британских частей. Именно поэтому я и считаю, что пока война не перешла в фазу Мировой, Франции и ее будущим защитникам очень важно нарабатывать боевой опыт. Для этого мы с Анджеем и едем в Польшу.

  - То есть вы уверены, что Польша скоро падет, и все равно едете туда.

  - Конечно! Пролить свою и вражескую кровь, защищая родину моей матери, для меня уже само по себе достойное дело. А получение боевого опыта для будущей войны с нацистами, это необходимое условие выживания в грядущей войне. Риск сейчас, снизит риск в последующем. Ведь вы, мсье Эдуар, воевали в Испании не только за республиканские интересы, но и за Францию. Или я ошибаюсь?

  - Хм. В этом вы правы... Гм. Константин я буду завтра в Шербуре чтобы поглядеть, как американцы умеют драться. И, ты знаешь, мне кажется, что мсье Адам кругом прав. Очевидно, нам снова пора собирать «Группо интернасьонале» и завтра я поговорю об этом с Андре.

  - Мсье Мальро сможет помочь нам со сбором добровольцев?!

  - Не обещаю, мон ами. Но мы с ним подумаем об этом.

  - Ну, а ты Людвик?

  - Не знаю, Костя... Если все покатится по такому сценарию, то вся эта затея отдает сумасбродством. С другой стороны боевой опыт...

  - И еще, господин Людвик, вы могли бы поквитаться за потерю Родины. Кстати, очень скоро многие в Европе потеряют свою родину на долгий срок. Так не пора ли всем нам, кого уже постигла или совсем скоро постигнет эта беда, объединиться в союз для защиты того, что у нас осталось. Или вы станете ждать, когда Британия начнет свои робкие переговоры с агрессором, используя в качестве разменной монеты территории стран Европы?

  - Не пойму я вас, лейтенант. Что вы такое предлагаете?

  - Я предлагаю чехам, как самой первой жертве нацисткой агрессии, первым же и поднять знамя борьбы с агрессором. Ведь на улицах Праги уже много раз хватали и сажали в тюрьму не согласных с режимом оккупантов. И значит, у всех, кто не хочет вечно жить под пятой наци, остается только путь борьбы. Интернациональный антинацисткий фронт «Сражающаяся Европа», начав чахлым ручейком, вскоре мог бы стать самостоятельной силой, с которой пришлось бы серьезно считаться и агрессору и лениво благодушным Европейским державам. Я не тороплю вас с ответом господа, просто прошу подумать над этим...

  Дальнейшие разговоры, под французский сыр с вином, плавно сошли на обсуждение достоинств военных самолетов. Все-таки на этой поляне собрались пилоты разных стран. И мнения их по авиационным вопросам очень часто оказывались полярными. Павла почти не выступала. В голове ее сейчас вертелись воспоминания об уже созданном к этому времени чешском легионе в Польше под командованием генерала Льва Прхалы и полковника Людвика Свободы. Какие-то шансы на взаимодействие с ним были, но надеялась она только на свои силы. И планы подготовки к отъезду в Польшу нужно было ускорять...

***

   В кабинет Сталина нарком входил в очень плохом настроении. Переданные ему утром документы перед этим уже были предыдущей ночью изучены Вождем, и значит, разговор обещал быть очень острым. К тому же свалить все промахи на предшественника, скорее всего не удастся. Ведь часть изложенных в докладе фактов выпадала на период, когда сам Берия уже был заместителем Ежова. А некоторые касались даже и текущего состояния дел...

  - Вы успели ознакомиться с этим документом?

  - Да, товарищ Сталин...

  - Ну, и что вы скажете на это, товарищ «народный комиссар внутренних дел»? Может быть, у вас имеются серьезные возражения против указанных в этом докладе фактов? Меня не интересуют сейчас нарушения допущенные другими наркоматами, о которых там тоже написано. Меня сейчас в первую очередь интересует ваше мнение о ошибках допущенных НКВД.

  - Товарищ Сталин... Все факты, отраженные в докладе требуют очень серьезной проверки... К тому же автор этого доклада недостаточно аргументирует свое мнение...

  - Это не его мнение! В тексте цитаты французских и британских штабистов.

  - Цитаты я видел. Но насколько можно верить всем этим сведениям?!

  - Вот это вы и должны это объяснить! И времени на долгие разбирательства ЦК вам не дает. Что может по этому поводу сказать иностранный отдел НКВД? Что уже узнали?! В докладе не указаны фамилии британцев, но там ведь упоминаются конкретные фамилии начальника штаба ВВС Франции Келлера, командующего 1-й воздушной армией Мушара, и руководителя закупочной комиссии генерала Шамиссо.

  - Пока мы смогли установить только то, что та встреча в Гавре действительно была. И что со стороны британцев там присутствовало руководство штаба Королевских ВВС в лице вице-маршала Ньювелла, генералов Плэйфэйра и Батлера. Там еще мелькнул бывший британский военный атташе во Франции Йо-Томас со своим сотрудником Бакмастером...

  - Вот видите, товарищ Берия. Факт той встречи уже подтвержден даже вашими людьми. А теперь и обрывки информации о той встрече у вас в руках. Жаль, что нам не удалось узнать больше... Но хотя бы ответ на вопрос - могли ли чужие секретные службы обманывать НКВД - вы можете дать ЦК?! Как там было сказано - «помогли чекистам съесть свой хвост»? Нравятся вам такие слова, товарищ Берия?

  - Товарищ Сталин... Достоверно установить это теперь будет чрезвычайно трудно, если вообще возможно. Ведь часть самих исполнителей по ряду дел уже ликвидированы. С конца прошлого года проводившееся расследование выявило многочисленные нарушения в следственных действиях, но вот такое категоричное заявление...

  - Достаточно отговорок! Сейчас нам просто нужно понять, водили нас за нос или нет!

  - Некоторые подтверждающие факты уже выявлены. Ряд материалов по делам упомянутых арестованных, вероятно, были действительно сфабрикованы. Да, вероятно, это так... Но утверждать, что большинство материалов были нам ПОДБРОШЕНЫ...

  - Хватит! Раз есть одно доказательство, значит, найдутся и другие...

   Вождь нервно зашагал по кабинету, а потеющий от волнения посетитель следил за ним глазами, и боялся даже представить, чем же кончится для него эта беседа.

  - НКВД одна из самых сильных секретных служб в мире... И я никак не могу понять... Почему всего из-за нескольких вражеских наветов на наших инженеров и ученых, мы могли так сильно отстать от британцев в радиолокации, в создании планирующих авиабомб, в создании ракетной техники, и даже в производстве авиабензина?! Почему для Запада является подарком отсутствие скорострельной зенитной артиллерии в РККА и РККФ?! Почему британцы и французы боятся бомбардировочного варианта дальнего самолета арестованного Бартини (варианта самолета которого еще даже нет), и тихоходного ДБ-2 конструкции арестованного Туполева и Сухого, но при этом они совсем не боятся новейшего дальнего и скоростного ДБ-3 конструкции Ильюшина? Почему же это они так радуются, что в СССР арестованы авиаконструкторы Калинин, Неман, Петляков, Туполев, Мясищев и ракетчики Лангемак, Клейменов, и Глушко? И почему это они так спокойны, зная, что истребитель танков Поликарпова переделывают в пикировщика, а скоростной разведчик Яковлева переделывают в быстроходный бомбардировщик? Почему они там у себя так «переживают», как бы это русские не додумались бы использовать патроны от бронебойного ружья Рукавишникова для производства мощных патронов для скорострельных авиапушек с довольно низкой отдачей, и еще не дай бог русские начнут выпуск чуть менее мощных 37-ми миллиметровых патронов?! Менее мощных они, понимаете ли, боятся! То есть тех, от которых и отдача на самолете гораздо меньше и скорострельность оружия может быть выше при незначительном снижении убойной силы! А?!! И почему это они так счастливы, что конструктор Чаромский перестал заниматься авиадизелями?!

   Сталин сверкнул глазами на своего главного контрразведчика, перевел дух и уже тише задумчиво продолжил по памяти называть наиболее острые моменты, полученного из Франции доклада.

  - А еще наши враги очень довольны тем, что самые скоростные в мире советские торпедные катера, оказывается, не могут воевать даже при волнении в четыре балла, и не могут стрелять из засад торпедами на минимальном ходу! И еще они там благодушно рассуждают об ограниченности и убогости советских радиоспециалистов не способных повысить качество приема сигнала самолетных радиостанций экранировкой их от авиадвигателя. Мало того, они там еще, видите ли, планируют, как бы это поскорее отстранить Поликарпова от завершения конструирования новейших истребителей! А заодно англичане и французы очень рады, что арестовано руководство пермского моторостроительного завода, и при этом они очень сильно опасаются новых малогабаритных моторов конструктора Швецова! Как вообще все это может быть им известно?! Как!!! Почему даже правительство еще не знает про эти новые моторы Швецова, а англичане их уже опасаются?!

  - Товарищ Сталин...

  - Что «товарищ Сталин»?! Партии и Советскому государству не нужна вот такая работа по обезвреживанию врагов... Мы не имеем права, прикрываясь громкими лозунгами о борьбе с врагами и вредителями, как бычок идти с кольцом в носу за британским мясником прямиком на бойню. Борцам с врагами нашей страны нужна голова, чтобы думать, а не только чтоб водку хлестать! Хорошо надо думать... Думать, что и как делать для борьбы с вредителями так, чтобы каждый раз заново не попадать во вражескую мышеловку в погоне за вонючим кусочком заплесневелого сулгуни! Идите, товарищ народный комиссар внутренних дел, и придумайте, как сделать так, чтобы больше не одна вражеская сволочь не смогла обмануть НКВД, и опорочить опасных для наших врагов советских ученых и инженеров, а заодно и перспективных командиров Красной Армии.

   Когда нарком все же покинул кабинет Вождя, и дошел, наконец, до своего кабинета, первым его желанием было отдать приказ на ликвидацию «Кантонца». А вторым желанием оказалось немедленное опустошение бутылки коньяка...

***

   Вечером Голованов передал разведчикам уже вскрытые им письма. Профессор Морис Руа прислал скупой ответ о том, что он сейчас очень занят в университете, и пока не может уделить свое время. Заодно он пригласил мсье Моровски сделать доклад по своему изобретению в октябре. А вместо Анри Коанды вообще ответил его референт. Смысл этой отписки был еще прозаичнее. Ученый крайне занят, и просит формулировать все свои вопросы в письме. В общем обе «французские торпеды» просвистели мимо цели. Зато варшавский ответ порадовал нелегалов. Двоюродный дед Адама и майор в отставке пан Вацлав писал, что в штабе Торуньской авиабазы у него служит старинный друг подполковник Станислав Шлабович. В прошлом этот сандомирец служил вместе с теперешним командующим VIII корпусным районом генералом брони Михалом Токаржевски-Карашевичем, штаб которого также расположен в Торуни. После ознакомления с этим письмом, импровизированный мозговой штурм в арфлерской оперативной квартире перешел в яростную дискуссию.

   Терновский настаивал на немедленной отправке в Польшу всех членов группы вместе со всеми имеющимися материалами и ускорителем. А главный смутьян разведгруппы стоял насмерть, на необходимости завершения уже начатого. Впереди были полеты с чехами, испытания ускорителей с помощью Розанова и его испытательской мафии. Идея Павлы тут же написать письмо Шлабовичу о взаимоотношениях с Испытательным центром СЕМА Голованову понравилась. В письме предлагалось обтекаемо расписать плодотворное сотрудничество с СЕМА именно в русле испытания ракетных ускорителей для самолетов, как уже практически свершившийся факт. А цель письма обозначалась, как желание поляков послужить своей исконной родине в преддверие грозных событий, о которых в Европе уже твердят на каждом углу. Под таким соусом, Терновский пошел на попятную, согласившись, что после вот такого письма наводить мосты с подполковником будет в разы проще. На этом спор перешел в конструктивное русло, но вскоре разгорелся вновь. С предложением «чемпиона Виллакубле» о развитии нынешней полупреступной группы франко-интернациональных подельников в нормальную разведсеть, партнеры соглашаться не спешили. Тем более, что кроме использования сугубо французских связей Суво и Вигаля, в этой идее фигурировало открытие филиалов фирмы «Белые крылья» в Голландии и Норвегии, и туманная схема привлечения итальянской родни Понци. Да и французская полиция и еще кто-то явно висели у них на хвосте. В общем, несмотря на некоторую логичность приведенных соображений, заключительные идеи «Кантонца» были пока отложены за недостатком аргументации.

   После этого Павла отправилась доделывать специально изуродованную для показа французским испытателям реплику «Тюльпана». А оставшиеся вдвоем Голованов и Терновский подвели итоги оперативного наблюдения за «Кантонцем», и не придя ни к каким выводам, тоже разошлись каждый по своим делам. Один, в типографию, другой тайными путями на оперативную квартиру резидента Гаврской разведки. Общее ощущение спешки, однозначно свидетельствовало, что французский период внедрения «Августа» и «Кантонца» неумолимо движется к завершению...

***

   Непривычный вид кокпита слегка отвлекал внимание, но руки и ноги пока все делали правильно. Вдруг в наушниках раздалась громкая команда по-французски. От неожиданности, Анджей нервно прервал начатую им атаку, чуть не пропустив мимо ушей смысл той радиокоманды.

   - Здесь Шербур «Восточная»! Мсье Гвиде и мсье Терновски. Вам пять минут до посадки. Как поняли?

   - Гвиде принял. Благодарю вас, Шербур.

   - «Восточная», Терновски команду принял, отрабатываю последнюю атаку.

   «Все-таки Адам молодчина, хотя и редкостный псих... И пусть все наше с ним задание жуткая авантюра, но как-то у него так получается, что все, что с нами происходит, буквально все, оказывается в жилу. Вот не поедь он тогда с теми монашками спасать испанских детей, и ничего бы не было. Ни его перегонки американских «Хоков», ни Виллакубле, ни вот этой нашей тренировки. Он словно колдун какой-то... Бр-р. Неприятная мысль. Но я и правда понять не могу, почему у него буквально все получается?! Любая же хрень! Да, помню, в Москве мне говорили, что он шибко везучий, но не до такой же степени! Когда он в Чикаго полез спасать того штабного идиота Дауэра, и потом приземлился с ним вдвоем на одном своем парашюте, я думал кранты идиоту. Мне тогда первым делом хотелось ему морду набить. И набил бы за сумасбродство! Будь мы там одни с ним.... А вот сейчас если всерьез продумать нашу исходную легенду, думается ни хрена бы у нас по нашим начальным планам не вышло... Мда-а. Точно ведь ни хрена...».

   Французский летчик явно великолепно знал эту уже полгода как переведенную в резерв машину, и вытворял на ней разные фокусы. В горизонтальном маневре его было не взять. Как выяснилось, перед самыми учебными схватками, мсье Гвиде вместе другим добровольцем мсье Венилом больше всех налетал на Loire-46 в эскадрилье Espana против франкистов. И даже записал на свой личный счет несколько групповых побед. Терновскому с первых минут стало ясно, что ему достался сильный противник, и он выкладывался как мог. Чаще чем он привык, пришлось применять вертикальный маневр. Вот и сейчас, воспользовавшись высокой мощностью мотора, Анджей ушел от Гвиде иммельманом. Сейчас, высматривая с высоты противника, разведчик снова задумался о задании Центра.

   «Фу-ух, оторвался! А француз-то мой очень цепкий попался. И, точно, хрен бы у нас вышло на родине предков не будь здесь вот этих тренировок... Да и для легенды нашей полезно. Кому мы там, в Польше, нужны без своего американского и французского летного опыта? А так - лейтенанты резерва, летали в Штатах и во Франции... Гораздо солиднее звучит. Да и против «мессеров» Адам-то может чего-то и стоит, он ведь где-то воевал, но вот я сам... Конечно, летали мы с ним в Москве на всяких «ишаках» и «чижах», на форсированном высокоплане И-4 против «кирасира» под треск пластмассовых пуль по кабине. Даже на моноплане «Девуатин-510» и спортивном «Кодроне» успели покрутиться. Те «французы» мне, правда, не очень понравились. Вот эта птаха намного приятнее, чем они. Держаться я тогда за хвост Адама научился, но только сейчас начинаю подшерстком вражеские атаки чуять».

   А у посадочного конуса на земле, в процессе наблюдений за этим учебным боем, шла напряженная дискуссия на обильно насыщенной германизмами смеси чешско-польских наречий.

   - Костя, мне не верится, что у этих парней нет боевого опыта.

   - А откуда ему у них взяться? Оба американцы, в армию их только-только по возрасту взяли, да и то в резерв, а в Китай их бы точно не пустили. Наверняка они тратили свои деньги на тренировки пилотажа и вот такие учебные бои. И в Европу они прибыли только сейчас. Кстати, ты заметил, что у Терновского техника пилотирования послабей. Кто-то научил его, что нужно сохранять преимущество в скорости и высоте, и он старается не упускать его, но стоит ему оказаться ниже противника и без скорости, как он теряется. Несколько раз француз его ловил на этом. Но в целом довольно талантливые ребята...

   - Хм. Может быть ты и прав. А почему этот Адам выступил всего раз, и убедил нас дать своему другу слетать целых пять раз подряд?

   - Не знаю, спроси у него.

   - Эй, чемпион! Майор Будин интересуется, почему вы сейчас не летаете?

   «А на кой оно мне сейчас? Свой уровень индивидуальных боев я итак уже довела до нужного. Но вот шляхтича нашего гонять и гонять нужно, как сидорову козу. Вот для этого я и пользуюсь местной халявой...».

   - У нас не так много этого подаренного летного времени, господин майор. А мои индивидуальные бои на «Моран-Солнье» уже видел в Велизи-Виллакубе мсье капитан. И потом... Меня гораздо больше интересуют групповые бои против превосходящих сил противника.

   - Вот даже как? Скромным вас не назовешь. Хотите побиться сразу против двоих?

   - Лучше давайте немного по-другому... Один бой для меня против трех противников. Потом один бой для Анджея против двоих, А потом мы втроем с Терновским и Гвиде против всех чехословацких летчиков.

   - Хорошенькие же у вас амбиции, лейтенант! Считаете, что вы сможете победить втроем нас восьмерых?! Это уже мальчишество!

   - Вероятно, это будет нелегко, господин майор. Зато такой навык может спасти наши с Анджеем жизни там в Польше. Скорее всего, там нам очень часто придется драться в меньшинстве. А вы как думаете Константин Владимирович?

   - Лейтенант прав. У немцев самолетов больше, и они более современные. Я, пожалуй, даже предложу два таких боя. В первом я слетаю за меньшинство, а майор Корнильон-Молинье будет девятым за чешскую восьмерку. А последний бой по предложенному лейтенантом сценарию.

   - А что скажут наши французские друзья?

   - Уверен, они согласятся.

   - Хм. И все-таки это ребячество. Но я погляжу, чем все это закончится.

***

   С краю летного поля за теми же учебными боями наблюдала другая группа зрителей. И эта негромкая беседа шла уже на чистейшем языке Ремарка и Ницше, без малейших славянских или иных примесей. В руках одного из собеседников был небольшой бинокль, размерами чуть больше театрального.

   - Это точно он?

   - Да это Адам Пешке. Честно говоря, я не ожидал от него такой резкой смены деятельности.

   - Почему?

   - За два года он неплохо продвинулся в автомобильном спорте. Строил планы на достижение мирового рекорда скорости в Бонневиле в Неваде. Начал интересные конструкторские опыты с ускорителями... И вдруг вот так резко уйти и все бросить! Это очень странно.

   - Не так и странно, мой друг. Скорее всего, на это повлияла... гм... смерть его отца.

   - Тем сильнее для него станет шок при известии, что его отец жив.

   - Пожалуй. Но не стоит с этим торопиться. А что там с его летными успехами?

   - В Баффало после Чикагских гонок, его неплохо потренировали, но оттуда передавали, что летный опыт он уже имел и раньше.

   - Вот как? То-то я гляжу, уж больно лихо он летает. В одиночку против троих. Гм. Вряд ли в Канаде у него был настолько серьезный налет.

   - Неважно, где он этому научился, но для рейха это находка. Представляете, если бы его взяли во Французский испытательный центр, какие бы у нас появились перспективы?

   - Вы слишком рано разделываете фазана, а охота всегда богата на случайности.

   - И все же мне кажется, этот юноша нас не разочарует.

   - Дай-то бог. Но очень советую вам не спешить. Свое выступление начинайте по плану в обед. Не раньше.

   - Не беспокойтесь, мы сработаем чисто и сумеем его разговорить. А уж потом постараемся добиться и его согласия на знакомство с остальными членами команды.

   - Кстати, а Рудольф с Манфредом знают о нашей игре?

   - Зачем так рисковать? Пусть играют свою партию как можно естественнее. Если что-то и пойдет не так, то в кампании все равно будут двое наших.

   - Ну-ну, гауптштурмфюрер. Только, прошу вас, постарайтесь не пересолить вашу стряпню...

***

   К краю центрального летного поля авиабазы Шербур, агрессивно взрыкнув форсированными моторами, подъехали пять автомашин. Три из них своей аэродинамикой сильно напоминали фюзеляжи истребителей. Вылезший из полугоночного «Мерседеса» еще не старый спортивного вида мужчина с хрустом потянулся.

   - Ну как Ханс, руль в твоих руках уже не дрожит?

   - Руль в норме, а вот внутри черепа, до сих пор словно бы джаз-оркестр играет...

   - У тебя что, еще коньяк вчерашний не выветрился? Надо было тебе утром поесть куриного жульена, вот и не страдал бы так.

   - А кто это вообще придумал с утра пораньше за каким-то бесом переться в Шербур из Цюриха и Франкфурта?! Я же только душ и успел принять. Что еще за глупые выдумки?!

   - Ха-ха. Это потому что ночью нужно спать, а не кувыркаться в постели с гостиничной прислугой. Кстати, как она тебе? Ты хоть альпинистские ботинки снимаешь перед этим делом?

   - Иди ты к черту! Горы и бабы никогда еще друг другу не мешали. И ты не ответил на мой вопрос.

   - А придумал все это Манфред. Так что со всеми обидами к нему. Это они с Рудольфом зачем-то устроили этот глупый незапланированный пробег вне основной формулы. А когда я звонил тебе, то и сам знал не больше твоего. Но разве такое приключение не интригует?

   - Угу. Интригует. А нашим хитрецам Лангу с Мюллером выходит не до безумств. Почивают себе на лаврах и на всякие идиотские подначки не ведутся. Не то, что мы...

   - Выходит так...

   - Ну, так кто из нас победил в пробеге?! А? Я вроде вторым был на финише, а выезжал последним?

   - Тот, кто привез в баках больше всех бензина, тот и победил. Так что становись в очередь первым как раз с конца. Ха-ха!

   - Так не честно! О таком нужно заранее предупреждать, тогда я бы заранее залился под завязку.

   - Не скулите, гер Хассе. Всем и так с утра тяжко.

   - Он шутит, Руди, не слушай его. В этот раз мы катались просто так. Ради интриги.

   - Парни, а куда это Браухич опять испарился?

   - Пошел вместе с Вилли договариваться с французами о гонках по прямой на местной «взлетке». После обеда, наверное, начнется.

   - А в Цюрихе или Штутгарте, что нельзя было провести эти кошмарные тренировки?

   - Бьюсь об заклад тут не в тренировках дело. Кто-то из «лягушатников» наверняка бросил нам вызов, вот все и закрутилось. Как раз у нас есть немного времени до подведения итогов Гран-при.

   - А какой в этом смысл, если мы и так уже всех победили? Наши парни показали всему миру, что значит тевтонский дух, помноженный на мощь мотора. Зачем сейчас шустрить и чего-то доказывать?

   - Спроси у Браухича, это он у нас вместо компаса.

   - О! Вы поглядите вверх парни! Вот это вытворяют черти!

   - Ничего особенного. Обычный тренировочный бой местных люфтваффе.

   - Да, в Штутгарте мы видели и не такое. А самолеты у этих «жаков» так себе. Не сравнить с нашими «мессершмиттами».

   В этот момент внимание членов этой компании спортсменов было отвлечено не совсем приглядной сценой. Вызвавшей, однако, живой интерес, и увлеченно комментируемой парой наблюдателей.

***

   Лев Будин, повернувшись спиной к собеседнику, уже двинулся за своими товарищами в сторону кафе. В этот момент его взгляд остановился на подтянутой фигуре в таком знакомом чешском военном мундире. Да и лицо над застегнутым воротом оказалось столь же знакомым.

   - О! Господин подполковник! И вы тоже здесь?

   - Да, Людвик, теперь и я с вами. Представляешь, едва ушел. Но семья осталась там.

   - Что делать, Янош. У многих наших та же беда. Хреново было при бошах?

   - Все можно было бы терпеть, Людвик. Но в Жилине тевтонцы совсем распоясались. Оттуда они по-хамски утащили к себе почти все имущество авиабазы. Забрали все топливо и 27 машин 15-й летки. Ведут себя хозяевами на нашей земле. В общем, поглядел я на это, и решил, что даже во Французском иностранном легионе, мы были бы меньшими рабами, чем под бошами дома.

   - Тогда, вливайся в ряды борцов за свободу нашей растоптанной и разделенной Родины. Кстати... а эти ребята то же твои?

   - Нет, это не мои... Разве ты не видишь, майор, что это заместитель генерала Пуланиха с сопровождающими. Эти мерзавцы, наверное, приехали за пятьсотдвадцатыми «Гочкисами», я еще помню, как сам присутствовал в Праге на совещании по закупкам. Пытаются забрать, тот заказ до войны. Я не хочу с ними здороваться. И Людвик... Скандал нам тут совсем не нужен...

   Но предупреждение подполковника немного запоздало, потому что кто-то из чехов уже заметил бывших сослуживцев. Французская земля не стала полем примирения, и чешские эмигранты ныне воспринимали словаков не иначе как тевтонских прихвостней. Павла не слышала беседы старших офицеров, и с некоторым запозданием вникла в ход разгоревшейся перепалки.

   - Гляньте парни! Это же Франтишек Мячвак!

   - И как только эта курва посмела здесь появиться?!

   - Предатель!

   - Сами вы предатели! Я остался верен присяге, а вы... А от вас господин подполковник Амбруш я вот такого не ожидал. Как вы могли дезертировать в такое время?!

   - Мне не в чем себя упрекнуть. И перед вами ротмистр я отчитываться не собираюсь.

   - Что, гад, вместе с генералом Пуланихом лижешь сапоги бошам?

   - Сами вы гады! Лижете зад польским мерзавцам, отобравшим у нас Ораву, Спиш и Тешинию. Такие же, как вы трусы из 64-й летки перегнали в июне в Польшу четыре машины. Но ничего! Дождётесь! Скоро ваша ср.ная Польша, наконец-то, сама отведает не только бошевской, но словацкой стали!

   Дальнейшие фразы, сказанные на языке Чапека и Гашека, стремительно соскочили с литературной речи на сленг представителей дна некогда единого чехословацкого общества. Рядом за этим зрелищем с интересом наблюдали улыбчивые мужчины в щегольских кожаных куртках с автогоночными шлемами подмышкой. Сначала Павла и не думала вмешиваться. Она с трудом понимала смысл закипающей дискуссии, но когда градус оскорблений зашкалил, и готов был перевести спор в настоящую потасовку, все-таки решила вмешаться на своем «командном немецком». При этом о только что понесшей урон чести Польши она думала в последнюю очередь...

   - Офицер! Немедленно извинитесь!

   - Это еще кто там?

   - Я второй лейтенант Адам Моровски. А вы сейчас позорите словацкую авиацию своим недостойным поведением.

   - Будь ты постарше, я заставил бы тебя подавиться своими словами, молокосос! Кто ты такой чтобы...

   - Всего лишь человек, который умеет себя вести в гостях. Если вы офицер другой страны, то соблюдение приличий за границей вообще должно быть одним из ваших главных достоинств.

   В этот момент еще один словацкий офицер с каменным лицом, что-то выговаривая на ухо забияке ротнику, утащил его в направлении хмуро взирающего за недавним цирком словацкого полковника. Подошедший Лев Будин, молча, пожал руку «защитника чести словацкой авиации», и увел все еще возбужденных чешских пилотов в кафе. Павла осталась одна. Но ее одиночество продлилось недолго, в нескольких шагах от нее с улыбкой замер высокий блондин в куртке гонщика. За спиной у него маячила та сама группа спортсменов явно направлявшаяся на обед...

   - Эй, герр летчик! Разрешите выразить восхищение вашему ораторскому таланту, и заодно поинтересоваться откуда вы? Вы ведь не немец, но ваш немецкий довольно хорош.

   - Адам Моровски по отцу Пешке. Приехал из Чикаго.

   - Вили, чего ты привязался к человеку? За что им восхищаться, когда он лишил нас такого замечательного зрелища?!

   - Заткнись Рудди.

   «Чего это тут делают немцы? По одежке видно, что автогонщики, но какого хрена они тут в Шербуре? А этому блондину от меня что-то нужно. Печенкой чую...».

   - Погодите ка парни. Я где-то уже слышал эту фамилию.

   - Это коньячные пары, рождают в твоем черепе ложные воспоминания.

   - Нет, точно вспомнил! Победитель свободной формулы Северных Штатов. Так это ты тогда уделал Робертса и Шоу в Лэнсинге?!

   - Хм. Новичкам иногда везет...

   - Парни, он тоже гонщик! А все гонщики мира одна большая семья. Тащите его за наш столик! Где эта скотина Манфред?!

   - Простите господа, но меня ждут мои спутники...

   - Мы не украдем вас надолго. Окажите нам честь герр Пешке.

   - Хм. Ну ладно, пойдемте.

   И под нескончаемым водопадом шуток этой спортивной тусовки, Павла сама не заметила, как оказалась за столиком в кафе. Чехи сидели в другом углу зала, и она махнула рукой Будину, что скоро подойдет.

***

   Когда обильный французский обед был уполовинен, на Павлу насели с расспросами.

   - Расскажите нам про ту победу, герр Адам.

   - Да ничего особенного. Сначала мы гоняли по прямой на милю, потом по кольцу...

   - А что там было с вашим вылетом с трассы?

   - Да просто... Не вписался в поворот. Пришлось перепрыгнуть на «Терраплане» через кусты. Думал, что уже сошел с дистанции, но на всякий случай доехал до конца. Вот и все.

   «Чего-то они к той нашей, в общем-то, вполне рядовой гонке привязались? Их же немецкая команда только что Гран-при выиграла. Так что, какая-то там заштатная Чикагская гонка против такого бренда точно не пляшет. Мдя-я. Странно все это...».

   - Счастливчик! Мог ведь и перевернуться.

   - Да, нет. Это было не слишком опасно.

   - Не скромничайте, Адам, вы молодчина! Представляете друзья, оказалось, что ему не хватило всего полуметра до нарушения?!

   - Розенмайеру в 38-м тоже не хватило как раз такого полуметра на дороге в Дармштадт, чтобы в живых остаться.

   - Да Берндту тогда не повезло. Но, дорогой Адам, срезать трассу... Гм...

   - Брось Рудди. В любом случае Адам боролся до конца и победил! Чувствуется наш, немецкий характер.

   - Адам, а вы хотели бы попробовать себя в Больших Гонках?

   - Право, даже не знаю, герр Браухич...

   - Адам, не спешите! У вас есть серьезные перспективы. Думаю, мы могли бы вас взять запасным гонщиком на Гран-при. Ну, так как?

   - Благодарю, но на ближайшие годы, участие в гонках не входит в мои планы.

   - Почему?! И как же та ваша идея с рекордом скорости в Бонневиле?

   - Это все тоже отложено до лучших времен. Извините господа, но меня ждут.

   - Но в целом-то вы хотели бы выступать за Германию?

   - Я подумаю. Идея хорошая, но воплотить ее можно будет только в мирное время.

   - А что, разве где-то уже идет война?

   «Они действительно такие наивные, или только прикидываются? Нет. Скорее всего, им пока просто плевать на гибель других людей под бомбами и развалинами, пока развалины и воронки не появились среди аккуратных и ухоженных немецких улиц. Слава, вот что достойно их внимания. Был бы Адам не победителем гонки в Чикаго, а простым водителем и им было бы наплевать на него».

   - Война финансистов всегда тлеет как брошенный недалеко от нефтяной скважины окурок. И нужно лишь немного горючки чтобы устроить настоящий пожар. Поэтому лучше спросите об этом у своего правительства. Вот если Германия в ближайший год войны не начнет, то гонки станут для меня по-настоящему интересным занятием. А заодно я очень прошу вас передать от меня горячий привет господам из Люфтваффе. И вместе с приветом передайте им, пожалуйста, мою большую просьбу не бомбить жилые кварталы и эвакуационные колонны гражданских.

   - Почему это вы решили, что такое вообще может случиться. Немцы же не варвары, а цивилизованная нация! Мы никогда не воюем с мирным населением.

   - Сожалею, если вас это оскорбило, но я просто высказываю свое пожелание. Мне бы очень не хотелось, чтобы после Испании хоть где-то в Европе повторились ужасы Герники и других городов. А сейчас извините меня господа. Рад был с каждым из вас познакомиться. Честь имею.

   - Гм. И все же лучше бы вам Адам, не придумывать себе подобных глупостей. Вы ведь спортсмен, а не какой-нибудь активист. Вот и не стоит мешать в одну кучу и спорт и политику. Спорт это ваше будущее! А разную ерунду, вроде войн и конфликтов, оставьте политикам и лысеющим дипломатам.

   - Постараюсь не размениваться на ерунду, господа.

   - Вот и отлично! А мы все же желаем вам удачи.

   - До встречи, герр Пешке.

   - Счастливо вам вернуться в Чикаго.

   - Благодарю. Всего доброго господа.

   Когда затянутая в летную куртку спина вместе с закончившими обед чехами исчезла в кутерьме большой авиабазы, сквозь сигаретный дым прошелестел тихий вопрос. Оба мужчины знали друг друга не первый год, и хорошо понимали все недосказанности. Столь же тихий ответ прозвучал задумчиво.

   - Вили, а что это он на самом деле имел в виду?

   - Манфред. Он имел в виду, что кое-что знает, о готовящейся войне. И, судя по всему, станет защищать не родину отца, а родину матери. Заметь, намекнул нам об этом он почти открыто.

   - Гм. Очень смелый юноша. И жаль будет, если он глупо погибнет. Мы ведь здесь сегодня именно из-за него? Я угадал? Для этого ты просил меня собрать ребят в Шербуре?

   - Ты догадлив, хотя у нас здесь остались и другие дела. Да, на этого парня положили глаз ребята из СД, это из-за их просьбы мы сюда и приехали. Он мог бы пригодиться Германии. Жаль только, что те «гении» не догадались сначала узнать заранее о его пристрастиях, и заставили нас бессмысленно потерять время.

   Недокуренная сигарета улетела в кусты. От кафе к месту стоянки гоночных машин один из лидеров спортивной политики Рейха и его заместитель по обеспечению безопасности спортивной работы возвращались в суровом молчании.

***

   Вторая часть тренировочных полетов была в разгаре. Павла только что слетала против чешской троицы Голуба, Зеемана и Куттельвашера. Последний не обманул ее ожиданий. Эту «некруглую» чешскую фамилию она помнила хорошо еще по журнальным статьям. Будущий главный ас Британских ночных истребителей и сейчас был серьезным противником. Уже на земле Карел лично подошел выразить свое уважение столь молодому и в тоже время очень сильному пилоту, способному вот так виртуозно сражаться. Наступило время недолгого перерыва, но Павлу снова окликнули...

   - Юноша, это вы там только что заступились за Польшу? Разрешите выразить вам уважение.

   - Благодарю. Вообще-то я просто предотвратил драку. Простите, с кем имею честь?

   - Честь имею представиться! Болеслав Лембович. Капитан в отставке. Здесь сопровождаю пана генерала Йозефа Халлера по делам польского союза «Фронт Можжес».

   - Честь имею. Адам Моровский. Второй лейтенант резерва Авиакорпуса Соединенных штатов. А что это за польский союз вы представляете?

   - Хм. А, ну да вы же из Америки... Вы, юноша, что-нибудь про генерал-лейтенанта Сикорского слышали?

   «Это не тот ли Сикорский, что вскоре станет главой Польского правительства в изгнании? Горячий патриот, кавалер тучи орденов, полководец и писатель в одном флаконе. А это, стало быть, один из его ближайших «однопартийцев». Вот так встреча. Мдя-я...».

   - Гм. Пока нет. Хотя вроде бы слышал чей-то отзыв о книге автора с похожей фамилией.

   - Все верно. «Будущая война» написана им в 36-м. А о самом генерале, вам что-нибудь известно?

   - Да практически ничего...

   «Гм. Кроме того, что он подмял под себя все польские силы за границей после сентябрьского разгрома, и вдобавок запер интернированного Рыдз-Смиглы в Румынии, не желая его видеть во Франции. И хотя тот сбежал обратно в Польшу, но там и погиб. Ну и еще о таинственной гибели пана Сикорского в 41-м».

   - И совершенно напрасно, пан лейтенант. Сейчас, в это трудное время, все поляки за границей должны объединившись в первую очередь думать о помощи Родине.

   - Вообще-то, пан капитан, я об этом думаю постоянно и безо всяких к тому призывов. Кстати, мы с другом едем в Торунь, чтобы вступить в Силы Поветжне....

   - Хм. Это конечно похвально... Гм. Но видно вас давненько увезли с Родины, и вы еще многого не знаете, юноша. А вам следовало бы знать, что маршал Рыдз не слишком-то жалует иностранных волонтеров. Его политика тянет всю нашу страну в пропасть. Слышали о недавней «военной тревоге»?

   - Вроде бы 23-го ждали нападения Германии, но так и не дождались.

   - Все так. Но германские войска у наших границ уже отмобилизованы. А вот наши готовы еще только наполовину. И до начала войны нам остались уже не недели, а дни. А Париж и Лондон все просят Варшаву не объявлять всеобщую мобилизацию до 31-го! Мерзавцы! А нам надо было полностью мобилизоваться еще весной, и сразу просить военной силы у Франции. Тогда они наверняка бы не смогли устраниться от помощи нам. За это лето бошей можно было бы уже разбить...

   «Елки палки! Так, оказывается, я тут зря перед французами распиналась. Знают они все о начале войны. Даже дата ее начала им и бриттам известна. Гм. Сами же ее и назначили. И раз уж немцы и словаки замерли «в низком старте», то только свистка сейчас не хватает. А польская мобилизация 31-го как раз и станет тем свистком. Мдя-я. И Польша еще потом вопила о неспровоцированной агрессии. Жесть! Как в том детском анекдоте про сверхнаглость - мол, это не ваш ежик убежал...».

   - Так что, мой юный пан лейтенант, еще неизвестно сможете ли вы сейчас вообще пересечь границу.

   - Границу-то мы пересечем, и на защиту Польши встанем. В этом вы, пан капитан, можете даже не сомневаться. А вот скажите, пан капитан. Неужели же Германия все равно бы напала, если б Польша, к примеру, прямо сейчас наоборот объявила бы о сокращении армии. И заодно призвала бы на свою территорию, для пресечения беспорядков и защиты интересов этнических немцев, ограниченный контингент международных сил под эгидой Лиги Наций? Каких-нибудь голландцев с датчанами...

   - Если бы вы не были американцем, то за такие слова, от любого поляка включая меня, вы могли бы получить в лицо наотмашь.

   «Этт, вряд ли. Здоровьечка не хватит у дедушки. Хотя я пенсионеров обычно не бью. Но, судя по всему, мы с ним в этой беседе добрались-таки до «пусковой причины» начала войны. Глубинные-то причины намного сложнее, а вот ответ на вопрос - почему же Польша все-таки «легла матрасом» под Швабию - довольно прост. Стратегия у них видать такая - покричать громко, помахать кулаками и сбежать с поля боя, в надежде на «большого дядю». Не хотели поступиться малым ради большего. Им бы у себя не скрытую мобилизацию проводить, и ждать геройские англо-французские войска, а тупо устроить с немцами переговоры об унии и время до зимы тянуть. Тут и осталось-то всего пару-тройку месяцев. И ведь тогда вообще войны могло бы не быть. Мдя-я».

   - Я все же повторю свой вопрос, пан капитан. А что бы из этого вышло? Представьте, что перед вами не американский доброволец, стремящийся на защиту Польши. А историк, пытающийся понять перспективы.

   - Честный поляк не должен даже думать о таком... Помимо урона престижу страны, ваш вариант привел бы к отставке всего правительства.

   - Разве это не приемлемая цена отложенной войны?

   - Позор не может быть приемлемой ценой. Хотя, будь война отложена до весны, шансы бошей на победу резко бы поубавились. За это время удалось бы скрытно увеличить армию вдвое и закупить недостающую технику и оружие.

   - Но Польша не может вот так сыграть, опасаясь урону своей чести. Ведь так? Я вас правильно понял?

   - Ваш вопрос риторический. И давайте уже, сменим тему...

   - И что же у нас с вами получается, пан капитан? Если вы, к примеру, идете с сыном ночью по улице и натыкаетесь на большую группу грабителей, которым, что ребенка убить, что сигарету выплюнуть. И вы как дворянин и офицер не станете от них откупаться, чтобы только сохранить жизнь своего сына, а смело броситесь в бой? Подавая мальчику пример доблести, и отлично понимая, что сына это может и не спасти...

   - У меня нет сына... И пока есть надежда, мы обязаны бороться! А с нами вместе и все цивилизованные страны!

   - Бороться или играть по чужим правилам? А если эти «цивилизованные страны» потянут с началом активных военных действий до зимы то, что при таком раскладе останется от нашей с вами Польши?

   - Вы что же едете туда, покончить жизнь самоубийством? Если судить по вашему настрою.

   - Нет, пан капитан. Я еду на родину предков, чтобы получить бесценный опыт войны против бошей. А впереди у нас с вами долгие годы борьбы за обуздание этих варваров. Но вот играть по чужим правилам я не стану. И пусть потом боши кричат про не рыцарские способы войны. С разбойниками, не связанными узами морали, нужно действовать безо всяких правил. И польские косинеры когда-то уже доказали эту истину...

   - Да-а, молодой человек. Мне, конечно, понятны и симпатичны ваша молодость и горячность. Но в сочетании с вашей же, расчетливостью и цинизмом... Я начинаю сомневаться, нужны ли Польше такие вот союзники.

   - Когда на счету у Польши будет каждый клинок, ваши сомнения сами развеются утренней дымкой. Честь имею, пан капитан.

   - Честь имею, пан лейтенант.

   Полеты продолжались. А в самом конце их с Анджеем ждал невообразимый сюрприз, но чуть раньше состоялся разбор этого напряженного летного дня...

***

   Давыдов старался быстро отвечать на немного нервные вопросы руководства. За предыдущую ночь он изучил переданные с курьером разведданные и дополнительно собранные уже в Союзе материалы по теме. Окончательные выводы еще рано было делать, но в целом картина начальнику управления перспективных разработок была уже ясна. Не ясна была лишь роль «Кантонца» во всей этой новой «петрушке». Но уши того мальчишки торчали из-за каждого вопроса ...

   - Вы читали в докладе о предполагаемых характеристиках того планера от двухвостого истребителя. Что скажете? Это ведь вы настаивали на покупках конструкций за границей. А тут вам такой подарок...

   - Товарищ народный комиссар. Этот планер, если он окажется ремонтопригодным, то действительно станет подарком. Если мы получим его хотя бы до середины октября, то сможем резко ускорить испытания новых реактивных моторов. И тогда первый полет мы сможем провести уже в ноябре. Я уже распорядился готовить для него облегченный «Кальмар-3». Шасси самолету можно сделать неубирающимся, для скоростей меньше четырехсот это не так важно...

   - Важно, чтобы полет прошел хорошо. Вот это важно, товарищ Давыдов! Катастроф нам тут не нужно. И не забывайте - вы отвечаете за результат... А что там у вас по дальним машинам?

   - В целом и эти сведения также подтверждаются. Проект ДБ-240 на основе «Сталь-7» очень сильно перекликается с проектом Мясищева, начатым СТО в начале этого года. Правда, Мясищев под ободряющими взглядами Туполева разливается соловьем о более высокой скорости своей машины и других преимуществах. Зато самого самолета у него еще и в помине нет...

   - И что, сможет он достичь этих пятисот семидесяти километров в час на высоте одиннадцать тысяч?

   - Смочь-то он сможет. Вопрос когда? Будут ли к тому времени готовы те моторы, под которые заложен этот проект. А с менее мощными особых преимуществ перед ДБ-240, скорее всего, не будет. А вот внедрять все это придется с нуля, и неизвестно на каком заводе. В общем, раньше 42-го ждать от Мясищева понятного результата будет чересчур оптимистично.

   - И что вы предлагаете? Я же вижу, что решение вы уже нашли. Говорите.

   - Есть вариант начать внедрять новшества проекта Мясищева сразу в опытной серии ДБ-240. В случае такого решения, конструктора нужно забирать из ОКБ-29 и переводить вместе с его бригадой проектировщиков на завод. Пусть они там заодно там над модификациями и развитием обоих проектов корпят. Вот тогда к середине 41-го можем получить некоторое количество достаточно совершенных дальних машин.

   - Насколько совершенных?

   - До Берлина и обратно они с парой тонн бомб точно долетят.

   - Раньше вы говорили о пяти тоннах!

   - На фронтовую дальность они могут, и пять тонн утащить, но такая боевая задача мало соответствует их цене и возможностям. Если только бомбежка стратегических мостов...

   - А вот это уже не ваш уровень, товарищ Давыдов! Что там с остальными параметрами?

   - Если мы прямо сейчас вернем Чаромского к работе с дизелями, то думаю, за год получим полуторатысячесильные дизели. А с такими моторами облагороженные Мясищевцами ДБ-240 смогут выжать почти ту же скорость, что и проект 102. С гермокабинами летать будут примерно на той же высоте. Ну и дистанционное вооружение будет не хуже. На мой взгляд, нужно объединять проекты.

   - Вы в этом уверены?!

   - Уверен.

   - А что нам с ДБ-2 делать?

   - Ну, его развитие РДД уже наглядно продемонстрировал нам, что из того проекта выжато далеко не все. В целом, та машина намного проще и дешевле Мясищевской и самолета Бартини. На скорости порядка пятисот ДБ-2 / РДД способен лишь в высотном разведывательном варианте. Применять же его на средних высотах, вероятно, мы сможем только ночью, а значит не на полную дальность. Поэтому лучше бы и, правда, заложить ограниченную серию высотных разведчиков для ВВС и авиации флота. Флотские машины, кстати, можно вооружить новыми управляемыми бомбами, и использовать в качестве дальнего рубежа обороны на морях. Там ведь скорости не главное. Впрочем, и ДБ-240 для этого тоже сгодится. А оснастку нужно восстанавливать там, где ее поломали для производства ДБ-3 Ильюшина. Его машина лишь слегка превосходит СБ...

   - Хорошо. Готовьте все эти решения. А что у вас там с Бергом? Вы, кстати, почему тогда именно о нем вспомнили?

   - Да после беседы с ракетчиками о системах радионаведения, вспомнилось, что похожие работы шли под его началом. Кстати, заявленные дальности обнаружения в 250 км по экспертному заключению этого специалиста, вполне достижимы. Правда «Редут-2» дотянуть до таких показателей удастся не скоро. Но Берг предложил несколько иную концепцию локатора, и берется закончить расчеты еще до декабря. К следующему лету мы сможем получить работающий образец.

   - Это радует. Вы хорошо справляетесь Михаил Аркадьевич. А как там ваш заместитель? Может он работать?

   Давыдов нервно сглотнул, но тут же, успокоился. Вопрос был явно без подвоха.

   - Гм. Товарищ Кравченко в целом достаточно образован...

   - Это я знаю. С отдельным очень важным направлением он сможет справиться?

   - Все зависит от сложности задачи, Лаврентий Павлович.

   - Атомная бомба... Вот, та задача, которую нам нужно делать. И делать ее, не затягивая. В вашем управлении сейчас слишком много всяких новых направлений. А уследить за всем вы один не сможете. Что скажете?

   - Я думаю, если ему дать трех толковых заместителей по научной части, то... То должен справиться.

   - Зачем именно трех?

   - Это чтобы он, как руководитель понимал, врут они ему втроем, или уверены в успехе своих предложений. Одного советчика для этого, скорее всего, не хватит, два могут разругаться в пух и прах. Ну, а трое вряд ли смогут врать ему полностью согласованно... Правда, эту работу, в силу ее научной неопределенности и отсутствия промышленного задела, всего за пару лет им точно не переделать. Первые результаты у них будут не раньше 43-го.

   - Главное, чтобы эти результаты были. И чтобы всякие там Ферми и Силарды слишком далеко не обогнали нас. Хорошо. Вы свободны, товарищ Давыдов. Все документы должны быть у меня на столе через два дня. Идите.

   Машина увозила наркома в Москву. Результатами этой проверки он в целом остался доволен. И хотя хотелось намного большего, но было ясно, что серьезная работа идет. И что Хозяин получит долгожданные ответы на свои вопросы...

***

   Напряженно вглядываясь в заросли акаций по обочинам дороги, Зарубин осторожно вел арендованный «Ситроен Траксьон Авант» с торчащими из его заднего окна длинными рыболовными снастями. А в его зеркале заднего обзора, натужно дымя боковой выхлопной трубой, маячил грузовой «Рено». В переполненном кузове фуры покачивался типичный набор для переезда с квартиры на квартиру семьи какого-нибудь зажиточного инженера или служащего. Поверх едва заметных за высокими бортами длинных фанерных ящиков, взгромоздился комод, с ним пара вычурных темного дерева этажерок, связки книг и даже огромная кадка с большим похожим на пальму комнатным растением. Этим хмурым утром, проезжающая по улицам миникавалькада смотрелась вполне естественно. Даже в тоскливых взглядах постовых жандармов, клюющих своими носами на перекрестках Руана, не блеснула в отношении машин искра опасного интереса.

  Зарубин пропустил грузовик вперед и занял позицию на повороте. Отсюда можно было заранее увидеть чужие машины. Впереди у причала стоял неказистый и чумазый пароходик. Если агент Коминтерна их не подвел, то загруженные на борт этой «лайбы» части выкупленного на свалке планера (Анрио-115) уже через несколько часов окажутся на борту советского теплохода «Кооперация», недавно вышедшего в нейтральные воды, и неспешно развернувшегося в сторону датских проливов.

  Разведчик заново привыкал к Франции. То, что их с Лизой, наконец-то, снова выпустили на задание, было хорошим знаком. Значит, начатая в 37-м на Родине безумная «охота на ведьм» заканчивается, и уже можно снова выстраивать сеть и налаживать разведывательную работу. Василия Михайловича немного напрягал их нынешний временный куратор. Этого человека, он уже несколько раз видел, и в наркомате, и в тренировочном центре. Как-то раз Зарубин попытался расспросить о нем одного сослуживца, но тот, сильно взбледнув с лица, отделался пустыми фразами. Уже одно это свидетельствовало о жуткой законспирированности «таинственного незнакомца», или о его высоком чине в наркомате. Зарубин думал бы так и дальше, если бы не та странная сцена с Берией и Фитиным. На которой оба столь характерно косились на этого «темного» товарища, что сразу появилась мысль о его внешнем по отношению к НКВД происхождению. Но сейчас все это было уже не важным. Главное, началась заграничная работа. И, хотя предыдущее задание на проверку того молодого парня «выстрелило вхолостую», но это тоже была нужная Центру работа, и Зарубины ее выполнили, как и любые задания до этого.

  А проверяемый ими парень оказался очень странным. Когда его усадили на стул и, привязав, дали понюхать нашатыря, он сначала резко напрягся, а потом сразу успокоился. С этого момента его не заботил упертый ему в затылок ствол. Судя по всему ничего-то уже ему не было страшно. Отвечал он как-то уж слишком расслабленно и спокойно. Будь у них задание разговорить его на каком-нибудь светском рауте «Вардо» бы узнала о нем все... Ну, или почти все. Но, вот на том обрыве парень уперся жестко, и сразу очень ясно дал понять, что разговора с ним не будет. И Зарубину почему-то показалось, что «Длинный» знал об этом заранее. А смерть мальчики вышла бы красивой, будь все взаправду...

  Кстати, эта «абрекская кража» купленного за гроши планера, тоже была очень странной. Это явно было не главным заданием Арфлерской группы, но «Длинный» почему-то запретил использование всех легальных способов отправки груза в СССР. Значит, и тут была какая-то тайна. Но к разным тайнам советской разведки чете Зарубиных было не привыкать.

  А вскоре всю их нынешнюю троицу ожидал тот благотворительный бал, в который умудрился вляпаться тот недавно проверенный ими мальчишка «Кантонец». И еще он зачем-то очень настойчиво советовал прямо на балу наладить постоянный контакт с белоэмигрантами. Впрочем, там-то действительно проглядывали интересные перспективы. Но до бала оставался всего один день, а ничего еще не было готово. Зарубину даже пришлось искать пилота на замену для продолжающихся полетов на «Поте-25», когда оба мальчишки-пилота уехали на целый день по своему заданию. Но всяких разных дел и без этого было еще слишком много, и все их было не переделать. Вот поэтому «Вардо» взяла на себя самое сложное - организацию серии мелких контактов с организаторами бала от имени сразу нескольких меценатов. Меценатов пришлось привлекать из имевшегося с 37-го года резерва. Со своей работой «Вардо» должна была справиться. Ну, а Зарубин сейчас делал свою часть работы. Он снова взглянул на причал, пароход уже по-контрабандистски тихо (без гудка) отчалил, и на малом ходу уходил в сторону открытого моря...

***

  При подведении итогов тренировочных боев даже майор Будин признал подготовку «янки» недурственной. После завершающего совместные учения аперитива, чешские пилоты пожали «американцам» руки, похлопали их по плечам и, договорившись обязательно встретиться до их отлета в Польшу, уехали на двух авто в сторону Парижа. А Павлу и Терновского ждал настоящий сюрприз. Розанов хранил интригу до самых дверей расположенного в полукилометре от базы ангара. Когда же створки открылись, Павла непроизвольно выдохнула.

  - У-у. Ну, Константин Владимирович! И откуда тут взялась вся эта... гм... «эклектика»?

  - Они тут уже скоро год. Партия 511-х Двуатинов строилась для Китая. А вот эти два аппарата, переделывались в прошлом году, в качестве тестирования возможностей модернизации того проекта. Шасси, как вы уже заметили, наполовину убирается вперед в обтекатели центроплана. Если истребитель сядет «на живот» с убранным шасси, то повреждения будут минимальны.

  - Это сделано с намеком, что в Китае мало толковых аэродромов и садиться придется, где повезет? Хм. А почему они хранятся тут в Шербуре, а не у вас в Виллакубле?

  - Наверное, потому, что инициатором их доработки был Шербурский центр технической приемки представительства Чан Кай Ши во Франции. Здесь их уже облетывали несколько наших испытателей и пара китайских пилотов. Но, как видите, идея пока не нашла применения. В этом году китайцы крутятся уже вокруг более современных моделей. А вот для вас скорость в 435 километров, я думаю, будет вполне достаточной. Ну, так что, Адам, вы довольны сюрпризом?

  - Еще спрашиваете?! Мы тут с Анджеем уже готовились воевать, на чем придется. Хоть на старых 52-х «Ньюпорах». Кстати, наши ускорители еще немного поднимут характеристики этих машин, и вот тогда уже я не завидую бедным «бошам». Ну, а завтра я вам, Константин Владимирович, покажу то, что обещал, и вот тогда уже вы останетесь довольны, что не прогнали меня с глаз долой.

  - Ну, показанные вами фото испытаний уже и так поражают воображение. Хотя увидеть все это вживую совсем не то же самое, что и услышать. Все-таки решили лететь в Бурже на своем «Поте»?

  - Привыкать к другой машине у меня уже нет времени. К тому же в Арфлере я даже немного погонял с ускорителем, по полосе и в паре полетов, правда, пока без включения зажигания.

  - Да-а. Я вижу, что настроены вы крайне серьезно. Другой бы на вашем месте, собираясь на войну, наверное, попытался урвать хотя бы, капельку мирной жизни, а вы словно бы уже весь там. Летаете вы, конечно, замечательно, но зачем же, вот так прямо-таки на износ выкладываться?

  - Чтобы как раз урвать, ту самую капельку мирной жизни, пан капитан.

  - Странный вы человек Адам.

  - Да, уж какой есть...

  Розанов ушел в штаб авиабазы, а Павла и слегка ошарашенный новостями Терновский остались тщательно изучать законсервированные аппараты. Сейчас их отделяли от владения этими машинами только завтрашние испытания ВРДК. А от самих «подарков» совсем скоро будет зависеть уже их жизнь. Пилоты это понимали, поэтому осмотр шел с пристрастием. Когда Павла окончательно убедилась в своей новой «влюбленности», у Терновского еще оставались сомнения...

  - Ну как, Анджей!? Нет, ты глянь, а? Одна лишь кабина у этой «зверюги» уже сплошной шик. Швейцарские прицелы WILD, ультрафиолетовая подсветка приборной панели. А по моей просьбе нам еще специальные тонированные светофильтры на шлемы из тончайшего затемненного родоида сделают. Красота. Кстати, мы с тобой и парашюты свои можем брать, они тут к спинке прилегают, а не снизу как мы привыкли. Ну, так, как тебе наши будущие «рысаки»?

  - Вот эти полутрупы? А моторы их где?! Это ж пока скелеты, а не машины!

  - Тьфу ты! Вот пришел поручик Терновский, и опять все опошлил...

  - Слушай, ну чему тут нравиться?! Мы же летали «там» на почти таком же. Сырое полено!

  - И хорошо. Хрен зажжешь его. Это я шучу. Но нам сейчас именно эти машины подходят лучше других.

  - Да, почему это именно эти?!

  - Дальний спортивный перелет на полностью современных боевых машинах нам никто не разрешит. А вот на этих только в путь.

  - Ты хочешь лететь в Польшу прямо отсюда на этих гробах?! Псих.

  - Успокойся дружище. Это самый короткий и самый безопасный путь. Довезти их до Гданьска и Торуни в разобранном виде, нам точно никто не даст. Немцы фактически блокировали Польшу...

  - Бред. Они еще в воздухе развалятся до первого боя в таком дальнем перелете...

  - Ну, какая же ты все-таки вредина-то! В каждый чугунок тебе, понимаешь, плюнуть нужно. Все бы тебе вот так сразу... Нет, чтобы сначала просто порадоваться за то, что хотя бы не «безлошадными» в Польшу едем. Ведь сказочными машины станут! Никакой Loire-46 за ними не угонится и даже их не перевиражит, а про польских П-11 я и не говорю уже. Ну, и с «мессерами» мы на них нормально «в догонялки» сыграем.

  - Ой, ли?! Не верится мне... И чего это в них такого особо «сказочного»?

  - Э-эх! Фома-то ты не верующий, товарищ шляхтич. Ты их полуубирающееся шасси фирмы «Поте» видел?!

  - Ну, видел. И чего?

  - «И чего». Угу... «Видел он». «И того». Они же с ним сядут хоть на покосы, хоть на пашню!

  - На пузо?

  - На пузо. Трехлопастному винту «Ратье», конечно же, кирдык при этом, а вот самолету ни хрена. И это еще не все. С современными рядными моторами они ведь пятых и десятых «ишаков» точно догонят. А на вираже и «чижу» едва-едва уступят.

  - Угу. Как же, «догонят» они. Где ты сами моторы-то возьмешь, мечтатель!

  - Все-то ты пан шляхтич проспал у нас. Мдя-я. Розанов нам с тобой целых две девятисотсильные «Сюзы» выбьет. Ну, если, конечно, и вправду завтра показ нашего «Цветка» нормально пройдет.

  - Гм. Всего за один наш «чахлый цветочек», два мотора, которые у них тут сейчас почти на вес золота?! Что- то мне не верится. Ну, допустим, даже и дадут нам. «Сюзы» это, конечно хорошо... А вооружение?! Небось, пару здешних MAC-34, на которые в Польше хрен потом патроны найдешь ...

  - Один моторный в развале цилиндров и один синхронный «Гочкис» 13,2мм. Ничего так, сойдет? Или ты тут опять своим благородным носом крутить будешь?!

  - А почему не пушки?

  - Розанов готов был найти для нас даже пушки старых моделей. Но я со своей жабой смертельный воздушный бой выиграл.

  - И зачем?! Адам! Зачем ты наши шансы на победу в воздушных боях уполовинил? Ты хоть...

  - Побываешь на настоящей войне, ты мне еще потом спасибо скажешь. Этих-то «Испано» в Польше всего несколько десятков на новых П-24 стоят. Ни патронов толком, ни запчастей ты к ним днем с огнем не сыщешь. А вот к почти таким же, как и наши только зенитным «Гочкисам» 13,2 мм всяко чего-нибудь да найдётся. Кстати детали синхронизаторов к синхронным «Браунингам», которых ставили на китайские «Девуатины» мы тоже на всякий случай с собой захватим.

  - Угу. «Чего-нибудь да найдется». Ладно, не до конца убедил. И что еще ты им на этот раз за все вот это продал?

  - Все-то тебе расскажи... Ладно, слухай сюды, соратник. А рассказал я им, что якобы мы там у себя в Штатах разнесенное дюралевое бронирование из толстых листов применяем. Если на те же Loire-46, к примеру, на пузо повесить строенные бомбодержатели для шести мелких бомб, и обшить ему фюзель с боков дюралем, то... То, в общем, когда немцы на Францию полезут, эта «беда» шныряющая над дорогами может сильно им удовольствие от прогулки подпортить. Неплохой штурмовик из него может выйти.

  - И чего это ты вдруг о «шерамыжниках» вот так шибко беспокоиться стал?

  - Гм. А сам не догадался еще? А, ну да, ну да... Ты ж у нас «стойкий борец» за наше дело. Тебе всякие там временные попутчики, и даром, и с деньгами не нужны... А ведь, как не крути, Анджей, «франки» часть военной ноши с нашей Родины снять могут. Что ты там себе рожу кривишь?! Или тебе уже совсем все равно, сколько дивизий против нас Гитлер выставит?!

  - Может, вообще выставлять не станет. Пакт же подписали...

  - Мдя-я. По политической истории тебе твердая тройка с минусом... Увы, но мечтатель, из нас двоих остался только один. Да и тот со шляхетскими корнями. Жаль, что вот того CAO-200 нам не дадут. Он, как и «Девуатины» сюда на совмещенные с войсковыми испытания был отправлен, но его еще не списали. А какая была бы машинка! 550 км в час!!! Э-эх! И это всего с 860-ти сильным мотором! И пушка с парой пулеметов. Да-а, жаль, что нельзя и его у них подрезать. Ну да ладно.

  Перед сном измученные тяжелым летным днем, но довольные собой, разведчики, успели сделать подробный доклад о «Шербургских полетушках» Голованову. На просьбу последнего «еще поговорить», Павла твердо заявила, что вот это уже под его ответственность. И если завтра не выспавшийся «американец» попадет в аварию на испытаниях ускорителя, то Александр Евгеньевич, может не сомневаться, что же стало тому причиной. На это личному пилоту Вождя пришлось, нехотя, согласиться, и отпустить «в люлю» своего буйного агента, а Павла тут же провалилась в благословенный сон без сновидений...

***

  Суровый офицер с артиллерийскими петлицами попросил Павлу на ломанном английском отогнать самолет подальше от ракетной станции, на другую сторону полигона. Пришлось, пожав плечами, подчиниться. Поэтому проходивших рядом, тренировочных пусков составных ракет Дамблана, она так и не увидела. В Бурже моросил мелкий дождичек, но отказываться от демонстрации было поздно. Будущее вместилище всемирного авиасалона, сейчас предстало в виде раскисшего от дождя не особо крупного городишки с разбросанными недалеко от полигонов корпусами и мастерскими Пиротехнической школы.

  Осознавая всю «огненную немощь» своего ускорителя, Павла и ее помощники перед вылетом из Арфлера максимально облегчили самолет, сняв с него все лишнее. Даже дублирующее управление и кресло обучаемого были демонтированы. А в сам момент показа и в топливном баке аппарата плескалось топлива лишь минут на двадцать полета. Внизу группа людей, задрав головы, взирала на демонстрацию возможностей «заокеанского изобретения». Перед полетом, Павла специально договорилась с Розановым, что все разговоры и знакомства должны быть перенесены на «после показа». Испытатель хорошо понимал переживания своего стихийного коллеги, и организовал все так, что нормальной подготовке к вылету ничто не мешало.

  Сейчас этажерка «Поте» перешла в набор высоты, и Павла, наконец, включила «недотюльпан» на полную мощность. Ускоритель, судя по ощущениям, едва-едва выжимал килограммов пятьдесят-шестьдесят. Это было примерно вдвое меньше второго «Тюльпана». Ожидать серьезного ускорения скорости с таким мотором, да еще и на допотопном биплане, было глупо. Поэтому «огневой набор высоты» оказался лучшим решением для показа. По вариометру скороподъемность машины выросла примерно в полтора раза. После посадки раскрасневшегося пилота обступили с англоязычными поздравлениями недавние зрители...

  - Знакомьтесь господа. Это и есть наш сегодняшний триумфатор, мсье Адам Моровски из Америки. И вы Адам, знакомьтесь. Генерал Шамисо, как раз курирует подобные технические новшества. И патронирует наш Испытательный центр, а заодно и полигон Бурже. С ним капитан Дестальяк. А остальные присутствующие здесь, представляют профильные вашему изобретению компании. И не беспокойтесь, с каждым из них заключено соглашение о соблюдении ваших авторских прав и сохранении тайны. Все документы вы получите перед отлетом в Арфлер.

  «То-то я гляжу, что где-то я уже видела эту лощеную физию. Угу. Значит, и британцам он наверняка скоро все растреплет. Да и на здоровье. Пусть они и окучивают этот технический тупик с упорством идиота. А мы тем временем, себе тут и там «имя» заработаем, а потом их же европейские успехи уже нашим и сольем...».

  - Я рад знакомству господа. Бонжур, мсье генерал.

  - Мы тоже рады. Нам понравился ваш полет лейтенант. Мы тут с капитанами примерно оценили мощность вашего ускорителя в сто пятьдесят сил. Блестящий результат! Если учесть из чего и в какие сроки вы его сделали, а также вес самого агрегата. Так что, если надумаете поступить в технические части французских ВВС и даже в СЕМА, то капитан Розанов поможет вам меня найти. И имейте в виду, юноша, в Америке ваш успех потребует куда больше усилий.

  - Благодарю вас, мсье генерал. Я буду помнить о вашем щедром предложении.

  - Доброго вам дня, юноша. Разрешите и нам выразить свое восхищение вашими успехами. Между прочим, по рассказам мсье Розанова, вы казались нам значительно взрослее...

  - Да-да, мсье Моровски, инженерные таланты в столь юном возрасте это редкость. Но вы нас сегодня сумели удивить.

  «Далась им моя молодость! Тоже мне, аксакалы. В своем старом теле я бы кое-кому из вас в матери годилась. Гм. Ох, уж мне эта французская болтливость...».

  - Не смущайтесь Адам. Это представители фирмы «Рато», мсье Анексионнас и мсье Гильбер. На турбинах и компрессорах они, образно говоря, «собаку съели», оттого и глядят на вас с иронией.

  - Рад знакомству, мсье. И с вами, мсье. А молодость это ведь недостаток, который проходит с годами.

  - Ха-ха! Вижу, вы и впрямь юны лишь внешне, но, однако, мудры не по годам.

  - Надеюсь и дальше не разочаровать вас.

  - Ваши таланты бесспорны, так что дальнейшего не опасайтесь.

  - А это мсье Леруа из Общества по производству авиационного оборудования.

  - Рад знакомству, мсье.

  - И я рад этой встрече, мсье Моровски. А мы сегодня увидим какие-нибудь расчеты?

  - Кое-чем я смогу с вами поделиться. Но вы должны понимать, что есть ведь и сведения, составляющие коммерческую тайну...

  - О, да-да! На все ваши секреты мы сегодня и не претендуем...

  - А это представитель фирмы «Турбомека», мсье Шидловский. Жаль, что его коллега мсье Планиоль не смог приехать...

  Когда эта утомительная церемония знакомства, наконец, завершилась, Павла приступила к согласованному с центром сливу всей этой инженерной братии дезинформации под видом научного доклада. С ее слов смотрелось все так, будто бы наиболее правильным путем развития реактивных двигателей является как раз путь комбинированных установок. Что попытки создать мотор совсем с нуля без использования надежного поршневого мотора, обречены на долгие годы отработки технологии. Между тем, вот он способ достичь высоких и даже сверхзвуковых скоростей! Простой, относительно дешевый и избыточно эффективный... Не все было принято слушателями на веру. А разгоревшаяся вскоре дискуссия сильно взбодрила «консилиум». Больше половины инженеров полностью согласились с доводами докладчика, а их оппоненты упирали на множество технических трудностей реализации, и преимущества кажущихся им более простыми жидкостных и прямоточных конструкций. Дальнейшее обсуждение, шедшее почти целиком на французском, Павла благополучно пропустила мимо ушей...

  Приятным исключением стала недолгая индивидуальная беседа с инженером Анексионнасом из «Рато». Инженер с энтузиазмом помянул собственные работы по разработке полностью турбореактивного двигателя. Пока до реализации этого проекта в металле дело еще не дошло, но ему рисовались вполне радужные перспективы.

  - Вы правы, еще одна ступень необходима такому мотору. И мой вам совет, мсье. Убедите руководство вашей фирмы перевести часть активов во французские колонии. Если начнется большая война, то именно там ваша работа не будет разрушена. А на новом месте вы сможете уже сами возглавить разработку перспективного боевого реактивного двигателя. Году к 43-му у вас наверняка появится уже полностью реактивный мотор, который можно будет ставить на самолеты, и вот тогда...

  - Если бы все было так просто, мон шер. Фирма работает в основном для флота. Вспомогательные турбины, водоотливная техника. Для авиации мы делаем только компрессоры и нагнетатели. Вся наша клиентура здесь в Европе. Поэтому ваше предложение просто финансово невыгодно.

  - Если разбомбят ваш завод, выгод будет еще меньше... Может быть, тогда Швейцария? У них ведь вечный нейтралитет, никто не станет их бомбить. Стоит кому-то к ним сунуться с танками и пушками, как «банкиры» перекроют золотой кислород любому агрессору.

  - Не знаю, не знаю. Франции пока никто не угрожает...

  - Понятно. Не верите мне...

  «Какие же они тут все еще непуганые. Ведь через полгода - год немцы их самих заставят делать ТРД и пульсирующие моторы уже для себя. Мать же в детсад! Как обидно! А этот талантливый «глухарь» аж на три года вперед тут, понимаете ли, планы строит. Мдя-я. Вроде бы даже на каком-то французском моторном заводе в конце войны выпускали свои реактивные БМВ. Может даже и на его «Рато». Точно глухари они непуганые...».

  Остальные собеседники выражали свои бурные восторги, но о своих успехах хвастаться не спешили, отделываясь общими фразами. А мьсе Шидловский, тот и вовсе глядел на «демонстратора» с каким-то легким подозрением во взгляде.

  - Мсье Моровский. А еще, каких успехов здесь во Франции вы уже успели добиться? И чем вам довелось заниматься в Испытательном центре аэронавтики и в Шербуре?

  - Да вот, только и успел рассмешить аэродромный персонал исполнением польских песен. Ну, еще удалось провести несколько тренировочных вылетов для отработки воздушного боя на французских истребителях. Гм... Покатал детишек в Арфлере. Остальное даже не стоит упоминания.

  - Не скромничайте. Я слышал, что вас даже звали работать в СЕМА. Это правда?

  - Сейчас мне немного некогда, но интересные предложения я обычно не забываю. Так что, кто его знает...

  - Желаю вам успехов в ваших поисках. И передайте от меня привет вашим родителям.

  - И вам успехов, мсье Шидловский. Только привет ваш я передам еще очень не скоро... мои родители умерли.

  - Простите. Всего вам доброго.

  «Пока-пока, господин хороший. К гадалке не ходи, из белоэмигрантов ты. Крутишь вон носом, чем-то шибко не нравлюсь я тебе. Видать, чуешь ты своим классовым чутьем мое пролетарское происхождение. Чуешь... Даже аппетит вон пропал у бедняги. Хм. А вот нам добродушным «американским парням польско-немецкого происхождения» с разбега плевать на такие твои подозрения. Так что страдай ты не перестрадай «дружок», а мы тут свое дело сделаем, и снова с Анджеем в туман уйдем. И ни черта-то ты со своими подозрениями сделать уже не успеешь...».

  После обеда, когда титулованные гости, наконец, разъехались, состоялась встреча, завершающая сделку с испытательным центром. Принадлежащий американцам «Поте-25», вместе с секретным ускорителем окончательно перекочевал в закрытый ангар Пиротехнической школы. В Арфлере этот самолет должна была временно заменить другая двухместная машина. А уже ее было обещано вернуть ВВС непосредственно перед отлетом в Польшу. Перелет «добровольцев» в Польшу также был спланирован совместно. Павла поделилась с местным авиационным начальством своей идеей дальнего перелета прямо из Шербура, и сначала натолкнулась на стену скепсиса. Все-таки для этого, помимо трудностей с монтажом подвесных топливных баков, пришлось бы четыре-пять часов лететь на одноместных машинах над морем по неизвестному маршруту. Большинство советчиков стояло за доставку по железной дороге. Но Павла отсутствующим в этом теле «плодовместилищем» чувствовала, что все прочие варианты имеют еще меньшие шансы на успех. Перед самым вторжением, ни по суше, ни по морю, немцы не пропустят в Польшу никакого оружия. Уж тем более боевых самолетов! Дилетантом от разведки и по совместительству опытным боевым пилотом, угроза перехвата над морем и побережьем была оценена как незначительная. Особенно если лететь в ночь перед рассветом на высоте тысяч семь. Высота была нужна, чтобы при обрезавшем двигателе, на одних только запитанных от аккумулятора ВРДК, тянуть, сколько уж там получится, до ближайшего берега. Самым трудным в этой авантюре ей казался выход над Балтикой точно на курс в сторону Гданьска. Но, как раз с этой проблемой ей и обещали помочь. Французы готовы были обеспечить добровольцев двухмоторным лидером сначала до мест промежуточных заправок в Амстердаме и Копенгагене, потом до места расставания в районе острова Борнхольм. Дальше пара «авиаторов-спортсменов» должна была лететь по компасу до самой Торуни. Весь перелет должен был занять порядка двенадцати часов, из которых на чистое летное время приходилось около восьми.

  Простились тепло. Павла пригласила всех свободных от службы офицеров на завтра посетить благотворительный бал в Гаврском шато «Ле Галлиас». Майор Корнильон-Молинье подарил «триумфатору» заготовленный им для этого случая морской цейсовский бинокль. А бывший командир «Группо интернасьонале» Жорж-Андре Мальро подарил бутылку настоящего «Курвуазье» 1930-го года, и дал адреса своих испанских знакомых проживающих в Польше. На этом и расстались. От Бурже до Гавра Павлу унес попутный трехместный «Латекоэр». Август неумолимо заканчивался в Европе...

***

  Стоя под окнами дворца, с неумело прикуренной сигаретой, имитирующей уважительную отмазку от стандартных претензий «почему же вы не танцуете», Павла ощущала себя Золушкой из мультика, которая в этот раз благоразумно отказалась от подарков своей «магической крестной». Она заметила, как допрашивающая ее недавно на краю обрыва женщина, одетая сейчас в стиле жены какого-нибудь дипломата о чем-то увлеченно беседует с французским полковником, и понимающе хмыкнула. Уж этот-то шанс для расширения своих оперативных контактов советская разведка точно не упустит. А по залу все кружились пары. Павла грустно вздохнула...

  «Вот она, моя последняя танцплощадка... Не так я себе это представляла. Совсем не так. Нет тут томных харьковских и житомирских «красавиц». Чур, меня, чур! Век бы их не видеть. А вместо привычных моему уху довоенных вальсов звучат какие-то часто совсем уж незнакомые мелодии. Танцуйте люди, танцуйте. Используйте песчинки утекающих довоенных минут. А Андрюха-то аж светится от счастья, как его прет-то своей танцевальной продвинутости... Пусть себе резвится мальчуган...».

  Наморщив нос, она недовольно покосилась на зажатую между пальцев сигарету. А благотворительное шоу катилось своим чередом. Потом американскому гостю, в своем, специально приобретенном в Баффало для таких вот случаев, парадном американском мундире, пришлось помелькать в толпе офицеров. Каждый раз, стараясь не попасть под стремительные «атаки» Сониных манекенщиц. В фойе были развешаны фотографии детей из детских домов. Народу в довольно просторном зале дворца собралось немало. Обе инициаторши этой инсталляции знали толк в рекламе зрелищ. Было и множество фото счастливых мордашек, выглядывающих из кабины «Поте». А любопытные приглашенные могли даже внимательно рассмотреть любительские декорации к давно закончившемуся спектаклю. По счастью Павле не пришлось лицезреть то зрелище, шедшее на французском. После Харькова некие театральные струны, конечно, проснулись в ее душе... Но тупо глазеть на любительские «кривляния» и французские завывания театральных энтузиастов ей было бы невыносимо.

  Перед самым спектаклем приехала небольшая группа венгерских гостей, и Павла вместе с Розановым, с радостью приняла участие в нежданном аперитиве. Капитан тут же намекнул ей, что без соответствующей психологической обработки подпускать этих ребят к чехам чревато большой дракой, ведь совсем недавно эти страны воевали между собой. Поэтому Павла снова взяла на вооружение свое ораторское искусство. Оживленная дискуссия с венграми о достоинствах и недостатках конструкций Северского, принимаемых сейчас на вооружение в Италии, и планируемых для закупки венграми шла успешно. Но на этом ее запас везения, увы, закончился, и полностью отвертеться от бального вечера мсье «чемпиону» все-таки не удалось. Дамокловым мечом над ее головой висел ужас возможного участия в «танцевальном многоборье», но тут ей пока удавалось ловко увиливать...

  - Вот вы где, неуловимый пан «мастер на все руки». Среди чешских и французских пилотов ходит стойкий восторженный слух, что сбить вас можно только целой эскадрильей. Это правда?

  - Пустые наговоры...

  - Да неужели?!

  - Я вижу, Вера Аполлоновна, вас можно поздравить? Ваш вечер удался на славу.

  - Не без вашей помощи, дорогой Адам. Соня прожужжала мне все уши похвалами в ваш адрес, за приглашение этих бравых чехов. И как это мы сами про них забыли. Зато венгров нашел Николя...

  - И хорошо, что про них вспомнил только я. А то тут могли бы выйти некоторые неприятности...

  - В каком это смысле?!

  - Ну, Вера Аполлоновна... Вам ведь, наверное, недосуг помнить, что во Франции кроме чехов, эмигрировавших от немецкого засилья, могут ту же военную форму носить и словацкие офицеры. А два вот таких, еще недавно единых полюса, разорванные центробежными силами политики, теперь отталкиваются друг от друга с мощнейшей силой антипатии.

  - Вы очень образно рассказываете об этой трагедии. И, пожалуй, вы все же правы. Могло выйти неловко. Кстати ко мне уже подходил Константин Владимирович по такому же поводу относительно друзей Шандора...

  - Не грустите. Вы ведь хозяйка этого вечера. И пока на вашем лице мелькает улыбка, вечер останется добрым.

  - Мм... А почему это вы сами не танцуете Адам? А-а? Довольно уже прятаться! Разве вам тут у нас не уютно?

  - Уютно. Только, Вера Аполлоновна... я не привык к такому уюту. За океаном моим привычным кругом общения были не слишком-то приятные для вас компании автомехаников и прочей мастеровщины.

  - Хм. Пустые отговорки. Придется мне самой взяться за ваше введение в Свет.

  - Вера Аполлоновна, помилосердствуйте, я ведь травмирован на последней гонке! Поэтому убедительно вас прошу, и даже умоляю - никаких танцев! Я вообще-то и танцевать-то не умею...

  «Угу. Аккурат, на всю голову травмированная я. Как там, у классика было - «Отпусти за границу государь-батюшка, головой я немощен...». Кстати, умолять-то было, ну, совсем, не обязательно... даже и в шутку. Девчонка она не глупая, и уже все поняла - «клоунада» тут не пройдет...».

  - Вы снова изоврались, мон шер. Ладно, уж. Так и быть, живите себе «инвалидом», пан затворник. От танцев я вас так и быть спасу. Но вот с теми дамами вам придется провести остаток вечера. Справитесь с заданием?

  - А у меня есть выбор?

  - Вот-вот. До этого дня вы были слишком самостоятельны для столь молодого юноши. Видно, вам прежде очень не хватало родительского пригляда. Но сегодня мы это ненадолго исправим. Этим вечером за вас все решения принимают те, кто кое-что понимает в придании лоска таким вот молодым офицерам...

  Через несколько минут Павле пришлось париться в своем американском парадном мундире, развлекая беседами на английском ровесниц своей предыдущей реинкарнации. А Терновский в таком же мундире продолжал блистать и очаровывать дам. Причем блистал он, как собственным шляхетским блеском, так и отраженным блеском своих шикарных партнерш. Пан Анджей оказался изрядным танцором, и наконец-то хоть в чем превзошел своего напарника. Павла искренне порадовалась за парня. А то ежедневное созерцание его хмурой физиономии даже её загоняло в глубокий минор. Но вскоре и ее меланхолия завершилась. Причиной стало чрезвычайно брутальное поведение одного сильно подвыпившего лейтенанта флота, позволившего себе прямо на глазах у дам задираться с пилотами ВВС. Усилиями, тут же покинувшей своих собеседниц Павлы, до дуэли в стиле историй Дюма, и тут не дошло. Шипящий от боли в заломанном мизинце, и мечущий глазами искры буян, был с очаровательной улыбкой препровожден своим «американским визави» сначала до выхода из дворца, а затем и до летнего парка, где был безо всяких дуэльных правил быстро вырублен и нежно усажен в парковой беседке. А до отлета в Копенгаген пошел уже последний отсчет...

***

   Павла переключила запасную рацию, на волну Варшавского радио. Из динамиков лилась какая-то новая незнакомая композиция Ежи Петербургского. Запасное радио она выбила у Розанова для связи с «землей». А то, кто их там знает этих пшеков. Но каждый килограмм груза отдавался сейчас в штурвале тугим управлением и лишними метрами взлетной дистанции. Самолеты были зверски перегружены не только топливом, и наспех смонтированными и замаскированными под дополнительные топливные баки ВРДК. Все свободные отсеки фюзеляжа были загружены запчастями, запасным боекомплектом и даже небольшим набором инструментов. От полосы в Шербуре «Девуатины» специально оторвались после полутора километрового пробега. На счастье добровольцев, ни в Амстердаме, ни в Копенгагене аппараты не проходили таможенный досмотр. Встречавшие их там после пробега улыбчивые французские господа своей военной выправкой живо напоминали американцам цвет Шербурского летного воинства. Получасовая заправка, быстро сметенные с расстеленной прямо на крыле клеенки бутерброды, запитые кофе из термоса, и снова взлет над загорающимися огнями городов и деревень вечерней Европы. Снова два «спортивных истребителя» невоенной желто-золотистой окраски, с рекламными надписями и странными изображениями красных птиц в ярко-синих кругах на крыльях, бороздят пока еще совсем мирное небо.

   Впереди машин «спортсменов» чуть покачивая от болтанки крыльевыми габаритными огнями, идет себе в ночном небе Bloch MB.160, сменивший над Копенгагеном, летевшего с ними от Шербура лидера «Поте-62». На двухстах девяносто километрах в час полет кажется ленивым и неспешным. С учетом экономии топлива так оно и есть. Стараясь не заснуть, Павла прибавила громкости приемника. Мысли снова метнулись к последнему инструктажу Голованова. Монгольский приятель снова смотрел на них с задумчивым сомнением, а в голосе его звучало искреннее беспокойство.

   - Эту часть внедрения вам придется вести без нашей поддержки. В Варшаве и во Львове наши люди вас найдут, а вот в Торуни связи не будет. Поэтому я очень прошу вас, товарищи, не увлекаться. Война уже на пороге. Даже странно, что ваш прогноз снова сбывается, товарищ Адам. Честно говоря, я уже и забыл, когда вы ошибались.

   - Ну, так и хорошо, раз все идет по плану, Александр Евгеньевич.

   - А новых разведывательных задач на территории Польши нам разве не поставлено?

   - Хватит вам, товарищ Анджей, и тех задач, что предусмотрены первоначальным планом внедрения. И пожалуйста, никакой отсебятины. Я вижу, что вы тоже заразились от Моровского его авантюризмом. Так вот на задании этого совсем не нужно. Останетесь живы, и попадете в плен, уже хорошо. Начнется следующий этап. Все ясно?

   - Так точно!

   - Так ест!

   - Адам, меня немного пугает вот такое ваше нетипичное послушание. Ни вопросов от вас не слышно, ни с моими указаниями вы не спорите. Все это так не похоже на вас.

   - А к чему спорить? Задание получено, теперь его надо просто выполнять. Впереди у нас самый трудный этап внедрения. Мандраж и причитания тут точно не помогут, вот поэтому и молчу. Главные цели мы знаем, а что там будет на самом деле, жизнь покажет...

   - Вот это-то в вас и напрягает. Каждый раз, когда жизнь преподносит вам какой-нибудь сюрприз, вы выкручиваетесь из проблемной ситуации все время каким-то новым нестандартным способом.

   - А может, поэтому я до сих пор живой, а, Александр Евгеньевич?

   - Будем надеяться, что ваша удача вам снова не изменит. И все же я еще раз акцентирую ваше внимание. Будьте серьезнее. Не надо там никаких особых геройств. В принципе по одной воздушной победе вам должно хватить для оставления «памяти» о себе.

   «Нэ журысь, товарищ будущий маршал авиации. Телеграммы подполковнику Шлабовичу отправлены. Значит, если долетим, то нас там всяко встретят. Когда долетим - так вернее. И хотя не знаю я, как оно там выйдет, но мне почему-то кажется, что все у нас должно получиться. За себя я почему-то совсем не боюсь. После Монголии ушли мои страхи. Но вот если в боях с «фрицами» или дружественным польским огнем собьют Андрюху, мне будет очень обидно. Хороший он парень. Глупый, обидчивый, но не злой. Еще гонористый он немного, но это скоро пройдет. Если, конечно, живым останется...».

***

   Доклад НКВД состоялся сразу после доклада НКАП уже в опустевшем кремлевском кабинете. Кроме генсека и наркома, там зачем-то присутствовали Начальник ПУРа Мехлис и нарком обороны Ворошилов. И это сочетание гостей кабинета сильно нервировало Берию...

   - Ну что ж, товарищ Берия... Вы довольно быстро извлекаете опыт из ранее допущенных ошибок. То, что вы вот так быстро смогли определить направления работ, необходимые Советскому Союзу для сокращения отставания от Запада, и даже кое- где начать эти работы, это уже хорошо. И хотя это совсем не значит, что партия уже забыла об ошибках руководимого вами народного комиссариата, но это уже говорит о том, что мы снова доверяем НКВД.

   - Спасибо, товарищ Сталин. НКВД и в дальнейшем...

   - Сейчас самое главное быстро ликвидировать наметившееся отставание. Вы читали новый доклад по «французским делам»? Что вы уже можете сказать об этих сведениях?

   - Доклад детально изучен, товарищ Сталин. Сведения о начале работ французских фирм «Рато» и «Техномека» по реактивным двигателям, действительно не поступали к нам ранее. А сведения о разработке в Бурже составных боевых ракет конструкции Дамблана дополнились такими существенными деталями, как использование французами корпусов артиллерийских снарядов для производства своих ракет и...

   - То есть вы склонны считать все эти сведения подлинными?

   - Большую часть да, товарищ Сталин. И хотя проверки все равно будут проводиться, но наше «Управление перспективных разработок» уже сориентировано на определение потенциала указанных в докладе направлений работ. А 4-й иностранный отдел ГУГБ ориентирован на получение более точных сведений от первоисточника.

   - Значит, есть и те сведения, которым вы все же не верите... Гм. Ладно, работайте с этим, и еще постарайтесь, чтобы ваши сотрудники своими неуклюжими действиями случайно не скомпрометировали, тех, кто работал там до вас...

   - Этот момент учтен при подготовке всех последующих контактов...

   - А что вы считаете причиной недавних успехов нашей агентуры?

   - Вероятно Кан... Гхм! Вероятно, Гаврской группе удалось получить доступ к новейшим секретам в силу многоходовой провокации интереса к ним самим с французской стороны...

   - Получается, что и вот таким образом тоже можно действовать. Подумайте, где и как еще можно применить эту тактику. А что с другими материалами доклада? Изложите нам свои соображения.

   - Что касается применения французами систем непосредственного впрыска топлива на поршневых моторах. То информация интересная, и требует ускоренного начала исследований.

   - Перед тем, как вы передадите все эти сведения в ВИАМ, в НКАП и в конструкторские бюро двигателестроителей, пусть товарищи профессора Уваров и Стечкин, работающие у вас, составят свое заключение. Нам сейчас нужно понять, действительно ли можно поднять мощность моторов на треть и больше добавлением непосредственного впрыска без изменения размеров моторов.

   - Ясно, товарищ Сталин.

   - А что вы думаете про указанные в докладе кумулятивные боеприпасы? Вроде бы наши моряки сказали, что это абсолютно бесперспективное направление.

   - Моряки имели в виду бесперспективность этого оружия на флоте. Но если вдруг подтвердятся сведения, что против тяжело бронированных танков такие бомбы и гранаты могут давать хороший эффект, то можно будет считать, что подаренные французам секретные сведения по производству компрессорных ускорителей окупились.

   - Вы считаете, что агенты слили не дезинформацию, а действительно секретные сведения, которые не надо было передавать?

   - Я считаю, что вместо этих сведений можно было наплести с три короба по другим менее секретным темам. По каким-нибудь «лучам смерти»...

   - «наплести с три короба»... А что там у вас по упомянутому в докладе «американскому следу» тех французских разработок динамореактивного оружия? Вы уже начали что-нибудь искать?

   - Товарищ Сталин. Абердинский испытательный полигон чрезвычайно закрытая территория. Любые попытки наших американских агентов проникнуть туда могут привести к провалу. Да и маловероятно, что французы смогли бы получить такие сведения. К тому же все попытки создать такое оружие в СССР, выполненные мерзавцем Курчевским, и другими конструкторами, привели только к бессмысленному расходу денег... Мне кажется Кант... Эгм-гм! Мне кажется Гаврская группа, по данной теме получила дезинформацию, или просто пользуется непроверенными слухами...

   - Значит, остальному вы верите, но эти сведения вы считаете слухами или дезинформацией? А если все-таки такое реактивное противотанковое оружие действительно появится на вооружении американской армии? Что тогда? Кого мы должны будем наказать, за то, что у Красной Армии нет такого оружия?

   - И уже были случаи, когда поспешное закрытие приводило к нашему отставанию! Неужели вам так сложно проверить полученные сведения?!

   - Не спешите, товарищ Мехлис. Пусть народный комиссар Берия сначала подумает над своим ответом.

   - Товарищ Сталин. Для проверки стране снова придется терять много денег...

   - Денег терять не придется. Если вы читали доклад внимательно, то «Кантонец»... да-да именно «Кантонец» даже ткнул всех нас носом, в то, что оружие у нас уже почти готово. Вот и дайте задание харьковским ракетчикам, чтобы часть своих ракет сделали с этой кумулятивной начинкой, и предоставили несколько отдельных пусковых труб для испытаний. Ведь в Монголии эти ракеты уже били по танкам обычными гранатами. Или такого не было?

   - Такое действительно было...

   - Значит, некоторый опыт уже есть. Вот и пробуйте его развить. И если выяснится, что со ста- двухсот метров один стрелок может поразить Т-28 вот такой ракетой, то их нужно срочно пускать в массовое производство. Тем более что для этого уже есть все. Образцы кумулятивных снарядов, уже делали для флота. Пусковые трубы уже делали для авиации, а всякие там прочие детали еще недавно делали для пехотных противотанковых ружей, как вы там его назвали «мерзавца Курчевского». Сложите все вот это вместе, и испытайте по широкой программе с привлечением частей ОСНАЗ НКВД. Если оружие сразу и не получится, ничего страшного. Хотя бы останется опыт, а вот если получится, то вы должны немедленно доложить об этом.

   - Ясно товарищ Сталин.

   На следующую, еще более закрытую часть совещания, наркома внутренних дел почему-то не пригласили.

***

   Эдуард Корнильон-Молинье прибыл в чешский офицерский клуб уже под вечер, привычно отметив про себя, что отдых пилотов и офицеров разных стран почти ничем не отличается. Обменявшись парой приветствий со знакомыми по Шербуру, он довольно быстро обнаружил майора Будина с поднесенной к губам рюмкой хереса. В углу слегка разухарившаяся компания распевала чешские песни. Кто-то пил кофе, другие аперитив, за парой столов играли в карты. Французский майор шепнул пару слов своим сопровождающим, и оба первых лейтенанта французских ВВС подсели за стол к играющей в карты компании. После пары фраз быстро выяснилось, что гостями чехов оказались командиры звеньев из той самой резервной авиачасти из Шербура, где недавно проходили тренировочные полеты. Завязался оживленный разговор о недавно продемонстрированном чехами и американцами пилотаже, и вскоре гости полностью освоились в местном собрании. А сам Эдуар, в сопровождении Льва Будина и подполковника Андруша, поднялся по лестнице в мансарду. На столе быстро появились рюмки и бутылка бренди, после тоста за встречу, началась серьезная беседа.

   - Есть новости, господин майор?

   - Не майор, а Эдуар. Мы же договорились, Янош...

   - Извини, это все от нервов. Мы тут со Львом вчера собрали потенциальных командиров звеньев. Из тех, кому было предложено, отказников нет, ребята рвутся в бой... Двоим из желающих даже пришлось отказать, но их пока оставили в резерве. Чешская авиация «Сражающейся Европы» фактически готова к бою с бошами... Хотя Польша и не заслужила нашей помощи.

   - Все это так, но вот такой шанс, разом «намылить бошам шею» и получить боевой опыт, упускать просто глупо. А название данное Адамом, я гляжу, начинает потихоньку приживаться. Кстати, сейчас они летят где-то над Балтикой...

   - Название гордое и вполне достойное, ребятам нравится. Предлагаю выпить за бесстрашных «янки»...

   - Они и впрямь отчаянные смельчаки. Но что они там смогут вдвоем?

   - Мне кажется Эдуар за этим и приехал к нам. Я прав?

   - Эдуар это правда? Ваши помогут нам? Хоть что-нибудь удалось?

   - Меньше, чем я рассчитывал, дорогой Лео. Но вполне достаточно для нашего дела...

   - Эдуар, не томи. На что мы можем рассчитывать?

   - Если тот безумный план «янки» осуществится, и они нормально сядут в Торуни, то с разрешения начштаба ВВС Келлера, некая «неизвестная группа добровольцев» может неделей позже закрепить этот успех.

   - Вот это да!

   - Но есть несколько условий...

   - Факсимиле кровью?

   - Не шути так, Янош. Первое условие, командовать группой должен француз...

   - Надеюсь, им станешь ты?

   - Генерал ради этого присвоит мне авансом подполковника. Тебе Лео быть моим замом, а Янош станет начальником штаба. Возражений нет?

   - Ты же знаешь, что мы были готовы пуститься в эту авантюру даже рядовыми пилотами или командирами звеньев. А что у вас «на второе»?

   - В каждой эскадрилье должно быть по три французских пилота. И целиком французское транспортное звено из трех машин. И на всех тех самолетах дополнительно к общим опознавательным, должны быть нанесены стилизованные эмблемы Республики.

   - Общие эмблемы, как у «янки» - красный сокол в голубом круге?

   - Другие дольше придумывать, а времени нет. Ну, и третье условие... штаб «Сражающейся Европы» должен подписать союзнический договор с Францией, предусматривающий совместные действия против агрессора.

   - По всему перечисленному не вижу препятствий. А ты Янош?

   - Я также считаю все это приемлемым. А за чей счет будет помощь?

   - Расслабьтесь друзья, тот счет уже погашен. Перед германской аннексией правительство Бенеша часть государственных средств разместило в виде заказа на авиамоторы. Недостающее до требуемой суммы будет списано министерством авиации, как расходы на учения французских ВВС. Пока конфликт не перерастет в настоящую войну, дипломаты Республики отопрутся от любых нападок в оказании помощи полякам.

   - Угу. «Обычная частная инициатива».

   - Именно так. Никакой государственной помощи «Сражающейся Европе» до объявления войны с бошами официально не будет.

   - А сколько и каких машин мы получим?

   - Что касается авиапарка, то сорок пять тех самых Loire-46, и пятнадцать D-510. Все перевооруженные на «Гочкисы» и «Виккерсы». Кстати, «янки» абсолютно правы, для пушек пришлось бы мудрить с боепитанием через три границы. Три транспортника забросят в Торунь запчасти, запасные моторы и максимальный боекомплект. Топливо придется просить у поляков. Думаю, всего этого нашей авиагруппе должно хватить на первое время. А Шербурские техники уже начали свою работу по подготовке матчасти.

   - Гм. Четыре усиленных эскадрильи однородного состава. А почему не пять смешанного?

   - Потому что долгое время нам нечем будет возмещать потери. Пусть уж лучше эскадрильи будут больше числом. Большая льдина ведь и тает медленнее.

   - Эдуар. Да ты, оптимист. На месяц нас там точно хватит, а там уж видно будет. Если что сядем где-нибудь в Югославии...

   - Югославия это на крайний случай, они дружат с бошами. Лучше, наверное, в Румынию.

   - А как мы долетим до Польши? Копенгаген вряд ли примет вот такую армаду.

   - Действительно Эдуар! Так же, как тем «спортсменам» нам точно не долететь. А без точки подскока, вся наша затея развалится как карточный домик!

   - Друзья, вы забыли «Беарн».

   - Авианосец?!

   - Именно! И он сможет подойти близко к проливам и заправить все машины под завязку.

   - Да-а. Я смотрю, беседы с «чикагским фантазером» на всех нас накладывают свой отпечаток. Но если Франция пойдет на все это, то никто потом уже точно не упрекнет ее в бездействии. Ведь с первых дней войны Польшу станут прикрывать, в том числе и Французские крылья. А наша Чехия тоже возродится хотя бы в небе...

   - Чехия и не умирала, пока остались живы те, кто способен за нее умереть. Кстати, а что там Моровский со своим партнером? Они вольются в нашу группу?

   - Там будет видно. Возможно, они и вовсе возглавят какие-нибудь польские или другие интернациональные подразделения. С их-то талантами, это вполне реально. А для нас они сделают главное, передадут польскому командованию вверительные грамоты от «Сражающейся Европы»...

   - Друзья! Такие новости нужно отметить.

   Без парадных салютов, лишь под звон бокалов и приглушенный гомон офицерского клуба, новая и пока мало кому известная военная сила удивленно приоткрыла глаза в своей «колыбели», которой стал небольшой особняк в одном из Парижских пригородов...

***

   Всполохи мигающих габаритов лидера заставили снова напрячь глаза. Лидер, покачивая крыльями, показал своим снижением направление полета, притушил огни и, не спеша, отвалил в сторону. Где-то внизу невидимые с высоты остались последние огоньки поселков Борнхольма. Павла вгляделась в показания стрелок приборов, теперь только от техники зависит, сядут ли они там, где планировали. Она прислушалась к рокоту «Испано-Сюизы». Ровная работа мотора добавила уверенности. Но отдых закончился, начался полет по приборам. Впереди им осталось часа полтора лету до цели. На пару секунд Павла включила свет в кабине и сверилась с картой. Очень важно было не сместиться южнее линии Столп - Быдгощ, и не усвистеть куда-нибудь в сторону германских Кольберга и Штеттина. Свет погас и снова только чахлые огоньки балтийских каботажников в пугающей темноте под крыльями. Голос Терновского в шлемофоне нарушил тишину.

   - Адам, а когда уже совсем по-настоящему все... Это очень страшно?

   «Угу. Только сейчас этот комсомолец понял, что не в бирюльки мы играем. Что можно вместо победоносного возвращения невзначай угодить с разорванным в клочья телом в беспосадочный полет грешного субстрата. Мдя-я. Что-то совсем товарищ старая коммунистка уже перековалась из атеизма непонятно куда. Раньше, словно красная тряпка для быка, были для меня все эти тонкие материи, а теперь, поди, ж ты! Вон, и перед отлетом в костеле, когда я механически поклоны и тексты тарабанила, даже какие-то странные мысли в голову лезли. А Терновский... Молод он еще. Смерти не видел. Но вот сейчас задумался. Подбодрить бы надо мальчишку».

   - Не дрейфь, паныч, прорвемся.

   - Брось шутить, я серьезно. Я понять хочу, как к этому люди привыкают? Все же привыкают...

   - Я не шутил. Все привыкают, и ты привыкнешь, не зря же мы с тобой столько куролесили... Кое-что ты уже видел, и вон даже своей дупой почуял.

   «А кто остается живым и не привыкает, про того песен не поют. Не дай нам родная Партия вот такую слабину в себе проспать. Лучше сразу сдохнуть, чем трусом жить».

   - Угу. «Там» было понятно, что живым останешься...

   - И тут останешься. Ты просто в первом вылете мой хвост не отпускай, и все у нас хорошо будет. Лады?

   - Адам... А если в тебя пуля попадет, то сильно больно?

   - Не ссы, лыцарь. В бою в твоей крови такой гормональный коктейль гуляет, что понять, куда ты там ранен, сможешь, только если тебя само твое тело меньше слушаться станет. Это уже потом после боя до тебя «смысл жизни» дойдет, а в начале и не понять вовсе.

   - А-а. Тогда ладно. Так-то и не страшно вовсе.

   - А ты не бойся бояться. Ты в бою правильно бойся.

   - Это как? Разве так можно?

   - Еще как можно. Видишь, что на тебя гад заходит, сразу быстро представь, где он тебя легко достанет, а где хрен ему на весь его монокль. Представил и вот в эту щелку и нырни. Играй с ними, как молодой кошак с дворовой шавкой. Она к хвосту, ты на забор, она к забору, ты на дерево. Запуталась в кустах, а ты ему на выходе на загривок ка-ак прыг. То-то скулежа-то будет...

   - Смешно ты рассказываешь. Спасибо, Адам, успокоил. До берега далеко еще?

   - Да, нет, минут пятнадцать лету осталось. А там уже по ориентирам пойдем, если с выдерживанием курса не напортачили. Думаю, пройдем, видишь, вон на востоке небо светлеет?

   Видимо нервы французских экзаменаторов были не зря потрачены при подготовке перелета. Когда хмурым еще августовским утром пара монопланов заложила вираж над настороженно замершей авиабазой, Павла непроизвольно расслабила ворот летной куртки.

   - Золотой Сокол-1 вызывает Торунь.

   - Торунь, ответьте Золотому Соколу.

   - Адам, они нас не слышат, попробуй на другой частоте.

   - Торунь, разрешите посадку Золотому Соколу? Торунь, ответьте.

   Покружив еще немного, Павла заметила неширокую дорожку и приготовилась садиться.

   - Адам, что будем делать?

   - Не знаю дружище, но садиться мы будем не на главную полосу. И, пожалуйста, все делай как я... Сразу съезжай к вон тем кустам и прикрой маскировочной сетью машину. Комиссию по встрече не жди, и в разговоры не пускайся. Сначала поставил машину на стоянку потом все контакты с аборигенами. Как понял?

   - Понял тебя. Садись, я сразу за тобой.

   Шасси вышли нормально и, слегка взвизгнув тормозами в конце пробега, затряслись по нестриженому газону. Павла, как могла, прижала машину к кустам и после остановки, чертиком выскочила из кабины на крыло. Затем быстро вытащила из-под сиденья маскировочную сеть, заклинила фонарь кабины хитрым стопором, и почти бегом кинулась закрывать свою блестящую машину от враждебных очей. Терновский как раз коснулся импровизированной полосы.

   В тот самый момент, когда она отошла от самолета, и попыталась оглядеться, сзади раздался грубый насмешливый окрик.

   - Więc co? Swoop niemiecki kurwa?

   Не успев ответить на этот вопрос, Павла стала оборачиваться, и тут же получила сильный удар в голову.

***

   Видимо Павла уже притерпелась к оплеухам, отвешиваемым ей жизнью в этом теле. Из-за этого ли, или в силу общего иммунитета борцовского тела к болевым ощущениям, но сознание в этот раз не покинуло сбитого с ног пилота. И хотя глаза поваленного на землю разведчика, мало что могли разглядеть в этой куче-мале. Но слух вместе с болью в скрученных руках живописно отобразил сцену героического захвата «диверсантов», поминающими через раз «швабскую курву», пыхтящими и сопящими «аборигенами». Напарнику хватило ума сразу поднять руки, и не бросаться ему на помощь. Помимо кулаков и армейской брани, Торунь встречала героев дальнего перелета направленными в спину оголенными штыками аэродромной охраны, примкнутыми к вынутым из каких-то еще австрийских запасов древним «Манлихерам»...

   Не прошло и четверти часа, как после ряда сурово-цветистых докладов по телефону начальнику караула и дежурному по части, сияющий как медный таз от своей удачливости разводящий уже задвинул за пойманным им перебежчиком засов полковой гауптвахты. Терновский с обреченным взглядом сидел рядом на нарах, прикладывая смоченный водой из рукомойника водой платок к большому синяку, желтеющему на шее и плече напарника. Ленивая дискуссия караульных гауптвахты с часовыми аэродрома доносилась сквозь дырявую дверь. Павла прислушалась.

   - Да-а, повезло тебе Зигмунт! Готовься теперь в отпуск ехать. А может даже премию выпишут, или обратно старшего капрала дадут.

   - Ха! Повезло, что эта коза сама до возу пришла?! Удалым всегда везет! Теперь мне капитан Ласковский, ту мою гульбу точно спишет.

   - Угу. А я-то все думаю, чего это ты сразу пленного бить взялся? Решил, значит, свое старое зло на этого под руку попавшего силезца-перебежчика выплеснуть? На того, кто слабее...

   - А не пошел бы ты в дупу, Михал! Не ты ж его поймал, вот и сиди, помалкивай! Моего батьку в 22-м как раз такой же шваб убил. Как они нас, так и я с ними!

   - «Смельчак». Причем тут твой батька? Парни-то прилетели сдаваться, а ты их прикладом встречаешь, вроде того, как в настоящем бою в плен взял. А? Полюбуйтесь ка люди на этого «героя битвы при Торуни»!

   - Лучше заткнись пан старший капрал, а то и тебе достанется. Или уже забыл, как я тебя самого гонял еще весной?!

   - Помню. Только теперь я старший капрал, а ты просто капрал. Так что я тебя самого загоняю, если надо будет. Или, думаешь, тебе за этих парней сразу звание вернут?

   - И вернут!

   - Брось Михал, Зигмунт все правильно сделал. А если бы они озоровать вздумали? А так раз-два и сцапали. Ни один не успел дернуться! Да-а, повезло ему сегодня.

   - Не правильно он сделал, Феликс. Ты же ефрейтор вроде бы давно уже служишь, вот и скажи, чем бы они озоровали? У них и оружия-то не было.

   - Ну и откуда было Зигмунту знать, что они без оружия? Бросай, говорю ворчать старшой. Эй, везучий! А ты про проставу-то, гляди, не забудь.

   - Не забуду, я же не какой-то Михал. А ты Феликс служи, и тебе когда-нибудь свезет.

   Павле уже надоело слушать этот треп сверхсрочников, и к хору караульных добавился ироничный баритон арестанта. Голоса за дверью от неожиданности замерли, чтобы тут же взорваться удивленно-возмущенным гомоном.

   - Не повезло тебе Зигмунт! Готовься теперь к ночным дежурствам. Не того ты сцапал.

   - О! Ты гляди капрал! Слабо ты ему врезал.

   - Это кто там сопли жует? Тебе, швабский вы...док, кто вообще разрешил тут рот открывать?! Может тебе еще разок добавить, для прочистки мозгов?!

   - Один на один, и ты бы уже по стенке стекал. «Силач».

   - Слушай. Может, ну его тот приказ поручника? Скажем ему, что он нам тут сопротивление оказывал. Заодно и разомнемся, а?

   - Ступай отсюда Ясневич! Хватит уже. Ты мне его сдал, я его у тебя принял. Все! Ступай по добру.

   - Ну-ну, Михал. Еще поболтаем с тобой в другой раз. Пойдем в казарму Феликс.

   - Иди-иди...

   - Не грустите старший капрал. В другой раз я научу его правильно вести себя со старшими по званию.

   - И ты, задержанный, тоже помолчи! Вот придет сюда дежурный пан поручник, тогда уже и пой!

   - Хорошо старший капрал, только передай своему дежурному, чтобы поспешил. У меня для него секретные сведения, а они имеют свойство быстро скисать.

   - Добже. Жди с закрытым ртом, чтобы не скисло. Скоро и твое счастье наступит «бегун».

   «Пошуткуй, старший капрал, пошуткуй. Хоть ты и правильный дядька, но скоро сам «румынским бегуном» станешь. Потому что никто из твоих украшенных зигзагами в петлицах командиров даже и не думал, что всего за несколько недель ваша прекрасная Польша сдуется. Сдуется, как шарик Вини-Пуха, пробитый пробкой из ружья Пятачка. И тогда навыки бега вам всем понадобятся. Так что не мое счастье скоро наступит, а ваше, хотя и не долгое. А моя задача помимо прочего сделать для «фрицев» эту победу не такой легкой. Пусть в этот раз они умоются чуть посильнее... Если только какой-нибудь, вроде Зигмунта, дятел снова не попадется, то появятся у вас, панове, шансы пощипать «гансовские кампфгешвадеры». Если только...».

***

   Машина остановилась у въезда на причал, и к трапу им пришлось идти пешком. В утреннем тумане проступали высоченные борта стоящих у пирса кораблей. Младший из собеседников слегка поежился, и поймал взгляд своего подельника.

   - Карло, скажи, ты, правда, доверяешь этим «янки»?

   - Хм. Они, конечно, не нашей масти. Но «шустрый чико» мог бы стать настоящим Доном. Ты же видел. У него получается... И в нем почти все есть для этого. И харизма, и ловкость, и ум. Безжалостности нет... А второй, сильно поглупее будет...

   - Я совсем не об этом спросил тебя, Карлито. Зачем им обоим все это?

   - Жилль, ну откуда ж мне знать?! Я сам прожил в Штатах много лет, но так и не понял до конца этих «янки». А уж «поляков-янки» понять еще сложнее. То они дерутся за каждую копейку, а то жертвуют тысячи непонятно на что. Наверное, я в чем-то и ошибся с этими парнями. Возможно, денег мы с ними заработаем еще не скоро.

   - Ты хотя бы понял, на кого вообще они работают?

   - Ты же знаешь, что я хорошо умею слушать. Так вот, кое-что я про них понял...

   - Не томи уже. «Чьи» это мальчишки?

   - Как это ни странно, они сами по себе. Кто-то их тут, конечно, опекает, но на Сюрте они не работают. Как впрочем, и на других «легавых». Главный «Шустрик» как-то раз назвал мне Дона Валлонэ, и предупредил, что от него могут обратиться. А я еще в 20-х через третьи руки знавал одного Валлонэ, когда тот был не Доном, а простым капито в Висконсине. Но вот что странно... Мальчишка этот не служит ему, и говорит о нем, просто как о хорошем знакомом, всего лишь с легким уважением.

   - И что?

   - Ты не понял? Он говорит о нем как о «равном» себе. Вслушайся в слова, «равный Дону».

   - И что это значит?

   - Только Санта Мария знает, что это может значить. Но я думаю, у парня свой бизнес. Здесь он просто валяет дурака, пуская «легавым» пыль в глаза. С Валлонэ он точно не воюет, но на него напрямую и не работает. А вот его армейские связи очень интересны... Ты только представь! Он вхож в офицерские клубы и тут и за океаном!!

   - И на этом можно заработать?!

   - Наверное. Точно пока не скажу. Но ты ведь знаешь, что дороже оружия, только «камешки». Да, та его глупая авантюра с полетами принесла нам лишь жалкие гроши, но он видит перспективу. А тот комплект документов, который получил каждый из нас, позволяет уже сейчас делать очень многое. В Буэнос-Айресе, куда я так стремился, у меня бы ушел год только на врастание в общество и обзаведение вот такими красивыми фантиками. А тут раз и готово...

   - А, ну да, ну да. «Шустрик» тебя приподнял. Ты ведь у нас теперь дипломированный бухгалтер и почти владелец конторы. Уважаемый человек, хоть и почти без гроша. А я?

   - А ты мой уважаемый поверенный и стряпчий. Это я скажу тебе тоже не пустяки. Раньше, когда ты судился со своими «простаками», ты ведь нанимал адвоката. Теперь ты сам стал почти что адвокатом. Это же золотое дно, Джуллито!

   - Ты уже наметил какие-то перспективы? Есть дельце?

   - Не так сразу, Джуллито. Не так сразу. Нам сейчас спешить нельзя. Сюртэ все еще гоняет за нами «топтунов». Мальчишки их быстро срисовали, наверное, поэтому пока и не искали куша. Но вот в Голландии и Швеции шансы у тебя могут и появиться.

   - Опять открывать эти дурацкие мастерские и катать детишек?!

   - Зря ты так. Дело ведь не в названии и легальном прикрытии. Ты пойми главное... У нас ведь теперь на руках куча рекомендательных писем. Про нашу компанию уже писали в газетах. Появились связи. И, заметь, все это в рамках закона! Не нужно подкупать местную шпану, чтобы те отваживали от нас муниципалов. Кстати, ремонт и перепродажа компрессорной техники тоже может стать неплохим бизнесом. А под прикрытием этого бизнеса мы сможем строить и другие схемы.

   - Какие?

   - Эх, Джуллито. Вот ты уезжаешь с Мертье и Аланом к «сыроварам». Но не с пустыми же, руками? А? Почему бы тебе не договориться с «Флюгером» о небольшом гешефте. Мы ведь уже несколько недель как не чужие с ним. «Шустрик» помог ему, а тот поможет нам.

   - Гм. Да, кое-какие варианты тут имеются. Я уже прикидывал... Кстати, Вигаль мне тут набросал всяких разных «заманух» по-голландски, и по-шведски. Так, что может быть что-то и выгорит. Ладно, Карлито. А что ты думаешь, о надвигающейся войне? В этом нам «Шустрик» не врал?

   - А какой ему смысл врать нам? Он и сам точно ведь не зря полетел в Данию. Наверняка что-то там задумал. Между прочим, скупка по дешевке и перепродажа трофейного и старого оружия это ведь его идея. Вроде бы что-то он даже успел отсюда вывезти. Не зря же ты тогда договаривался с морячками.

   - Было дело. Но те ребята не любят лишние вопросы, поэтому я у них ничего и не выпытывал, о том, куда там ушел тот груз. И все же это, довольно опасный бизнес...

   - Это, смотря кто, и как берется за это дело. В любом случае, наши с тобой дела пока белее ангельских перьев. Никто не может нам ничего предъявить, ну кроме Гаврского «профсоюза», но с ними у нас все хорошо через того же «Флюгера».

   - Хм. Ты меня успокоил. Ну, ладно, старина. Давай прощаться.

   - Не вешай нос, дружище. Наша масть это пропуск в любые дома. Просто не забывай поглядывать по сторонам. Увидишь, что где-то сверкает золотишко, напиши мне, и оно недолго останется чужим. Была бы голова на плечах. А вместе - мы сила!

   - Ты давай сам не подведи меня, партнер. Не скупи тут на всю наличность своей любимой пасты...

   - Хм. А ты, партнер, перестань жрать живьем лягушек. Может, тогда в твою голову начнут приходить толковые идеи.

   И два приятеля по камере Гаврского портового отделения жандармерии расстались на утреннем причале. И хотя в карманах у них не хрустели многотысячные пачки банкнот, но в крови старых мошенников гуляло азартное предвкушение удачи, и легкая тревога...

***

   Скучающий дежурный по штабу слушал приемник, попутно листая июльский номер иллюстрированного французского журнала «Ревю д´Артиллери». Майор уже предвкушал скорое окончание дежурства, но его ждало жестокое разочарование в виде противной трели телефонного звонка. Чертыхнувшись, он поднял трубку.

   - Штаб района на связи.

   - Дежурный по аэродрому «Катаржинки» поручник Вуковский!

   - Дежурный по штабу Торуньского района Майор Борисевич. Что случилось, поручник?

   - Пан майор, я прошу вас срочно предоставить мне возможность доложить командующему районом генералу брони Токаржевскому-Карашевичу, или в его отсутствие главному инспектору армии генералу-дивизии Бортновскому о странном утреннем происшествии. И прошу для этого вашего разрешения прибыть к командованию лично...

   - Еще только восемь часов, оба генерала в это время еще дома, звоните через два часа. А лучше, через три. Кстати, вы что же, забыли устав? У вас там, в 4-м авиаполку, есть свой начальник - полковник Стахон. Доложите сначала ему, а уже он сам доложит генералу...

   - Простите пан майор, но возможно дело очень срочное, а подполковник как раз вчера отбыл с аэродрома Быдгощ в Центр переподготовки Демблин за новым пополнением и матчастью. А командир истребительного дивизиона капитан Ласковский за полчаса до упомянутого мной происшествия в соответствии с планом полетов вылетел на RWD на разведку погоды юго-западнее Грудзёнза, и до сих пор не вернулся. Я звонил на аэродром Грудзёнзской сержансткой авиашколы. О капитане ничего не слышали, возможно, он сел на вынужденную, и связи с ним нет. Я же считаю, что с этим делом медлить нельзя, и лишь, поэтому вынужден идти на нарушение субординации.

   - Что значит «возможно»?! Дело либо срочное, либо нет. Мучаетесь похмельем?!

   - Никак нет! Но, боюсь, пан майор, только кто-то из командования района сможет определить срочность этого дела.

   - Расскажите сначала мне, что там у вас случилось. А там будет видно.

   - Простите пан майор, но командование, возможно, будет недовольно тем, что эти секретные сведения кто-то узнал раньше них. Поэтому прошу...

   - Поручник! У вас дома все здоровы?! Немедленно доложите старшему по званию, в чем суть вашего дела?!

   - Слушаюсь, пан майор. Но вы берете на себя всю полноту ответственности...

   - То не вашего ума дело! Так я жду, поручник...

   - Докладываю. Сегодня в пять двадцать семь, нарушив воздушную границу с Германией, предположительно со стороны Кольберга, в воздушную зону ответственности Торуньской авиабазы вошли два самолета, и приземлились на недостроенную запасную полосу аэродрома «Каиаржинки». Экипаж пленен патрулем охраны авиабазы.

   - Перебежчики? И что тут для вас странного? Просто у кого-то из швабов сдали нервы... Они сами родом из Силезии?

   - Осмелюсь доложить, пан майор. Это не перебежчики. С их слов они вообще не из Германии. На мой взгляд, это либо хитрая провокация, либо чья-то секретная операция.

   - Вы так в этом уверены?

   - Да, пан майор. Ознакомившись с обстоятельствами дела, вы, вероятно, пришли бы к таким же выводам.

   - Хорошо. Кто кроме командования мог бы пролить свет на это происшествие?

   - Плененные пилоты ссылаются на подполковника Шлабовича - одного из заместителей начальника квартирмейстерской службы генерал-лейтенанта Копаньского.

   - Вы выяснили, где сейчас подполковник?

   - Так точно. Как это ни прискорбно, но подполковник Шлабович вчера вылетел с «Катаржинки» с инспекцией по аэродромам нашего оборонительного района. Конечным пунктом его маршрута назван Гдыньский аэроузел. Звонки на аэродромы Фальборц, Ждуны и Быдгощ позволили лишь выяснить, что пан подполковник недавно вылетел в сторону авиабазы флота Пуцк, но еще не приземлился. Радиосвязи на самолете нет.

   - Что за бред! Почему это у нас в армии кроме генералов некому разобраться с двумя паршивыми перебежчиками?!

   - Пан майор...

   - Хватит, поручник! Не надо уже повторяться.

   «Этот болван поручник подведет меня под монастырь! За неправильное решение тут можно из штаба района угодить в полевой батальон. Но умолчание сведений, если они окажутся секретными, кончится для дежурного офицера штаба еще хуже. Там уже одним разжалованием не отделаться. Брр. Нужно выбирать меньшее зло. Вот только кому звонить? Мой патрон должен был сегодня ехать на совещание, поэтому его лучше не трогать. К тому же у генерала Бортновскогого нрав вроде не такой суровый. Решено...».

   - Поручник. Я звоню пану генералу Бортновскому, но если все это окажется вашими бреднями, то одной, лишь гауптвахтой вы точно не отделаетесь! Оставьте там за себя офицера, и немедленно приезжайте в штаб. Здесь возьмете штабного шофера, и поедете к генералу домой.

   О том, чем за это отделается он сам, майор Борисевич при этом упорно старался не думать. Ладонь, сжимающая телефонную трубку, быстро стала мокрой от испарины.

   - Пан генерал. Дежурный по штабу района, майор Борисевич!

   - Нет, генерал брони возможно уже выехал на совещание.

   - Да, новости срочные, и требуют вашего решения. Получены от дежурного офицера ВВС.

   - Да, через полчаса его привезут к вам домой.

   - Это поручик Вуковский, временный старший офицер с аэродрома «Катаржинки».

   - Это невозможно, дело секретное и связано с перебежчиками.

   - Да, пан генерал. Я приглашу дежурного представителя Дефензивы капитана Чеслака.

   - Прямо туда? Я немедленно предупрежу временного дежурного по аэродрому.

   - Слушаюсь!

   Повесив трубку, майор промокнул взмокший лоб носовым платком, и послал вестового за чаем с эклером. После всей этой опасной ерунды ему срочно было нужно успокоиться.

***

   Рассказ Павлы был грубо прерван генеральским басом. Глаза монгольского ветерана сузились в готовности к спору. Кровь прилила к щекам.

   - Расскажете этот бред сотрудникам Дефензивы. Вот, капитан Чеслак с интересом выслушает ваши россказни. Не так ли, пан капитан?

   - Точно так. С большим интересом выслушаю его, пан генерал.

   - Вы же видели документы...

   - Все эти ваши нотариально заверенные копии документов на английском и французском ничего мне не доказывают! С ними можно сходить в сортир, и не более. Или вы думаете, что вас ждет суд, и собрались себе требовать адвоката?!

   - Мне не нужен адвокат. Можете передать меня пану капитану из Дефензивы, и забыть о нашей беседе. Я привез вам сюда в Торунь разведданные особой важности, от которых зависит судьба Польши. И если вас она не интересует...

   - Вы нарушили границу в чрезвычайное время! А вашим словам и бумажкам грош цена!

   - Пан генерал, но ведь мои слова легко проверить... Спросите у подполковника Шлабовича, про полученные им письмо и телеграммы, и я уверен, что он...

   - Молчать! Мы тут сами знаем, что и у кого спрашивать! Ваш подполковник Шлабович пока не может ответить на вопросы. Но вот ваши собственные слова мы уже проверили. Не так ли капитан?!

   - Да, пан генерал, проверили. Французское консульство ничего не знает о полете двух самолетов в Польшу из Франции. А вот наши посты воздушного наблюдения на Кольбергском направлении зафиксировали пролет с запада вдоль границы каких-то желтых самолетов. Кстати тот капрал, что приложил вас после посадки, говорил, что вы там держались за ремень и возможно хотели достать пистолет.

   - Что вы на это скажете?!

   «Ну что вы там уставились на меня «отцы родные». Правды хотите? Я вам не Терновский интернационалов петь не стану. Я и у расстрельной стенки свое буду гнуть. Вот и кушайте, ту правду, которую вы заслужили...».

   - Про наблюдения пограничников все верно, это летели мы с лейтенантом Терновским. Германия ни за что не пропустила бы сюда наши истребители. Поэтому мы летели через Голландию и Данию, и далее над морем мимо Борнхольма. Слова ваших наблюдателей лишь подтверждают все сказанное мной до этого. Что же до нервных действий вашего капрала, то ваши люди уже убедились, что у меня не было при себе оружия.

   - Поручник Борисевич!

   - Я, пан генерал!

   - Как пилот ответьте нам, поручик! Возможно ли, пролететь от Шербура до Торуни на истребителе?

   - Без промежуточных посадок практически нереально. Но на их самолетах имеются большие подфюзеляжные топливные баки, так что километров девятьсот они могли бы покрыть спокойно. Это намного больше, чем от Копенгагена до Торуни. Но если они и, правда, летели без согласования пролета над германской территорией, то рассказанный этим американским лейтенантом план полета, представляется вполне реальным. Самолеты французские и я думаю...

   - Помолчите пока! А вы... хм. Мистер Моровский... Другие доказательства у вас есть?

   - Есть. Вот номера телефонов, позвоните капитану французских ВВС Розанову в Велизи-Виллакубле, или чешскому эмигранту майору Льву Будину в Париж. Кроме того, я шапочно знаком с одним польским господином, капитаном в отставке Болеславом Лембовичем, сопровождавшим генерала Халлера в Шербуре три дня назад.

   - Достаточно! Капитан возьмите у него эти телефонные номера.

   - Прошу пан капитан.

   - Вы очень любезны, пан...гм... лейтенант.

   - А что мне с вами делать, если кто-то из этих господ не подтвердит вашу личность?!

   - То, что я заслуживаю, пан генерал. Достаньте из кобуры свой браунинг, и лично пристрелите меня прямо тут, как последнюю брехливую собаку.

   - Гм... Генералы сами не расстреливают лейтенантов. Для этого достаточно пары солдат. Мне ведь достаточно отдать приказ и... Вам уже говорили, что вы наглец, лейтенант.

   - Да я уже слышал это, пан генерал... И если вас все же действительно интересуют имеющиеся у меня разведданные, то я повторно прошу меня выслушать. Если же вы все сказанное мной, вы считаете дезинформацией, то прикажите вашим подчиненным сделать, хотя бы сущую мелочь.

   - И какая же мелочь, по-вашему, может иметь смысл, если вы тот, за кого себя выдаете?

   - Переведите хотя бы часть истребителей с Торуньского аэроузла на временные полевые площадки оборудованные радиопостами, и поднимите над границей перед рассветом 1-го сентября несколько разведчиков с радиосвязью. И заранее сообщите флоту, о необходимости нанесения быстрого удара по обстреливающим польские форты германским кораблям в Гданьской бухте. Я знать не буду о том, где именно будут ваши самолеты и уж конечно, никак не смогу выдать все эти секретные сведения германцам. Зато, если я все же окажусь правым, то ваши пилоты примут на себя первый удар не во вражеском прицеле, а держа в прицеле противника.

   - Что вы на это скажете поручник?

   - Некоторый смысл в этих предложениях лейтенанта есть, более того план перевода самолетов на другие аэродромы давно согласован, но лучше бы дождаться возвращения полковника Стахона. Хотя 42-ая отдельная разведэскадрилья может и напрямую выполнить ваш приказ. А вот с флотскими придется договариваться отдельно. Пан Генерал, разрешите снова запросить Пуцк, возможно там уже приземлился подполковник Шлабович? Тогда мы разом решим две задачи, получим подтверждение слов лейтенанта и предупредим моряков.

   - Хорошо, запрашивайте. Ну, а что бы вы хотели за свои труды, лейтенант, если ваши сведения все же подтвердятся?

   - Хочу просить у вас, пан генерал, разрешения принять участие в обороне Польши на наших машинах. Тех самых, на которых мы перелетели Балтику. Тем более что они не простые, и бошей ожидает весьма неприятный сюрприз.

   - Тех самых, раскрашенных как канарейки?

   - Точно так. Кстати, та краска легко смывается специальным составом, и он у нас есть.

   - А если мы попросим вас уступить ваши машины нашим пилотам?

   - То ваши пилоты не смогут летать на этих машинах. И вы можете просто потерять ваших пилотов... А у меня не будет времени заниматься их обучением. К тому же, я очень не хочу терять выстраданное мной и лейтенантом Терновским средство борьбы за свободу Польши. Я ответил на ваш вопрос, пан генерал, но доказать свои слова я смогу вам только в воздухе.

   - На чем еще вы можете летать?

   - Практически на всем, но результаты полетов будут зависеть, в том числе, и от качества матчасти. В Штатах и во Франции я летал на истребителе «Кертисс Пи-36», во Франции еще на «Моран-Солнье-406» и Loire-46. Последний очень похож на ваши ПЗЛ Р-7 и Р-11.

   - Поручник у вас есть свободные старые истребители Р-7 без боекомплекта, чтобы проверить пилотаж этих «волонтеров»?

   - Самолет найдем, но без вашего письменного приказа или приказа старшего офицера военной авиации армии «Поможже», я не имею права выпустить в полет чужого пилота.

   - Составьте приказ, я подпишу. Пусть эти американцы покажут, что они умеют, тогда и разговор будет продолжен. А сейчас беседа закончена. Дайте им слетать по два раза, после этого разместите их в гостинице для офицерского состава, но пока под охраной. А вы пан капитан доводите проверку полученных вами данных до конца, и обеспечьте охрану и этих «гостей» и их самолетов.

   - Имеете ко мне вопросы лейтенант?

   - Только просьбу, пан генерал. Прошу вашего разрешения на разгрузку наших самолетов, чтобы они стали готовы к вылету, когда... Когда вами будет принято окончательное решение. А по назначенным вами мерам безопасности у меня, пан генерал, никаких вопросов нет. Время нынче тревожное, и все это далеко не лишнее.

   - Очень хорошо. Вам помогут разгрузить ваши самолеты. Но постарайтесь не давать нам повода для подозрений. И вечером наша беседа будет продолжена, а сейчас идите.

   - Так ест, пан генерал!

   Дверь штаба авиабазы «Катаржинки» закрылась за спиной немного заносчивого, но и довольно выдержанного пришельца. Рассказавший с акцентом свою фантастическую легенду, парень отвечал им без капли смущения. И вот эта-то непоколебимость и смутила генерала.

   - Ну и что вы о нем скажете, капитан?

   - Если это провокатор, то готовили его очень хорошо. Вот только возраст...

   - Думаете, немцы не смогли бы всего одного фенриха обучить на высоком уровне специально для такой миссии?

   - Вам виднее, пан генерал.

   - Бросьте капитан! Я хорошо чувствую ложь. Да и вас в Дефензиве должны были тому же учить. Говоря с ненавистью о немцах, парень не врал нам. А если он прав, и те словаки действительно орали в Шербуре, что вместе с бошами устроят нам тут «Византийский Новый год»... То попытка сейчас спрятать голову в песок от таких новостей отдает предательством. И, к сожалению, мы сейчас не можем расширить круг лиц осведомленных о планах добровольцев из этой их «Сражающейся Европы». Кроме меня о ходе расследования вы можете ставить в известность только генерала брони Токаржевски-Карашевича и по запросу вышестоящее начальство. Я уезжаю в штаб VIII-го крепостного района. Имейте в виду, на отгадывание этой загадки у нас с вами только сегодняшний день. Да, и найдите же поскорее того подполковника Шлабовича! Вам все ясно, капитан?

   - Так ест, пан генерал.

   Бодро дернув головой, и щелкнув каблуками зеркально начищенных сапог, капитан испарился по своим вечно секретным делам. А Владислав Бортновский еще несколько минут просидел в раздумьях, невидящим взглядом уставившись в карту аэродромного узла. Поняв, что эти гадания так и останутся бесплодными, пан генерал-лейтенант отбыл в штаб крепостного района в слегка расстроенных чувствах. К войне он сам лично был готов, но все же, надеялся, что у Польши до начала боев есть хотя бы несколько месяцев...

***

   Опробованный старый истребитель ПЗЛ Р-7 оказался по своей динамике сильно похожим на модернизированный учебно-боевой И-4 моноплан, на котором летали в Москве. Вертикальный маневр на нем был возможен, но довольно неспешен и требовал привычки. Поручник Вуковский в целом остался доволен их квалификацией, заметив только, что двигатели машин сильно изношены и летать на них в полную силу невозможно. Поэтому если начальство разрешит, то был бы не прочь потренироваться с «американцами» на ПЗЛ Р-11. Когда оценочные полеты завершились, недавно выпущенных с гауптвахты волонтеров тут же отправили в офицерскую гостиницу, теперь уже под домашний арест и в статусе гостей. Но известий от подполковника Шлабовича так и не поступало.

   Из коридора занудно звучала песня «Розмарин» в исполнении безголосой пары жолнежей охраны. Время текло неумолимо, а кроме разгрузки самолетов, ничего разведчиками не было сделано. Сидя в двухместном номере, они могли теперь только ждать. Легкий обед был сметен довольно быстро, все же две пары бутербродов за двенадцать часов для растущих организмов довольно слабая «заправка». Сейчас оба молчали. Разговаривать вслух тут было небезопасно, и Терновский впервые продемонстрировал тщательно скрываемую ранее выдержку. На лице у него снова появилось выражение традиционного недовольства и подозрительности, но было видно, что парень готов ждать хоть до самой оккупации города солдатами Вермахта. А Павла, отрешившись от суетного мира, задумчиво выкладывала на столе из спичек характерный профиль атакующего в пикировании «Юнкерса-87» и висящей у него на хвосте бабы яги с метлой и в ступе. А за окном сиял яркими красками последний день все еще мирного лета...

***

   Утро 31 августа начиналось очень тревожно. О сегодняшнем начале всеобщей и полной мобилизации армия и военное ведомство знали еще неделей раньше. Вроде бы все были к тому готовы, но, как и всегда в военное время, суета и бестолковщина с самого утра заполонили все тыловые структуры. С прошлого года скрывавшаяся за усиленными военными сборами и учениями, мобилизация, наконец, уже окончательно выходила из подполья. Маршал Рыдз-Смиглы ехал на заднем сиденье своей машины и заново прокручивал в голове последнюю информацию. Много нервов у него отнимала надоедливая кулуарная борьба. Чтобы удержаться на плаву в политике приходилось очень часто навязывать оппонентам свои правила игры. Тот же Сикорский со своей бандой уже немало подпортил крови маршалу. И, ни на какие компромиссы с ним главнокомандующий идти не собирался. Уж тем более «пускать того козла в армейский огород». А вот что делать с последним сообщением ему было пока не понятно. В общем-то, исключая мелкие детали в нем не было чего-то особо нового.

  ------------------------

   Строго секретно.

   Главнокомандующему Войска Польского

   Маршалу Рыдз-Смиглы

   От генерала-дивизии Бортновского

   Приветствую пана Маршала.

   Незамедлительно докладываю вам о сегодняшнем утреннем происшествии на Тоурньском аэродроме «Катаржинки». Около шести утра на аэродроме приземлились два боевых самолета французского производства, замаскированные под спортивные машины. Допрошенные пилоты-перебежчики показали, что перегнали свои аппараты с французской авиабазы Шербур с промежуточными посадками в Амстердаме и Копенгагене под видом спортивного перелета. В организации этого им была оказана неофициальная помощь командованием французских ВВС. Помимо этого данными пилотами представлены полученные ими в Шербуре сведения о весьма вероятном завтрашнем начале военного наступления на Польшу со стороны Германии и Словакии.

   В частности, перебежчики предполагают массированный удар со стороны Люфтваффе и усиленного полка словацких ВВС под командованием генерала Пуланека по польским авиационным объектам. Удар, вероятно, будет произведен еще до объявления войны, в первую очередь по военным аэродромам, станциям воздушного наблюдения и заводским площадкам, предназначенным для хранения авиатехники. Цель - парализация Сил Поветжне, для завоевания полного «господства в небе» и последующей дезорганизации воздушными ударами оборонительных позиций и логистики армейских частей. Источником этих сведений, по словам перебежчиков, стали словацкие пилоты в момент их острого конфликта с чешскими пилотами эмигрантами во французском Шербуре, где сами перебежчики проходили летную переподготовку. По услышанным ими оговоркам, помимо воздушных ударов в рамках операции противника «Чужое небо», будут нанесены еще и диверсионные удары по польским коммуникациям связи, с целью дезорганизации управления воздушного командования и командования зенитными частями.

   Мною при помощи имеющихся в VIII-м крепостном районе структур Дефензивы организована обширная проверка полученных сведений и личностей самих «перебежчиков». Личности пилотов подтверждены ответами из США, Франции и Польши. Оба пилота имеют родственников в Польше, и мотив для ее защиты от агрессии. В ходе проверки также выяснилось, что оба они являются офицерами запаса Авиакорпуса США, прошедшими дополнительную летную подготовку во французских резервных частях ВВС. Помимо этого вторые лейтенанты Моровский и Терновский принимали участие в разработке специальных авиационных ускорителей и причастны к их испытаниям в Арфлере и Бурже при помощи французских испытателей из Центра СЕМА в Виллакубле. Свое изобретение они также доставили вместе с самолетами и предложили использовать в борьбе с врагами Польши. Кроме того, сами пилоты являются членами созданной недавно под патронажем французских ВВС из иностранных пилотов (в основном чехов-эмигрантов) организации «Сражающаяся Европа». Данная организация также на безвозмездной основе готова предоставить самолеты и добровольцев для защиты Польши и борьбы с агрессивной германской политикой в Европе. В ближайшие дни ожидается прилет более крупного самолета из Франции для установления с нами фактического военного союза с подписанием соответствующих документов.

   На основании упомянутой тревожной информации, в целом подтверждаемой разведданными и сведениями от предыдущих перебежчиков, мною уже предприняты следующие меры...

   Убедительно прошу вашего разрешения довести приказ о действиях по отражению внезапного немецкого нападения до командующих частями оборонительного района, с целью повышения их готовности к внезапному удару.

   Честь имею, пан Маршал.

   Генерал-дивизии Владислав Бортновский.

  -------------------------

   Маршал задумчиво сложил, полученный утром от адъютанта листок. Бортновского он знал уже много лет, Владислав не был склонен к поспешным действиям и тем более к панике. Если он считает угрозу серьезной, значит, стоит к ней прислушаться. Сочетания слов «Чужое небо» и «господство в небе» очень не понравились маршалу. Он знал, что у немцев в несколько раз больше боевых самолетов, чем у Польши, и готовился воевать в меньшинстве, но потерять сразу много польских машин от такого подлого воздушного удара... Очнувшись от своих беспокойных мыслей, маршал приказал водителю сначала заехать в штаб Сил Поветжне. Времени до ожидаемого начала войны оставалось все меньше...

***

   Станислав Шлабович был сильно удивлен неожиданным вызовом командования района. Из-за приказа срочно прибыть самолетом в Торунь, инспекцию приморских взлетных площадок пришлось сильно скомкать. Сейчас он пытался понять по выражению лица старшего по званию, к чему вся эта суета, но понять, что бы то, ни было, пока не удавалось. Еще его сильно нервировало присутствие на аэродроме улыбчивого капитана контрразведчика и нескольких солдат из комендантской роты. Такими делами в армии обычно не шутили, но за собой подполковник не мог вспомнить каких-либо грехов.

  - Подполковник. Расскажите ка нам с капитаном о вашем участии в делах иностранных волонтеров.

  - Пан генерал. Здесь какая-то ошибка. Я не понимаю смысла вашего вопроса.

  - Гм. А вот два очень энергичных молодых человека ссылаются, на вашу осведомленность в этом запутанном деле. Вам что-нибудь говорят фамилии Терновский и Моровский?

  - Ммм... Нет, пан генерал. Я их не помню...

  - Отправляйте наряд за нашими «гостями», капитан. И пусть им сразу оденут наручники...

  - Впрочем, прошу извинить мою забывчивость, пан генерал. Несколько недель назад мой старый друг из Сандомира Вацлав Залесский писал мне о своем внучатом племяннике с фамилией Моровский, служившем раньше в Авиакорпусе в Северной Америке...

  - Капитан, отставить! Пусть их все-таки привезут сюда, но без наручников. И передайте командиру полка мою просьбу, пусть они еще разок покажут уже ему свое летное мастерство. Продолжайте пан подполковник. Что еще вам известно об этом человеке?

  - Гм. Пан генерал, я как-то не придал этому значения... И потом, внучатый племянник пана Залесского ведь сейчас во Франции занимается, то ли форсированием моторов, то ли производством запчастей. Недавно этот мальчик писал мне в письме какую-то фантастическую чушь про ракетные ускорители его конструкции якобы испытываемые во французском испытательном центре. Меня тогда это позабавило, да и только. Ответить ему я не успел, сами знаете время тревожное, и на подобные глупости просто некогда отвечать. В любом случае встречаться с ним я не планировал, и лично мы с ним не знакомы...

  - А вот он планировал вашу с ним встречу и очное знакомство.

  - Простите, пан генерал?

  - Капитан Чеслак, покажите подполковнику Шлабовичу изъятые вами бланки.

  - Вот эти две срочных телеграммы ждали вас на вашей квартире. Прочтите их, пан подполковник?

  - Благодарю, пан капитан.

   Шлабович не без удивления прочел скупой текст пары телеграфных сообщений, и задумчиво проговорил.

  - Гм. В телеграммах он просит меня оказать ему помощь в применении своих «огненных талантов» на благо Польши и сообщает о своем прилете... Но, о чем конкретно эта фраза о талантах, мне пока не ясно. Будь у меня побольше времени, и я бы в этом разобрался...

  - Не трудитесь пан Шлабович. Капитан, пока я беседую с командиром 4-го авиаполка, доведите под подпись о неразглашении до пана подполковника основные моменты этой истории. Я уже беседовал с маршалом, и секретность всей этой «новеллы» продлится недолго, так или иначе квартирмейстерскую службу все равно придется ставить в курс дела. Я не прощаюсь господа...

   Провалившихся от усталости в полудрему «арестантов» нежно и быстро растолкали в номере офицерской гостиницы, и повезли на аэродром «Катаржинки» на штабном «Лазике 508\111». Появившееся к полудню плакатной выправки авиационное начальство в лице поручника Вуковского без долгих разговоров, снова отправило их на тренировочный пилотаж. Подмигнув напарнику, мол «надерем им уши», Павла ловко запрыгнула в кабину Р-11. Стартер раскрутил моторы, и новая оценочная карусель началась. Терновский снова подивился удачливости напарника и привычно пристроился в хвост ведущему. Против них сейчас летел командир 1-ой эскадрильи капитан Линевский со своим ведомым подпоручником Кройко, и Павла сразу отметила большой опыт и хорошую слетанность этой пары

   А вернувшийся из Демблина и наблюдающий сейчас с земли за санкционированной начальством проверкой пилотажа полковник Болеслав Стахон, спешно пытался вникнуть в озвученные начальством новости. На аэродроме и в штабе вверенного ему авиаполка уже стало тесно от высокопоставленных гостей и их сопровождающих, и это тревожило полковника. Вышагивающий чуть впереди него генерал-дивизии, очень требовательно спрашивал полковника, как о перспективах срочного рассредоточения подразделений авиачасти, так и о готовности к использованию нежданных и незваных волонтеров с их самолетами. Как раз сейчас эти нахальные эмиссары непонятной «Сражающейся Европы» дрались над их головой пара на пару против двух лучших пилотов полка. Полковник приложил руку ко лбу. Глядя, на агрессивные, на грани срыва в штопор, и при этом довольно хитрые маневры «молокососов», комполка отметил, что драться их где-то выучили. Причем выучили их довольно толково. Белая ракета с земли просигналила «дуэлянтам» команду на посадку. Закладывая посадочный круг над авиабазой, Павла приметила странный метеор, медленно ползущий по небу с юго-востока. На стоянке их ждал Вуковский

  - Очень неплохо, пан лейтенант. Полковник Стахон даже сказал, что вы опытные вояки. Ему не верится, что пилотские свидетельства вам выдали лишь месяц назад.

  - Благодарю поручник. Полковник нам польстил. Что же до дипломов, то я уже рассказывал вашему генералу, что на них просто не было денег, а летаем мы с Анджеем уже не первый год.

  - Все равно столь молодые пилоты редко добиваются таких успехов.

  - Наверное, это зависит от налета. У нас с паном Терновским он значительно больше, чем указано в летной книжке. А... скажите поручник, часто ли немцы вас вот так нагло над вами летают?

  - О чем это вы лейтенант?!

  - О том, что я вижу в небе на юго-востоке. Судя по слабой различимости контуров и следам инверсии с крыльев, высота полета этой машины около девяти тысяч. Вряд ли ваши летчики стали бы так высоко забираться у себя дома...

  - Возможно это гражданская машина...

  - Не шутите так поручник. На такой высоте гражданские самолеты летать начнут лет через десять.

  - Но ведь он летит в глубине польской территории, и его давно бы заметили. Что за...

  - То, что его заметили бы на такой высоте, это лишь мечты. И, кстати, я не бог весть, какой штурман, но, по-моему, он летит курсом на побережье, с конечным пунктом в Восточной Пруссии. Не подскажите, много ли еще аэродромов попадут в объективы его фотокамер?

  - Пся крев?! Капрал! Бегом на вышку, воздушная тревога! Доложите полковнику Стахону о воздушном нарушителе. И немедленно ракету на взлет дежурному звену.

  - Слушаюсь, пан поручник!

   «Опять все повторяется как в замедленном показе. Снова у нас тут высотный разведчик над аэродромом, снова стоят мото-реактивные машины, и снова начальство не даст разрешения на вылет. Мать бы в детсад этих «шишкамышников». Прямо дежавю у меня как в «Матрице»...».

  - Пан Вуковский. Я убедительно прошу вас срочно переговорить с вашим командиром и с генералом Бортновским о разрешении на перехват высотного разведчика для нас с лейтенантом Терновским.

  - Это исключено!

  - Тогда для одного меня... Анджей останется вашим заложником и гарантом моего возвращения, а ваше дежурное звено проконтролирует мою посадку... Если вы уж так опасаетесь подвоха.

  - Все это бессмыслица, мы сами его собьем...

  - Поручник, здесь ведь нет ни одного Р-24. И, значит, ваши «орлы» на 11-х «Пулавчаках» вряд ли смогут залезть на ту высоту. Про Р-7 я даже и не говорю, их потолок и вовсе семь тысяч. Ждать, когда с других площадок смогут подняться пара 24-х, уже нет времени. А вот на наших машинах и одиннадцать далеко не предел. Очень прошу вас, поручник, убедить ваше командование, иначе велик риск, что наглый враг снова уйдет безнаказанным. А ведь если бы я его не заметил, то так бы оно и было.

  - Гм. Ваше предложение звучит разумно. Ничего не обещаю вам, лейтенант, но попробую...

   От услышанного только что предложения, брови на лице Терновского моментально срослись над переносицей.

  - Адам... Надеюсь, ты хоть знаешь, что делаешь?

  - Не ссы потомок знатного рода. Пилот ребенка не обидит. А уж боевого друга он точно не предаст и не пожертвует им. Просто перетерпи ты это ожидание, и все. После этого все у нас с тобой тут сразу станет по-другому. Кстати, до моего возвращения ты как раз успеешь осушить пару кружек пива. Так что смело заказывай «Велкопоповицкий Козел».

  - Дурацкие у тебя шутки, пан истребитель.

  - Да, уж, какие есть. Ты пойми, Анджей, нам ведь с тобой сейчас демонстрация боевых возможностей наших птах до зарезу нужна. Нельзя нам такой вот случай упускать.

  - Ладно, лети «Сокол». Не в первый раз ты мне уже нервы треплешь. Вытерплю и это.

  - Ты просто верь в меня напарник. Верь, и все будет нормально...

   Обер-лейтенант Ханнеман снова выполнял свою привычную работу. Его командир подполковник Теодор Ровель в этот раз поставил задачу предельно конкретно. Снимать бортовой камерой аэродромы, и только их, на все остальное даже не обращать внимание. И ради этого его «Хейнкель-111» не без труда шел сейчас на высоте восемь с половиной тысяч метров. Выше уже не позволяло разрешение фотокамер, а высотности моторов хватило бы еще максимум на полкилометра. Этот полет над Польшей был для обер-лейтенанта уже седьмым по счету, до этого их специальная авиагруппа успела полетать над Прибалтикой и Советской Россией, но после заключения Пакта с Советами, поступил приказ на время прекратить полеты над русскими. Фюрер не хотел нервировать большевиков по пустякам. В Польше же за все время его «высотных прогулок» Ханнеман лишь пару раз был обнаружен. Один раз в районе Модлина возвращающимся с патрулирования звеном Р-11. Но оставаясь на недосягаемой для них высоте, ушел над горами в сторону Словакии. В другой раз он не дал перехватить себя над Лодзью. Оба раза преследователи не смогли даже набрать нужной высоты. В общем, почти год высотных полетов вроде бы приучили обер-лейтенанта к тому, что на таких высотах противника в небе не бывает, однако, природная осторожность и педантизм пилота-разведчика не допускали глупой бравады. Вот и сейчас долгий маршрут плавно подходил к концу, но, приближаясь к каждому следующему польскому аэроузлу, пилот пристально высматривал воздушного противника. Последняя модификация польских высокопланов вроде бы могла подниматься до почти десяти тысяч метров, а значит, любая беспечность могла стать фатальной.

  - Вольфганг, погляди, что там сзади.

  - Все чисто, герр обер-лейтенант.

  - А что в облаках на севере?

  - Не разглядеть. Но они далеко от нас. Быстро к нам оттуда не подобраться.

  - Главное не проспите атаку фельдфебель. Мартин, что с курсом?

  - Отклонились на градус левее, но авиабаза Торуни в камеры попадает. Скоро окажемся на боевом курсе.

  - Хорошо. Стрелок следить за небом, сейчас нам с штурманом будет не до сюрпризов.

  - Слушаюсь!

   Как раз во время этих обычных переговоров экипажа разведчика, на северо-восток в сторону огромного кучевого облака уходил золотистый самолет. Сверкая факелами сопел ВРДК, так и не поменявший на защитный камуфляж свою спортивную раскраску истребитель, набирал спиралью высоту. Начальство глядело на этот стремительный взлет и исчезновение аппарата в облаках со смешанным с испугом изумлением.

  - А если он не вернется? Может быть, мы ошиблись. Капитан Чеслак, ваше мнение?

  - Я считаю ваше решение вполне разумным, пан генерал, вглядитесь в лицо его друга. Терновский, конечно, нервничает, но предсмертной паники в его глазах я не заметил. Наверное, Моровски его никогда еще не подводил, хотя и нервировал, довольно часто. Ну, а если он сбежит, то ситуация прояснится уже окончательно и все загадки исчезнут. Зато у нас останется второй самолет с довольно интересными ракетными ускорителями. А уж из этого... хм... «заложника» мы вытрясем все, что он знает, и даже то, что просто слышал или догадывается.

  - Хм. А вы что скажете об увиденном, пан полковник?

  - Пан генерал. Я, конечно же, видел в Варшаве и Демблине опыты по взлету с пороховыми ускорителями. Но тут явно другое. Эти компрессорные ракеты предназначены для постоянной работы от бензобака. С ними самолет сможет забраться даже повыше того разведчика.

  - А если он все же специально упустит его, а нам скажет, что не догнал?

  - Приказ на взлет перехватчикам Р-24 из Пуцка вы уже отдали, а значит, даже если он и не собьет разведчика сам, то его собьют наши пограничники. Но почему-то мне кажется, что парень справится с этой задачей...

  - И почему же вам так кажется, полковник?

  - Я глаза этого мальчишки видел. Холодный, расчетливый и при этом честный взгляд. Странное сочетание. Да и летная книжка у него уникальная. Такого набора опробованных им боевых машин, нет и у многих варшавских испытателей. И хотя я еще не видел, как он стреляет, но... В общем, выглядит он довольно-таки опасным противником.

   В этот момент из штаба высунулся один из дежурных подофицеров, и, прерывая беседу начальства, бодро проорал.

  - Пан генерал, «Золотой Сокол» на связи, и у него для вас сообщение!

  - Пойдемте, панове, послушаем этого американского «забияку».

   Сквозь треск атмосферных помех раздался уже знакомый голос лейтенанта Моровского.

  - Здесь «Золотой Сокол». «Гнездо» ответьте.

  - «Гнездо» вас слышит.

  - Наблюдаю разведчика. Судя по всему это «Хейнкель -111» высотной модификации. Идет на высокой скорости почти на девяти тысячах. Посадить их на аэродром не удастся, почти наверняка они подорвут фотооборудование, и выпрыгнут с парашютами где-то в районе северо-восточнее Грудзёнза. Разрешите атаковать?

  - «Золотой Сокол» атакуйте разведчика, и сами немедленно возвращайтесь, все остальное сделают без вас.

  - Так ест!

   Когда ударившие откуда-то сверху пулеметные трассы сходу подожгли один мотор, Ханнеман чертыхнулся. Они все же проморгали эту атаку. Но кто же, их атаковал? Противник ударил фантастически стремительно, и снова исчез. Бросив машину в скольжение чтобы сбить пламя, обер-лейтенант отметил, что пока самолет управляется. Затем, почти сразу положив «Хейнкель» на другое крыло, он попытался развернуться, и со снижением уйти в облака. Попытка не удалась. На этот раз польский истребитель зашел ему в лоб. Эрвин с удивлением успел отметить непривычные очертания вражеской машины. На контркурсах пучок трассирующих пуль снова быстро ударил по второму мотору, и «111-й» начал падать. Прыгать было еще рано, на такой высоте если и не задохнешься, то сознание можно потерять, поэтому обер-лейтенант не спешил отдать приказ на покидание самолета. Он поспешно запустил таймеры самоликвидации фотоаппаратуры, и продолжал пытаться управлять ставшей вдруг непослушной машиной, сбрасывая высоту. А странный, золотистого цвета противник, кружил уже совсем рядом. Этот аппарат напомнил Эрвину, виденные в авиационных журналах французские истребители. Кроме раскраски необычными были, пожалуй, только торчащие на половину из крыла колеса шасси, а также очень похожие на ракетные ускорители дымящие цилиндры под крыльями. Перед самым покиданием кабины Ханнеман все же успел отправить короткое сообщение по радио. Хоть это должно было окупить их проваленную миссию. Принял ли сообщение кто-нибудь из «своих», выяснять было уже некогда, пламя быстро подбиралось к бензобакам. Парашюты раскрылись намного ниже окутавшегося дымом и окончательно вошедшего в пикирование самолета...

***

   Большая группа мальчишек стояла перед высоченной решетчатой сварной эстакадой. Мещеряков снова отметил буйную Харьковскую пятерку, восторженно пялящуюся на спуск по рельсам кабин посадочных тренажеров. Стометровая гора с высокой почти вертикальной конструкцией, плавно выгибающаяся с восьмидесяти до пятнадцати градусов, явно внушала мальчишкам любовь и уважение.

  - Кто смелый, шаг вперед!

   «Ну, кто бы сомневался. Все хотят с горки покататься. Это они смелые, пока не увидели зеленых лиц, тех, кто уже съехал. Сейчас пара этих красавцев прокатится на скорости за сотню кэмэ в качающейся с борта на борт кабине, и навек избавится от желания проходить у нас в школе последний отбор. Ладно, поглядим».

  - Воспитанник Гандыба, и воспитанник Серебровский!

  - Я!

  - И-а!

  - Ты что ишака тут изображаешь?

  - Та, не. Это он от волнения заикаться начал.

   Строй подростков тут же грянул восторженным хохотом. Мальчишки бравировали на публику, но Мещеряков уже насмотрелся до этого разных «номеров» и очередной заход его не впечатлил.

  - Ну что, молодежь? Страшно с горки съезжать?

  - Вот еще, товарищ командир! Мы что на санках не катались?!

  - Чиго тут бояться? Э-э! Вот у нас в Прыэльбрусье целых тры километр можьно с горы лететь.

  - А вот эта палка в кабине зачем?

  - Ты чо дурило, палок никогда не видал?! А-га-га!

  - Эта палка, товарищи воспитанники называется штурвал. Если человек в кабине при спуске не управляет штурвалом, то кабину шатает с борта на борт, как шлюпку на морских волнах. Ощущения там при этом не из приятных. Вот поэтому задача спускающегося не просто съехать ради удовольствия, а добиться ровного спуска. Так чтобы не валяло вправо-влево...

  - Как в самолете?!

  - Именно, как в самолете. Ну что готовы Гандыба?

  - К борьбе с штурвалом мы всегда готовы. А призы за лучший спуск будут?

  - А как же! Те, кто освоит упражнение на четыре и пять, смогут перейти к следующему этапу тренировок. Ну, а всем остальным... Им мы предложим пройти отбор на механиков самолета и на другие специальности. Все ясно?

  - Ясно-ясно. товарищ командир, когда уже нам слетать дадите?

  - Вы двое садитесь в эти кабины впереди инструкторов. Сам я с товарищем лейтенантом буду сзади из третьей кабины смотреть, кто и как из вас съехал.

   Наконец, исполненные важности, лица первых «испытателей развлечения» замерли в кабинах. И вот уже сами двухместные кабины, зацепленные цепью Гааля, тронулись наверх, к ровному участку рельс на вершине. Мещеряков звонко крикнул «Музыка!», и стоящие у подножья мальчишки вместо ожидаемого карусельного сопровождения вдруг с удивлением услышали из обычных квадратных уличных динамиков громкий зловещий свист, быстро переходящий в нестерпимый для ушей грохот. В этот момент ряды желающих скатиться с горки суматошно качнулись назад. А оба «смельчака-первопроходца» в расстроенных чувствах под собственный истошный вопль понеслись по гремящей и трясущейся дороге к подножью. На их счастье, штурвалы в задних кабинах, удерживаемые твердой рукой, не дали тренажерным кабинам воли в недавно «разрекламированной» Мещеряковым «валежке» с крыла на крыло.

   Вторыми на эту геройскую проверку решилась пара лидеров других мальчишеских землячеств. Количество одновременно съезжающих кабин составило пять, столько могла принять на себя вершина «эстакады». При этом внизу уже ждали пять следующих кабин. Конвейер заработал почти непрерывно. К вечеру, из двухсот юных кандидатов прошедших первичный отбор, на второй тур осталось уже сто четыре измученных паренька. На следующий день та же самая горка вновь продемонстрировала свой крутой норов. Скорость спуска за ночь успела вырасти с семидесяти километров до девяноста пяти. Из тех, кто вчера с пятого раза все-таки научился, хотя бы кое-как управляться с «палкой-штурвалом», настали новые нелегкие испытания. Сегодня помимо лишь слегка смягченного шлемофоном «выступления харьковского реактивного ударника» им в уши громко диктовали команды, сидящие в задних кабинах инструкторы. И упрямо стиснувшие зубы будущие курсанты, постоянно сбиваемые с толку путанными командами, и мигающими индикаторами приборной доски, наконец, увидели, что все эти «катания» оказались отнюдь не развлечениями. Сейчас отсев шел уже не так стремительно. К концу второго дня в строю оставалось почти восемь десятков парнишек, которых лишь разделили на четыре группы и предупредили о начале обучения. Между изматывающими тренировками на горках их ждали безумно интересные занятия на «кинотренажере». Там, сидя в подобии кабины, «юным учлетам» предстояло отрабатывать старт с условием выдержать курс и не уйти с полосы куда-нибудь в сторону. Сидя с другой стороны экрана мальчишкам снова пришлось бороться с непослушным штурвалом и педалями. Теперь из прошедших предварительный отбор уже никто не мог покинуть территорию просто так. Отказников ждали сибирские и дальневосточные детские дома-колонии военизированного типа. Терять даже такие крохи информации о боевой реактивной программе страна не могла...

***

   Оба собеседника были здесь гостями. Хозяин кабинета оберст-лейтенант Роберт Краусс, деликатно оставил их одних. В главном кабинете штаба 1-й бомбардировочной авиагруппы на авиабазе Кольберг разговор шел на повышенных тонах. И хотя, подчиненный на несколько порядков уступал чинами своему патрону, но его упрямые доводы, все же, сумели слегка поколебать апломб титулованного начальства.

   - Адъютант, попросите не мешать нашей беседе минут двадцать, и поблагодарите герра Краусса за гостеприимство. Да, и пусть мой самолет подготовят к отлету в Нюрнберг.

   - Слушаюсь, экселенц.

   - А вы, немедленно успокойтесь, Теодор! Хватит уже нести всю эту чушь! Соберитесь. «Люфтваффе» вам не сборище мальчишек из «Гитлерюгенд», а воздушные войска! Здесь не место для детских клятв. Нам сейчас нужна от вас дальняя разведка, а не какие-то туманные слухи о «польских ракетах».

   - Экселенц. Это не моя прихоть. Нам необходимо побольше узнать об этом аппарате! В противном случае все наши планы дальних разведывательных вылетов окажутся под угрозой.

   - Если все это правда, и у поляков уже появились такие самолеты, то вы, лишь глупо погибнете, мой друг. Вы нужны мне тут в штабе, а не в польской земле, и не польском плену.

   - Экселенц. Мы должны хотя бы оценить боевые возможности того «золотистого истребителя».

   - На «Хейнкеле» вам туда лететь бессмысленно. А новые машины еще не вышли из стадии испытаний. Хеншель ведь не успел закончить своего 130-го?

   - 130-й еще не готов, и я вовсе не претендую на него. 128-й хоть и имеет неубирающееся шасси, но уже способен с турбокомпрессорами залезть на десять тысяч, вот на нем я и отправлюсь.

   - Глупости. Это ведь опытная машина, и на нем нет фотооборудования.

   - Это-то как раз ерунда, экселенц... Возьму с собой кинооператора со специальной кинокамерой и мы справимся. Особой точности тут и не требуется, но оценить потенциал той машины мы просто обязаны. Подпустим его к себе на четыре-пять километров...

   - Детские мечты. Да и скорость у вашего 128-го...

   - Экселенц. Даже если нас собьют у самой границы, то снятые нами кадры все же попадут в Германию, и я уверен, что сам я вскоре вернусь к командованию авиагруппой.

   - Вы безумец Ровель, но... Но я вам верю. Если вы утверждаете, что все это настолько серьезно влияет на план полетов вашей авиагруппы, то так и быть летите. Но имейте в виду, оберст-лейтенант! Потерянного «Хейнкеля» нам хватит! Война еще не началась, а «Люфтваффе» уже несет потери!

   - Обер-лейтенант Ханнеман хороший и опытный пилот. За год я хорошо изучил его. Если уж он был сбит, то значит, у них не было никаких шансов. А у меня они будут, я ведь знаю, с кем имею дело...

   - Теодор! Я молю бога, чтобы пилот и экипаж «Хейнкеля» не нарассказывали полякам о наших планах. А ваша гибель или плен нанесут нам удар намного сильнее, чем потеря нескольких экипажей...

   - Вы можете быть абсолютно уверенными в моих парнях, экселенц. На пару дней молчания в плену их гарантированно хватит, а дальше полякам уже точно будет не до них. Ну, а я сыграю свою партию примерно за час до темноты...

   - Хорошо, оберст-лейтенант. Но у самой границы вас будут прикрывать полштафеля 109-х.

   - Это лишнее, экселенц...

   - Нет не лишнее! Все, идите Теодор! И без вашей авантюры у нас много нерешенных дел.

   - Слушаюсь, экселенц.

   Оберст-лейтенант ослабил галстук. Цель этой встречи была достигнута. Геринг улетел к генералу Шперрле в штаб 3-го воздушного флота в Нюрнберг. И теперь командира специальной авиагруппы стратегической разведки ожидал связной «Дорнье» до испытательного аэродрома фирмы «Хеншель» в Йоханистале. Там на заводской полосе его ждала летающая уже несколько лет опытная машина под индексом 128. Этот аппарат своей гермокабиной больше года назад привлек внимание тогда еще майора Ровеля. Сейчас с новыми моторами и турбокомпрессорами от машины можно было ожидать чуть лучших летных качеств. А фирма «Хеншель» спешно строила уже войсковую партию из трех усовершенствованных разведчиков HS-130. Ну, а вот этот прототип довольно долго использовался для отработки новых технических решений, но все так же, имел неубираемое шасси в обтекателях. Эта по сути своей исследовательская машина едва-едва научилась летать на десятикилометровой высоте, и не имела вооружения. Зато в итоге всех этих мук она обрела такое важное для разведчика качество как надежность. И Ровелю сейчас нужно было именно это...

***

   Из полученного по телефону доклада ПВО Грудзёнза, генералу стало известно, что двое из троих пилотов немецкого разведчика уже схвачены, и вместе с сопровождением направляются в Торунь, в штаб оборонительного района. И потому мрачное настроение главного инспектора войск медленно улучшалось. А виновник недавних странных событий сейчас без сильного смущения во взгляде, лишь немного скованно сидел с другой стороны стола, пытаясь соблюдать некое подобие стойки смирно.

   - Не тянитесь передо мной, пан Моровский. Пейте спокойно кофе, поручник. Вы добились успеха и заслужили свой отдых.

   - Простите, пан генерал, но я всего лишь второй лейтенант Авиакорпуса армии США, что примерно равняется подпоручнику Войска Польского. Да и успех довольно скромный...

   - Я помню, что вы хотели заключить контракт на месяц. Так вот, с сегодняшнего дня вам и Терновскому присваиваются новые звания, документы подпишете позднее. Ваш друг будет переаттестован на подпоручника, а вы получаете следующий чин.

   - Всего за один сбитый?! Разве этого достаточно?

   - Звание вам присвоено не только за обнаруженного и сбитого вами разведчика, но также и за доставленные командованию ценные для обороны сведения. И за предложения по подготовке эскадрильи штурмовиков ополчения на расконсервированных Р-7. И хотя полковнику было жаль тратить кучу времени на замену на Р-11-х моторов, и установку снятых с них старых «Пегасов» на Р-7. Но даже он признал все это своевременным. Вы абсолютно правы, сбитым машинам новые моторы уже не помогут. Так что, мой юный друг, у вас неплохой потенциал для карьеры. Кстати, вы действительно уверены в эффективности этого вашего обстрела холостыми экипажей 4-го полка, с выполнением вами на «Девуатинах» традиционных воздушных маневров пилотов «Люфтваффе»?

   - Пан, генерал. Я вам уже рассказывал, что обучавшие нас в Шербуре французские пилоты, имели опыт Испанской войны. К примеру, мсье Гвиде, много интересного рассказал нам о повадках немецких пилотов. Поэтому я считаю, что такие навыки будут совсем не лишними для пилотов боевых частей Сил Поветжных.

   - Хорошо. Я скоро уеду обратно в штаб района беседовать со сбитыми вами швабами, а дальше вы будете получать от штаба отдельные задания. Готовьтесь к этому. Это ведь был ваш третий за сегодня вылет?

   - Так, пан, генерал

   - Тогда, пока готовятся, те ваши тренировки со стрельбой, полковник Стахон предложил вам слетать в Испытательный центр в Быдгощ. Нам необходимо получить побольше информации по этим вашим ракетным ускорителям. Займет там это часа три. Чем вы хотели бы заняться, пока над вашим самолетом будут колдовать инженеры?

   - Гм. А что еще есть в Быдгощи? Я, конечно, понимаю, что все это военная тайна, но мне необходимо понимать возможности той авиабазы. Дело в том, что до поступления в резерв авиакорпуса в качестве пилота, я исполнял обязанности командира первого взвода учебной парашютной роты во второй армии в Чикаго. И, кроме того, раньше я занимался альпинизмом...

   - Капитан. Определенно фортуна на стороне вот таких юных нахалов, как наш новоиспеченный пан поручник. Вы не находите?

   - Вы правы, пан генерал. В Быдгощи, кроме авиационного испытательного центра и авиашколы имеется еще и парашютная школа. Вы об этом знали, поручник?

   - Нет, впервые слышу, хотя название этого города вроде бы вспоминается. Где-то я раньше уже...

   «Хм. И впрямь - наглость это мое второе счастье. И ведь вроде бы ничего такого и не планировала. Ох уж мне эта Быдгощ. А ведь я что-то слышала раньше про этот город. Вот только не про испытателей и парашютистов точно. Что-то поганое звучало... Брр. Словно студеным ветром против шерсти от этих забытых воспоминаний... Э-э... Вот б...дь! Ну почему я об этом раньше не вспомнила. А может, снова ложная память вылезла. Может, и не было там ничего...».

   - Что с вами поручник, вы вроде бы даже побледнели?

   - Пан, капитан. Скажите, а как по-немецки звучит название города Быдгощ.

   - ...Бромберг, пан поручник. И к чему вы это? Что еще такое?!

   - Пан, капитан. Сейчас в присутствии пана генерала-дивизии я вынужден доложить вам сведения, которые ранее скрыл, не придав им значения.

   - Вот как? И что же вас сподобило к такому решению?

   - Сопоставление известных мне фактов, и слишком поздно пришедшее осознание возможных последствий моего молчания.

   - Мы вас слушаем, лейтенант.

   - Вы наверное подумали, что я тут собираюсь признаваться в своей работе на швабов, но тут ситуация гораздо сложнее. Все что я вам рассказывал по нашим с Терновским приключениям, правда. Вот только я вам говорил, что мой погибший отец был пацифистом, а это не так.

   - И кем же он был?

   - Этого я точно не знаю, но сейчас я уверен, что он был как-то причастен к заброске немцев американского происхождения в Польшу для ведения подрывной работы.

   - И почему вы это нам рассказываете только сейчас?

   - Наверное, потому, что расскажи я вам все это раньше, и не было бы сегодня никакого перехвата «Хейнкеля». А еще потому, что мое молчание, продиктованное легкомыслием или соображениями самосохранения, привело бы к значительным жертвам.

   - Жертвам среди кого?

   - С обеих сторон.

   - Поручник, прекращайте уже говорить загадками!

   «Ой, держите меня семеро! Сейчас вы, панове, узнаете, как умеет врать бывший парторг, и борец за правду. А врать это вам не мешки ворочать. Хрен вы меня теперь заткнете».

   - Я обязан рассказать вам, что примерно месяц назад я стал невольным свидетелем беседы моего отца с одним странным германским господином. В беседе упоминали, каких-то «туристов», «Бромберскую резню» и «жестоких поляков». В одной из реплик это звучало, как «кровавое воскресенье». И еще сетовали о том, что кому-то из честных немцев может и не повезти, но борьба за Рейх превыше всего. И что «старина Йозеф», как всегда сумеет блестяще воспользоваться этим сюжетом. Не хуже, чем тем «пожаром в Рейстаге». И, насколько я знаю, таких событий польская история пока не знала.

   - Вы хотите сказать, что в Быдгощ готовится какая-то крупная провокация?

   - Точно я этого не знаю, но когда вы мне рассказывали о парашютной школе, я вдруг подумал, о том, что Быдгощ гораздо ближе к границе, чем Торунь. Дальше мысль перескочила на то, что организация восстания в городе стала бы замечательной помощью для атакующих от границы германских частей. Кажется в Испании, такие силы, выступающие изнутри, называли «пятая колонна». Вот от этих воспоминаний, мозаика окончательно сложилась в моей голове. Возможно, я и не прав, и все это лишь моя фантазия...

   - Вот черт! Какая тут к матери фантазия! С военной точки зрения, удар на Быдгощ, действительно, имеет смысл. Чеслак, а вы что об этом думаете?!

   - Пан генерал. В Быдгощи, и правда, живет много этнических немцев. Так называемых «фольксдойче». И то, что среди них постоянно идут брожения уже давно для нас не секрет. Но что-то более масштабное...

   - Бросьте, капитан! В случае сильного наступления на этом участке фронта, вооруженное восстание в тылу может вообще поставить крест на всей обороне. Поручник, похоже, мы в вас не ошиблись! Но все же, откуда взялась эта ваша уверенность, что произойдут именно восстание и провокация?

   - Отец, за несколько дней до гибели в пожаре, подходил ко мне с просьбой, съездить в Бромберг, и отвезти туда посылку его друзьям. Тогда я отказал ему, и уехал в Баффало поступать в Авиакорпус. После его смерти долго не вспоминал об этом...

   - Мда-а. Лучше уж поздно, чем никогда. Идите пока, отдохните, поручник. Мы вас позовем.

   - Пан генерал, я прошу вас разрешить мне высказать свои соображения по данной ситуации?

   - Гм. Мы вас слушаем.

   - Судя по всему, немцы рассчитывают на пропагандистский эффект от этой акции, чтобы Великобритания не стала объявлять войну Германии. Ведь в той беседе поминался «старина Йозеф». Видимо это Йозеф Геббельс. Может быть, снова фантазирую, но мне кажется, что целью всей этой провокации является задержка решения о вступлении Великобритании в войну на стороне Польши. Ведь если бы немцам удалось доказать, что в Быдгощи поляки убивали мирное население...

   - Капитан, вы считаете, такое возможно?

   - Вероятно да, возможно. Но такая операция стоила бы швабам очень и очень дорого.

   - У вас все, поручник?

   - Есть еще одна идея, пан генерал. Разрешите? Ассиметричным ответом на подлые планы немцев могла бы стать газетная шумиха обратной направленности.

   - Объясните подробнее?

   - Представьте себе, пан генерал. Вместо, способных спровоцировать «вой Геббельса», репрессий к германскому населению города и других населенных пунктов Поможжя, можно было бы вывести 1-го сентября поможских школьников на «Парад во имя мира»...

   - Что еще за бред?

   - Вывести их на такой «карнавал», и самим имитировать взрыв мощного взрывного устройства. Потом самих «погибших» школьников вместе с их семьями спешно вывезти в другие воеводства. И тут же объявить о гибели нескольких тысяч детей в Поможже...

   - Мерзость.

   - ...И о том, что данная акция была специально устроена немцами с целью провокации геноцида германского населения. Но отметить во всех газетах, что Польша демократическое государство, в котором уважаются права человека и права национальных меньшинств. Поэтому кроме пойманных с поличным диверсантов никто не будет наказан, однако в Быдгощи с этого момента вводится режим «контртеррористической операции» против «убийц детей». Как вы думаете, будут выглядеть немцы перед народами Европы? Но при этом, я вас очень прошу, обеспечить отсутствие жертв с обеих сторон среди гражданского населения, иначе провокация немцев окажется успешной.

   Бортновский и контрразведчик задумчиво переглянулись. А Павла в очередной раз испытала муки совести. А ну, как и польское командование решит, что небольшие реальные жертвы среди мирного населения будут только на пользу пропаганде. Игры с такими материями чаще всего бывают непредсказуемы. Но раз уж она решила хоть чем-то помочь Польше стукнуть по носу «фрицев», то все несвоевременные терзания были задавлены в набирающейся цинизма душе.

***

   Два друга уже целый час торчали на своих постах у складов амуниции Быдгощской Парашютной школы. Зигмунт костерил на все лады проклятых перебежчиков, из-за которых всех троих недавних героев того захвата зачем-то спешно отправили в соседний город и поставили часовыми, на этих дурацких, и никому не нужных постах. Не нужных, потому что вокруг и, правда, было полно людей. С парашютных вышек и даже с привязного аэростата прыгали местные курсанты-десантники. В общем, смысла охранять объект посреди Тренировочного центра не было никакого. Но приказ есть приказ, и поэтому капрал и пара ефрейторов, понуро несли привычную им караульную службу, сплевывая через губу при виде местного начальства и непонятно зачем нагнанных сюда мальчишек. Через двадцать шагов вдоль опостылевшего ему периметра капрал снова увидел, замершего в ожидании друга, ефрейтора Лещину. Тот чуть разжав губы, тихо пробубнил в сторону долгожданного собеседника.

   - Хоть пару раз затянуться успел?

   - Какое там! Видишь, сколько народу сюда нагнали. И ладно бы нормальных жолнежей, а то сплошь «школота» какая-то, пополам со шпаной и «легавыми». Половина только от мамкиной титьки отпала, а вторая половина явно из полицейского участка не вылезала. Причем одни других стерегли.

   - Да-а, я даже нескольких знакомых пожарных из Торуни узнал. Просто Вавилон какой-то. А курить хочется, никакого спасу нет. Только с этого угла и невидно нас с тобой, может того...

   - Не. Я бы и тут не рисковал затягиваться. Увидят, и сразу стуканут. Хватит уже на сегодня взбучек. А, тот капитан-контрразведчик не зря нас с тобой сюда поставил. Чего-то ему надо. Может, он хочет специально нас врасплох застать, что мы на постах курим. Или еще чего-нибудь...

   - Да-а, влипли мы в этот раз с теми силезцами. Может если б ты тогда не стукнул того нахала, так и не стояли бы тут?

   - Заткнись, Феликс! Чего ж ты меня тогда там, на губе нахваливал, если сейчас закис?!

   - Да, это я так к слову. Ладно, уж, пошли службу тащить. Вон капитан, прямо к нам сюда эту толпу сопляков гонит, и пальцем на нас показывает.

   В этот момент, вынырнувший из чахлых кустов какой-то малец, с заговорщицким видом приложил палец к губам и хитрым голосом прошипел.

   - Дяденьки вы, правда, курить хотите?

   - Хм. Не твое дело. Давай, топай отсюда! Может задержать нам этого малолетнего провокатора, а, Феликс? Сдадим мы, сейчас хотя б такого нарушителя, вот нас и амнистируют.

   - Брось, Зигмунт. За такой «трофей» нам в полку точно никакой жизни не будет. Еще обзовут какими-нибудь «детоловами». Ввек не отмоемся...

   - Гм.

   - Напрасно дяденьки. Я же от чистого сердца. Больше не буду таким дуракам помогать...

   - Да ты! А ну стой, сопляк!

   Но мальчишка уже снова скрылся в кустах. А хмурые часовые, встретившись злыми взглядами, смачно сплюнули себе под ноги, и развернулись кругом для повторного обхода границ своих постов. Но в этот момент почти одновременно кто-то нежно похлопал каждого из них по плечу.

   - Ты чего Зиг... А-а!

   Быстро сбитые с ног караульщики грохнулись на землю. И хотя Зигмунт все же успел нанести один неточный удар назад, но его приклад лишь скользнул по предплечью напавшего. Через пару минут возни, оба уже лежали лицом в землю с вывернутыми за спину руками и касающимся подбородка холодным лезвием. А приведший свою паству почти вплотную к границе поста капитан, удовлетворенно хмыкнул и продолжил свой рассказ.

   - Обратите внимание. Оба этих довольно опытных жолнежа были только что отвлечены короткой беседой с мальчиком, из-за чего и не расслышали приближения нападавших. Как только они оба оказались в досягаемости для захвата, «диверсанты» тут же воспользовались этим. В этом «диверсантам» помогла их хорошая альпинистская подготовка

   - Разрешите вопрос, пан капитан?

   - Спрашивайте боец Мадзалевский.

   - Может быть, у этих часовых просто мало опыта?

   - Еще сегодня утром эти жолнежи сами захватывали в плен перебежчиков. Так что опыта у них вполне достаточно. А вот то, что несут они свою службу как в мирное время, и посреди столь людного места не ждут никаких сюрпризов, вот это сейчас и сыграло с ними злую шутку. Панове «диверсанты», отпустите ваших пленников.

   - Так ест!

   Когда красные от стыда часовые вытянулись перед капитаном Чеслаком, кто-то из стоящих в строю мальчишек, со страхом вскрикнул. И тут же услышал чуть приглушенный ответ одного из вытянувшихся перед офицером «диверсантов».

   - Да у них кровь! Их же ранили!

   - Это не кровь, хлопаки... Пока это всего лишь краска... Но именно вот так, со «второй улыбкой от уха до уха» и с выпученными от боли глазами, и будет выглядеть, каждый, кто проспит вражеский удар на своем посту. Разрешите пан капитан?

   - Прошу вас пан поручник. Группа, слушать вашего временного инструктора по противодиверсионной службе поручника Моровского.

   Павла сдернула с головы пропитанный потом тонкий облегающий капюшон с прорезями для глаз и для рта. Взгляд разведчика окинул строй таращащихся на них с Анджеем мальчишек.

   «А капрал-то мой, вон как взбледнул лицом. Видать узнал меня. И вроде не сильно я ему по горлу незаточенным бруском полоснула, но понял. Понял «дурилка картонная», кого по спине прикладом огрел? Но наша задача сейчас не жолнежей на землю грешную опускать, а молодежь воспитывать. Пусть у «фрицев» в тылу помимо всяких «Крайов» с «Людовами» еще и «Молодая Гвардия Поможжя» или «Соколики», или еще кто-нибудь появится. Правда, зная манеры фашистских карателей, жестокое я этим хлопцам будущее уготовила. Сволочь ты Паша. Натуральная сволочь... Хотя, почему же это наши белорусские ребята должны были в леса уходить, а вот эти «бойскауты» вроде, и не обязаны? А? Почему собственно? Да, знаю я, что это выбор каждого, но если они не хотят, чтобы «Польша сгинела», то почему должны за мамкину юбку держаться? И пусть это и жестоко, но справедливо. Должны они свой вклад внести, и пусть это будет, так как получится, но начнется их служба вот тут. А уж я постараюсь им помочь. Как сумею...».

   - Запомните, хлопаки! Теперь вы бойцы отдельной поморской противодиверсионной бригады. Кто из вас знает, что это значит?

   - Это значит, что мы теперь будем ловить швабских диверсантов!

   - Вы будете нести в городах и поселках Поможжя противодиверсионную службу, а это несколько иное. Вы должны не геройствовать, красуясь своей формой и выправкой, а спокойно и методично выявлять вражеских агентов. Не бросаться с криком на обнаруженного вами диверсанта, а незамедлительно сообщать о нем, и вызывать подмогу...

   Вздох разочарования пронесся по неровному строю, а Павла непроизвольно хмыкнула, вспомнив столь похожих на этих польских мальчишек, тех харьковских «борцов со шпионами».

   - Вам это кажется недостаточно героическим? Гм. А ведь, за малейшую ошибку боец вашей бригады заплатит жизнью, и хорошо, если только своей. Тот из вас, из-за кого погибнет целая группа, недостоин будет даже посмертного слова...

   «Я, конечно, не знаю, будет ли от всего этого толк, но в этот раз никакого «Кровавого воскресенья» мы с вами ребята допустить не имеем права. Хрен партайгеноссе Йозефу, а не танцы на костях...».

   - Взгляните ка на соседнее поле. Да-да вон туда. Те парни из штурмовых групп будут доводить до конца начатую вами борьбу с диверсантами. А вы должны быть их глазами и ушами. Все вы будете числиться в отрядах городской ПВО, и вам и впрямь придется следить за небом и тушить пожары от зажигательных бомб. Но главная ваша работа не в этом. Смотрите за людьми на улицах. В любой толпе найдутся люди ведущие себя странно. Несущие в руках непонятные предметы, странно и не по погоде одетые. Вот на этих людей вы и должны наводить штурмовые группы. Обращаю ваше внимание, что значительная часть вас будет служить не в своем родном городе, а в соседних городах вместе с уроженцами тех городов и поселков. Для чего это делается, кто скажет?

   - Наверное, для того, чтобы помочь там, где мало своих хлопаков.

   - Нет, пан боец противодиверсионных частей. Не для этого. А для того, чтобы, люди на улицах, оценивались вами не с точки зрения знакомые или незнакомые. Не важно, какие отношения вы с ними поддерживаете. Вы обязаны оценивать их поведение, как потенциальных диверсантов. С точки зрения, может ли этот человек быть пособником диверсантов, или же по своей глупости и жадности играть на руку их подлым намерениям. Рядом с вами всегда будет хлопак, хорошо знающий этот город и улицу. Но задачей каждой из групп противодиверсионной разведки является выявление всего потенциально опасного для порядка и безопасности в городе. Любых действий и поведения людей, полезных для врага и вредных для нашей Польши. У кого есть вопросы?

   - А зачем нам дядьки-пожарные, и те отряды на машинах?

   - Пожарные обучают группы штурму зданий, где засели диверсанты. Для этого они оснащены теми тяжелыми щитами и специальными латами. Это на случай если в них будут стрелять. А задачей моторизованных групп усиления станет ведение уже настоящих боев в городских условиях. Они будут работать по целям, обозначенным вашими группами противодиверсионной разведки, и при активной поддержке районных штурмовых групп.

   «И вдобавок, есть то, чего вам совсем не надо знать, ребятки. За всеми вами будут наблюдать еще и дополнительные группы из Быдгощских десантников разбавленных бойцами Дефензивы и снайперами. Их задачей станет усиление там, где ваши группы не вовремя будут обнаружены противником, но об этом вы хлопчики узнаете, лишь тогда, когда рядом с вами станут свистеть пули...».

***

   В присутствии капитана Чеслака, Павла уже заканчивала свой инструктаж группе мальчишек, когда с аэродрома испытательного центра за ней приехала машина. Посланец рассказал о воздушной тревоге и передал приказ поручнику Моровскому срочно прибыть на взлетную полосу. Деталей воздушной тревоги ефрейтор не знал, и про готовность ее «Девуатина» к взлету ничего ответить не смог.

   Опасения Павлы оказались напрасными, ВРДК уже был установлен обратно на подкрыльный пилон. Небольшие стендовые испытания и сборка разборка мотора с фотографированием частей, это все что успели сделать инженеры и техники испытательного центра. Проверка систем, заняла минуты. Незнакомый капитан проорал ей в ухо, что дежурный патруль Р-11-х обнаружил в тридцати километрах южнее летящий на восьми тысячах самолет-разведчик. До темноты оставалось уже совсем мало времени, поэтому перехватывать его нужно было срочно. Но когда «немец» заметил погоню, он довольно быстро набрал безопасные для себя девять тысяч метров. Разрешение на взлет было незамедлительно выдано, и «Девуатин» начал набор высоты, одновременно пытаясь перекрыть путь на юг нарушителю воздушной границы. Павла уже видела самолет, он во многом напоминал ей Ю-88, но были в его облике и многочисленные отличия. Непонятное неубирающееся шасси, очень длинное крыло и гермокабина. Машина явно специально создавалась для высотных полетов. Первой мыслью было подобраться к нему снизу, но подумав, Павла отвергла этот вариант. Если эта машина способна летать на высотах 11-12 тысяч, то здесь, всего в полутора сотнях километров от границы, ведь можно было и не успеть ее достать...

   Набрав на «Девуатине» восемь семьсот, Павла пошла на сближение с целью. Ей даже показалось, что враг очень аккуратно развернулся ей навстречу.

   «Ух, ты, какой он вежливый! Словно бы специально в мой прицел лезет. Гм... А не меня ли он тут пас? Чего это вообще он тут с крыла на крыло крутился? Кино что ли снимают гады?! Угум. По мою видать душу этого контролера прислали. Ну, ничего-ничего... Сейчас я ему, крылышки-то подрежу...».

   - Гнездо, здесь «Сокол». Противник набирает десять тысяч рядом с границей. Судя по его поведению, пришел для выяснения причины потери «предшественника». То есть за мной. Машина высотная и наверняка попытается уйти на максимальной высоте к себе. Прошу разрешения преследовать его на вражеской территории, если он успеет пересечь границу.

   - «Сокол», разведчика атакуйте! Но границу перелетать запрещаю! Как понял меня, поручник?

   - Вас понял «Гнездо». Выполняю.

   Противник начал уходить еще выше, от его моторов потянулся дымок. Было видно, что идет на форсаже. Когда до противника оставалось еще метров девятьсот, Павла сделала вид, что пытается набрать чуть больше высоты, и имитировала срыв. «Немец» словно поверив в недостаток высотности противника, даже приблизился. В этот момент, включив на максимум ВРДК, она быстро оказалась в пятистах метрах от цели. Тут же сбросив скорость выпуском закрылков, и переводом ускорителей на слабый режим. Один из моторов врага оказался в прицеле. Сноп трассеров пронзил его, и мотор самолета-разведчика задымился. Мотор дымил, но не горел. Огромная машина неожиданно резво развернулась в сторону границы, и начала уходить. Вот этого допустить было нельзя. Павла зашла снова, и открыла огонь по второму мотору. Но пилот мастерски уводил разведчика из прицела. То, ускоряясь, то быстро сбрасывая скорость, он сбивал прицел, и раз за разом заставлял истребитель проскакивать, и заново заходить виражом. На этой высоте «Девуатин» даже с ВРДК крутился очень неспешно. А вражеская машина, дымя поврежденным, но работающим мотором уходила в сторону германской Силезии. Лететь дальше, чтобы добить «подранка» было нельзя. Было до слез обидно, и только мысль, что вот теперь за её «Соколом» начнется охота и, следовательно, их с Терновским внедрение может пройти быстрее, слегка ее утешила. Взгляд провожал хромающего врага, как вдруг какие-то серые тени скользнули наискосок, и скрылись под капотом. Павла развернулась уже над территорией Рейха, и взяла курс на север.

   «Ах, он гад, против меня еще и «мессеров» вызвал? Вот же с.ука! Мдя-я. Так. Срочно уходить надо. Мне ведь и одной их пары хватит, чтобы свое задание провалить, а их тут чуток поболее будет».

   - «Гнездо» это «Сокол». Внимание «Гнездо». Разведчик был подбит, но ушел к себе. В район пришли вражеские истребители. Попытаюсь уйти, не принимая боя. Если зажмут, буду драться. Как слышите меня?

   - «Сокол» это «Гнездо», тебя слышим. Продержись там минут десять, и сбрось высоту тысяч до четырех, за тобой идут два звена из Быдгощи.

   - Высоту сброшу подальше от границы. А пилотам скажите, пусть наберут тысяч шесть, и зайдут колонной пар с востока. Там небо темнее, на солнце они будут виднее.

   - Поручник, что еще за советы?!

   - Это не советы «Гнездо», это жизненная необходимость. Парами у них будет шанс. Звеньями их тут разнесут в щепки, и вот такого прикрытия мне здесь точно не надо! Тогда я лучше и сам справлюсь.

   - Хорошо, команду передадим. Держитесь там.

   - Еще передайте пилотам, пусть пробуют уклонение от скоростных атак косой петлей и косым иммельманом. «Соседи» к этому вроде бы непривычные. Как поняли меня? Все «Гнездо». На хвосте вижу две пары. Но их вроде чуть больше было. Ухожу северо-восточнее на десяти тысячах.

   - Поняли тебя. Держись.

   Преследователи сильно сократили дистанцию и летели на девяти с половиной километрах высоты, на удалении километров четырех. Павле даже показалось, что они просто выжали ее обратно в Польшу и вот сейчас совсем отстанут. Но нет, форсировав моторы «мессершмитты» пытались достать «польского наглеца». Наверное, можно было рискнуть прорваться в пологом пикировании. С работающими на максимале ВРДК шанс уйти был довольно высоким. Но Павла тут же, вспомнила, что в пикировании «мессеры» могли разгоняться и быстрее, чем даже ее «отюльпаненный француз». И если бой вести по своим правилам, то пора его было принимать. Павла прикинула примерное время подхода «11-х Пулавчаков» и обратной петлей зашла прямо в лоб левой паре преследователей. Даже толком не успев прицелиться, нажала на гашетки и, включив максимальную тягу ускорителям, ушла свечой обратно наверх. «Немцы» явно не ожидали такой прыти от «дичи», и упустили время, пытаясь набрать ту же высоту. Их «мессеры» тянули хорошо, но в скороподъемности «Девуатин» Павлы их делал примерно на одну пятую. Новую атаку Павла провела на ведущего второй пары оказавшегося к ней бортом. Очередь с восьмисот метров неожиданно удачно полоснула по кабине, от которой посыпались осколки остекления. Но враг не был сбит, и просто ушел со снижением. Провести третью атаку на своих условиях Павле уже не дали. Теперь ей самой приходилось часто уворачиваться от разноцветных трасс. Постоянно работая ВРДК и закрылками, то на ускорение, то на сброс скорости, ей, как и тому недобитому разведчику, пока удавалось сбивать прицел и уходить в вираж с потерей высоты. Чтобы ловко выскользнув из прицела, снова забраться повыше. Пока все получалось, но дистанции стрельбы четырех ее противников все более сокращались. Пушечные и пулеметные трассы расцвечивали темнеющее небо. Вот, пара снарядов все-таки вырвала кусок крыльевой обшивки. Выходя из пикирования горкой и косой петлей, Павла заметила трассы и третьей пары «тевтонцев».

   «Приплыли, голубушка. Прямо как какого-нибудь «зеленого салабона» меня тут сегодня развели. Словно, ни житомирских тренировок, ни монгольских боев с 97-ми, у меня за спиной и не было. Эх! Если собьют тут, вот стыдоба-то будет. Горелкин, наверное, сплюнет, и скажет что-нибудь типа «долетался». А я ведь еще над морем повоевать хотела. И на Севере...».

   Но рефлексировать в бою практически некогда, и Павла продолжала закручивать свою «карусель». Удачно развернув две вражеские пары навстречу друг дружке, она, наконец, сумела подловить своей очередью ведущего одной из них. При этом, сами «немцы» стрелять не могли, ведь в прицеле были свои. Задымившийся «мессер» посыпался вниз, а на Павлу сверху насела та самая третья пара. Наверное, эта пара стерегла небо от других самолетов, но не смогла долго оставаться безучастной, глядя на такое «непотребство». Несколько пуль дробно простучали по фюзеляжу и бронеспинке «Девуатина». Шербурская броня не подвела, но теперь за «поляка» взялись уже всерьез. В глазах монгольского ветерана уже темнело от перегрузок, когда внезапно теснота в небе исчезла. Висящая у нее на хвосте пара, вдруг бросила свою «дичь», и спешно полезла на вертикаль. Быстро вглядевшись в картину боя, Павла увидела контуры знакомых польских высокопланов. Расклад в воздухе стал явно не в пользу «соседей»...

   - «Гнездо», это «Сокол». Помощь вижу. Связи с ними у меня нет. Передайте, что я ухожу на высоту, и буду бить швабов оттуда.

   - Хорошо, «Сокол». Передадим.

   Уже в темноте на подсвеченную прожекторами полосу Быдгощской подофицерской авиашколы садились самолеты. Только когда все семеро сели, стало понятно, что в этот раз обошлось без потерь. В бою польские пилоты вели себя очень агрессивно, и Павла подумала, что будь у них хотя бы Р-24, и немцы недосчитались бы и всех трех пар. Но итог боя уже и так был совсем неплохой. Сбито три «мессера» при одном подбитом Р-11. В свете уличного фонаря, Павла не сразу разглядела во встречающей толпе какого-то незнакомого генерала. А тот подозвал к себе поручника жестом, не прекращая беседы с полковником Стахоном...

***

   Павла стояла в освещенном зенитным прожектором строю незамкнутого каре, с легким ощущением нереальности в душе. В мужественных лицах солдат и офицеров она по старой советской привычке пыталась искать развращенность буржуазной моралью и мещанско-потребительское отношение к жизни. Искала и не находила. Рядом с ней стояли обычные люди. Люди ничуть не менее готовые отдать свою жизнь за свою землю, чем пламенные комсомольцы Страны Советов за свою родину. Но еще большей нереальности добавляли пафосные слова, звучащие из уст пылающего своим ораторским талантом генерала брони Карашевича-Токаржевского.

  - Сегодня пилоты 4-го Торуньского полка и 141 истребительной эскадрильи первыми приняли на себя удар коварного врага!

  - Все мы знали, что война уже на пороге. И сегодняшние воздушные бои подтвердили это...

   «Как поет? Ух, как поет! Ему бы в оперу, или в политуправление, цены бы не было этому «оратору». Интересно, а как он будет под фашистскими бомбами своим Торуньским районом рулить, и наземные германские удары отбивать? О! Как раз что-то о своей епархии вещает...».

  - Сегодня над нашим оборонительным районом подбито два вражеских разведчика.

  - Один из них упал в районе Грудзёнза, его экипаж пленен. А второй «тевтонец» был горящим изгнан из польского неба, и упал уже где-то на германской территории.

   «Хм. А чего это он тут распелся? Я же ясно тогда по радио доложила, что разведчик к себе ушел. И никуда он там, на «арийской земле», не падал. Сядет, чуть подлатают его, и снова аля-улю. Да еще, небось, и крест тому шустрому «гансу», что меня вокруг пальца обвел, на шею повяжут. За добычу бесценных кадров секретного вражеского самолета... Гм... Или, может, тут у пшеков вообще все в зачет идет? Угу. И кого сбил, и по кому еще только прицелиться успел... Мдя-я... Эдак я, пожалуй, уже и Хартмана по числу побед бы переплюнула, если все мои «прицелы» включая Харьков с Житомиром считать».

  - Кроме того, перед самым закатом, в жестоком бою с превосходящими силами немцев, три вражеских истребителя были сбиты доблестными польскими пилотами без потерь со своей стороны.

  - Остальные «тевтонцы» бежали поврежденными!

   «Семь против шести, конечно же «бой с превосходящими силами». Куда уж. Гм. И я не удивлюсь, если завтра в докладах начальству количество сбитых нами возрастет уже до десятка. Мдя-я.».

  - Этой бой доказал, что польские пилоты не уступят в мастерстве подлым «тевтонским коршунам»!

  - Командующий Сил Поветжных генерал Зайоц поздравляет защитников польского неба...

   «Здесь бы очень в тему были «бурные и продолжительные» с выкриками «браво!» и «бис!». Убрать улыбку с лица товарищ разведчица! А то вон уже Стахон, глядя на мое лицедейство, недовольно бровь выгнул...».

  - Совместным приказом штаба армии «Поможже», и штаба Сил Поветжных. Все отличившиеся пилоты представлены к наградам.

  - Подпоручник Марьян Писарек.

  - Так!

   Первыми дождь наград осыпал всех шестерых вернувшихся из боя пилотов 141-й истребительной эскадрильи. Прямо на летном поле генерал повесил им на грудь какие-то яркие «цацки». На лице Терновского тут же расплылось привычное обидчивое выражение. Когда чуть позже за «беспрецедентный по дальности разведывательный полет», совершенно неожиданно для них с Терновским, обоим обломилось по «военной добровольческой медали», Павла только удивленно хмыкнула, мол «с паршивой овцы...». Но, когда уже после ряда награждений других польских пилотов за какие-то старые дела вроде «беспорочной службы», ей снова пришлось стоять перед строем, и с пятого на десятое втягивать ушами не совсем понятные ей генеральские дифирамбы, возникло стойкое сомнение в собственном психическом здоровье.

  - За три сбитых в течение одного дня самолета противника, из которых один был сбит в группе с другими пилотами. Поручник Моровский награждается Крестом «Заслуги за Храбрость»! Еще никто в целом мире не дрался столь же достойно в одиночку против шести врагов! С завтрашнего дня поручник становится командиром эскадрильи ополчения, в которую помимо двух «Девуатинов» войдут восемь резервных истребителей Р-7а, и другая летная техника.

  - Запомните все! Именно так и должны драться с врагом и защищать родное небо настоящие польские пилоты!

  - Поздравляю вас, пан поручник!

  - Благодарю вас, пан генерал.

   Официальная часть стремительно завершалась. Группу орденоносцев тут же сфотографировали на фоне остальных коллег. Потом Павла, в слегка ошалелом состоянии, пожимала руки и что-то отвечала на поздравления старших офицеров, а еще через минуту ее закрутил разухабистый вихрь торжества польских авиаторов. Стоило лишь прозвучать команде «разойдись», как тут же прямо на летном поле зазвучали громкие здравицы. Перед ее глазами Павлы замелькали улыбающиеся незнакомые лица, и слегка обиженный лик скромно «омедаленного» Терновского. Непонятно откуда, материализовались граненые стаканы и несколько бутылок шампанского. Однако продлилось все это недолго. Походы на набережную в «Корчму» к Яну Цимерру или в ресторан «Дельфин» у ратуши, были сурово отложены на неопределенное время.

***

   Авиация Армии «Поможже» не могла долго праздновать, и ускоренно принялась готовиться к завтрашним боям. Выросший словно из-под земли полковник Стахон, грозно предупредил весь еще гуляющий летно-подъемный и наземно-технический состав о ранней утренней побудке, назначенной на четыре часа. В соответствии с приказом по Армии «Поможже», за ночь все силы должны были подготовиться к отражению воздушного нападения. Истребители перемещались на полевые аэродромы и маскировались, а бомбардировочные эскадрильи «Карасей» должны были быть готовы к вылету на бомбардировку наземных сил вторжения. Павла с трудом отыскала уже идущего к транспортному самолету генерала, окруженного свитой из подполковника Шлабовича и пары капитанов. Терновский не успел схватить напарника за рукав, чтобы остановить это очередное безобразие.

   «Как там учил ненавидимый в Польше и почитаемый в России граф Суворов-Рымникский - «...у фортуны чубатый лоб, но лысый затылок...». Вроде того, что ловить ее нужно на лобовой атаке, а в хвост заходить уже - поздняк метаться. Значит, и мы этот метод сейчас опробуем. А то, когда еще целый генерал брони до меня в другой раз снизойдет. Ну, а риск... Дальше губы-то не пошлют, и ниже подпоручника не опустят. Не зря же я в контракты заставила тот пунктик вписать...».

  - Пан генерал, дозвольте обратиться?

  - Хотя это и нарушение субординации, но вы к нам прибыли недавно, и вдобавок гм... герой сегодняшнего дня... Я слушаю вас, поручник. Мне доложили, что помимо великолепных полетов, вы успели еще и позаниматься с молодежью тренировками по борьбе с диверсантами.

  - Я также просил командование создать подрывные команды, готовые к уничтожению мостов через Вислу, для задержки противника...

  - Хм. Вообще-то данный вопрос уже совсем не ваш, хотя эта мысль и довольно своевременная.

  - Конечно, пан генерал! Ведь, уже через несколько дней для этого придется привлекать целые батальоны, а пока достаточно и всего нескольких отделений подрывников.

  - Ладно, поручник, что у вас еще? Рассказывайте быстрее, а то мне уже пора улетать.

  - Я сегодня уже разговаривал с паном генералом дивизии Бортновским о необходимости «пропагандистского контрудара» по завтрашнему агрессору...

  - Да, он рассказывал мне. В целом ваши предложения уже приняты. Что-то хотели добавить?

  - Точно так, пан генерал. Я полагаю, необходимым устроить в Пуцке и Гдыне дежурство фото и кино корреспондентов, чтобы показать нападение немцев. Ведь туда они наверняка ударят раньше всего. И чтобы газеты уже сейчас набрали для первых полос статьи о нападении Германии на Польшу. В крайнем случае, выпуск газет можно будет и задержать... Идеальным было бы снять об этом документальный кинофильм, и тут же переправить его во Францию или в Голландию...

  - Хм. Да-а, Бортновский был прав, у вас на все чрезвычайно оригинальный взгляд. Капитан Розовский, отдайте указание типографиям и редакциям нашего района, и свяжитесь по этому поводу с другими штабами. Может быть, это окажется полезным Польше. Это все, поручник?

  - Пан генерал. Я также считаю, что важным пропагандистским моментом мог бы стать воздушный и наземный удар по какому-нибудь вражескому населенному пункту. Например, по германскому аэродрому или небольшому порту. Например, по базе торпедных катеров...

  - Поручник! Для таких ударов у Армии «Поможже» пока нет сил. Задача наших войск удерживать границу и оборонительные районы, а Бомбардировочная бригада подчиняется главному штабу напрямую. Местные же эскадрильи «Карасей» будут ждать другого приказа. Так что, забудьте ка об этой вашей идее на ближайшее время. Вам все ясно?

  - Ясно. Но много сил не потребуется, пан генерал. Для наземного удара было бы достаточно роты воздушного или морского десанта. Кстати, тут в Быдгощи имеются опытные инструкторы и довольно много подготовленных парашютистов. Что же до бомбардировщиков... Завтра я приму под командование эскадрилью резерва из тех самых Р-7, которым сегодня заменили моторы на более мощные. Так вот, я считаю, что эти машины могли бы нести в качестве нагрузки по одной стокилограммовой бомбе помимо нескольких более мелких. Только для надежного использования таких истребителей-бомбардировщиков нужны будут пороховые ускорители взлета. Вы ведь заметили, что у нас с подпоручником Терновским уже есть опыт таких полетов?

  - Полковник Стахон! Подойдите ка к нам. Вот тут наш бравый «американский гость» утверждает, что сможет поднять в воздух эскадрилью 7-х «Пулавчаков» с тяжелыми семипудовыми бомбами и пороховыми ракетами. И готов даже нанести воздушный удар по ближайшим к границе аэродромам или морским портам «тевтонцев». Что вы об этом думаете?

  - Гм. У наших «добровольцев» имеется опыт дальнего перелета на перегруженных «Девуатинах», и полетов с компрессорными ракетами их конструкции. В принципе идея неплохая. Остается вопрос к инженерам - выдержит ли такие доработки конструкция самих самолетов?

  - Допустим, выдержит, и что это может дать?

  - Прежде всего, мы могли бы получить инициативу. Враг ведь рассчитывает, что мы будем лишь обороняться, и ждать помощи от Франции и Британии. Бомбардировщиков в авиации Армии «Поможже» всего-то с десяток. Поэтому такие налеты могут оказаться для швабов весьма неприятным сюрпризом.

  - Что ж, отлично! Предоставьте поручнику Моровскому все необходимое... В чем дело подполковник, что не так?!

  - Э-э... Видите ли, пан генерал. На Торуньской авиабазе и соседних аэродромах, к сожалению, не имеется для этого дела необходимого оснащения.

  - Это, какого же?

  - 110-ти, и 300-т килограммовые бомбы есть в Варшаве и Лодзи. Как впрочем, и бомбодержатели к ним, и наверняка, стартовые ракеты. Но везти все это оттуда сейчас будет долго и сложно. А у нас в Поможже...

  - Подполковник Шлабович! Станислав, ты вроде летал вчера по площадкам четырех воеводств с инспекцией, неужели ничего такого там не имеется?

  - Гм. Пан генерал. Вроде бы в Пуцке на базе авиации флота был склад тяжелых авиабомб. Насчет ускорителей, мне кажется, их все же проще привезти из Варшавы связным бортом...

  - Пан генерал! Простите, что встреваю в ваш разговор. Разрешите нам с подпоручником Терновским и парой специалистов по вооружению слетать в Пуцк за этим имуществом. Может быть там, и придумаем, что-нибудь насчет ускорителей. Ведь, насколько я понял, наша резервная эскадрилья все равно еще не готова к боевому дежурству. Так может...

  - Хорошо, поручник. Но ваши истребители пусть пока побудут в тылу. Перегоните их в Грудзёнз, и оставьте там для ремонта. Вы ведь получили в бою повреждения? Кстати, у вас есть опыт ночных полетов? Ах, да, тот ваш перелет... Пан Стахон! Выделите им воздушного лидера, и договоритесь с моряками об оказании помощи командированным. А вы, поручник, не забудьте, у вас максимум три дня. Идите.

  - Так, ест, пан генерал!

   Павла все еще не веря в успех своего нахального наезда на начальство, провожала отлет генерала взглядом, боком пятясь к группе весело шумящих авиаторов, когда уперлась в плечо Терновского.

  - Адам! Куда ты снова лезешь?! Тебе было мало Чикаго и Франции?!

  - Тсс. Пан шляхтич! Дуракам снова счастье. А мы с тобой как раз из этой «счастливой когорты». Так что, собирайся дружище, мы летим сначала в Грудзёнз, а потом в Пуцк.

  - А как же наша новая эскадрилья? И вообще, зачем опять все это нужно?!

  - Спокойно! Все узнаешь в дороге. В Пуцк мы полетим связным самолетом, в неведенье я тебя точно не оставлю...

   «А вот про то, что, насколько я помню, Пуцк и Гдыня во вражеском плане авиаударов и артналетов стояли первыми в «День знаний», тебе Андрюша знать совсем не обязательно. Утром, ты, наконец-то, увидишь, что такое война. Может быть, хоть это немного поубавит твой апломб и упертость. Кстати, очень удачно Шлабович про те тяжелые бомбы вспомнил, а то я ведь мимо этой темы чуть было, и не просвистела. Да-а. Интересные у нас все же дела намечаются...».

   Через полчаса аэродромной суеты и поспешных прощаний с гуляющими от радости коллегами, «американцы» оторвали от полосы свои золотистые машины, и развернулись вслед за пассажирским аппаратом с эмблемой «LOT» на борту в сторону не такого уж далекого Грудзёнза.

   Пока летели, у Павлы было время выслушать целый водопад упреков от Анджея на свои «гениальные идеи» по созданию эскадрильи истребителей-бомбардировщиков. Не убеждали напарника даже намеки на то, что на фотографии «огневого взлета» такой вот авиачасти он сам, подпоручник Терновский, будет смотреться чрезвычайно мужественно. Ко всем ее доводам шляхтич оставался глух, считая очередную авантюру лишь помехой выполнению основного задания. И Павла перестала агитировать, привычно поставив соратника перед фактом.

***

   Разглядеть побережье и авиабазу с неба не удалось. Тьма рассеивалась лишь в узком луче посадочного прожектора. После приземления Павла успела заметить лишь парящий над кронами деревьев огонь высокой каланчи маяка. Интендантского начальства по позднему времени на месте не оказалось, а с часовыми вести разговоры дело бесполезное. Применять же свои Быдгощские «антикараульные навыки» оба приезжих по понятным причинам не спешили. Единственное, что удалось выяснить у дежурного, так это то, что бомбы в 110 кг тут вроде бы были, как и держатели к ним. Но использование этих сведений откладывалось до утра. Оставалось решить, что же им теперь делать? Ехать в город было уже поздно, и перед командированными пилотами верстовым столбом вырос вопрос размещения их бренных тел на остаток ночи.

   Встретивший их дежурный капитан, снова дважды внимательно прочел приказ командования, и определил им место ожидания. Вполне логичным для него, оказалось, отфутболить пришлых «варягов» в помещение ремонтной службы, рядом запасной полосой, ангарами и подслеповатым «скворечником» гарнизонной гауптвахты. Но поскольку в помещении ремонтников меню разнообразием не блистало, Павла решила заглянуть к соседям «чайку попить». Вздрагивающий от порывов балтийского ветра Терновский поплелся следом. Начкар в чине вахмистра равнодушно прочел командировочное предписание. Хмыкнул, и повел разговор очень официально, вежливо предложив согреться чаем, и уматывать в выделенные им временные «апартаменты». Лишь когда Павла развязно скинув летную куртку, продемонстрировала ему пару наград на своей груди, а Терновский тут же сверкнул своей одинокой медалью, «абориген» вспомнил о своем исконном славянском радушии.

  - Так вот, представьте панове, наши патрули с 23-го боятся в Гданьск заезжать. Там эти мерзавцы Ферстера под крылом городского совета практически открыто тренируют свои боевые отряды. Бывало уже и до стрельбы доходило. Недавно мне рассказывали, что в Гдыню подкрепления чуть ли не с боем провезли. Совсем уже швабы обнаглели!

  - Угум. А, скажите пан Щука, швабские военные корабли, неужели же, правда, прямо в бухте стоят, и уже даже могут прямой наводкой по фортам бить?

  - Хлопаки рассказывали, что броненосец еще неделю назад чуть огонь не открыл. Может, конечно, и брешут... Но мы тут, слава Деве Марии, подальше от этих пушек сидим.

  - Пушки, пушками, но ведь они могут и с воздуха стукнуть...

  - Уж вот это сказки! Вы нашу базу видели?! А, ну да, вы же ночью прилетели. Ха! Вот тут швабам уж точно не светит поживиться. Мы их тут сразу за жабры схватим, и научим их самолеты под землей летать.

   Терновскому надоело слушать пустопорожний треп напарника и хозяина помещения. Минут сорок помаявшись, он, наконец, оккупировал один из обшитых дерматином диванов, и сладко захрапел. Павла даже позавидовала парню. Железные нервы, или просто не верит, что война вот-вот начнется. Скорее второе.

   «Молодец Андрюха. Спит себе и в ус не дует. Мне бы тоже поспать не мешало. Впереди ведь очередной военный дурдом с постоянными бессонницами. Впрочем, я ведь уже давно тренированный кадр. После Харьковских, Саковских и Житомирских «бдений», меня уже мало что проймет. Надо бы вспомнить, как тут «фрицы» в первый день «резвились», но мысль не идет. Начнут они, похоже, с Вестерплатте. А вот как они этот Пуцк атаковали, ну хоть ты тресни, ни хрена ж не помню. Одно ясно. Мы здесь с Терновским завтра пустым балластом будем. Никто нас к службе не приставит. Может так случиться, что и вовсе первый военный день потерян будет»

  - Гм. Ну-ну. А много ли у вас ныне «постояльцев», пан вахмистр?

  - Да, всего-то семеро нынче. Трое буянов из техников, пьяную драку у складов затеяли. Чуть не убили одного. Для этих все может и трибуналом кончиться.

  - Да-а, это они напрасно. Ну, а остальные?

  - Да, разные. Даже пара морячков с «Блыскавца» загулявших остались. И один из береговых пушкарей.

  - А, вот, интересно, пан вахмистр, если войну объявят, что с этими арестованными станется?

  - Как это что, пан поручник? В тыл, конечно же, отправят...

  - Угу. Если успеют.

  - О чем это вы, пан?

  - Да, о том, что одной бомбы хватит и вам вместе с ними. Здание то деревянное. Даже «зажигалка» или трехпудовка справятся. Впустую погибнут парни, даже ни разу по врагу не стрельнув.

  - Ну, это вы, пан, пошутили. Ха-ха. Если начнется авианалет, или там пожар, то дежурный по вахте первым делом, звонит в штаб гарнизона, потом он достает ключи, и...

  - И не успев дойти даже до первого замка, падает с пробитой головой. А затем, уже угорая в дыму, слышит слабеющим слухом отчаянные вопли сгорающих за живо арестантов.

  - Пан, поручник! Да, что вы такое говорите?!

  - Вот, что пан вахмистр! Я ведь только что из воздушного боя вернулся. Несколько часов назад прямо рядом со мной швабские пули мелькали. До вражеского наступления уже пошли последние минуты. И мой вам совет, вахмистр, составьте лучше прямо сейчас документ о временном освобождении всех содержащихся на гауптвахте. Это на случай если связи со штабом гарнизона не будет. А мы с паном Терновским вам этот документ заверим. Потом, вы всех арестованных соберете в одном помещении в готовности покинуть гауптвахту...

  - Вам надо к доктору, пан поручник. За такое грозит трибунал. И уж таких шуток...

  - ...чтобы после первого же взрыва, сразу же вывести арестованных из здания, и организовать из них команду по тушению пожаров.

  - Мне это надоело! Что вы тут о себе возомнили! Учитывая ваши заслуги, я впустил вас сюда с паном Терновским, хотя и не должен был этого делать. Все! Теперь уходите, или я вызову караульного, и он вас проводит! А будете бузить, вызову комендантский патруль и...

   «Болван ты, пан вахмистр. Честный уставной болван. Хотя, наверное, ты по-другому и не можешь служить. Точно такие же уставные «резьбисты» стояли до последнего на постах в июне 41-го. Стояли и ждали, когда разводящие приведут смену. И точно такие же уставники в штабах округов и соединений все сидели и ждали приказа от начальства, даже когда вокруг уже рвались бомбы и снаряды. Мдя-я. Может, зря я его в смущение ввожу. Может, хрен с ним и с его возможными погорельцами. Вроде бы при атаке Пуцка, и не так уж сильно тогда пострадала авиабаза...».

   Павла взглянула на циферблат своего «Континенталя». На часах было без пятнадцати пять. Сдвинутые брови вахмистра не спешили разглаживаться. Несколько минут они, молча, бодались взглядами, как вдруг из ночной тишины за открытым окном раздался отдаленный грохот со стороны Гдыни. Павла, мысленно кивнула своим мыслям, и негромко, но настойчиво заявила.

  - Вот вам и ответ. Начинайте действовать, пан Щука.

  - Может это авария? Вроде на артскладе в Леснево рвануло, а пан поручник?

  - Нет, не на артскладе, пан вахмистр. Днем мы с вами ничего этого и не расслышали бы, но сейчас ночь, поэтому звуки взрывов далеко разносятся. Доставайте лист для приказа вахмистр, и в штаб гарнизона тоже звоните. А авиатехников из числа арестованных, я прошу отдать под мое поручительство для помощи персоналу авиабазы.

  - Да что вы такое несете!!! Караульный! Жолнеж Щербина, немедленно выведите пана поручника и его...

   Но в этот момент снова звякнули стекла и, спустя еще минуту, сквозь открытое окно донеслись новые отдаленные раскаты. Вахмистр осекся и неуверенно выглянул в еще темное окно, словно надеясь разглядеть там причину шума. Павла повернула лицо к караульному, и четко скомандовала.

  - Жолнеж Щербина, разбудите попоручника Терновского. Затем вооружитесь сами и, принесите нам сюда ключи от всех помещений. А вы, вахмистр немедленно звоните в штаб, и если не дозвонитесь в течение трех минут, то будете подчиняться уже моим приказам.

  - Да по какому праву!

  - По праву старшего по званию и должности! Здесь авиабаза и сейчас ближайшее к вам авиационное начальство это я - командир истребительной эскадрильи поручник Моровский. А еще я отдаю вам приказы по праву войны, пан Щука... Те отдаленные громовые раскаты, которые мы с вами слышали, есть не что иное, как взрывы тяжелых морских снарядов выпущенных германским броненосцем на Гдыньские форты. Будь мы к ним ближе, и здесь бы уже дрожали не только стекла. Что там со штабом, не отвечают? Тогда несите лист бумаги, пан вахмистр, и вы получите от меня письменный приказ.

   Очередные препирательства замерли, когда смягченные расстоянием громовые раскаты, стали звучать с регулярностью ударов молотка сапожника. Терновский ошалело тер глаза, и никак не хотел понять, что война уже началась. А сама Павла думала, чем же еще они могут помочь обороне, в начинающемся бардаке первого военного утра. По ее умозрительным расчетам воздушный налет на Пуцк должен был произойти примерно через час. Вахмистр все же смог дозвониться до штаба и, доложив о создаваемой заезжим поручником пожарной команде из арестантов, тут же получил подтверждение всего того форменного безобразия против которого бунтовала его уставная душа. Переговорив с дежурным капитаном, Павла получила подтверждение своих куцых полномочий. И когда выпущенные с губы «штрафники» замерли в одном строю со своими караульщиками и стоящим на левом фланге Терновским, на Павлу снова накатило ощущение «де-жавю».

  - Панове, жолнежи, моряки и авиаторы... Война началась... Сейчас не время вспоминать о старых обидах. Сегодня наша Польша ждет от нас даже не подвига, а просто честного исполнения нами своего воинского долга.

   Слишком долго распинаться перед временными подчиненными Павла не стала. Через четверть часа четыре группы по четыре человека вооруженные помимо винтовок караульных, топорами, баграми и ведрами заняли свои позиции между ангарами и прочими постройками ремонтной зоны авиабазы в ожидании вражеского удара. Еще одна группа в составе пары орденоносных офицеров и пары авиамехаников, отправилась в сторону ангаров. По словам вынутого с губы технического ефрейтора, в ремонтном ангаре стояло несколько пригодных к использованию самолетов, и Павла решила разыграть эту карту. Ей сейчас очень хотелось встретить девятки вражеских бомберов не на земле с ведром воды для тушения пожара, а в кабине «Пулавчака»...

***

  Через открытую дверь с террасы несло легкими ароматами Ландверканала, а со стен кабинета, на хрупкую фигурку его владельца беспристрастно взирали великие и не очень личности новейшей истории вместе с бывшими руководителями германской военной разведки. Здесь строгий взгляд испанского Каудильо встречался с выразительным и чуть скептическим взором первого руководителя службы Вальтера Николаи. Загудел зуммер и, не останавливая чтения, мужчина поднял трубку...

  - Герр, адмирал, к вам, подполковник Пикенброк по польским делам.

  - Хорошо, фройляйн Лотта, я приму его. И заварите мне, пожалуйста, еще кофе.

  - Хорошо, герр адмирал.

  Чуть скрипнула дверь в кабинет. Глава Абвера оторвал свой взгляд от очередного донесения и поднял глаза на руководителя «Абвер-I» и своего заместителя. Выражение лица подполковника показалось ему слегка неуверенным...

  - В чем дело, Ганс? Что-то серьезное? Проблемы в Варшаве?

  - Нет, на этот раз нечто новое и слегка тревожное из «Приморского коридора».

  - Хм. Надеюсь, это не про те игры Рейнгарда с местным подпольем? А то их дилетанты там постоянно путаются у нас под ногами... И боюсь, когда-нибудь они сильно подгадят нам в самый неудобный момент.

  - В этот раз не угадали, герр адмирал. Группа «И-Эль» из Штеттина и независимо от них подчиненные Фрица Тилле из «Функабвера» некоторое время назад сообщили нам о двух странных воздушных инцидентах.

  - Рассказывайте и не экономьте на деталях, мой друг.

  - В середине дня 31-го в польской Померании неизвестным польским истребителем был сбит один из экипажей специальной авиагруппы Ровеля.

  - Хм. Ровель, конечно, опытный лис, но и его пилоты тоже люди. Пока не вижу в этом ничего фантастического.

  - Это если не принимать во внимание, что пилот разведывательного «Хейнкеля» Эрвин Ханнеман успел передать по радио, что был атакован каким-то совсем новым истребителем-монопланом золотистого цвета и с дополнительными ракетными моторами под крыльями.

  - Так-так... А, нет ли тут русского следа? А, Ганс? Ведь у нас еще свежа в памяти та история с русским «Буревестником», который достался нашим восточным друзьям в виде хорошо прожаренного шницеля?

  - Нет, герр адмирал. Здесь, на мой взгляд, что-то похожее, но все же, несколько другое.

  - Да? А где все это случилось?

  - В районах, Грауденца, Торна и Бромберга. Но я немного не дорассказал вам эту историю, герр адмирал. Так вот, сразу после этого, Ровелю удалось убедить Геринга на проверочный полет. И теперь кроме собственно донесений, получены также и киноматериалы.

  - Я уже говорил вам, Ганс, что Ровель умница. Жаль, мы не можем забрать к себе всю его группу, но он всегда делится с нами новостями. И не удивлюсь, если узнаю, что он и в этот раз сам и собрал эти данные. Я угадал?

  - Да, именно так все и было. Выманив «золотистого» к границе, он на своем «Хеншеле» затащил его на большую высоту, и хорошо там «зарисовал» во всех видах. Правда, сам он чуть не поплатился за это...

  - Был сбит?

  - Ему повредили мотор, но подполковник сумел ускользнуть. Но и это еще не все.

  - Вот как? Вы меня интригуете.

  - Геринг отправил в прикрытие своему любимчику шестерку «мессершмиттов», и они завязали бой с тем «призраком», но... Но так и не смогли его сбить.

  - Тупицы! Ровель ушел от него на медлительном разведчике, а эти «охотнички» на лучших в мире самолетах упустили свою удачу.

  - За то они тоже умудрились наснимать занимательных кадров своими кинопулеметами.

  - Ганс, я желаю это увидеть. И немедленно!

  - Через четверть часа, герр адмирал. Пленки уже у Вальтера. Не хотите ли, для начала узнать, чем же все закончилось?

  - Что? А разве это не все?

  - Дело в том, что за время того боя, «золотистый» успел сбить одного и повредить еще нескольких. А через несколько минут к нему подтянулась на помощь шестерка польских высокопланов, и уже гауптману Янке, командовавшему нашими «охотниками» стало там совсем кисло. Результат боя такой - сбито три наших и ни одного поляка!

  - Да-а. Либо мы что-то упустили, либо... Чему это вы улыбаетесь? Что-то узнали?

  - Представьте себе, я случайно нашел источник всех этих бед. Из Голландии вчера утром пришло донесение, что в сторону Дании пролетели две спортивных машины желтого цвета...

  - Или золотистого. Гм. А откуда летели эти «спортсмены»?

  - Из Шербура, герр адмирал...

  - Гм. Французы? Но еще месяц назад я читал сводный доклад по французским ВВС и Армии, ничего такого реактивного там точно не было... Впрочем, большинство загадок как всегда тянутся одна к другой. И я вспоминаю одну загадку, которую мне пару дней назад загадал наш «друг» Рейнгард. Да и вы, Ганс, тоже должны помнить ту беседу...

  - Двое странных американцев?

  - Именно! И один из них тот бывший автогонщик. Кстати, вхожий, как в армейские круги своих родных Штатов, так и в компанию французских испытателей. Вот вам и недостающие элементы этой мозаики! Думаю, СД и Гестапо еще поломают над этим голову, а вот нам уже нужно действовать.

  - Захват, или устранение?

  - Мертвые они нам будут бесполезны. В идеале, нужно добыть самого говорящего источника и хотя бы один из тех ракетных ускорителей. Да, и очень важно чтобы поляки не успели сыграть на этом! Вы меня поняли, подполковник?

  - Разумеется, герр адмирал. Пойдемте в зал, посмотрим фильм?

  - Да, это будет интересно... Лотта, я выпью кофе попозже.

  И шеф Абвера вместе со своим заместителем, предвкушая интересное зрелище, покинули спартанского вида кабинет со стоящей у сейфа походной железной кроватью...

***

  Анджей грустно глядел на забранное решеткой окно той самой гауптвахты, откуда ему, теперь, невозмутимо подмигнул из-под рассеченной осколком остекления брови, глаз его «вечного проклятия» по имени Адам Моровский. Если бы не те сбитые над заливом «немцы», то вся сегодняшняя авантюра воспринималась бы одним только глупым цирком. Но теперь, подпоручник чувствовал себя немного по-другому. Как ни возмущал Терновского раньше стиль разведывательной работы напарника, но проведенные с ним вместе летные часы все-таки приучили Анджея к доверию. А сейчас уже его самого ждал обратный перелет в Грудзёнз для того чтобы убедить летное начальство воспользоваться предложениями «волонтеров». Но, вот как раз ораторского-то искусства разведчик в себе и не чувствовал...

  Картины сегодняшнего дня вихрем пронеслись перед мысленным взором новоиспеченного замкомэска. С самого утра продвижение к цели их задания натыкалось на вал заграждений из дурацких затей Адама Моровского. Сначала разбуженного каким-то солдатом Терновского вдруг зачем-то поставили в строй вместе с караульными гауптвахты и извлеченными из камер арестантами. Потом начались судорожные бега и организация непонятных действий для обороны ненужного советским разведчикам аэродрома. Анджей никак не мог уследить за скачущими галопом мыслями своего друга- анархиста. Вроде бы только что Адам ругался с дежурным подпоручником, чтобы тот выдал ракетницы паре морячков с гауптвахты. Объяснял же этот свой бред он необходимостью срочно посадить этих двух «морских альбатросов» на самые высокие мачтовые сосны с двух сторон аэродрома в качестве «дополнительных целеуказателей» для артиллеристов-зенитчиков. С трудом убедив младшего по званию в необходимости этой меры, Моровский тут же за пару минут прожужжал все уши командиру зенитной батареи. Потрясая перед носом зенитного поручника приказом генерала Бортновского и полковника Стахона по созданию ополченческой эскадрильи, он орал о том, что батарейцам наверняка придется бить заградительным огнем по идущим на бреющем немецким бомбардировщикам. И что стрелять артиллеристам нужно сразу, потому что второго шанса попасть в цель них уже не будет... Чуть не поднятому на штыки авиатору, в итоге хоть и не до конца, но поверили. После чего готовые к бою расчеты заняли свои места у зениток. А Адам уже несся дальше, раздавая кому пинки, а кому советы....

  Раздосадованный Терновский сначала пытался с вопросами дергать за рукав этого «безумного новатора». Но, даже получив на бегу пару ответов, так и остался с острым ощущением горячечного бреда. Потом они понеслись к ремонтным ангарам, где Адам надеялся застать отремонтированные самолеты. И это был первый раз, когда утраченные надежды напарника и написанное на его лице отчаяние, по-настоящему порадовали Терновского... Но, та его радость была, увы, не долгой. Авиамеханик Вейхура, бывший одним из недавних постояльцев гауптвахты вдруг вспомнил, что всю авиатехнику перегнали своим ходом на соседний полевой аэродром. Оттуда по тревоге должно было вылететь истребительное звено. При этом механик точно был уверен, что один какой-то недоремонтированный «Люблин» укатили куда-то в соседний лесок.

  И тут напарник снова удивил Терновского, моментально получив разрешение от дежурного капитана, на эвакуацию в Грудзёнз этого поврежденного самолета. Престарелый самолет-разведчик стоял под охраной единственного часового, который только по счастливой случайности узнал в лицо вахмистра Щуку, привлеченного к мобилизации «крылатого инвалида». За считанные минуты пара техников из недавних арестантов, поставила на место валяющиеся отдельно крышки капота и подготовила машину к взлету. Но, как выяснилось, на борту аппарата оказалась всего одна патронная лента к турельному «Виккерсу», которую Адам тут же, разделил пополам для снаряжения сотней патронов пустой «брезентовой змеи» синхронного пулемета. Пока шло снаряжение ленты, Моровский загрузил в заднюю кабину несколько дымовых шашек, ответив на немой вопрос напарника непонятным «Щоб було». После этого, он зачем-то приказал привязать к днищу аварийно сбрасываемого бензобака притащенные им с собой с аэродрома, большой кусок гудрона и ручную гранату, чеку которой проволокой прикрепил к борту «Люблина».

  Далее был тот безумный полет, который Анджей и через пару часов после посадки с дрожью вспоминал как один сплошной кошмар. Над Хелльской Косой они застали атакующие базу флота германские пикировщики. Анджей впервые увидел, как кружащиеся, словно стая уродливых ворон, 87-е поочередно заходят в атаку на польскую военно-морскую базу. Даже сюда, в кабину «Люблина» долетал свирепый вой их сирен, сквозь который донесся искаженный переговорным устройством, азартный голос напарника.

  - Анджей, ты слышишь меня? Готовься, сейчас удачный случай набраться боевого опыта.

  - Адам, их тут слишком много, а у нас только эта старая этажерка. Не вздумай лезть туда!

  - Спокойно, пан шляхтич. Патронов у нас мало, поэтому «бальные танцы» на сегодня отменяются, но пугнуть их все равно придется, так что готовься сплясать «гопака». Патроны пока не трать, но если кто окажется в прицеле, не буксуй...

  - Адам, стой! Куда ты?!!! Это же не наше дело...

  Но напарник сделал вид, что не слышит возмущенных криков и, набрав высоту, устроил форменный цирк, который в качестве тактического приема никак не укладывался в голове Терновского. Вместо нормального воздушного боя, Адам вдруг начал выписывать прямо внутри вражеских порядков некую непонятную комбинацию из фигур пилотажа. Он, провоцируя столкновение, скоростными спиралями и косыми петлями то и дело пересекал путь готовящихся к следующей атаке «Юнкерсов». Вражеские пулеметные трассы уже несколько раз зацепили крылья польского самолета-разведчика. При этом сам пилот-анархист изредка постреливал короткими очередями, и время от времени заставлял Терновского зажигать прикрепленные снаружи к борту дымовые шашки. В результате весь участок неба над портом вскоре был расчерчен странными узорами, а «Юнкерсы» стали нервно шарахаться от идиотских бросков «сумасшедшего поляка». И что странно, но эта безумная атака все же, принесла свои плоды. Выходя из очередного бомбометания один «Штук» не рассчитал скорость и свалился в штопор, закончившися между причалов.

  - Андрюха, тебе половину победы! Мы молодцы! Если только флотские зенитчики его себе не припишут. Видишь, они с краю «в молоко» садят из своих пукалок?

  - Хватит, уходим!

  - А вот уж хрен без масла этим «тевтонцам». Рано нам еще уходить. Вон тот «утюг раскочегаренный» зришь? Нам туда теперь!

  - Ты с ума съехал! Нас же его зенитки в клочья порвут!!! Псих ты недоделанный!

  - Не дрейфь, гусар, прорвемся! Али мы не казаки, али Дон не речка?!

  - Адам ты псих!

  Потом был полет в гавань. Терновский видел из задней кабины как мощные залпы «Шлезвига-Голштейна» накрывали раз за разом уже невидимые за дымами снарядных разрывов польские позиции. Еще сильнее его изумило, что их практически безоружный разведчик вдруг пошел в атаку на огромный бронированный корабль. Видимо того же не ожидали и немцы, потому что зенитный огонь в их сторону хоть и был открыт, но уже вдогон. Лишь когда палуба броненосца промелькнула под крыльями, и яростный голос Адама стегнул его по ушам из шлемофона, Терновский заметил, как небольшой дымный султан поднялся над носовой орудийной башней.

  - Как мы его, а? Гляди ка, даже стрельбу «задробили».

  - Откуда у тебя бомбы?! Адам, что это было?

  - Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое. Вот так пан шляхтич.

  Оказывается, Моровский не побрезговал в этой атаке аварийным сбросом бензобака с той притороченной гранатой, использовав это «чудо» в качестве эрзац-бомбы. Затем их ковыляющая на последних литрах бензина машина зачем-то полезла вверх. Туда где довольно близко крутился над бухтой немецкий «Хеншель-126». Анджей вдруг увидел как такой же, как и у него турельный пулемет «немца» вышивает в небе строчку в направлении их «Люблина», и услышал в шлемофоне спокойный и слегка ироничный голос Моровского.

  - Настал твой звездный час, Андрюша. Я уж давно «пустой». Патронов на него не жалеть! Не надо их обратно везти.

  - Как мне стрелять в него?

  - Не ссы. Сейчас я размазанную бочку закручу, а ты его аккуратно в прицел вгони.

  - Да, я не смогу!

  - Сможешь!!! Не позорь мои седины!

  Руки советского разведчика тряслись от волнения. Но вскоре, скупая очередь турельного «Виккерса» нереально удачно поразила врага в бензобак. Пылающая вражеская машина понеслась к серой глади залива, и быстро скрылась в волнах. Радость от своего первого сбитого к Анджею пришла уже потом. А сначала Терновский испытал лишь разочарованное удивление «Неужели все?! И это весь бой?!». Сквозь шум «Юпитера», чихающего последними каплями бензина, в шлемофоне прозвучала скупая дружеская похвала.

  - Да ты ж у нас снайпер, паныч! В следующий раз «на развод» оставь нам хоть одного такого «языка». А то даже и поговорить не с кем, оба они теперь «водолазами»... Ну как, перестал уже дрожать?

  - Сам ты дрожал! Хоть сейчас объяснишь мне, зачем нам все это было нужно?

  - А затем, дружище, что в ближайшие дни нам с тобой предстоит гонять уже не кривокрылых «Юнкерсов» в лаптях, а летающих на лучших, на сегодняшний день, самолетах немецких «ягеров». Парней что прошли Испанию! Да и здесь они клювом не щелкали! И даже мне не каждый такой вот орех по зубам будет. И вот там-то нам с тобой, Андрюша, вера друг в друга ой как понадобится. А вот сейчас... Еще утром я опасался доверить тебе в бою свою спину, но теперь, ни каких сомнений не осталось. С этого вылета ты, Андрюха, обстрелянный пилот. Это не так чтобы много, но это наш с тобой шанс все здесь сделать как надо. Да и сбитый у тебя уже есть. Может и «цацку», какую на грудь повесят... И совсем уж не важно «как» ты его сбил. Главное, что ты это сделал...

  - Тогда чего ж ты меня против того первого высотного разведчика с собой не взял?

  - Да, я бы с радостью. Но двоих нас тогда по любому не пустили бы. А вот со вторым «высотником», это счастье, что приказ только мне отдали. В общем, незачем нам с тобой спешить. Но через пару-тройку боевых вылетов быть тебе нормальным «ведомым», а уж через полтора десятка и до «ведущего» дорастешь. А там и задание мы свое выполним...

  А закончился тот первый боевой вылет на «крылатом хламе» так, как по логике и должен был закончиться. С пересохшим бензопроводом и обрезавшим мотором «хромая птица» плюхнулась, немного не долетев до Пуцкой полосы на самый край пожарного водоема, обдав при этом брызгами не только нескольких суетящихся пожарных, но и гордо наблюдающего за их работой майора-интенданта вместе с его сопровождающими. Совсем замять этот скандал так и не удалось. По всей видимости, оскорблено рычащий и брызжущий слюной начальник снабжения посчитал их обычными разгильдяями. И сидеть бы сейчас на губе обоим, если бы Адам тут же не сориентировался, и не вручил тому майору приказ Бортновского о реквизиции с местных складов авиабомб и держателей для вооружения эскадрильи ополченцев, а также об оказании всемерного содействия в переоборудовании мобилизованных из резерва старых истребителей. И пока тот думал, пилот-нарушитель, взяв на себя всю вину за столь неудачное приземление, выгородил своего летнаба, и заявил, что сам лично раскаивается в содеянном, и готов отбыть наказание на гауптвахте, но очень просит пана майора помочь в организации переоборудования авиатехники, за то время, пока он сам будет отбывать наказание...

  Вахмистр Щука перед самым уходом успел лишь шепнуть, что, мол, пан Терновский пусть не волнуется, тут пана Моровского обязательно покормят, и никто его даже пальцем не тронет. Уже садясь в связной RWD, Анджей еще раз обернулся, но в далеком окне гауптвахты ничего уже не было видно. У сбитой зенитчиками туши «Хейнкеля-111» суетилась толпа с что-то невнятно кричащим кинооператором. Тревога все не оставляла советского разведчика. Впереди у него было возвращение в Грудзёнз, и доклад полковнику Стахону. Вот только поверит ли тот правдивому докладу о том, что тут с ними случилось?

***

   Командующий авиацией Армии «Поможже» полковник Стахон замер с телефонной трубкой у уха, вытянувшись в кабинете своего штаба в Торуни, словно на плацу. Это был уже второй его доклад варшавскому командованию «Сил Поветжных», и на этот раз информация его доклада была более полной и обнадеживающей.

  - ...Да, пан генерал. Аэродромы на побережье уже практически потеряны. Но личный состав и техника в основном успешно эвакуированы за Вислу поближе к Торуни. Письменное донесение полчаса назад отправлено вам со связным RWD.

  - Морская авиация еще ночью вместе с кораблями снабжения перебазировалась в открытое море. Если этой ночью не будет сильного волнения, то сегодня утром они свое слово еще скажут.

  - Если коротко, то результаты первого дня такие. Своих целей в Поможже «Люфтваффе» пока не достигли...

  - Разумеется, на аэродромах сгорело чуть больше двадцати самолетов. Но это же...

  - Да, именно специально подготовленные. В основном это были PWS и RWD совсем древних типов, собранные со всех доступных нам самолетных свалок. На ряде площадок пришлось даже рисовать золой прямо на самолетных стоянках контуры «карасей» и накрывать все это слабой маскировкой. За ночь наземные службы справились. Истребители все были на полевых аэродромах...

  - Ну, а как еще мы смогли бы убедить Геринга, что над нашим участком фронта ему уже некого опасаться? Завтра все это поможет нам уже в полную силу...

  - Действительные потери? Они умеренные, пан Генерал. Потеряно безвозвратно три 11-х «Пулавчака» и два «RWD». Повреждено вдвое больше наших истребителей. Но, при этом, ни одного «Карася» мы не потеряли. Флотская авиация доложила о безвозвратной потере двух своих машин.

  - Уверен, все эти потери не были напрасными. Было сбито три вражеских разведчика и два тяжелых истребителя, это не считая вчерашних воздушных побед. А в воздушных боях с бомбардировщиками тевтонцев было сбито целых семь вражеских машин. Три «Хейнкеля-111», два «До-17», и пара пикирующих «Юнкерсов». Один из них у нас оспаривают зенитчики, поскольку над Хелльской базой флота сбит он был почти безоружным «Люблином». Но есть свидетели, утверждающие, что сбили его все же, с воздуха.

  - Представьте себе, это снова те самые волонтеры-американцы.

  - Гм. Я бы сказал, они скорее «храбрые, до безумства». Это ведь их экипаж утром бомбил «Шлезвиг-Гольштейн» бензобаком своего «Люблина», а потом на глазах у защитников фортов уничтожил еще и разведывательный «Хеншель».

  - До Пуцка эти герои кое-как дотянули, но сели с курьезом, поэтому Моровского сразу посадили под арест.

  - За наградами-то дело не встанет. Сам он уже отпущен, тем более что вся Пуцкая авиабаза этой ночью эвакуируется.

  - Где он сейчас? Перегнал свой «Девуатин» из Грудзёнза обратно в Быдгощ, и сейчас готовит свою ополченческую эскадрилью к рейду. Осталось установить меньше половины бомбодержателей. И пока техники доделывают свою работу, «янки» тренируют личный состав прыжкам с парашютом.

  - Эти навыки им могут понадобиться, ведь в районе цели сильная ПВО. А сейчас уже темно и Быдгощская десантная школа любезно предоставила им, и аэростат, и зенитные прожекторы...

  - С таким лидером, как Моровский, успех удара «ополченцев» неминуем, но вот какие у них там будут потери, сейчас угадать невозможно.

  - Да, пан генерал. Я не успел вам рассказать о еще одном сюрпризе. Помните мой доклад о той чешско-французской добровольческой авиачасти, которая предложила нам свою помощь?

  - Именно так. Два транспортника с парой новейших «Девуатинов» в сопровождении, прибыли сегодня ночью в Торунь.

  - Да, помощь предлагается ими на договорной основе. Пакет документов я уже отослал к вам с фельдкурьером. Помимо полковника Будина из Чехии, являющегося заместителем командующего авиации этой их «Сражающейся Европы», прибыло и несколько французских офицеров.

  - Завтра они слетают несколько раз в целях изучения ТВД. Утром сопроводят до цели наших «ударных ополченцев». Потом сделают несколько вылетов с разных площадок для оценки будущих мест своего базирования...

  - Их уже разгрузили, и тот груз, пожалуй, самое ценное приобретение. Мы так сказать авансом получили от них четыре десятка крупнокалиберных «Гочкисов» с десятком добровольцев-инструкторов, и с большим запасом патронов. Условия у них скромные. Просят выделить им четыре удобных для базирования самолетов участка шоссейных дорог под аэродромы. И на каждой такой «площадке» чтобы было трое авиатехников с инструментом и походной мастерской, полевая кухня, отделение прикрытия, и три зенитных расчета с «крупняком»...

  - Да, пан генерал, штабом Авиации Армии «Поможже» приказ уже подготовлен. И все это мы тоже уже согласовали.

  - Слушаюсь, пан генерал. До связи.

  А командующий авиации Йозеф Зайоц, положив трубку на рычаг. Ненадолго задумался. Опасная ситуация на фронтах заставляла думать о вероятно скорой потере Поможжя. И тут эта нежданная помощь. Вообще-то из Чехии пилоты в Польшу прибывали уже не первый год. Как правило, их здесь встречали нормально. Некоторые из них так и остались в «Чешском легионе» Генерала Прхала. Но вот такая крупная и практически полностью самодостаточная чешско-французская авиачасть непонятного подчинения... Эта ситуация была генералу непривычна. В голове даже начинали крутиться мысли о новом коварстве швабов. И если бы не прямой приказ маршала Рыдз-Смиглы об оказании им содействия, то Йозеф Зайоц, возможно, и не решился бы вот так сразу на это сотрудничество. Тем более что сама эта международная организация требовала считать себя, ни много ни мало, а независимыми вооруженными силами, с правом заключения и расторжения военных договоров...

***

  Прыжки завершились. За эти пару часов Павле удалось вволю наораться, как-то незаметно вернув к жизни все когда-то глубоко похороненные в памяти «сокровища польского идиоматического фольклора». Терновский не отставал в ругани от своего напарника и командира. А вот французский гость, хоть и не вмешивался в учебный процесс, но глядел на знакомого с легкой укоризной. Ну, да его рафинированному парижскому уху такие пассажи, понятное дело, непривычны. А Павле было важно, чтобы эти мальчишки учлеты, только-только примерившие на свои плечи погоны подхорунжего, и налетавшие в чуть более полсотни часов, хоть немного настроились на завтрашний «концерт».

  Терновский снова пришел ворчать по поводу бессмысленности еще и вокальной подготовки. Но был привычно послан. Павла более-менее разобралась с менталитетом своих нынешних «соратников», и по старой парторговской привычке хотела задействовать в подготовке еще и идеологические приемы. Над целью ей нужна была боевая эскадрилья, а не партизанский отряд «Кто в лес, а кто по дрова». Вот поэтому, Анджей, скрипя зубами, зачитал очередной вариант перевода на литературный польский «творения», непреклонного в своем самодурстве начальства. В топорном русском подстрочнике текст песни звучал примерно так.

  I

  Гордо кружат над равниной

  Крылья стаи соколиной

  Не дают врагу тевтонцу

  Даже днем увидеть солнце

  Хей! Хей! Хей! Соколы!

  Защитим леса поля и долы.

  За родимую Державу

  За свободу, не за славу

  II

  Крепко бьются твои дети

  Матерь Польша против смерти

  Где врага их видят очи

  Там и бьют его и днем и ночью

  Припев

  III

  Станем вихрем над полями

  Наши хаты защитим крылами

  Не видать врагам Варшавы

  Не топтать им улиц нашей Славы

  ...

  Дослушивать про то, как на тех Соколов «с неба смотрят наши деды...», и как «встанет наш рассвет победы...», Павла уже не стала. Песня нормально идеологически соответствовала польскому национализму, а значит, принципиально годилась для своей роли. На три часа весь летно-подъемный состав был отправлен поручником отдыхать. На пять утра полковником Стахоном был назначен смотр новоиспеченной эскадрильи, и людям было необходимо восстановить свои силы.

  Сама же Павла отдыхать не собиралась. Остановившись у фюзеляжа древнего, но модернизированного истребителя, она чуть пошатала рукой только что подвешенную на держатель авиабомбу с законтренным взрывателем. Затем погладила рукой по цилиндру стартового ускорителя, и прислушалась к своим мыслям.

  «Мдя-я. Грядущее утро станет, либо часом нашего триумфа, либо часом позора. Не дай бог, хоть одна из этих машин вместо нормального взлета грохнется на полосу... Даже в этом случае стреляться я не стану... Хотя, вот после такого фиаско, никто меня тут нормально даже слушать не станет. Воистину, или пан или пропал. Все у нас сейчас на карту поставлено. Ну, как же хочется, чтобы все у нас удалось! Аж, прям, зубы ломит от вожделения этого маленького успеха...».

  - Адам. А вы чего сами не спите? Завтра ведь у нас такой сложный вылет.

  - Да как тут уснешь, Константин Владимирович. Знаю, что нужно бы отдохнуть, но куда ж я голову-то свою дену. Так и лезут, мысли вдруг я что-нибудь забыл... А вы сами, ведь тоже только что с перелета.

  - Я вчера в Амстердаме хорошо выспался.

  - А я сегодня на губе пару часов отдохнул.

  - За что это вас так?

  - Да все за то же... Видимо судьба моя такая, все время «впереди поезда нестись». Когда в Пуцке без топлива садился немного с чинопочитанием оплошал.

  - Мда-а. Вы мне с вашей заботой о людях, неукротимой энергией и предприимчивостью, знаете, кого напоминаете?

  - И кого же?

  - Да, наверное, генерала Михаила Милорадовича. Вот уж кто был с самого детства вечный доброволец, и учился воевать по всей Европе. И во Франции, и в Германских княжествах, и в России... Удивлены сравнением?

  - Гм. Странная у вас, пан капитан, ассоциация. Он же вроде бы погиб от руки декабриста?

  - Речь, конечно же, не о внешнем сходстве или о сходстве судьбы. Просто мне кажется, что вы столь же бесстрашны и при этом добры к людям... Хоть и пытаетесь иногда пыжиться и казаться резким, но сами-то людей бережете. Словно бы возложили на себя какой-то таинственный и непосильный для одного человека долг - защищать людей от лишь вам ведомой беды... Кстати...

  «Гм. Хороший дядька этот Розанов. Очень умный, знающий и совсем не трус. Никто его за галстук не тянул сюда лететь. А он наплевал на все и прибыл. Сам считает своей новой родиной Францию, но за Польшу рисковать готов... Хмм. Вот если бы Сталин вовремя собрал вокруг себя побольше таких. Хотя нет. Таких в Союзе всегда было немного. Вроде Громова, и того же Голованова...».

  Солнце еще не выглянуло из-за леса, чтобы окрасить рассветными красками борта и крылья, спрятанных на границе леса, польских высокопланов. На аэродроме Марково сейчас к вылету были готовы десять переделанных «семерок» и две пары «Девуатинов». За кабинами каждого из четырнадцати истребителей распластались в стремительном падении на добычу белые соколы.

  Полковник Стахон глядел на бодро шагающую к истребительной стоянке короткую колонну. Под странно знакомую и одновременно незнакомую ему строевую песню, четко печатая шаг и держа равнение, перед ним проходили совсем молодые парни. До настоящей армейской выправки им, конечно, было еще далеко. Как, впрочем, и до настоящего летного мастерства. Но в глазах этих мальчишек, и особенно в глазах их орденоносного командира, полковник читал неукротимую веру в успех. И сейчас, даже прекрасно понимая, что куцые вчерашние занятия мало что могли дать им в настоящем боевом вылете, полковник неожиданно и сам поверил в успех. Приняв доклад поручника, он отдал команду к вылету.

  Грохот ускорителей закладывал уши. Один за другим тяжело нагруженные самолеты отрывались от полосы. Вот один из «Пулавчаков» так и не запустив ускорители, выкатился за пределы полосы, скапотировал и замер вверх колесами. Через минуту, из яростной перепалки техников, Стахону стало ясно - не сработала электропроводка запуска ускорителей. По счастью бомба не взорвалась. Стахон последний раз встретился взглядом с глазами подчиненного. По упрямому выражению в них полковник понял, что тот не отступит, и команда «оставить вылет» так и не слетела с его языка. Красные ракеты дежурного подпоручника также остались в казенниках своих ракетниц. А еще через десять минут от травяной полосы самыми последними оторвались колеса пары мото-реактивных истребителей. Ведущий пары покачал крыльями, и вместе с ведомым синхронно включил реактивные ускорители. Пара лидера заняла в строю свое место, и колонна пар медленно по кругу развернулась в сторону Кольберга...

***

   Вечером второго сентября Геринг стоял навытяжку в кабинете верховного начальства, и не знал, куда деть себя от колких и обидных слов Вождя нации. Все его резоны разбивались в прах об гневно-ироничные вопросы и восклицания Фюрера.

   - Я желаю знать, как такое стало возможным?!

   - Мой Фюрер. Но мы ведь были готовы и к куда большим потерям... И я уверен, что степень трагизма ситуации, и Редером, и Шведе-Кобургом, слегка преувеличивается. Они просто...

   - Разгром железнодорожного узла, а затем потеря целой авиагруппы и еще трех военных кораблей, это, по-вашему, преувеличение?!

   - Мой Фюрер. В Кольберге...

   - Молчите Геринг! Гауляйтер Померании мне доложил, что на товарной станции сильно повреждено больше десятка паровозов и из-за этого планы перевозок придется сильно менять. Мне стыдно было слушать доклад Франца... Это предательство! Я сам прикажу расстрелять командира зенитного прикрытия города и авиабазы.

   - Но удар был нанесен со стороны Германии, чего никто не ожидал.

   - Я хочу увидеть стыд в ваших глазах Герман. Я читал доклад о том налете.

«Были внезапно атакованы неизвестными бомбардировщиками с одним верхним крылом и несколькими польскими истребителями...».

Ваши хваленые Люфтваффе в Кольберге потеряли не меньше четырех десятков самолетов. Всего на двух аэродромах! И от кого от древних «Люблинов», неспособных разогнаться с бомбами быстрее двухсот километров!

   - ...

   - Что же вы молчите? Не вы ли мне докладывали, что польские самолеты давно и безнадежно устарели. Где победы над этим старьем?! Где они?! Это позор, Геринг.

   - Два 110-х «Мессершмитта» все же успели подняться, но были сбиты уже в воздухе. Мой Фюрер.

   - Меня не интересуют эти жалкие мелочи! Разгромлен важный транспортный узел на территории Германии! Где обещанный вами разгром остатков польской балтийской эскадры?! Где, я вас спрашиваю?! А ваша пикирующая эскадра «Иммельман» едва создана, но уже несет страшные потери над морем. Чего нам ждать дальше?!

   - Мой Фюрер. Воздушная оборона Восточной Пруссии по линии Кёнигсберг - Ноймарк - Арнсвальд - Шнаймюдель и приграничных областей Померании и Силезии уже усилена. Если бы не те оснащенные реактивными ускорителями польские самолеты...

   - Геринг! Мне надоели ваши отговорки! Я не желаю больше слушать ни о каких польских ракетах! Поляки не арийцы! Сотни лет они мешают свою жидкую кровь с евреями, и поэтому никаких военных новшеств у них в принципе быть не может. Слышите меня, Геринг?! Никаких!

   - Но моя разведка сумела...

   - Чушь! Сами расстреляйте своих паникеров!

   - Расстрелять командира нашей дальней воздушной разведки Теодора Ровеля, за то, что тот с риском для жизни смог достать для Рейха кинокадры секретного польского оружия, которое проворонили все наши разведслужбы? Кроме конечно разведслужбы Люфтваффе...

   - Герман, мы с вами стоим на пороге Великого противостояния, и сейчас совсем не время для столь глупых шуток...

   - Я не шутил с вами, мой Фюрер. Ровель получил крупнокалиберную очередь в мотор от того «польского чуда». А привезенные им киноматериалы уже смонтированы и готовы к показу. Одну копию Люфтваффе уже передало в военную разведку.

   - Гм. Наградите вашего Ровеля... Но я немедленно хочу знать, насколько сильно это может повлиять на наши планы?!

   - Трудно сказать, мой Фюрер... Если это всего один штаффель, то теперь они мало что успеют сделать. Все-таки Люфтваффе в два-три раза мощнее всей их «Летницы» вместе взятой по своей численности. И к тому же у нас подавляющее преимущество в новизне самолетов...

   - Последнее уже можно подвергнуть сомнению, хоть и неприятно это признавать. И помните, Герман, мы должны узнать ВСЁ об этом оружии! Если уж какие-то грязные поляки его используют, то мы просто обязаны обогнать их в использовании таких новаций. Вам все ясно?!

   - Да, мой Фюрер! Думаю, наши реактивные опыты далеко превосходят все польские потуги, но это совсем не значит, что уже можно списать со счетов воздействие их секретного оружия на ход событий.

   - Хорошо. Я вас понял. Сколько самолетов вам в ближайшую неделю потребуется для усиления ударов по Польской Померании?

   К концу беседы Фюрер слегка потеплел к старому товарищу по партии. Поэтому последние предложения командующего ВВС обсуждались с большим конструктивизмом, чем в начале. Но Геринг не забыл неприятных минут и дал себе обещание, изучить «дело о золотистом истребителе» еще раз. Нужно было готовить решение этой проблемы. Ждать от начальства нового разноса он не хотел...

***

   Первый боевой день эскадрильи завершился. Незадолго до приезда Бортновского по аэродрому пролетел слух, что после случившегося утром «Быдгощского теракта» уже поймали многих диверсантов и что, уже готовится нота в Лигу Наций. Все это хоть немного, но отвлекало людей от главного события. Поручник Моровский не вернулся из боевого вылета. После этого возвращения Розанову, как временному командиру эскадрильи, пришлось лично докладывать полковнику Стахону. Общие результаты работы эскадрильи были отличные. Всего за день эта юная авиачасть сумела нанести сильные удары, как по атакующим вражеским порядкам, так и по германскому тыловому объекту. В воздухе было уничтожено с десяток вражеских аппаратов, и еще бог весть, сколько их сгорело на земле. Стахон видел тревогу людей о судьбе их командира, и сказал, что горевать пока рано. Возможно, комэск посадил своего поврежденного «Пулавчака» где-то на вражеской территории, и теперь остается только ждать его возвращения. Настроение пилотов было не особо парадным, но вечернего награждения командование не отменило, потому что другого такого случая могло и не быть. Серебряный «Крест Заслуги» невесомо шевельнулся на груди капитана. Взгляды командарма и офицера дружественной армии в третий раз за этот день встретились.

  - Поздравляю вас, пан капитан. Уверен, нынешние ваши награды далеко не последние.

  - Благодарю, пан генерал. Я вместе с другими пилотами лишь надеюсь на это. Как впрочем, я надеюсь и на то, что наши пилоты получат здесь все необходимое для борьбы с врагом.

  - Желаю вам счастливого пути домой. О ваших соратниках мы здесь позаботимся. И, помните, капитан, все мы рассчитываем на успех вашей миссии.

  - Так, ест, пан генерал!

  Потом Розанов стоял в строю польских авиаторов и слушал горячую речь генерала Бортновского. В этой речи была тревога, и горечь от потери части польских земель Поможжя. Но в ней же, были, и гордость за одержанные над врагом маленькие победы, и надежда на помощь союзников. Несколько раз генерал мельком заглянул ему в глаза, словно повторяя свое послание военному командованию Франции, которое сегодня понесут на своих крыльях «Девуатины» улетающих на родину делегатов «Сражающейся Европы». В общем строю вместе с ними сейчас стояли и четверо чешских пилотов-новичков, перегнавших сегодня в Торунь звено первых «Loire-46».

  Когда же на груди двух капитанов, Розанова и Дестальяка матово замерцало еще по ордену, Розанову, словно недавно виденный кинофильм, вспомнился весь этот переполненный событиями день и заодно сбитый зенитным огнем командир эскадрильи. Перед первым боевым вылетом, ему хорошо запомнилась, мелькающая в утренних заботах, фигура Моровского. Поручник ни минуты не оставался без дела. То, он костерил на все корки нерадивого техника, из-за которого не сработали ускорители взлета. То подбадривал слегка испуганных тем инцидентом мальчишек-пилотов.

  Потом Розанов помнил сильную болтанку в просыпающемся утреннем небе, и короткие спокойные команды командира. Смешно сказать, но сам этот «командир» практически годился своему «подчиненному» в сыновья. Эскадрилья шла на бреющем, куда-то в глубину германских земель, поначалу совсем не тем курсом, которым нужно было лететь на Кольберг.

  «Он нас, что, на Берлин вести собрался?! Совсем очумел мальчишка!».

  Но не успела настороженность капитана превратиться в настоящую тревогу, как курс снова изменился. Теперь самолеты летели в сторону Балтики, примерно в район Кольберга, а под их крыльями пока еще мирно спала Германия. И спать ей оставались уже последние минуты...

  Чуть погодя, оставив прикрытием колонны истребителей-бомбардировщиков Р-7 пару летящих без бомб на Р-11-х майора Будина и поручника Куттельвашера, юный комэск повел их четверку «Девуатинов» куда-то вперед. Вскоре в шлемофоне прозвучал ответ на немой вопрос французов.

  - Роза и Пьер, слушать меня. Впереди крупный железнодорожный узел. «Тридцатифунтовками» будете бомбить горючку. Ваши пятидесятикилограммовые бомбы пускать в дело лишь по моей команде. Главная наша цель паровозы и водокачки. Как поняли меня?

  - Вас понял, сэр.

  - Уи, месье. В смысле - да сэр.

  - Вот и хорошо. Казак тебя тоже касается. Идешь в правом пеленге, цели ищешь сам. Бомбить только осколочными, «семипудовку» пока не использовать. Ву компранэ, май бой?

  - Уи, мон ами! И не смей больше звать меня бойем! А то получишь, когда сядем!

  - Да ладно, как скажешь... Может, тебе больше нравится обращение «гэ-эй»?

  Вторая атака оказалась более точной. Под крыльями уже пылали цистерны с бензином, и густо парили пробитые снарядами пушек «Испано» и крупнокалиберными пулями «Гочкисов» паровые котлы. Досталось и трем водокачкам. С каждым заходом французские капитаны все лучше и лучше вживались в непривычную им роль штурмовиков. Стремительный штурмовой налет, наконец, завершился. Моровский как раз успел вернуться к идущей на бреющем колонне пар эскадрильи, всего за несколько минут до подхода основной группы к двум военным аэродромам. Константин немного удивился, что своей первой «семипудовкой» командир сходу развалил что-то похожее на казарму, а Терновскому приказал бомбить расположенный чуть в стороне склад ГСМ. Потом был удар по соседней полосе истребителей, и сразу за ним наступил черед зениток.

  Дальнейшее живо напомнило капитану тренировки курсантов. Будин и Куттельвашер вместе с Терновским и Дестальяком были отосланы комэском и дальше гонять зенитчиков и жечь самолеты. Розанов был оставлен на высоте, наблюдать за воздухом, а сам поручик начал обучение молодежи. Сначала он командовал очередной паре подхорунжих удар одиночными мелкими бомбами по довольно крупному объекту, тут же давал оценку их удару, и ставил им следующую боевую задачу. К тому моменту, когда нужно было сбрасывать тяжелые бомбы, в активе каждого юного пилота оказалось уже четыре сброса «тридцатифунтовок». Заглядевшись на эту занимательную картину, Розанов чуть не проглядел взлет пары Ме-110 с соседней полосы, где ютились немецкие истребители. Эта полоса подверглась удару одной из первых, но сейчас мимо горящей стоянки самолетов на взлет шли спрятанные до поры где-то в ангарах тяжелые «мессеры». Тревожный сигнал был дан вовремя, и ответ лидера сразу же расставил новые задачи.

  - Роза, мы с тобой бьем «мессеров».

  - Подтверждаю Сокол.

  - Казак с Пьером остаются за меня.

  - Казак принял к исполнению.

  - Лео и Карел набрать высоту, и глядеть там в оба.

  - Так ест!

  А когда едва оторвавшийся от полосы 110-й «мессер» быстро завалился на бок от скрестившихся на нем трасс двух истребителей, Розанов вдруг получил новую вводную.

  - Роза! Дай тому второму взлететь, а потом бей «немца» сам. Сам! Представь, что у меня заклинило оружие.

  - Лучше вместе. И зачем давать ему взлетать?!

  - А чтоб вам с Пьером тоже научиться их бить, когда они огрызаются. Сверху-сзади не лезь, там у него стрелок кусается. Бей по нему снизу, с боков и на встречных. Начали! Я иду левее и выше.

  Капитан, преодолев внезапно накатившую робость, начал свой «тур вальса» с врагом, и вскоре ощутил, в чем смысл этого задания. Враг ему попался довольно опытный, и самолет его явно мог разгоняться больше пятиста, несмотря на те «сказки» из авиационных журналов. Только с четвертой атаки 514-му «Девуатину» удалось подловить его ударом снизу. Да и то, молодой командир Розанова между делом помогал ведомому загонять «немца» маневрами своего истребителя. Образ горящего его первого воздушного противника ярко впечатался в память капитана. Потом было то стремительное возвращение, скорее даже организованное бегство в восточном направлении от разворошенного ими «муравейника».

  Покрутив настройку рации, Розанов даже услышал громкие встревоженные крики по-немецки. Комэск был прав, не разрешив расходовать одну пятую боекомплекта. К горящим объектам Кольберга, судя по радиопереговорам, спешило сразу несколько вражеских эскадрилий. Очередная «звериная хитрость» комэска позволила им не притащить за собой эту погоню на базу. Часто меняя маршрут, и прижимаясь к земле, ополченцы вернулись к полевому аэродрому Марково. Вперед Адам сразу пустил на посадку пару седьмых «Пулавчаков», одного дымящего мотором и второго, сильно качающего с крыла на крыло. Как выяснилось уже после посадки, подхорунжий Михал Ткач получил осколок зенитного снаряда в бедро, и с большим трудом сумел вернуться. Раненного подхорунжего унесли на носилках. Усталое, но сияющее счастливыми глазами юное воинство выстроилось перед командующим авиацией. Командир эскадрильи строевым шагом подошел к полковнику для доклада...

  Воспоминания Розанова были прерваны прощанием с остающимися. Первая делегация «Сражающейся Европы» в не полном составе возвращалась во Францию. Розанов и Дестальяк улетали на своих «Девуатинах» с подвесными баками. Подвергать совсем новые истребители опасности быть захваченными врагом, французское командование не желало. По прибытии оба капитана должны были заняться обучением французских добровольцев, и написать отчет для французских ВВС. В Торуни оставался поручник Куттельвашер с тремя только что прибывшими чешскими пилотами. Майор Будин должен был вернуться в Шербур для завершения подготовки авиагруппы. До выхода нагруженного самолетами «Беарна» в тот опасный рейд к Датским проливам оставалось всего несколько дней...

***

  Герних Брюкер, вел свою девятку на обнаруженные самолетами-разведчиками польские корабли. Всех пилотов кроме простого азарта, подстегивало еще и желание реванша. Хитрые поляки сегодня утром показали, что они не так уж просты. Спрятавшиеся где-то в просторах Балтики, их относительно недавно построенные поплавковые «итальянцы» CANT Z.506 коварно вынырнули из утренней дымки перед рассветом, и подло ударили торпедами и бомбами по корабельным стоянкам Пилау. Досталось и стоящему на якоре корабельному отряду Данцинга. И хотя «Шлезвиг-Гольштейн» получил лишь небольшие повреждения, и уже дошел своим ходом до Данцигской стоянки, а из других поврежденных и потопленных кораблей ничего не было крупнее сторожевика. Но все пилоты, также как и моряки Кригсмарине, восприняли этот налет как пощечину. Вот поэтому, сегодня лишь недавно сведенные в «Штурцкампфгешвадер 2» штафели должны были вернуть коварному врагу эти «долги». И флотская авиаразведка уже утром удачно нащупала якорную стоянку огрызка польского флота. Теперь свою партию должны были сыграть пилоты 2-й эскадры. Тренировки в Пилау, приучили Генриха к терпению и вселили в него уверенность в успехе. И вот сейчас, в нескольких минутах лёта от «мишеней» он чувствовал пьянящее возбуждение, как породистый рысак перед началом скачки.

  - Внимание парни! Разбираем цели. Вальтер нам с тобой достанется заградитель. Ты готов?

  - А когда было по-другому, герр гауптман?

  - Ты глянь, Макс! Они думают достать нас на этой высоте из своих «трещоток».

  - Если станут поливать как из лейки, то могут поцарапать нам краску. Придется тебе поработать маляром...

  - А ну ка прекратить болтовню! Всем приготовиться.

  Контур корабля быстро рос в прицеле. Сброс. В первой атаке бомба легла с недолетом. Но вскоре последовали доклады и о попаданиях в корабли. Одна польская «лайба» даже завалилась на борт. Зенитный огонь поляков усиливался. Брюкер уже собрался отдать приказ на новую атаку, как откуда-то сбоку по его самолету как будто ударили кувалдой. Машина еще управлялась, но уже дымила. Привычный рисунок боя пикировщиков внезапно сломался. Непонятно откуда взявшиеся истребители противника уже успели завалить в последнее пике экипаж лейтенанта Модлера.

  - Аля-ярм! Макс держись! Пара польских «ягеров» снизу! Уходи в маневр!

  - А, черт! Нас достали!

  - Мы падаем! Йоганн прыгай!

  - Прыгайте ребята!

  Еще несколько минут продолжался этот бой, но вскоре далеко от места боя над морем летела лишь одинокая пара «Юнкерсов». Мотор машины Брюкера все дымил и работал с перебоями. Генрих уже несколько раз вызывал своего нечаянного ведомого, но так и не услышал ответа. Вероятно, на втором самолете накрылся передатчик. Они сильно отклонились в море, и сейчас набирали высоту, чтобы издалека определить в какой стороне от них Кенигсберг. И хотя уже практически вся береговая полоса была отбита у поляков, но садиться где-нибудь в Литве, чтобы быть там интернированными, было глупо. Да и командование, включая исполняющего обязанности командира эскадры майора Динорта должно было получить доклад о сегодняшних потерях...

***

  Розанов выровнял машину и снова погрузился в воспоминания. Тогда на разборе первого боевого вылета Моровский, в который уже раз сумел удивить французов и чехов. Вместо похвалы, на головы «победителей Кольберга» неожиданно посыпались довольно суровые и критические оценки их действий.

  - Майор Будин и поручник Куттельвашер! Какие цели вам были поставлены, когда мы с капитаном Розановым крутились против немцев?

  - Э-э. Мы должны были прикрывать работу штурмовиков. Гм. Пан командир.

  - Вот именно! А вы что сделали?

  - Включились в штурмовые действия и подожгли пулеметным огнем ремонтные мастерские.

  - Ага. То есть, вместо защиты товарищей по оружию от воздушного врага, вы там решили слегка поразвлечься? Может, стоит вас перевести в легкобомбардировочную часть? А?

  Судя по всему, молодой поручник все же не зря вот так стремительно выбился в комэски. Задаваемые чуть резковатым тоном неприятные вопросы неплохо прочищали мозги восторженных подчиненных и приписанных к эскадрилье пилотов от нахлынувшей эйфории. Но в конце экзекуции, он все-таки похвалил и поздравил каждого с этой первой победой совершенной «Силами Поветжными» над Германской землей. Стоявший неподалеку полковник Стахон с интересом прислушивался к этому разбору, но вмешиваться не спешил...

  Вместо отдыха, наиболее боеспособные силы «ополченцев» были неумолимо привлечены комэском к выполнению следующей боевой задачи. Обе пары на «Девуатинах» и пара чехов на 11-х «Пулавчаках» уже через сорок минут после разбора вылетели на разведку в район Гдыни. Полковник Стахон долгих полчаса не желал уговариваться. Он даже звонил в штаб армии за разъяснениями, но нашел там лишь поддержку очередной авантюры. Все же логика, фантазия и настойчивость молодого комэска сметали на пути любые преграды. К тому же до готовности к вылету остальных самолетов эскадрильи все равно оставалась пара часов. А навеска и подключение пороховых ускорителей были делом не быстрым.

  Улетавшие на разведку самолеты шли с мелкими бомбами, а «Девуатин» комэска вдобавок нес еще под своим пузом некую не совсем понятную очевидцам конструкцию из перемотанных брезентовыми ремнями наполовину накачанных колесных камер от грузовика, с какими-то железными ящиками в центре. Не хуже таможенника вдоль и поперек проверивший этот груз Капитан Чеслак, на вопрос Розанова, «что мы везем?», спокойно ответил «посылку и привет нашим парням».

  Потом был неожиданный как для врага, так и для самих разведчиков штурмовой удар по готовящимся к очередной атаке фортов немецким ротам. А вскоре и та «посылка» была бережно скинута Моровским с бреющего полета, точнехонько между изуродованными воронками позициями защитников побережья. Вскоре после этого поручник пропал из эфира, и Розанов, подкрутив настройку на другую волну, едва успел услышать окончание его переговоров с каким-то майором Сухарским. Последняя фраза поручника звучала вполне искренне, даже несмотря на излишний пафос - «Держитесь Вестерплатте! Вся Польша смотрит на вас!».

  Потом был тот непростой бой над морем. Незадолго до этого Розанов видел, как Моровский что-то высматривал с высоты с помощью бинокля и, наконец, нашел. Константину даже почудилось, что их командир точно знал, куда он их ведет. Он словно бы ожидал застать врага именно здесь. Внизу под крыльями небольшая польская эскадра, как раз отражала зенитным огнем атаку девятки пикировщиков. Специально или нет, но поручник снова сделал капитана ведущим пары и, находясь чуть сзади и выше, негромко подсказывал ему маневры захода на цель. Когда же первый «Юнкерс» с оторванным крылом закувыркался к вздымаемым свежим бризом волнам, Моровский вернул себе позицию ведущего, и повел уже свою «партию», завершившуюся уничтожением еще одного «87-го». Общим итогом воздушно-морской баталии стало уничтожение семи «Штук». И хотя было очевидно, что флотские зенитчики снова попытаются приписать себе часть побед, но командир прямо над целью поздравил каждого с одним сбитым немцем, тонко намекнув им на послеполетные доклады. На три белых сигнальных ракеты авиации, флот ответил своим маленьким салютом.

  Приземлившись в «Катаржинках», вся группа пилотов была почти моментально «захвачена в плен» местным командованием и контрразведчиками. В это время отдыхающий низовой летный состав под быстро становящуюся местным шлягером строевую песню «Хей! Соколы!», бодро прошагал мимо них в подофицерскую столовую. А вот для офицерского состава все еще продолжался допрос с пристрастием. В пол уха слушая, как после разведывательного доклада и рассказа о воздушном бое, молодой командир уже устало заново пересказывал командованию их приключения над «Вестерплатте», и о сбросе защитникам крепости «посылки» с боеприпасами и медикаментами, майор Будин осторожно спросил своего друга капитана.

  - Костя, ответь мне честно. Ответь, что ты на самом деле обо всем этом думаешь? ГДЕ этот «бойскаут» мог научиться «так» летать, и воевать?

  - Не знаю Лева, не знаю... В некоторых вопросах вроде той бестолковой ругани с интендантом, он показал себя натуральным «сосунком». Но своей должности командир эскадрильи он, в общем-то, соответствует. А вот, где он этого набрался... Терновский, правда, как-то проговорился, что еще в Чикаго, парашютной ротой тоже практически он командовал, а не тот майор Риджуэй.

  - Значит, говоришь, соответствует должности командира эскадрильи? Гм. А я считаю, что он бы и полк потянул. Вот только пока никто его не поставит на такую должность. А жаль. Если бы наши «мягкотелые» в Праге не «легли» в 38-м под немцев, а дали им отпор... То я бы во время тех боев вот такого парня спокойно поставил бы на полк. Даже сам к нему замом бы пошел. Но все-таки, откуда у него такая хватка?!

  - Ты что, Лева, совсем не веришь в юные таланты? Парню ведь всего-то двадцать первый пошел! По всему выходит это первая его война. Помнишь тот сюжет Луи Буссенара?

  - Угу. «Сорви голова». Практически про него и было писано. Только не похож этот Адам на мальчишку, ну совсем не похож! Не внешне, разумеется... Ты тот наш первый разбор полета помнишь?

  - Помню! И хватит уже Лева... Перестань ты себя и меня всей этой глупой мистикой изводить. Начинай уже думать о своей добровольческой авиагруппе. Пока из обстрелянных у тебя один только Карел, и этого безумно мало. Вдвоем с ним, вам придется натаскивать целую толпу. Если бы Адам нас с тобой сегодня в боях не обкатал, то я бы куда сильнее переживал о прочих ребятах. И если ты не хочешь получить неоправданные потери, то всего за какую-то пару вылетов они должны будут понять все то, что мы с тобой поняли и чему успели сегодня научиться.

  - Думаешь, я не понимаю какой «фарш» тут совсем скоро начнется?! Да я сам приму у ребят этот экзамен. И не стану их щадить, так же как Адам не щадил нас!

  - Вот это другой разговор! И дай бог парням вернуться обратно в Чехию и во Францию. Я, как ты понимаешь, после тренировки эскадрильи 510-х, сразу же все силы брошу на обучение резервистов. Так что расхлебывать всю эту кашу придется уже вам с Эдуаром и Яношем.

***

  Поль Гали стоял перед главным редактором «Чикаго Дейли Ньюс», яростно потрясая перед ним французской газетой.

  - Фред, ты просто обязан отпустить меня туда!

  - Брось Поль, сейчас не до шуток. Там и без тебя полным-полно народа. Достаточно просто перепечатать статьи европейских газет, тем более что наших ребят там нет. Да и денег на это в кассе тоже нет.

  - Я даю голову на отсечение, что те самые «иностранные добровольцы», которые сейчас сражаются за свободу Польши и про которые пишет «Фигаро», и есть, в том числе и наши мальчишки!

  - Глупости. Ты не можешь этого доказать. Хоть где-нибудь упоминаются их фамилии? К тому же у нас тут на носу освещение Сенатских слушаний, и приезд делегации из Канады...

  - Какие, еще к дьяволу делегации?!!! В Европе война, и все наши местные «мышиные бои» по сравнению с этим детский лепет.

  - Прости, дружище, но газета не сможет оплатить эту поездку. Все разговор окончен!

  - То есть ты не хочешь сорвать куш на этих новостях и поднять тираж многократно?

  - Поль! Не испытывай мое терпение!

  Редактор промокнул лоб платком и обернулся в сторону двери, через которую как раз входила в кабинет незнакомая Полю Гали симпатичная молодая женщина.

  - О, Кэтрин! Как хорошо, что вы зашли. Объясните вот этому фантазеру, что у нас тут серьезная новостная газета, а не литературный журнал, публикующий жизнеописания национальных героев. Да, кстати Поль, это наш новый сотрудник Кэтрин Джальван из Нью-Йорка. Кэтрин это наш неутомимый и иногда безумный Поль, поговорите с ним. А то я уже устал.

  - Вы ведь Поль Гали?

  - Да, это я. Но мы еще не договорили...

  - Хватит, Поль! Не выводи меня!

  - Простите, мистер Гали. Я хотела спросить, это ведь ваши статьи были про гонку в Лэнсинге и «Юных Коммандос».

  - Да мои. Только уже несколько недель как материалов о той лиге наша газета принципиально не публикует.

  - Не придумывай Поль, просто в номерах не было места.

  - Не было места, Фрэд?!

  - Гали отстань, иначе мы с тобой расстанемся врагами! Кэтрин заберите его, пожалуйста. У меня сил уже нет... Кстати, Поль! У Кэтрин есть замечательный опыт работы в зоне военного конфликта, чего, между прочим, не скажешь о тебе. Уж если кого-то посылать, то как раз ее.

  - Простите меня, Поль. Можно вас так называть. Но у меня к вам вопрос как раз по героям той вашей статьи. Мой вопрос может вам показаться странным, но скажите тот автогонщик и парашютист Адам Моровски, он случайно не русский?

  - Нет, дорогая Кэтрин. Тут вы немного перепутали он поляк по матери и немец по отцу. Если вы читали мои статьи, то должны были обратить внимание, что...

  - Да, наверное... Наверное, мне просто показалось. Так бывает...

  - Простите, показалось, что?

  - Да, так. Фотография того Адама напомнила мне другого молодого человека. Но, видимо, я ошиблась. А что вы там говорили о поездке в Европу?

  - Да вот, пытаюсь уговорить Фрэда, сделать сюжет о нашем земляке-добровольце защищающем Польшу от нашествия немцев.

  - Гм. Очень странно. Тот тоже был добровольцем, правда, совсем на другом краю Земли... А вы знаете! Я, пожалуй, снова бы съездила в «поле»! Думаю, такая командировка в зону боевых действий стала бы неплохим продолжением карьеры уже в вашей газете.

  - Кэтрин, вы с ума сошли! Не заставляйте меня так быстро пожалеть о моем приглашении!

  - Фрэд. А вдруг Поль прав и это тот самый мальчик. Вы только представьте заголовки «новые победы Чикагского чемпиона!». Кстати, прочитав перед нашей с вами беседой статьи мистера Гали. Я тогда по своей инициативе общалась со Штабом Армии. Там мне сказали, что за спасение офицера на учениях, Моровский был представлен к награде «Медаль Выдающейся Службы». Представьте как это здорово, было бы взять с собой в Польшу еще и военного наблюдателя от штаба, и вручить из его рук награду Моровскому прямо там, практически на поле боя?!

  - Ммм... Бред. Никто на это не пойдет.

  - Фрэд, я даже готова оплатить нам с Полем обратные билеты. Соглашайтесь! Ну же! Кстати и с армией я тоже готова договориться.

  Даже если после этих слов в мозгу главного редактора и прошмыгнула какая-нибудь нелицеприятная для журналистки мысль о методике ее «переговорных процессов» с Армией, то в озвученном ключе эта идея заинтриговала и его. А Поль Гали успел, как порадоваться смене настроения своего патрона, так и одновременно взгрустнуть. Взгрустнул он, ясно осознав, что найденный им неубиваемый карьерный козырь придется делить с «зубастой нью-йоркской штучкой», которая к тому же явно рвется в «газетные звезды», и уж точно собирается быть главной в их предстоящем командировочном альянсе...

***

  До конца дня ополченческая эскадрилья успела совершить еще два боевых вылета. В эти разы Розанову досталось полетать на мото-реактивном «Девуатине». Моровский быстро освоил 514-го, а вот капитану пришлось сильно попотеть, выслушивая резковатые комментарии юного начальства. В первом вылете Розанов летел уже в паре с Терновским, прикрывая с высоты, тяжело ползущие к цели на бреющем 7-е «Пулавчаки». Последних в строю осталось восемь. Кроме того «перевертыша на взлете» еще один был сильно поврежден зенитным огнем ПВО Кольберга.

  Моровский снова вывел всю группу на цель одним ему ведомым путем вдоль северной границы Поможжя. К району Бродов группа пришла на бреющем. Поручник скомандовал всей группе «подскок» до тысячи метров. И почти сразу отдал приказ бомбить вдоль дороги с первого захода. Мощные авиабомбы, где-то точнее, а где-то чуть хуже легли вдоль движущейся колонны вражеских войск. И почти сразу по штурмовикам ударили зенитные пулеметы и автоматические пушки зенитного прикрытия. Внезапности больше не было. Однако комэск неожиданно отдал команду на атаку звеньями с разных сторон пулеметным огнем и осколочными «тридцатифунтовками». Вражеские зенитчики чуть-чуть замешкались, разбирая цели. Вот этого «чуть-чуть» как раз и хватило ополченцам для удара. Под крыльями уже дымилось несколько машин, когда Моровский снова отдал команду майору Будину уводить группу. Сам комэск вместе с капитаном Дестальяком продолжил пикировать на вражеские танки. От удачно выпущенных с крутого пикирования снарядов авиапушек загорелась даже пара танков. Пьер едва успел подбить какой-то броневик, и пару машин, как в шлемофонах пилотов раздался встревоженный голос Розанова.

  - Сокол, это Роза. У нас «гости». Срочно набирайте высоту.

  - Принял Роза. Идем к вам. Сколько их.

  - Пока вижу восьмерку. Я, уведу их на Север в сторону от «цыплят».

  - Хорошо Роза.

  - Лео и Карел, Внимание! Это Сокол. Вашей паре довести «цыплят» до заречья, и сразу вернуться к нам сюда с Востока на шести. Как поняли меня?

  - Сокол, поняли, выполняем.

  Выходя из атаки на вертикаль с включенными ускорителями, Розанов вспомнил те их учебные бои в Шербуре, и в который уже раз подивился прозорливости бывшего лейтенанта Авиакорпуса. В вечереющем небе Поможжя против двух четверок 109-х пришлось биться всего двум парам французских машин ведомых иностранными добровольцами. Но судьба снова играла на стороне ополченцев. В этот раз, судя по стилю вражеских атак, против них дрались далеко не асы. Противник не спешил разбить свои четверки на пары для самостоятельной охоты, и слишком уж нервно реагировал на стремительный набор высоты мото-реактивными машинами. С высоты Розанов настороженно наблюдал на их довольно неуклюжие попытки зажать пару 514-х «Девуатинов» Моровского и Дестальяка. «Немцы» явно опасались удара от ушедшей наверх пары, и пока просто теряли время. А Моровский снова навязывал им свою игру, при этом не торопясь подставиться под очереди «эрликонов». Вот он скомандовал по радио Розанову приготовиться снимать у него «гансов» с хвоста, и будто бы специально подставился под атаку.

  Когда к месту боя подошла пара Будина и Куттельвашшера, один из «немцев» уже жидко коптил своим костром на опушке леса. Правда, мото-реактивный «Девуатин» пилотируемый Розановым тоже дымил своим мотором, но пока нормально держался в воздухе. И как только враг заметил, что подавляющее преимущество потеряно, схватка стремительно завершилась. Все «мессеры» почти одновременно вышли из боя пологим пикированием. Розанов хотел было их преследовать, но получил резкий приказ лечь на обратный курс к Марково. Главным же достижением этого боя стало возвращение всех самолетов на базу, и это было намного важнее одного сбитого «ягдфлигера»...

   В последний же вылет этого дня эскадрилья вылетела в уменьшенном на четыре самолета составе. Слегка «поцарапанный» мелкими осколками разорвавшегося в его кабине «эрликоновского гостинца» Дестальяк остался присматривать за ремонтом двух французских истребителей. Своего D-514, и того 511-го с ВРДК, на котором перед этим летал второй французский капитан-испытатель. Пары Розанова с Терновским и Будина с Куттельвашером остались единственным прикрытием восьмерки штурмовиков. Сам же комэск Моровский хоть и скривился, увидев свой закопченный аппарат со снятыми покореженным капотом, но, не давая воли ненужным переживаниям, быстро пересел на 7-го «Пулавчака» оставшегося от раненного в последнем бою подхорунжего Крупака.

  И снова им многое удалось сделать. Вот только закончился тот вечерний вылет первой и самой болезненной потерей ополченцев. Но если бы не надвигающаяся ночь, и сумасшедшие маневры комэска на сильно устаревшем истребителе, возможно, потерь было бы намного больше. Когда «Пулавчак» Моровского вместе с атакованной довольно опытной шестеркой «мессеров» эскадрильей, медленно оттягиваясь на незанятую врагом территорию, уже крутился в оборонительном круге, Адам снова показал себя мастером боя. Его едва выжимающий три с половиной сотни километров истребитель, отчаянно метался, срывая все вражеские атаки нацеленные на его подчиненных. И снова, как и тогда под Парижем, Розанов услышал в шлемофоне озорной припев казацкой песни. Но в этот раз слова в ней были немного другие. Ему даже тогда почудилось, что эту же песню сейчас в голос поют в своих не оборудованных передатчиками кабинах и молодые пилоты-штурмовики. А потом голос затих. «Мессеры» проводили их почти до самой Торуни, и улетели. А на полосу садилась непобежденная врагом ополченческая эскадрилья всего без одного самолета. И хотя капитан, и надеялся на лучшее, но зачем-то снова захотел вспомнить лицо того удачливого мальчишки...

***

   Реальная картина последнего боя смазалась и сделалась нечеткой. Из горла сами собой яростно неслись слова, недавно рожденного марша... Растянутый элиплс оборонительного строя эскадрильи оттягивался в сторону Торуни. Только слишком уж медленно. Уже минут десять, как «мессеры» поменяли свою тактику. Одна их пара своими хитрыми наскоками продолжала мешать нормальному возвращению «цыплят» на базу. А четверка, судя по почерку, наиболее сильных воздушных бойцов, мертвой хваткой вцепилась в пару Будина и Куттельвашера, и в одиночный аппарат бросившегося им на помощь комэска. Выходя из атаки, Павла удовлетворенно кивнула. «Цыплята» огрызались на кружащих вокруг них «крестоносных хищников» короткими дальними очередями. Бросок в сторону врага, всполох огня синхронных «Виккерсов», и снова занял свое место в строю. Кольцо не разорвано, а, значит, враг не добился успеха. Эскадрилья ополченцев, прикрытая парой Розанова и Терновского, продолжала оборонительный бой, и все также медленно оттягивалась к югу. А вот тройке их защитников приходилось уже довольно туго.

   Хлопок где-то сбоку. Что-то резко царапнуло грудь и плечо, но осмотреть себя некогда, бой продолжается. В шлемофоне прозвучала пылкая тирада Терновского. Парень рвался к ним сверху на помощь, но короткая резкая отповедь Розанова утихомирила забияку. Стало ясно, что глупостей не будет. И снова разноцветные строчки у самого крыла. Уход на вираж, и звук щелчка шального попадания в плоскость. Чуть в стороне, отбиваясь от одного врага, получил сверху от другого свою очередь майор Будин. Непонятно ранен ли сам пилот, или поврежден самолет, но летел он уже как-то неуверенно. Небо довольно сильно потемнело, еще бы чуть-чуть, и схватке конец. Вот пилот «мессера», обиженный на только что полученный в фюзеляж десяток пуль, вместе с напарником серьезно взялись за устаревший, но постоянно им мешающий Р-7 комэска. Павла успела заметить как из подожжёного ею на лобовой атаке «мессера» выпрыгнул с парашютом пилот, а через несколько минут сама с трудом сажала свою дымящуюся машину на чуть подсвеченную закатом ближайшую площадку. Что там потом случилось на посадке, память не сохранила...

   Потом ей снился долгий надоедливый сон. В том сне она все никак не могла выйти из боя. Вокруг Павлы все крутилось и менялось, как в калейдоскопе. Вот она на своем «Пулавчаке» заходит в хвост какому-то «мессеру», и тут же на ее машину с разных сторон наваливается толпа других аппаратов. Среди них мелькали и советские «ишаки», и японские 97-е и американские «Боинг» Р-26, виденные ею в Баффало, и даже древние «Фарманы». Вот, она суетливо пытается уйти в маневр, но разноцветный ливень пуль и снарядов настигает. И превратившись в сплетающийся из огнеметных струй огненный вихрь, снова и снова опаляет ее лицо жаром. А потом это огненное чудовище уносится дальше, оставляя в обожженном теле тупую пульсирующую боль. Но боль отступает, и Павла снова летит в бой. А в нескольких метрах от ее кабины, к крылу крыло, плотно идут самолеты. Слева из кабины какого-то древнего «Фоккера-биплана» ей грозит кулаком Петровский. Справа из кабины MS-406 укоризненно качает головой Голованов, а впереди по курсу и ниже, оборачивается и подмигивает из кабины И-14-го гэбэшный старлей-майор Горелкин. Но в шлемофоне очень резко и почему-то по-польски звучит срывающийся голос Терновского

- «Адам! Где же ты?! Прикрой меня! Ада-ам!». И еще не видя друга, Павла отчаянно кричит ему в ответ - «Казак, спокойно! Я здесь! Я с тобой! Если есть высота, вывернись «штопором», они этого не знают! Если высоты нет, играй на виражах. Держись шляхтич! Я сейча-ас!».

Внезапно кошмар смывается холодным туманом. В серой полутьме ей казалось, что ее куда-то волокут. Сквозь шум в ушах, звучали чьи-то приглушенные голоса, но слов было не разобрать. Противная тряска, затем остановка. Потом перед лицом появлялась нагло жующая вытянутая рожа какого-то немецкого фельдфебеля, всхрапывала по-лошадиному, и движение возобновлялось. Дальше ее качало и слегка подбрасывало, словно по горной реке ее несла какая-то лодка...

   Тени войны и другие видения вдруг куда-то отступили. Только в висках Павлы остался какой-то размеренный стук «тик-так»... Что-то твердое коснулось губ, и в рот потекла чуть сладковатая жидкость. Павла сделала глоток. Лежа с закрытыми глазами, она, вдруг, почувствовала какую-то сырость на лбу и щеках, и словно сквозь вату, услышала тихое, всхлипывание по-польски.

   - Бабушка Мара, он ведь не умрет?

   - Да, нет же глупенькая. Из такого-то пекла хлопак вылез, да помирать?! Вот еще! Раны-то не сильные. Да и не гибнут просто так такие-то герои. Ты его награды видела?

   - Угу.

   - Война ще только второй день идет, а у поручника уже и грудь в орденах. Вот таких-то воинов судьба и Дева Мария очень любят.

   - А летать он снова сможет?!

   - А как же! Еще много наград его ждет... Как он того немца-то спалил. Вот уж где страсть-то! А Штефан еще хотел ехать в Демблин, учиться. Ни за что этого глупого мальчишку туда не пущу!

   - Бабушка Мара, а почему он по аглицки, да по русински ругался?

   - Да кто ж его знает, может, приезжий, какой. Крестик-то у него правильный. А лицом, да руганью, вроде наш. Мой покойный Тадек, бывало, тоже как завернет... Да так, что по всей улице паночки щеками заалеют. И этот герой, видать, такой же! Потешил мне старой слух... А что иноземную речь знает, так мало ли таких панов в нашем Войске? Ну ка, Криська, оботри ка нашему пораненому лоб! А то скоро потонет этот «Сокол» в слезах такой соплюхи.

   Павла мысленно кивнула, соглашаясь со словами старой польки.

   «Угу. Точно. Тонуть в слезах нам пока еще рано. Хм. А эта «юнна дивчина», э-э, Кристина что ли? Видать, по мне «в бою порубанному» убивается... Мдя-я. Мало мне было харьковско-житомирских «амурных побед»... Надо будет отшить ее как-нибудь поаккуратнее. Гм. И все ж это у нас сейчас не главное. А главное то, что смерть товарища Колуна, и всех его прочих ипостасей, пока откладывается. Вот так-то, пан комэск. Живы, значит, жить будем ...».

***

   Ночная радиограмма ввергла капитана в глубокие раздумья. За первые пару дней войны, капитан Чеслак лишь пару раз возвращался к делу «добровольцев». Парни показали себя очень здорово. В воздухе они навоевали уже на столько наград, сколько за столь короткий срок еще мало кому перепадало. Командующий авиации Армии «Поможже» Стахон сейчас нетерпеливо ждал прилета остальных эскадрилий добровольцев. Полковника можно было понять, ведь вместо партизанской борьбы с швабами, теперь можно было навязать врагу свою игру. И тут этот непонятный приказ.

   ----------------------------------------

   Поможскому штабу Дефензивы. Торунь.

   Арестовать агентов германской разведки, выдающих себя за добровольцев:

   Обер-лейтенанта Абвера - Пешке Адама (выдающего себя за Адама Моровского, лейтенанта Авиакорпуса США)

   а также

   Лейтенанта Абвера - Ганса Тауберга (выдающего себя за Анджея Терновского, лейтенанта Авиакорпуса США).

   До приезда особой группы сопровождающих, содержать обоих диверсантов под стражей. Оба вражеских агента чрезвычайно опасны, и в случае оказания ими сопротивления, нужно постараться их ранить, но обеспечить возможность последующего допроса. Также необходимо в срочном порядке демонтировать с их самолетов германские ракетные ускорители, и переправить вместе с арестованными в Варшаву в Институт Авиационных Исследований.

   Штаб Дефензивы. Полковник Майцовский.

   ------------------------------------------

   Зазвонил телефон, и капитан хмуро выслушал доклад начальника караула.

   «Гм. Приехали, так приехали. Под стражу брать дело не хитрое. Только где я им сейчас того первого диверсанта - поручника Моровского найду, если он в бою сбит? И вообще весь этот приказ какой-то паранойей отдает. Пан Стахон мне же вчера рассказывал, что этих добровольцев уже пять раз могли бы сбить. Какие в дупу диверсанты-нелегалы, из таких-то психов! Был один момент, когда они противодиверсионный инструктаж вели, и часовых захватывали. Вот тогда и мне самому про это поверилось, но потом мы всего за один день натренированными ими группами мальчишек выловили в поможских городах и населенных пунктах несколько сотен врагов. И при этом ни одного человека не потеряли погибшим. Раненые были, но и только. Пока от этих двух мальчишек одну пользу видели. А один же и вовсе, в одном бою спас нескольких пилотов, сбил вражеский самолет и сам был сбит. Два дня под смертью ходил-ходил и доходился. А до этого сам честно признавался, что его отец немец, и мог быть связан в Америке с германскими спецслужбами. Конечно, случается, что враги бывают довольно коварными, но не настолько же! И тут, на тебе! Диверсанты! И о чем только они там у себя в Варшаве думают?»

   Раздражение капитана вылилось в резкую нотацию караульному жолнежу по поводу его внешнего вида. Сам Чеслак поправил фуражку, и пошел встречать варшавских посланцев...

***

  Шторы колыхались от сквозняка. Сидя за своим любимым столом, адмирал был снова погружен в чтение. Дел было много, но мысли, то и дело, возвращались к недавнему провалу и недостигнутой цели.

  В скупых строках донесений армейских источников Канарису раз за разом мерещился отсвет крыльев того «золотистого спортсмена». Вот, например, не особо примечательный доклад о взрывах мостов через Вислу, в тех местах, где передовые части уже почти готовы были их захватить. Вроде бы в этом не было ничего неожиданного. Можно лишь припечатать клеймом бездарности командиров тех передовых частей, да и забыть об этом. Но... Но отчего-то почти одновременно на нескольких померанских участках фронта, войска противника вдруг резко сменили тактику. Вместо жидкой и не особо толковой обороны с опорой на населенные пункты, маневренные группы польской пехоты на гужевом и автомобильном транспорте, начали пропускать противника без боя и атаковать его тылы и снабжение. И атаковали часто с применением большого количества крупнокалиберного оружия. А сами идущие по дорогам наступающие колонны стали тоже довольно часто попадать под удары небольших, но довольно кусачих групп штурмовиков. По отдельности все эти факты ни говорили, ни о чем. Но вот в совокупности...

  Да еще и этот срыв захвата «американцев» и их реактивных моторов! Причем срыв этой миссии не прошел для разведки бескровно. Была потеряна одна из лучших групп Абвер-I.

  Адмирал еще раз мрачно перечитал донесение, и задумался.

  ----------------------------------------

  Докладывает «Шиллер»

  Г-н адмирал.

  Операция «Факел» по изоляции «огнепоклонников» не увенчалась успехом по объективным причинам представленным ниже.

  Группа «Филин» была раскрыта врагом в момент эвакуации из Торна, по независящим от подготовки акции, причинам. Провал случился уже после захвата ими одного из «огнепоклонников» и артефакта.

  Причина провала связана с одновременным прилетом в Торн одного из заместителей главнокомандующего вместе со свитой. Легенда не выдержала проверки, поскольку на месте оказались сотрудники безопасности лично знакомые с прототипом. Агенты группы «Филин» приняли бой, но не успели оторваться от преследования, были остановлены и частично уничтожены. Спаслось лишь прикрытие.

  Уничтожить захваченного объекта «Можжевельник» также не удалось. В плену оказался один из членов группы «Филин». Меры по его ликвидации уже предприняты. В связи с полученной информацией о переводе «огнепоклонников» в столицу, разработка дальнейших планов операции «Факел» отложена до получения достоверных сведений.

  ХГ

  «Шиллер»

  ------------------------------------------

  Раздумья адмирала длились почти час. Теперь выдернуть «огнепоклонников» из Варшавы, было намного сложнее, чем из Торна. К тому же это была не единственная важная операция «Абвера», а распыление сил уж точно не входило в планы адмирала. Но вот одно интересное и в чем-то даже парадоксальное решение, вскоре нашлось.

  Адмирал снял трубку, и попросил его соединить с канцелярией рейхс-министра пропаганды...

***

  В штабе Торуньского района, куда перекочевал и штаб всей Армии «Поможжя» уже давно повисло тягостное ожидание. Количество трагических известий стекающихся сюда со всего фронта нарастало с неумолимостью балтийского шторма. И хотя отдельные обнадеживающие доклады изредка звучали в этом зале, но в целом картина лишь ухудшалась. Лица командования мрачнели час за часом, а решения ими все чаще принимались под давлением созданных врагом обстоятельств. Уже на третий день боев инициатива целиком была на стороне противника...

  - Настолько все плохо? Говорите прямо подполковник, сейчас нам уже не до реверансов!

  - Ситуация тяжелая пан генерал... Устаревшие сведения о дислокации наших частей, и последние сведения о вражеских ударах на карте поможского фронта отмечены. Но уже долгое время нет связи со многими из наших частей, отрезанных врагом от главных сил... И, хотя прошедшим днем существенно снизилась активность германской авиации, что в целом, позволило ряду подразделений оторваться от противника, и даже частично занять новые рубежи обороны. Но... Но мы с вами, панове, должны понимать. Это лишь временная передышка.

  - Да уж... А как себя показали «противоштурмовые роты»?

  - Гренадеры показали себя прекрасно. Гм... Тактика засад себя тоже, в общем, оправдывает. Разумеется лишь там, где ландшафт и оперативная обстановка действительно благоприятствуют... Батальонные и полковые командиры очень просят дать им побольше «Гочкисов» 52-го калибра, чтобы эффективнее выбивать автотранспорт и бронетехнику немцев...

   - За неимением лучшего им сойдут и старые крепостные ружья! Фланговый огонь из ружья Гана на коротких дистанциях боя тоже может быть эффективным. Да и из других типов тоже...

  - Вы так думаете, пан генерал?

  - Точно так, пан Бортновский. Я уверен в этом. Конечно, с новыми противотанковыми ружьями это старьё сравнения не выдерживает, но как временная мера, вполне годится. Так что я, пожалуй, отдам приказ, все, что есть бронебойного в арсенале Торуни срочно передать в войска. Нечего нам ждать, пока подтянутая к городу швабская артиллерия все смешает с землей.

  - Ну что ж. Хорошо. Я согласен с вашим решением, пан генерал... А вы продолжайте доклад подполковник. Что там еще было о судьбе сводного батальона, обнаруженного сбитым поручником Моровским? Есть какие-нибудь уточнения?

  - В принципе все. Материалы допроса германского подполковника вы читали. Привезенного на «Шторхе» раненного ротмистра Шполянского у нас в Торуни уже проаперировали, он в сознании. Все сказанное «американцем», и он, и другие доставленные добровольцем раненые подтверждают. Сам же ротмистр просил наградить отважного пилота за хитроумный захват вражеского штабного самолета, и за помощь в проводе его отряда между германских частей.

  Оба генерала встретившись взглядами, и задумчиво усмехнулись. В общей нерадостной картине отступления окруженных частей, истории новых подвигов «американского сокола» лишь слегка добавляли бодрости. В целом же, было понятно, что оборона уже трещит по всем швам...

  - Гм. Да. Этот юноша, похоже, решил собрать все награды за одну неделю. Мда-а. Вот из таких хлопаков, случается, выходят настоящие полководцы. Гм. Если, конечно, доживают...

  - Вы сейчас о рискованной судьбе пилота, или об инциденте с германскими диверсантами?

  - Именно о нем! Ведь это позор для нас, что любой вражеский агент с приказом и удостоверением Дефензивы, может спокойно разгуливать по крепостному району, и требовать ареста нескольких лучших наших героев!

  - Вы уже послали сообщение в штаб Дефензивы, пан Карашевич?

  - Разумеется, пан генерал. Сейчас капитан Чеслак и его коллеги усиливают режим безопасности. Брошена тень на их службу. Упусти они в этот раз врагов вместе с американскими ракетами, и головы бы полетели у многих. К счастью, та история закончилась благополучно. Пан, Шлабович, вы уже отписали родным Моровского?

  - Да, пан, генерал. Мне было очень приятно лично писать пану Вацлаву о героизме его внучатого племянника и о полученных им наградах.

  - Ну, хоть что-то приятное осталось на нашем фронте. Хм. Да и в целом наши «ополченцы» уже оправдали, все усилия на создание этой эскадрильи. Вы согласны со мной, пан Карашевич?

  - Пожалуй. А ведь нам с вами, пан генерал, уже пора принимать решение и по оставшимся у нас в Поможже воздушным силам, да и по ожидаемым нами добровольческой авиагруппе, тоже.

  - Это вы к тому, что большинство аэродромов скоро окажутся захваченными швабами?

  - Увы, но долго удерживать фронт располагаемыми силами мы не сможем. Как только Грудзенз и Быдгощ падут, настанет и наш черед. А они и так уже довольно долго отбивают атаки. Если бы не взорвали часть мостов, то враг уже разрезал бы нашу оборону еще в ряде мест. Удерживаемые сейчас позиции останутся нашими всего сутки, может быть, двое. Затем отход или истребление.

  - Хотелось бы возразить, но, пожалуй, вы правы. Мы сейчас в двойном «котле» и, наверное, наиболее, разумным будет прорывать вражьи «клещи», и отступать к столице, занимая оборону уже на пути к ней. Кстати, я уже готовлю запрос в ставку... Ну, а насчет «добровольцев» пришел приказ из Варшавы.

  - Американцев заберут у нас вместе с их ракетами?

  - Мне, как и вам, жаль отпускать от себя толковые кадры, но сейчас речь уже идет об усилении обороны коронных земель. Штаб маршала хотел бы верить, что Поможже еще сможет держаться, но вот истребители сейчас нужнее в небе Варшавы. Генерал Зайоц экстренно сводит многие наиболее боеспособные истребительные части в бригаду защиты столицы. От Поможжя в нее будут направлены лучшие пилоты, включая наших «янки».

  - Что ж. Приказ есть приказ. Подполковник Шлабович, передайте полковнику Стахону, пусть срочно готовит группу лучших пилотов к отправке в Варшаву вместе с техникой.

  - Так ест!

  А на аэродроме «Катаржинки» в эту ночь еще долго не утихало маленькое, но как всегда бурное гуляние авиаторов. Основная причина торжества была проста. К своим подчиненным вернулся быстро полюбившийся всем коллегам-авиаторам один очень молодой и очень удачливый поручник. Вернулся словно с того света. Да не просто так вернулся, а еще и привез на захваченном у врага самолете пленного и двух раненых офицеров с очаровательной юной сиделкой. И, несмотря на свое легкое ранение, сам еще раз слетал в тот же день к окруженцам, доставив им боеприпасов, еды и медикаментов, а также запчастей к своему подбитому Р-7. А уже вечером четвертого дня войны, оба недавних подозреваемых, с которых, наконец, были сняты все обвинения, перегнали «Шторх» с очередной партией раненых и слегка подремонтированный «Пулавчак» в Торунь. Для мальчишек подхорунжих, до этого целый день с неохотой выполнявших указания чешского поручника Куттельвашера, вот такое триумфальное возвращение их любимого командира, стало радостным чудом. Образ «Сокола» Моровского и без того овеянный командирской и летной доблестью, взлетел теперь в глазах молодых пилотов на совсем уж недосягаемую высоту. Обмывание наград и удачи их командира затянулось почти до утра...

***

  Терновский хотел было сделать замечание напарнику, но сообразив, что сейчас никто их тут не слышит, лишь недовольно скривился. Стоя у двери и поглядывая за сидящими в машине «сторожами», он вслушивался в странно щемящие слова этой песни, удивляясь, что сам раньше не слышал такого. А Павла дописывала свой отчет, и ничуть не стесняясь друга, мурлыкала себе под нос комсомольский мотив своей юности на чистом русском...

  «Остался дом за дымкою степно-ою,

  Не скоро я к нему вернусь обратно.

  Ты только будь, пожалуйста, со мно-ою

  Товарищ Правда, товарищ Правда

  Ты только будь, пожалуйста, со мно-ою

  Товарищ Правда, товарищ Пра-авда...»

  Когда сложенные в несколько раз и обернутые картоном бумажные листы, были надежно обернуты вокруг флакона с бензином, примотаны бечевкой, и переданы Терновскому, тот не выдержал и снова спросил.

  - Адам. Как другу мне скажи... Ну, КАК все это у тебя получается? Только в этот раз правду ответь!

  - Ты о чем, Андрюша? И пора бы тебе уже четко формулировать свои вопросы, чтобы не нужно было по пять раз тебя переспрашивать.

  - Не юли комэск! Все ты сразу понял. Я тебя спрашиваю, как ты умудряешься между своими идиотскими выходками что-то полезное для нашего здания делать?

  - Гм. Правде-то ты навряд ли поверишь. Так тебе точно честный ответ нужен?

  - Разумеется, честный!

  - Не знаю... Да-да, не знаю. Вот только, пожалуйста, не спеши обижаться! Но я, ведь и правда, не знаю, как это так у меня выходит. Вроде того, чувствую я, что полезнее было бы вот так в этот раз поступить, а не иначе. И все. Ну, вот и поступаю...

  - То есть, ты хочешь мне тут втереть, что ничего из того что вышло, ты заранее не планировал?!

  - Во-первых, давай ты чуть потише... А во-вторых, да, не планировал. Я тебе больше того скажу. Я сначала вообще не собирался того немца-подполковника захватывать. Думал, самолет у «союзничков по пакту» уведу, а там главное просто вернуться. Мы ведь с тобой договорились, что без нашей с тобой техники в плен не сдаемся. Или сам ты не поэтому же с теми «абверовцами» не ушел?!

  - Я-то не ушел, совсем по другой причине. ВМЕСТЕ нам с тобой нужно в плен попадать вот и все. Да и сами они лопухнулись, на варшавцев нарвавшись... Ну, а, то, что не смогли они тогда убедить Стахона, ускорители к ним в машину положить, это уж вовсе ерунда! Ушел бы я с ними и без этого. Раз все так удачно поначалу складывалось...

  - Гм. Да уж удачно. Перед строем соратников с тебя ордена и погоны рвали... Хотя, вот для «фрицев» это было бы довольно убедительным основанием для твоей мотивации «коллаборациониста».

  - Глупости ты несешь. Наплевать им будет, из-за чего мы с тобой к ним работать пойдем.

  - Не скажи, дружище. Я вот, например, точно все свои «польские обиды» им вспомню. И как два раза на губе сидел, и удар прикладом от караульного, и того майора-интенданта, да и эту штабную варшавскую крысу тоже не забуду, что к нам на местном аэродроме придралась...

  - А как тебя Флориан в Торуни чуть не побил из-за того, что ты Кристину до слез довел, тоже вспоминать будешь?

  - А вот эту историю, можно будет трансформировать в нечто другое. Мол, не любят в Польше «фольскдойче», тем более американских. Вот поэтому прекрасные пани не нам с тобой знаки внимания дарят...

  - Только сам себе не ври. В тебя она влюбилась как кошка. Охмурил девчонку, а сам в кусты?

  - Осуждаешь? А ты подумай, вот что мы с тобой можем таким «фантазеркам» предложить? В Союз она с тобой не поедет. Поскольку к нашим, как и к немцам, она будет одинаково неровно дышать. В плен ее с собой заложницей брать вообще подлость. Нет у нас такого права Андрюша. Нету и весь сказ...

  «Угу. Не объяснять же товарищу комсомольцу странные для молодого парня личностные установки напарника. Мдя-я. И куда это у нас вообще беседа не туда пошла. Гм...».

  - Дурак ты все-таки, Адам. Она тебя за бесстрашие твое полюбила. Я же с ней разговаривал перед отлетом. Видела она, как ты с той парой «мессеров» дрался, и завалил одного. Только поэтому она тебе мундир того сбитого фрица дала. Верила, что ты раненых и ее с бабушкой не бросишь. А ты?! Только вернулись в Торунь, как сразу медсестричкам в госпитале глазки строить начал во время перевязки. Думаешь, я не знаю?!

  «Я снова поднимаюсь по трево-оге

  И снова бой такой, что пулям тесно!

  Ты только не взорвись на полдоро-оге

  Товарищ Сердце...».

  - Ты, «друг ситный» говори, да не заговаривайся! Ничего я ей не обещал. Из окружения ее вывез? Да, вывез! В Торуни у нее больше шансов в живых и непорочной остаться, чем на том хуторе. Чуть не силком увозил, все-то этой «декабристке» казалось, что она своих предает! Мы ведь с тобой все там по-людски сделали. Ты же сам потом туда боеприпасы с медикаментами доставил. К чему сейчас-то придираешься?

  - А Кристина?

  - А что Кристина? Случай был удачный вот и все! Не каждый день на дороге сбитые обер-лейтенанты валяются с документами. Слава партии я успел всем этим воспользоваться до того как они его похоронили. Немцу-то все равно, а мне надо было на базу вертаться. Если бы не тот театр с раввином, которому на другую сторону реки было нужно, я бы, наверное, и не рискнул.

 «Гм. И что это с нашим комсомольцем творится-то? Раньше-то ему на свою «родную кровь» вовсе наплевать было, а теперь, поди ж, ты! Повоевал немного за «историческую родину» и, никак, людей в поляках разглядел. Гонористых и порой охреневших от самолюбования, но все-таки людей... Угу. Нашелся тоже жалельщик хренов. Не знает еще, что скоро такие же вот поляки во Львове да Тернополе будут хлебом-солью встречать растоптавших их державу немцев. Встречать как освободителей от большевизма. А потом тех ненавистных «большевичков» вилами в огородах угощать. Хорошо, что я об этом еще в отчете написала. Может, хоть теперь по-другому выйдет...».

  Провожая Терновского, Павла снова вспомнила свои недавние приключения. Как тогда с трудом отбилась от поползновений бабки с внучкой отправить «себя раненного» в обоз, и сразу же после скудного завтрака включилась в жизнь польских окруженцев. Как осмотрев поврежденного «Пулавчака», приняла решение отдать оба синхронных «Виккерса» на импровизированные тачанки. Как хмуро глядела в потухшие, но еще не закрытые глаза, сбитого ею накануне, и к утру истекшего кровью обер-лейтенанта. Потом выспрашивала у уланов дорогу на Торунь и, узнав, что за рекой уже стоят немцы, к которым этим утром прилетел какой-то штабной чин на «Шторхе», загорелась мечтой об угоне «аистенка». И как целый час уговаривала уланского поручника, принявшего эскадрон после ранения ротмистра Шполянского, помочь с прикрытием этой затеи, обещая наладить ему разведку и связь с Торунью. Потом с трудом убедила женщин нарядить себя обер-лейтенантом для захвата самолета. В головах местного населения такой маскарад смотрелся некой смесью кощунства с мародерством, но раненому герою все же, решили помочь. Дальше по просьбе поручника Моровского и при помощи Кристины отыскали раввина, у которого родня жила за рекой. Уговоры обладателя шикарных пейсов и черной шляпы с полями, не заняли много времени. То, что за помощь в этом не простом деле, он получит обратно из обоза отобранную у него уланами бричку, вполне устроило ребе. Потом было то «представление». Солдаты на мосту с интересом глядели на веселого офицера Люфтваффе, строго погоняющего прутиком очередного «юде» управляющего бричкой. И как раз когда, Павле, старательно изображающей своего учителя немецкого, пришлось докладывать штабному подполковнику о своем падении с небес, уланы вышли на сцену своим стремительным набегом. Оба германских летчика быстро оказались раненными, и рассерженный штабист чуть не силой заставил «случайно тут оказавшегося сбитого обер-лейтенанта» везти его на «Шторхе» под Грауденц в штаб дивизии... И, наконец, уже вылетая с небольшой площадки под раскатистую тевтонскую брань связанного подполковника, Павла, действительно поверила, что лимит везения так до сих пор ею не исчерпан. А с места второго пилота на нее глядела восхищенными глазами Кристина. Вот только взгляд этот удачливого «Хайджекера» всего лишь нервировал...

***

  Ганс вернулся из разведывательного полета в сильном раздражении. Перед вылетом на его очередном рапорте о переводе снова обнаружилась виза об отказе. Тем непонятнее для лейтенанта стал новый вызов в штаб полка. Войдя в помещение, Ганс замер по стойке смирно, четко щелкнув каблуками. За столом кроме гауптмана сидел генерал-майор с очень знакомым лицом. Этого человека боготворила значительная часть молодых пилотов, и к тому были причины. Под командованием Рихтгофена Легион «Кондор» несколько месяцев назад пришел к блистательной победе. Такой победе, каких еще не знали Люфтваффе...

  - Разрешите обратиться к герру гауптману, герр генерал?!

  - Обращайтесь.

  - Лейтенант Рюдель прибыл по вашему приказу, герр гауптман!

  - Вольно лейтенант. У генерала есть к вам пара вопросов. Прошу вас, герр генерал.

  - Скажите лейтенант, вы ведь хотели сначала пойти в «ягеры»? И даже были в учебной части.

  - Так точно, герр генерал.

  - Почему же вы передумали? Отвечайте не стесняясь.

  - Ммм... Герр генерал, мне понравилось бомбить врага с пикирования, поэтому я уже несколько раз просил командование...

  - А сейчас вы бы пошли летать на «мессерах»?

  - Мне нужно подумать, герр генерал ...

  - Пяти минут, я думаю вам должно хватить. А пока вы размышляете, прочтите ка вот это.

  Ганс взял в руки помятый лист бумаги и с удивлением прочел дерзкое обращение адресованное лично ему.

  -------------------------------------------

  Лейтенанту Люфтваффе Гансу Ульриху Рюделю (чью силу духа еще только предстоит узнать).

  Если один человек предает другого, то это пятно ложится не только на предателя, но и на весь его род до седьмого колена. Я имею в виду твой род, герр лейтенант. Именно твой...

  Я не собираюсь метать здесь бисер, и пересказывать тебе позорные страницы судьбы твоего рода. Я не собираюсь выслушивать твоих оправданий. Довольно простого утверждения - твой предок предал моего предка, и никто и никогда не сможет доказать мне обратного!

  Если ты хочешь считаться мужчиной и воином, то ты примешь этот мой вызов, и смоешь позор со своего имени. Я Адам Йоганн Пешке вызываю тебя на честный бой. И даю тебе шанс расстаться с прилипшей к твоему имени многовековой грязью. Один на один в небе мы с тобой навсегда избавим мир от этого стыда. Вместе с твоей смертью, разумеется. Но разве честь рода, не стоит такой цены?

  Если же ты трус и растяпа, то прячься от меня под какой захочешь юбкой. В Германии полно добрых и ласковых фрау, готовых спасать тебя от моего гнева. Но если ты попытаешься остаться мужчиной и офицером, то не надейся укрыться от меня нигде в этом мире!

  Чтобы встретиться с тобой, я буду воевать с теми, кто носит на крыльях те же опознавательные, что и ты. Если ты спрячешься в Швеции, то я буду сбивать шведов. Если сбежишь в Швейцарию, то я начну свою охоту на самолеты конфедерации. А уедешь в Штаты, я найду тебя и там, и не оставлю в покое. Если ты не захочешь стать «охотником», а предпочтешь летать «курьером», то я стану охотиться на связные самолеты. До тех пор пока не доберусь до твоей трусливой задницы!

  Мне плевать на то, что ты раньше ничего не знал об этом «кровавом долге»! Мне плевать на то, что ты не испытываешь стыда за грехи своих предков, или считаешь все это ошибкой и недоразумением! Все равно ты прямо сейчас живешь с этим позором, и только я могу его с тебя снять! И я это сделаю!

  С любопытством, к твоему выбору,

  Адам Пешке.

  (в настоящий момент поручник и командир эскадрильи Сил Поветжных Войска Польского)

  -------------------------------------------

  К концу чтения письма щеки лейтенанта Рюделя слегка порозовели. И хотя в памяти ничто не дрогнуло при прочтении фамилии этого странного «кровного врага», но Ганс уже примерно знал свой ответ на предложение генерала Рихтгофена.

  - Я вижу, вы уже прочли лейтенант. Так, что вы об этом думаете?

  - Гм. Герр генерал, безусловно, всю эту чушь писал безумный фанатик. Не знаю, зачем на самом деле ему это нужно, но судя по всему, он рассчитывает этими идиотскими угрозами поколебать дух своего противника еще до боя.

  - Прекрасный вывод, лейтенант. Хотя если учесть, что автор этого бреда вполне успешный пилот, уже уничтоживший примерно семь наших самолетов в воздухе и гораздо больше на земле. Да и вдобавок, он является одним из инициаторов польского налета на Кольберг, и атаки наших кораблей у побережья Померании, то клиническая картина этого недуга, слегка теряет свою стройность. Кстати помимо сброшенных на двух Кольбергских аэродромах копий этого письма, нечто подобное он умудрился передать даже с делегацией Турецких Воздушных Сил. Каково?

  - За четыре дня он стал экспертом. Гм. Вот это, на мой взгляд, действительно серьезно...

  - Пожалуй, хотя нечто похожее, уже случалось в истории. Но давайте ка все-таки вместе попробуем разобраться в этом запутанном водевиле. Что лично вы знаете о предмете той давней мести, лейтенант?

  - Абсолютно ничего, герр генерал. Я никогда не слышал о рыцарях среди моих предков, хотя ландскнехты и даже капитаны наемников наверняка могли встречаться.

  - Ну что ж, все правильно... Не удивляйтесь. У нас уже есть достоверные сведения, что написавший этот вызов молодой человек, действительно с детских лет верит в свою наивную блажь. Ему кажется, что отомстив потомку предателя (из-за которого, как он думает, его предки покинули Богемию), он сможет снять проклятие со своей семьи. Впрочем, все это детство и игры в романтику. Однако для вас Рюдель это могло бы стать весьма знаменательным событием в жизни...

  - Но каким образом, герр генерал?!

  - Все до смешного просто, лейтенант. Нам НУЖЕН этот ваш мститель и будущий соперник Адам Пешке. Остального вам пока знать не следует. Ну, так как? Вы согласны послужить ему приманкой?

  - Так точно, герр генерал. Я готов...

  - Хотели что-то добавить лейтенант?

  - Да герр генерал. Если мне понравится летать на «мессерах», я смогу потом остаться в «ягдштафеле»?

  - Почему бы нет. У вас неплохие рекомендации от вашего командира. Я видел ваше досье. На учебных «Арадо» и «Хейнкеле» вы показывали отличные навыки пилотирования и стрельбы в Ц-шулле. Ну, а если вы поможете нам сбить спесь с этого Пешке, то рейхс-министерство пропаганды, возможно, предаст гласности историю вашей многовековой дуэли, и даже прославит вас. А сейчас, идите лейтенант, за вами пришлют посыльного.

  Ганс четко отсалютовал старшим по званию, и покинул штаб полка. Несмотря на нереальность происходящего, настроение пилота-разведчика быстро улучшалось. Пусть не на «Штуках», но очень скоро он покажет всем мерзавцам, имеющим наглость выказывать недостаточное уважение Люфтваффе и лично ему, Гансу Ульриху Рюделю. Пилоту, уверенному в своей способности добиться не менее впечатляющих воздушных побед, чем какой-то наглый и фанатичный потомок выродившегося богемского рода.

***

  В стоящем в глубине сада доме снова вспыхнул свет, и раздались звуки перебранки. Усталый хорунжий уже успел сделать очередной успокоительный доклад дежурному, перевел рацию на прием и, чертыхнувшись, полез с одеялом на заднее сиденье «Фиата». А, разбуженный им для бодрствования капрал, лишь только попытался проявить излишнее рвение, как тут же, получил строгую отповедь от старшего и более опытного контрразведчика.

  - Пан хорунжий. А точно ли они оба в доме? Может, мне сходить их проверить?

  - Нечего там проверять! Они оба мне уже во как, уже надоели своими ссорами. Сам-то глаза разуй! Видишь, «спокойный» того психа в заграничном мундире запер, а сам вон снова покурить вышел. Не спят они черти, ну хоть насильно их к кровати привязывай. Первый-то вроде уснул, да этот «орденоносец» его пять раз будил и даже драться лез...

  - Так может, я в дом зайду и поговорю с ними?

  - Отставить болтовню капрал Збышевский! Сказано было, сидеть у рации, и за домом приглядывать, вот и сиди. Никуда они не денутся! Но вот если тот псих все-таки из дома выберется, и снова в дом к соседке-вдове полезет, или опять вокруг дома на велосипеде кататься начнет, вот тогда буди меня. Только тогда, ну или если совсем что непотребное увидишь. Понял?!

  - Так, пан хорунжий.

  - Ну, вот и ладно. А я... аэ-ээ... вздремну по...алуй.

  Скромно белеющая своими одноэтажными домами Гостинская улица в это время благополучно спала в паре кварталов от католического кладбища, освещаемая единственным подслеповатым фонарем. Через пять минут, уже совсем проснувшийся капрал наблюдал полное подтверждение недавних слов своего старшего товарища. Как только последний раз пыхнувшая огоньком сигареты, подтянутая фигура в полевом мундире подпоручника, выкинула окурок и зашла в дом, из-за двери раздались звуки очередной перепалки. После трех минут ругани на польском и английском, на крыльцо, пошатываясь, выбрался в не застегнутом на груди иноземном мундире второй охраняемый. Выслушав какую-то невнятную фразу из-за двери, он громко выдал «фак ё айз!», изобразил в полутьме что-то оскорбительное правой рукой, и отправился к ближайшему дереву. Оросив его мощной струей, он постоял, слегка пошатываясь, и задрав к небу лицо. Потом потряс непричесанной головой, и двинулся в сторону машины Дефензивы. Короткий обмен приветствиями увенчался выпрошенной у капрала дешевой сигаретой. На вопрос, «почему это пан поручник не попросит себе хороших сигарет у другого пана офицера», охраняемый тут же яростно выдал явно ругательную фразу на английском, сплюнул под ноги и поплелся обратно к дому.

  Павла осторожно оглянулась. Судя по всему, капрал остался вполне удовлетворенным увиденным им, и в дом заходить явно не собирался. А не вызывающий особой тревоги у караульщиков и принимаемый ими за чистую монету «театр одного артиста» за почти три часа представления благополучно превратился в натуральный цирк. Несколько раз, когда Павле уже казалось, что хорунжий вот-вот пойдет проверять наличие поднадзорных, ее спасали заранее подстроенные шумовые эффекты в доме и дистанционное включение света. Навыки опытного электрика в этот раз помогли ей даже вывести временный выключатель прямо на улицу. И хотя Павла уже успела изрядно вымотаться от постоянных переодеваний, и пантомимы на грани провала, но успокаиваться на достигнутом, не спешила. По ее расчетам, до возвращения Терновского оставалось около получаса, но настраивала она себя еще часа на полтора лицедейства. Первая варшавская ночь проходила для добровольцев крайне тревожно и рискованно.

  И все же главным своим успехом Павла считала, что смогла уже на первом часу их «домашнего ареста» убедить напарника, что другого такого случая уже просто не будет. Анджей помимо передачи очередного пакета разведданных должен был запросить незамедлительное предоставление еще нескольких агентов имеющих летный опыт для срочного включения их в экспериментальную мото-реактивную эскадрилью варшавской ПВО. Переодетый в найденные в доме, и вымазанные сажей из камина, гражданские тряпки, с наспех сработанной из того что было под рукой амуницией и инструментом трубочиста, сейчас Терновский где-то катил по городу. Стараясь не попасться ночным патрулям, он крутил педали того самого велосипеда, на котором его напарник вечером изображал «пьяное вождение», предусмотрительно завершившееся падением в мертвом секторе наблюдения сотрудников Дефензивы. А, значит, уже этой ночью советская резидентура в Варшаве получит от них первое сообщение и места последующих закладок. Кроме того, следующий день для беспокойных добровольцев помимо встречи с командованием Сил Поветжных почти наверняка должен был увенчаться экскурсией по достроечному цеху, где их ждали неукомплектованные и пока непригодные к полетам «Волки» Р-38...

***

  Павла терпеливо вглядывалась в темноту на Западе, и наконец, вздохнула с облегчением. Мелькнувшие низко над балтийскими волнами огни, словно перекличка светлячков прокатились с севера на юг по короткой дуге, и подтвердили главное. «Беарн» сделал свое дело. Терновский вышел чуть вперед на своем «Волке» и, привлекая внимание, покачал крыльями. Он тоже заметил пока еще далекие, но довольно быстро приближающиеся к Восточной Пруссии, самолеты. Щелкнув три раза тангетой, командир смешанного дивизиона безмолвно отдал приказ второй и третьей паре «целеуказателей» наводить, собранные со всей Польши группы бомбардировщиков и штурмовиков, на другие аэродромы. Помимо «гостей» шестерка «Зубров» и две эскадрильи «карасей» должны была подойти со стороны Литвы уже минут через пятнадцать. Намного южнее в направлении Старграда, по вражеским площадкам должны были действовать отдельные истребительно-штурмовые звенья уже несколько дней как полностью окруженной Торуньской группировки. Торунь все еще оборонялась, но вскоре и последние ее защитники должны были оставить крепостной район, и уйти в висленские леса и болота. А вот польская «Летница Войскова» сегодня наступала. Первый раз после Кольберга...

  Терновский встретил над морем и принял лидерство над своей группой 46-х «Луаров». А под крыльями пока еще мирно спали аэродромы Кенигсберга и других районов Восточной Пруссии. Но этому сну оставались уже последние минуты. За прошедшую неделю Польша потеряла в основном в воздушных боях десятка два боевых самолетов, но авиация республики не была разгромлена. Трещали фронты, попадая в частичное, а где-то в полное окружение своими полками и бригадами. Рвались к Варшаве вражеские дивизии, и уже давно исчезло из столицы правительство, оставив оборонять город собранной с мира по нитке из отступающих частей и народных ополченцев армии «Варшава». Сейчас обороной командовал Генерал Чума, которому уже на днях предстояло передать бразды правления обороной генералу Руммелю, чья сильно побитая с земли и с воздуха армия «Лодзь», огрызаясь, уползала к крепости «Модлин» под командованием генерала Томме. Но сегодня, седьмого сентября «Силы Поветжне» должны были хотя бы частично расквитаться с врагом. И грех было не использовать для той же цели почти полсотни летящих в Польшу самолетов «Сражающейся Европы»...

  Когда снизу заерзали по небу прожектора, и суматошно замигали вспышки нервных зенитных залпов, на многих самолетных стоянках уже бушевало пламя. Павла высматривала взлетающие ночные истребители противника. Ей сейчас было не до бомбежки, хотя две их с Терновским «семипудовки» довольно точно легли на склады с авиабомбами. Фейерверк стоял знатный. Но, все же, основным делом «целеуказателей» было наведение других самолетов на наиболее приоритетные цели. Разведчики без устали отдавали команды по радио, Павла на смеси польского и чешского, а Терновский на французском. А когда увлекающиеся добровольцы забывали слушать эфир, их внимание несколько раз привлекали метко сброшенные «зажигалки» и очереди «Гочкисов». Со своими участками атаки Павла с напарником пока справлялись довольно успешно. Противник внизу оказался деморализован внезапным налетом, и кроме довольно слабого зенитного огня и взлета нескольких Ме-110, быстро сбитых превосходящими силами, ничем достойным не отметился. Но успеха этого налета могло и не быть, если бы подвели французы. А вот такая вероятность имелась. Дания всеми силами отбрыкивалась от своих обязательств свободно пропускать французские военные корабли, а штаб французской «Воздушной армии» некоторое время колебался. Но, по-видимому, разум восторжествовал. Во второй волне по вражеским объектам умудрилась отработать даже шестерка транспортных Фарман-220, использованных французами в качестве лидеров своей армады. Почти неделя прошла после налета на Кольберг, но командование «Люфтваффе» уже видело оппонентов поверженными, и начало забывать преподанные уроки. В течение первых часов новой катастрофы генералитет просто не могло поверить. Невозможно было поверить, что на расположенные у самого Кёнигсберга Jesau, Neuhausen, и на многие другие тыловые аэродромы, под завязку забитые авиатехникой, уже рушатся польские бомбы, а вслед за ними несется и ливень крупнокалиберных пуль. А когда начальство все же прозрело, коварный воздушный противник уже увел от возмездия участвующие в этом «звездном налете» эскадрильи и звенья...

  Помимо двенадцати знакомых им по Шербуру и Москве «Девуатинов - 510», на небольшой аэродром в пригороде Варшавы, «американцы» привели семерку самолетов, которые они сами меньше всего ожидали здесь увидеть. Горбатый профиль и шасси, как у германской «Штуки» не оставляли места для сомнений. На короткую полосу, роль которой играла одна из улиц города, садились устаревшие, но еще вполне боеспособные изделия заокеанского авиапрома, хорошо знакомые друзьям еще по поездке в Баффало. Остальные участники налета садились в других местах. Точные результаты первой наступательной операции предстояло еще уточнить...

***

  Наблюдая награждение американских добровольцев, Кэтрин не чувствовала радости успеха. Все её первоначальные планы рассыпались в прах. Сейчас триумф праздновал совсем другой человек. Газетчик, который еще недавно казался ей мямлей и неисправимым романтиком, вместе с пилотами сейчас получал из рук генерала Зайоца медаль и крест добровольца. Теперь-то Кэтрин понимала, что и сама проглядела много важного, но поезд-то уже ушел, и сейчас журналистке оставалось лишь глупо улыбаться фотографу. В этот раз ее хватка явно дала сбой, и очередное волнующее приключение оказалось совсем не таким, как ей виделось вначале. Да и парень, ради которого она рискнула, и пустилась в эту глупую авантюру, оказался совсем другим. Он был похож словно родной брат на того Пола, но только что похож. Все было другим и взгляд и жесты. И это можно было пережить, но вот победа Гали...

  Как только Фредди подписал им командировку в Польшу, хитрый мерзавец Гали сразу же показал, что вовсе не собирается плясать под «нью-йоркскую дудку». Как выяснилось, связи с армейцами у Гали, имелись, и довольно крепкие. Так, к примеру, в приемной командующего 2-1 армии генерала Маккоя он оказался уже тем же вечером. Видимо, ему там сопутствовал успех, раз уж, не спрашивая у редактора разрешения, он тут же отправился в Центр летной подготовки в Баффало. Будущую напарницу репортер «осчастливил» всего лишь короткой и наивной запиской. В ней он бесцеремонно ставил коллегу Джальван перед фактом, что уезжает на континент, и предлагает встретиться пятого-шестого сентября уже там, во французском Шербуре, про который он узнал, что оттуда добровольцы уезжают в Польшу. Два дня проведенные Кэтрин в уговорах штабной аристократии, оставили в ее душе ощущение легкой гадливости. В Китае на нее с нескрываемым восторгом глядели оторванные от женского общества «голодные добровольцы». И там-то ей хоть все было понятно, но вот от этих похотливых взглядов просиживающих штаны военных чиновников, у Кэтрин с души воротило. Но дело для нее было важнее, и она улыбалась, выслушивая очередные сальности и делая вид, что не замечает грязных намеков...

  Но сильнее всего таланты Поля для нее раскрылись в полной мере лишь в момент прощания с «Беарном». К изумлению Кэтрин на борту авианосца, помимо пестрого парка «Сражающейся Европы», оказалось семь старых, и даже невооруженных американских истребителей Боинг Р-26.

  Галантный капитан Кринье, принимавший участие в доставке этих машин рассказал ей, как было дело. В Баффало протекция Маккоя помогла Гали довольно быстро найти инструкторов и пилотов, которые видели обоих сдававших летные тесты автогонщиков. Помимо сбора интервью, Поль нахально блефуя, устроил натуральную агитацию для желающих получить боевой опыт в Европейской войне, вместе с двумя отчаянными парнями Моровским и Терновским. Успех агитации оказался довольно скромным. Дело пошло лучше, когда получив телеграмму, приехал знакомый Гали с прошлого года Сэм Бреннер, вернувшийся недавно из Испании. Вместе с ними в Шербур за свой счет решили прокатиться семеро мающихся без работы гражданских пилотов. С самолетами у них вышел полный затык. Авиакорпус не собирался бесплатно расставаться даже с древними «Дженни». Но тут в дело вмешался случай. Тот самый Сэм Бреннер сообщил, что берется под гарантии оплаты одной пятой стоимости аппаратов, выцарапать с ремонтных складов авиакорпуса несколько планеров без моторов и оружия. Как оказалось, все эти Р-26 считались уже полностью выработавшими свой ресурс, и оставались лишь в качестве запаса запчастей для 1-ой и 17-й авиагрупп, летающих на этих «гробах». Исправных моторов и оружия к этому хламу достать было невозможно, повезло только с запчастями. Благоразумно решив, что во Франции такие моторы вместе с пулеметами могут найтись, Гали за два дня сумел организовать вывоз всего этого имущества во французский Гавр. Как и где он сумел найти деньги на взятки, так и осталось тайной, как, впрочем, и смысл его общения с местным Баффальским филиалом «Лиги Юнных Командос»...

  Уже во Франции, общаясь с генералом Шамиссо, и полковником Мерле, репортерша узнала, что и там Гали смог «утереть ей нос». Первые статьи о добровольцах и фотографии Моровского с Терновским ушли в редакцию именно за его подписью. Чикагский «папарацци» за столь короткий срок добился очень многого. Быстро найдя тренировочный центр и капитана Розанова, гоняющего добровольцев перед отправкой в Польшу, охотник за сенсациями собрал интереснейший материал, о том, как чехи и французы готовились вместе с поляками бить немцев. Про Моровского здесь знали намного больше, чем в Гавре и Париже. Недавний автогонщик, оказывается, тоже многое успел. Помимо нескольких сбитых самолетов за ним числился самоубийственный рейд на Кольберг, и вполне успешное командование истребительно-штурмовой эскадрильей. Карьера мальчишки резво взяла старт, и на плечах молниеносного орденоносца уже сияли знаки различия соответствующие американскому званию первому лейтенанта. А чего стоило только одно его прозвище «Поморский Сокол»?!

  В отличие от чемпиона Чикаго и его напарника, Сэм Бреннер не имел сбитых в Испании, но все же, и он обладал некоторым боевым опытом, и потому стал временным лидером «американцев». Розанов же со своей стороны быстро вник в нужды новых соратников, и помог репортеру найти моторы, и даже по одному крупнокаллиберному «Гочикиссу» с синхронизатором для Боингов. Окончательная сборка, погруженных на авиаматку самолетов должна была состояться уже в море.

  Телеграмма от Фреда диктовала соблюдение осторожности. Но Гали рвался в гущу событий. В тот момент, когда основная армада «Сражающейся Европы» взлетала с палубы «Беарна» уже в датских территориальных водах, сам Поль прощался с Кэтрин в Шербуре, сидя в турели улетающего в Торунь с грузом боеприпасов бомбардировщика. Приехавший с нею вместе в качестве наблюдателя от американской армии майор Ньюман тоже улетел с другим транспортным «Фарманом». А Кэтрин на такое надеяться не могла (никто не решился взять ее в экипаж), и потому она отправилась к месту командировки через Италию и Румынию...

***

   Из того памятного «велосипедного рейда» Терновский вернулся не один. И еще до того, как тихо прошелестел знакомый голос, по глазам напарника Павла уже смекнула, в доме гости. Одними глазами отправив Анджея прикрывать их беседу, будущий маршал, устало заметил.

  - И снова вас на самодеятельность тянет, Павел Владимирович. Все никак не можем мы вас приучить, строго по заданию работать.

  - И я рад вас видеть Александр Евгеньевич. Если вы о Кольберге и прочих наших «безумствах», то у меня есть обоснования, но даже и без них, вы должно быть все же увидели пользу, иначе тон ваш был бы несколько иным.

  - Хм. Тяжело с вами.

  - И это еще только начало. Впереди еще несколько совсем не профильных задач, которые я считаю чрезвычайно важными для Родины, перед тем как вплотную перейду к основному.

  - Имейте в виду, долго играть в эти игры вам не разрешается. А почему, вам пока не нужно знать...

  - Если вы о походе наших армий для защиты советский территорий оккупированных Польшей за линией Керзона, то можете ничего мне не рассказывать...

  Голованов даже негромко крякнул с досады, но тут же, неожиданно улыбнулся.

  - А что вам известно о сроках этой операции?

  - Только то, что Варшава должна оказаться на грани падения, а немцы должны приблизиться к землям населенным культурно и этнически близким нам славянским народам. Сплошная логика. И как раз в этом направлении у меня есть соображения. Готовы меня выслушать?

  - Допустим. Рассказывайте уже ваше очередное безумство.

  - Думаю, убеждать вас в опасности для СССР украинского национализма не обязательно? Ну, так вот. Если в польском тылу появится небольшая группа украинских подпольщиков всеми фибрами души жаждущих свободы Украины от Польского и советского гнета, вряд ли это бы удивило германское командование. Тем более что немцы наверняка уже озаботились обучением диверсантов из похожего человеческого материала.

  - Собираетесь отправить этих людей в руки гестапо, где они просто могут не пройти проверок...

  - Для доказательства своей лояльности эти «борцы с кровавым режимом Рыдз-Смиглы» могли бы даже согласиться участвовать в расстрелах польских пленных...

  - Гм. А наша-то страна, что с такой операции получит, кроме сомнительного источника в Германии, постоянно находящегося под наблюдением гестапо?

  - Во-первых, сомнительность источника будет резко уменьшена тем, что во время «перебегания» к немцам источники захватят и увезут в немецкий плен какое-нибудь высокопоставленное лицо польского командования. И увезут они его на двух польских самолетах, угнанных, скажем... со Львовского аэродрома...

  - Эк вы хватили! Макиавелли на вас нет... Ну, и кто все это коварство будет организовывать?

  - Конечно же, вы, Александр Евгеньевич. И времени у вас буквально тридцать шесть, ну может сорок восемь часов.

  - Даже так. За кого же вы меня принимаете-то?

  - Не сомневайтесь, мера необходимая. Ваша агентура в Польше так и так вскоре попадет под германские проверки, а тут у них есть неплохой шанс эти проверки обойти...

  - Или выдать себя с головой как советского агента. Мда-а. ... Ну а сами вы, какую роль в этой операции берете. Что собираетесь делать?

  - Как это что?! Мстить будем с Терновским и прочими ополченцами и добровольцами!

  - Вот как?

  - Именно так. Под предлогом мести за операцию германской разведки, я убеждаю командование «Сил Поветжных» сначала провести одну воздушную, а затем и одну десантную операцию. Первая пройдет уже через двое суток. Это будет «звездный налет» на авиабазы Восточной Пруссии. А вот вторая... Вторая операция задумывается не столько для Польши сколько для ВВС РККА. Вы ведь не забыли о моей ведомственной принадлежности?

  - Расскажите ка подробнее.

  - Нам для обучения в Центрах воздушного боя просто необходимо некоторое количество германских самолетов. Поэтому к восьмому сентября у границы с Польшей должен в готовности стоять один ПС-84 с парой десятков пилотов одетых в польскую форму и свободно говорящих по-польски и несколько разведгрупп для захвата интересных германских источников...

  Беседа длилась почти час. Куратор пообещал, через своих агентов разместить заказ на детали к компрессорным ускорителям в нескольких мастерских. И еще за это время Павле с трудом удалось убедить Голованова написать его «начальству» рапорт о необходимости использования польских офицеров для комплектования в будущем польских освободительных частей в составе Красной Армии. Процесс предлагался поэтапный. Сначала, вежливый и дружелюбный отлов их в лагерях военнопленных. Потом мрачное, но вполне корректное, театрализованное разжалование в рядовые, и использование на работах вместе с другими солдатами. Затем отправка офицеров мелкими партиями в удаленные регионы Средней Азии и Дальнего Востока на перевоспитание в качестве, механиков, электромонтеров, плотников и прочих преподавателей физкультуры. И лишь через год, когда «белая кость» хлебнет «рабочей доли» предлагать им переходить в качестве инструкторов в части РККА приготовленные для освобождения Польши от германской оккупации. А лучшим из «перековавшихся» возвращать офицерские погоны. Голованов уходил задумчивым...

***

  Рано утром тех же суток, во время представления командующему авиации генералу Зайоцу, оба «американца» едва удостоившись скупой похвалы, тут же почувствовали себя приготовленными к размену пешками, что в планы разведчиков пока не входило. Авиационное командование сейчас мыслило слишком прямолинейно - раз есть хорошие самолеты и пилоты, вот пусть они и работают за троих на защите варшавского неба, ну, а когда их все же собьют, то просто придется найти следующих, и так еще несколько раз... Терновский уже готов был просто принять под козырек и готовиться к своему «захвату врагом», как Павла опять вылезла со своими новациями...

  - Что вам не нравится поручик? Вы и приехавшая с вами группа вливаетесь во вновь создаваемый дивизион воздушной охраны столицы. Это большая честь. И помните сейчас только это главное. Вам все ясно?!

  - Не совсем, пан генерал! Я считаю своим долгом заметить, что в случае буквального выполнения этого вашего приказа, уже через три-четыре дня от нашего дивизиона останется самолетов и пилотов едва-едва на одну эскадрилью неполного состава. А с пополнением могут возникнуть проблемы. Да, я знаю, что остальные авиачасти переводятся во Львов, Влодимеж-Волынский и в Луцк, но разрешите доложить и свои соображения?

  - Хм. Полковник Стахон предупреждал меня, что покоя с вами не будет. Хорошо, мы все вас слушаем.

  - Предлагаю прямо сейчас, не дожидаясь больших потерь оставшихся здесь в Варшаве воздушных сил, заняться формированием ударных авиачастей второй линии.

  - Во-первых, поручник, все самолеты и так уже реквизированы нашей «Летницей». Не надо считать себя самым умным. И из чего и кого вы собираетесь набирать эти ваши «сказочные ударные авиачасти второй линии»?

  - Полагаю из одного ночного бомбоштурмового дивизиона, состоящего из гражданских самолетов и пилотов. А также из смешанного дневного-ночного истребительно-штурмового дивизиона, имеющего в своем составе, помимо обещанных нам «Волков» и наших «Девуатинов», еще и спортивные и учебные машины. Желательно двухмоторные. Для обеспечения этих авиачастей кадрами придется мобилизовать всех имеющих хоть какой-то летный опыт, и имеющих опыт обслуживания и ремонта самолетов.

  - Гм. Но на это потребуется время, а швабы сейчас яростно рвутся к Варшаве. Краков уже пал или готовится пасть в ближайшие сутки...

  - Чем быстрее мы начнем, тем скорее получим хоть какие-то результаты.

  - Мечтаете о повторении вашего «Кольбергского рейда»?

  - Скорее о развитии успешного опыта. И еще я прошу вас обратиться к нашим британским союзникам. Чтобы те самолеты, которые они хотят отправить к нам морем, вместо «морского круиза» передали польским пилотам для перегонки своим ходом.

  - Гм. Также как вы летели сюда из Дании?

  - Именно так.

  - Это слишком опасное предприятие...

  - Защита Варшавы без современно авиации - не менее опасное дело. Так может соотнести эти опасности, и выбрать наименьшую...

  - Хорошо. Ваши предложения в целом кажутся своевременными. Над последним вопросом я подумаю. Вот только ночной бомбоштурмовой дивизион в Варшаве будет слишком уязвимым, и поэтому в его создании вам участвовать не придется. Все крупные машинным «LOT» улетают сегодня и завтра... Что же до ваших планов насчет «Волков» и прочего... Вам известно, пан поручник, что к тем машинам не хватает слишком многого для их нормального введения в строй?

  - Точно так, пан генерал. По моей просьбе пан полковник Стахон уже запрашивал завод и получил ответ. Основная проблема в винтомоторной группе и вооружении. Со вторым вопросом решение нами уже найдено. Четыре новых крупнокалиберных пулемета мы привезли с собой из Торуни. А насчет первого, я прошу вашего разрешения на осмотр запасов моторного и прочего имущества хранящегося на складах. К обнаруженным там менее мощным моторам можно было бы применить дополнительные ракетные ускорители, по типу уже имеющихся на «Девуатинах». Для постройки таких ускорителей потребуются автомобильные компрессоры и материалы. Сегодня мы, с вашей помощью, закупим запчасти к ускорителям, и дня через два при наличии деталей и техников для сборки, могли бы получить первые образцы. Ну, а, в крайнем случае, наши французские друзья могли бы прислать нам штук шесть-восемь 450-сильных «Рено» прямо по воздуху. Но на все это нужен ваш приказ, пан генерал...

  - Гм... Хорошо. Приказ вы получите. Но спрашивать с вас за все это я буду строго. Первые же результаты, я хочу увидеть уже завтра до своего отлета во Львов. А сейчас вы свободны, поручник.

  - Так ест!

  Остаток первого дня своих «варшавских каникул» Павла провела в постоянной суете, прерываемой выслушиванием нотаций старших по званию и меланхоличных заявлений местных инженеров и снабженцев о различных степенях невозможности исполнения своих запросов.

***

  Помимо пары «Девуатинов» и восьми частично неисправных истребителей Р-38 «Волк», дивизиону достались также полтора учебных двухмоторных «Визела» Р-33 (один сильно поврежденный авианалетом), три скоростных пассажирских RWD-11, один трофейный чешский истребитель-биплан В-534, пять тоже частично неисправных старых истребителя PWS-10, а также авиапарк из семи разных учебно-спортивных аппаратов. Все учебные машины оказались одноместными, поэтому ни в Демблинскую, ни в Грудзензскую авиашколы, в свое время так и не попали. Нынешнее техническое состояние не удостоенных передачи военной приемке «Волков» было близким к предпохоронному. На складах имелись в наличии примерно подходящие им по весу моторы, но гораздо меньшей, чем нужно по проекту мощности. Осмотрев на складах разные варианты запасных моторов, Павла, в конце концов, решила остановиться на древних, но зато совсем «неезженых» 350-сильных «Испано-Сюизах-12J». Этого-то добра было много еще с двадцатых годов. Но самое ценное нашлось, как и положено там, куда поначалу и лезть-то не хотелось. Восемь бывших в употреблении 400-сильных «Вальтер-Майор» пылились снятые после какой-то плановой замены с RWD. Эти моторы были вполне «живыми».

  Отданный им с Терновским под командование дивизион, состоял пока только из наших добровольцев, а также только что призванного из резерва пятидесятилетнего инвалида воздухоплавания капитана Эдгара Брисковского, назначенного начальником штаба, и такого же давно непризывного военинженера Марьяна Гусака (фамилия этого усача сразу резанула Павлу по сердцу саковско-монгольскими воспоминаниями). «Деды» моментально спелись, и глядели на свое юное орденоносное начальство с легкой иронией. Но Павла уже давно перестала переживать по поводу своего возраста, и безо всякого смущения четко поставила «старперам» задачи, предупреждая их поползновения спустить эти приказы на тормозах. Через три часа перед ней стояло разномастно обмундированное воинство в количестве аж сорока трех человек. Больше половины из них были «эрзац-техниками», четверых из которых Павла, махнув приказом генерала Зайоца, нагло увела прямо с авиазавода, который сейчас почти прекратил выпуск новой техники. Из доставшегося новоиспеченному командиру дивизиона летно-подъемного состава, одиннадцать очередных ополченцев были гражданскими пилотами, двое оказались авиаторами-самодельщиками. А стоящая с краю троица юных подофицеров вообще относились к флоту. Стоя в общем строю, мареманы глазами прощалась со своим командиром капитаном Марьяном Янчевским, улетающим сегодня обратно на базу поплавковых машин в Юрате. К вечеру в дивизион должны были прислать еще нескольких курсантов Демблинской авиашколы. Раздалась сирена воздушной тревоги, но командир не распустил строй (судя по одиночному вою, это был еще не настоящий налет, а, по всей видимости, всего лишь появление над городом вражеского самолета-разведчика). Вглядевшись в лица и, прокашлявшись, поручник начал свое выступление.

  - Панове ополченцы. Бойцы отдельного смешанного дивизиона. Чтобы убрать основные проблемы нашего с вами взаимопонимания, я коротко расскажу вам, кто мы с вами теперь и, для чего мы здесь собраны вместе.

  - С этой минуты мы вливаемся в ряды защитников варшавского неба. Но наши задачи будут несколько шире, чем просто отражение воздушных налетов. Мы будем много летать ночью, на закате и на рассвете. Будем сбивать дневные и ночные бомбардировщики врага, и сами штурмовать вражеские позиции. Что-то хотели спросить мичман?

  - Так, пан поручник. Мичман Силькевич. А самолетов на всех хватит?

  - Самолеты нужно сначала вылечить, но наш дивизион не станет дожидаться готовности всех самолетов, а уже сегодня начнет свою боевую работу. Первыми ремонтироваться будут истребители PWS, у которых моторы почти полностью выработали свой ресурс. Потом полное техобслуживание должны пройти гражданские RWD-11. А дальше посмотрим.

  - Всего через час на разведку вылетим на «Девуатинах» мы с подпоручником Терновским. Но это не повод для остальных пускаться в пляс, словно мыши за спиной уснувшего кота. До нашего отлета мы с вами как раз и приступим к замене моторов. Кроме того на плечи всех бойцов дивизиона ложится перебазирование на отдельную полосу и оснащение ремонтных мастерских. Обещаю вам, что тех из пилотов, кто окажутся умелыми и старательными не только в тренировочных вылетах, но и в наземной работе, я первыми возьму на боевое задание...

  Первые два мотора, наконец, под цветистую польскую ругань встали на свои законные места. Моторамы «Лорен-Дитрих», неподходили для моторов «Испано», но по счастью, их удалось быстро заменить на родные, оказавшиеся на складе. Снявшее с себя ремонтные комбинезоны начальство, тут же опробовало оба устаревших истребителя, и в целом осталось довольно, хотя центровка машин стала немного более задней. Но и с этим тоже справились, убрав из-за спины летчика массивный аккумулятор, и осушив хвостовой бензобак. Едва двинувшись к своим «Девуатинам», Павла с Терновским были неожиданно перехвачены морским капитаном Янчевским.

  - Пан поручник. Пара слов тет-а-тет.

  - Слушаю вас, пан капитан.

  - Я сегодня улетаю в Юрат, вот и хотел для себя уточнить, к кому в подчинение попадут мои хлопаки. Жаль мне мальчишек, в бой рвутся, а самолетов для них нет. Приказать им сидеть тут в Варшаве, я не могу. Еще выкинут какую-нибудь глупость. Поэтому разрешите узнать, пан поручник, это ведь вы в тот первый день защищали Хельскую базу, на «Люблине» и бомбили броненосец?

  - Было дело.

  - А днем второго это ваша группа ополченцев корабли прикрывала?

  - Наша группа была, но мальчишек из Быгощской школы мы с собой в тот вылет не брали.

  - Гм. А, правда ли, что из вашей первой эскадрильи никто из молодых пилотов не был сбит и не погиб?

  - И это правда, пан капитан. Ранеными возвращались, но пока все живы. Я удовлетворил ваше любопытство?

  - Вполне. Благодарю вас. Я буду рад оставить своих людей на такого грамотного командира. Ну, а за те два первых дня вот вам от всей авиации флота. От всей нашей морской души...

  В руку Павлы перекочевала антикварная бутыль какого-то очень старого и явно недешевого вина.

  - Благодарю пан капитан. Постараюсь сберечь ваших хлопаков, но война, как вы знаете, есть война. Как оно там выйдет никто не знает...

  - Уверен, пан поручник, у вас все получится. Честь имею.

  - Честь имею, пан капитан.

  Через пару минут два истребителя свечой ушли в Варшавское небо, уже над облаками развернувшись в сторону Кракова...

***

   В послеобеденный штурмовой рейд Павла взяла с собой четверку наиболее боеготовых двухмоторных RWD-11. Как и остальные самолеты дивизиона, они были перекрашены в серо-зеленый камуфляж с эмблемой белого сокола за кабиной пилота. С этих гражданских машин были демонтированы кресла пассажирского салона. Теперь вместе восьми пассажиров «эрзац-бомберы» развивали только три сотни километров в час. Зато поднимали около полу тонны бомб в кассете и на подкрыльных бомбодержателях. Кроме того, они могли штурмовать противника из пары древних еще австро-венгерских Бергманов, и из стреляющих разрывными пулями трех крепостных ружей, установленных с наклоном прямо в полу кабины. Шедшая по дороге полковая походная колонна Вермахта, огрызнулась на шестерых «воздушных хулиганов» своим не особо точным дождем пулеметного огня, и быстро рассыпалась, уходя из-под атаки. Павла скомандовала подчиненным атаку на замершие на обочине автомобили и бронемашины. После трех заходов задымило с десяток костров. Отдав команду на отход, для проформы прошлись еще раз с Терновским, нащупав откатившуюся в кусты батарею. Результат был в общем приемлемым, но Павла, все же, осталась, слегка недовольной. Качество стрельбы новых ополченцев пока сильно недотягивало до нормы.

   Радость от первого боевого вылета недолго гуляла по лицам ее ведомых. По прибытию на новую полосу, куда после обеда стал перебазироваться дивизион «Сокол», пилоты узнали последние новости. Краков пал, дорога на Варшаву была открыта. Помимо этого случился не особо сильный налет пикировщиками, прикрытыми всего парой «Мессершмиттов». А вот последние «гости» имели наглость привезти послание лично поручнику Моровскому. И командир дивизиона, под заинтригованными взглядами подчиненных, принял вымпел из рук посыльного, и вчитался в текст:

  ------------------------------------------

   Болтуну Пешке-Моровскому, от его «кровника» Ганса Рюделя.

   Мне смешно было читать твою писанину про какую-то древнюю «вендетту».

   Хочешь сразиться, встречаемся завтра один на один, южнее Варшавы.

   Но сдается мне, что дальше разговоров ты не зайдешь.

   Буду ждать тебя завтра в 15 дня.

   Лейтенант Люфтваффе Рюдель Ганс Ульрих.

   P.S.

   Если все же решишься, озаботься чистым бельем...

  -------------------------------------------

  Павла довольно хмыкнула. Немцы все-таки повелись на ее дешевый развод. Что ж тем легче будет потом их убедить, в полной аполитичности их будущих пленников, для которых лишь спорт, контракт и кровная месть являются достаточным мотивом. Не раздумывая долго, тут же быстро набросала свой ответ, который уже в следующих двух вылетах, аж в восьми экземплярах был сброшен на ближайших к Варшаве площадках, которые Павла перед этим отметила на карте, как возможные вражеские «полосы подскока»...

   Но и помимо боевых вылетов, у новоиспеченного командира авиадивизиона «Сокол» дел оказалось невпроворот. Устаревшие истребители PWS уже облетывались, и каждый такой парный облет использовался поручником для тренировки воздушного боя. Молодежь азартно закладывала виражи, уклоняясь от атак такого же «антиквариата», и отрабатывая заходы в атаку на переделанных из пассажирских машин штурмовиков RWD-11. Иногда Павла взлетала на своем «Девуатине», и демонстрировала стиль атак «мессеров», постреливая по подчиненным короткими холостыми очередями из синхронных «Виккерсов», поставленными вместо второго «Гочкисса». Ремонт остального разномастного авиапарка также продолжался. В мастерских уже началась сборка нескольких клонов, привезенных из Франции ускорителей, а на первой паре «Волков» уже монтировали вооружение. Пушек ни на складах, ни на заводе не было, поэтому двухмоторные истребители получали всего один «французский крупняк» и пару обычных «Виккерсов». Кабины задних стрелков решено было оставить пустыми. С 400-сильными моторами «Вальтер», но без вооружения и стрелка, Р-38 удалось разогнать только до четырех с половиной сотен километров, и было ясно, что это предел. Павла надеялась, что с вооружением и с «эрзац-тюльпанами» эти двухмоторные аппараты разгонятся хотя бы до 470-ти...

***

   В ночь на шестое сентября Ганс спал довольно плохо. Он все пытался настроить себя на поединок, но лишь весь издергался от своих же, фантазий. Вообще-то смерти Рюдель не боялся. Вернее он не верил в свою смерть. А вот в то, что о нем станут говорить, если богемец завтра добавит его к своему личному счету... Вот это его сильно раздражало. Проснувшись в дурном настроении, лейтенант поспешил привести себя в порядок, и отправился за указаниями к генералу.

   Получив вчера его послание, богемец тут же нахально ответил, что совсем даже не против надрать Рюделю задницу, но хочет быть уверен, что это не хитрость для отвлечения его Пешке от обороны Варшавы. Поэтому он требует, чтобы в интервале с 10 до 15 часов состоялось не менее трех авианалетов на Варшавский аэродром, и только после этого он будет готов приступить к дуэли. В качестве обоснования своих требований Пешке намекнул на то, что не собирается упускать свою прибыль по действующему контракту. Перед вылетом генерал Рихтгоффен лично читал эту наглость, задумчиво стряхивая пепел себе на сапог, брови его сошлись у переносицы.

  - Лейтенант, судя по всему, наш «злой гений» мог бы летать в этой войне и за Люфтваффе, если бы вы служили в польской авиации...

  - И что я в таком случае должен делать, герр генерал?

  - Тоже что и было запланировано. Сами в бой не лезьте! Шварм Вернера сможет сбить его аккуратно. Помните, нам этот наглец и его напарник Терновски нужны живыми. У вас есть еще вопросы?

  - Нет, герр генерал. Я могу идти?

  - Идите Рюдель, готовьтесь. Осталось всего четверть часа...

   Придя в назначенный «кровником» район Ганс стал ходить по кругу, ожидая своего «визави».

   Рядом на небольшой высоте крутилась пара «Шторхов». Ганс, развлечения ради, даже изобразил атаку на один из них, но получил по радио яростную отповедь. От скуки он залез на четыре тысячи, чтобы увеличить себе обзор. Было уже почти 15 часов, условие противника также было выполнено. Со стороны Варшавы много севернее прошли возвращающиеся группы «Юнкерсов-87». Ганс отметил про себя, что вместо двух обычных девяток, идет странная группа из одиннадцати машин. Часть из пикировщиков пачкала за собой небо жидким дымком. По всему в последнем вылете им крепко досталось. Ганс сквозь затемненные очки вглядывался в Солнце, но противника все не было... А вот дальше все произошло слишком быстро. Засадные «ротте» эскадрильи гауптмана Крюгера, крутившиеся на пределе видимости, ничего не успели сделать.

   Богемец, обманул их всех и пришел в тот район не с большой высоты и со стороны солнца, откуда все его ждали, а на бреющем. Когда тяжелые пули его «Гочкисса» повредили радиатор, моментально запаривший «мессер» Рюделя, в полном соответствии с приказом генерала Рихгоффена, стал выходить из боя. Оглянувшись, Ганс увидел, как дымя своими ракетными ускорителями, его враг играючи отрывается в наборе от 109-х его прикрытия. Через несколько минут истребитель Пешке уже скрылся из виду. На десяти километрах противников у него практически не было. Зенитная засада также осталась с носом. Богемец не просто ушел, но даже успел слегка отшлепать своего «кровника» короткой прицельной очередью.

   В общем, для Рюделя эта «дуэль» закончилась безрезультатно, если не сказать хуже. А вот Пешке отстрелялся по своей цели вполне удачно, отправив его на вынужденную посадку. Если бы не прикрытие, спугнувшее богемца, Ганс бы точно сегодня добавился к числу сбитых им ранее...

   А уже вечером на паре аэродромов снова упали вымпелы. В этот раз противник был грустно ироничен. Кроме записки к каждому посланию прилагалась коробка с кинопленкой.

  ----------------------------------

   «Яблоку от яблони» - правнуку предателя Рюделю, отлично оправдавшему надежды предков.

   Ну, что ж. Я не разочарован тобой.

   Вызвав меня на воздушное единоборство, ты притащил с собой свиту из четырех нянек. Эти ребята летают получше тебя, но я с ними сыграю в свою игру в другой раз...

   На пленке, которую я дарю Люфтваффе, замечательно видно твое трусливое бегство и попытка твоих «сторожей» меня достать. Но достать меня, у них все же, не вышло. А вот ты молодчина, сбежал от меня на прямо-таки олимпийской скорости. Я это оценил.

   Ну что ж, другого, наверное, и быть не могло. Воинский дух тевтонцев ведь давно уже не тот. А требовать рыцарской доблести от труса, было верхом наивности. Пусть я был слишком наивен.

   Больше у нас с тобой дуэлей не будет. Я просто буду сбивать всех тех, кто летает с такими же опознавательными знаками как у тебя. Так что не прощаюсь. В другой раз твоя задница все же украсит киль моего «Девуатина». Если, конечно, ты сам раньше не сбежишь отсюда...

   И да, совсем забыл... Надеюсь, в этот раз, тебя не слишком сильно ошпарило кипятком из пробитого мной радиатора? Извини, если что не так...

   С презрением, к трусости Ганса Ульриха Рюделя - достойного потомка предателя.

   Поручник Сил Поветжных Адам Пешке, командир варшавского авиадивизиона «Сокол».

  ----------------------------------

   Кинокадры были смонтированы из двух пленок. Одна принадлежала кинопулемету Пешке, а вот вторая явно снималась с одного из «Шторхов». Вскоре эта версия получила подтверждение. Поляки действительно смогли получить один из самолетов не вернувшийся на базу. Но все это было мелочами. Ганс шел по аэродрому и видел, как отводят свои глаза встречные офицеры. Он отлично понимал, что упрекнуть себя ему не в чем, но на душе было гадко. Его безупречный послужной список всего за один день словно бы оказался вымаран в коровьем дерьме...

   Генерал принял его. Посетовал, что столь многообещающая операция сорвалась. Сказал что-то утешительное. Но Ганс плохо слушал его. Улучив момент, лейтенант попросил Рихтгоффена разрешить ему летать в одиночку. Начальство поразмыслило и разрешило полеты парой. Но времени на эти «глупости» выделило всего неделю. Получив разрешение, Ганс снова и снова вылетал на свободную охоту, надеясь повстречаться с Пешке. Помимо своего ведомого фельдфебеля Вольски, хорошо знающего польский. Другого прикрытия Рюдель с собой уже не брал. В нескольких воздушных стычках ему даже удалось открыть свой счет. Теперь за ним числилось две победы в группе, но до «кровника» ему было далеко.

   Начальство махнуло на эту неудачу рукой. Пусть операция «Дуэль» провалилась, но война-то ведь продолжалась. А надеяться, что этот Пешке сам влезет в новый капкан, было глупо. Теперь у Рюделя оставалась надежда только на случайную встречу с Пешке. Раскраску «Девуатина» богемца он запомнил, и узнал бы его в воздухе без малейшего сомнения. Но Пешке-Моровский, словно бы издеваясь над ним, теперь каждый раз оказывался в другом месте. Судя по сброшенной им фотографии, ночью богемец летал на каком-то «крылатом мусоре» явно гражданского вида, и бомбил передовые позиции под Краковом. После штурмовки на землю традиционно летел парусиновый вымпел с очередными оскорблениями в его Ганса адрес. Вот только письма стали короче.

   Та засада оказала Рюделю «медвежью услугу». Теперь на аэродроме над Гансом постоянно подтрунивали сослуживцы. Жизнь его в особой группе Рихтгоффена становилась невыносимой.

  - Ну как, хоть сегодня поймаешь этого «Сокола» Пешке, или снова он надерет тебе хвост?

  - Сколько штафелей тебе дают в помощь в этот раз?

  - Бросьте парни! У Рюделя совсем другая задача. Ему просто поручено стать биографом Пешке, вот он и старается. Глядите, как аккуратно изучает места его боевой славы...

   Лейтенант терпел насмешки, и не отвечал. Он копил свой гнев для одной финальной схватки с «кровником». Вот только его противник, казалось, уже потерял к нему всякий интерес. В последних сброшенных с вымпелами записках, он лениво сообщал «потомку предателя» о количестве сбитых им самолетов и сброшенных бомб. Сетовал на то, что в последнем бою даже восьмеркой Ме-110 так и не смогли хотя бы парой пуль зацепить его и ведомого. И меланхолично философствовал о несомненной утрате германского духа в наследниках «Священной Римской империи». Ганс уже мрачно подумывал написать рапорт о переводе в эскадру «Иммельман» чтобы прошутрмовать забившиеся как тараканы по щелям остатки польской авиации, но это бы стало откровенным признанием его поражения как «охотника». Да и возьмут ли его теперь?

***

   Пара «Волков» приземлилась на Львовском аэродроме Скнилов. Город регулярно бомбился врагом, но «Силы Поветжне» еще не были разгромлены. В разных местах строились запасные взлетные полосы, а начальство планировало операции прикрытия польских наземных войск и организовывало оборону города. Львов готовился обороняться вплоть до подхода армий союзников. В самом же городе люди мало что знали о войне. То, что уже бомбят Варшаву и захватили Краков, мало что говорило им о неизбежном скором поражении. Какие-то лихие газетчики даже печатали новостные статьи, о налетах на Берлин и Кенигсберг, хотя военным пилотам было смешно читать такое. А вот о том, что рано утром с только что построенного аэродрома Гутники был угнан один пассажирский самолет «Локхид-Электра» и еще один истребитель Р-11 в газетах не писалось. Как не было там информации, что германскими агентами был захвачен и увезен в плен генерал Казимир Соснковский. Но «жолнежская молва» все же, разнесла эту весть, поэтому на совещании в штабе «Летницы» царило уныние. После доклада о боевой работе дивизиона, Павла вылезла со своим планом и попала в прицелы критиков.

  - Вы хоть понимаете, что вы предлагаете поручник?!

  - Отлично понимаю, пан генерал. Я предлагаю дерзкий асимметричный ответ на германскую дерзость. Никто не вспомнит о паре этих угнанных самолетов и не посмеет потешаться над нашей «Летницей» если в течение трех дней, мы накажем врага сразу во многих местах. И к тому же... По моим сведениям «Беарн» уже снялся с якоря... Было бы жаль упустить такой случай, пан генерал.

  - Полковник Стахон, ваше мнение?

  - Пан генерал. Я склонен поддержать поручника. Все спланированные им воздушные операции проходили успешно и с минимальными потерями. Что же до добровольцев... Опыта им может недоставать, но боевой дух и выучка у них на высоте. И, кроме того, французские самолеты хоть и уступают немецким. Но все же, не столь значительно как наши. Часть из них могут получить повреждения при посадке, тем важнее использовать их хотя бы в одном вылете...

  - Что скажет начальник штаба?

  - Удар предлагается действительно дерзкий. Существует риск потерь от зенитного огня и ночных истребителей. Но если удастся хотя бы наполовину реализовать задуманное, то несколько дней со стороны Восточной Пруссии ударов не будет и появится возможность провести ускоренную передислокацию наземных частей. Армия «Познань» и остатки армий «Лодзь» и «Поможже» могли бы начать перегруппировку для подготовки к контрударам...

  - Достаточно. Гм. Значит, большинство все же, за воздушное наступление...

   «Думай генерал, думай... Устроить Геринговским птенцам «Хрустальную ночь» это тебе не по ночам козявки трескать. Люфтваффе вам не хрен собачий. Одним вашим хвастовством их с неба не скинешь. И хотя дергать смерть за усы, конечно, не слишком приятное дело, но с такими союзниками как у Польши, это самый правильный метод. И хоть я совсем не удав Каа, но в этот раз предлагаю дело. Знаю, что не шибко здорово может выйти, но надо попытаться. В идеале мне вообще бы тормознуть весь этот гребанный «Блицкриг» до зимы. Эх! Не выйдет, а жаль...».

  - Поручник, подойдите ближе. Покажите еще раз на карте направления ударов.

  - Вот отсюда со стороны нейтральной Литвы, заходят наиболее боеспособные части наших «бомбовцов». В это же время по карпатским аэродромам Дебницы и тем захваченным врагом аэродромам, до которых смогут дотянуться, наносят отвлекающий удар несколько эскадрилий штурмовиков, переоборудованных из гражданских машин. Одновременно с нашим ударом по вражеским аэродромам в Восточной Пруссии, свой удар наносят пять эскадрилий «Сражающейся Европы»...

  - Какие вы предполагаете свои потери?

  - Три процента, от аварий на посадке, от зенитного огня один или полпроцента.

  - Мда-а. Имейте в виду поручник. За эту операцию вы или получите капитана, и очередной орден, или... Или я лично сорву с вас погоны, и скомандую расстрельной команде. Вам все ясно?!

  - Точно так, пан генерал. Разрешите передать кодовое сообщение о вашем согласии на «Беарн»?

  - Разрешаю. Поручник Шиманский проводите Моровского на узел связи. Начштаба готовьте операцию...

  - Так ест!

   На немой вопрос Терновского, глаз начальства только хитро подмигнул, мол, все путем. Сразу же после совещания «Волки» взмыли в небо и, выпустив позади мотогондол белые хвосты ракетного выхлопа, полезли в набор высоты. Впереди их ждала Варшава...

***

  Адъютант, оставил на столе материалы и, щелкнув каблуками, исчез за дверью. Враждебное молчание продлилось несколько секунд и вскоре взорвалось обвинениями в адрес одного из гостей кабинета.

  - Геринг ваши Люфтваффе не могут быть самостоятельным родом войск! Судя по последним новостям, каждый из воздушных флотов должен быть навечно подчинен фронту, а эскадры распределены между армиями...

  - Но, мой фюрер...

  - Вам было мало Кольберга?! Даже после той оплеухи, вы все еще не проснулись?!

  Только в Хайлигенбайле бомбами разбит завод и аэродромы! Даже несколько фенрихов из авиашколы погибло! Где хоть капля стыда в ваших глазах, Геринг?!!!

  - Мой Фюрер...

  - В Пиллау, как мне доложили, уничтожено несколько авиачастей. И это лишь два атакованных пункта!!!

  - Но Люфтваффе не может одновременно воевать с врагами, и защищаться от нейтральных стран, не участвующих в войне!

  - Вы сказали глупость, Герман... Нейтралы тут не причем.

  - Литва предоставила полякам часть своих аэродромов для налета на Кёнигсберг. Я уверен...

  - Чушь! Канарис, что там с Литвой?

  - Наш источник сообщает, что литовские пограничники зафиксировали пролет больших групп польских самолетов через свое воздушное пространство, но это еще ничего не значит...

  - Но они же, ушли обратно в Литву! Хотя после той атаки можно было идти напрямую к Варшаве...

  - Ваш и Канариса Ровель тоже летает на своих разведчиках из Венгрии. И даже правительство Хорти ничего не знает о цели и задачах этих рейдов. Кстати с нами же, Рейнгард, давайте спросим у него. Гейдрих, вам что-нибудь известно?

  - Мой Фюрер! Агентура докладывала, что несколько машин после того налета, сели где-то в польской Померании, а часть все же пролетела через все заслоны Люфтваффе у самой земли в сторону Варшавы.

  - Эти сведения еще нуждаются в проверке...

  Командующий Люфтваффе обиженно засопел и покосился на шефа СД и невысокого адмирала, замерших с каменными выражениями лиц. Фюрер оглядел всех троих, и тяжело вздохнул...

  - Вам, Герман, нужно сейчас каяться в грехах, а не изворачиваться. И не забывайте, партия не станет терпеть эти ваши поражения бесконечно, а поляки уже дважды... Дважды! Обвели вас вокруг пальца. Чем вы намерены ответить врагам нашего Отечества?!

  - Незамедлительно усилим ПВО Рейха, сняв часть авиагрупп с пары фронтов.

  - А как же поддержка наступления Вермахта?!

  - Это может в какой-то степени сказаться на мощности ударов по польской обороне, но основные задачи Люфтваффе все же, выполнит.

  - Снижение силы ударов по Польше недопустимо! Слышите, Геринг?!

  - Да, мой Фюрер!

  - Что с вашими резервами?

  - На фронте все резервы первой линии уже введены в действие. Остались только авиагруппы, прикрывающие наши западные границы от британцев и французов.

  - Где ваша вторая линия воздушной обороны из старых самолетов?

  - В течение трех дней мы сможем призвать из учебных частей, и вооружить «Хейнкелями-51» и «Арадо -69» около трехсот пилотов. Командование над этими штафелями я передам непосредственно военным органам Земель. Если же «Летница Войскова» снова прорвет нашу воздушную границу, то...

  - Я сам напишу приказ гауляйтерам. Но вы должны все сделать, чтобы такая трагедия больше не повторилась! Помните, нового позора ваша карьера не выдержит...

  - Я понимаю, мой Фюрер.

  - Что с нашими потерями?

  - Потери в технике составляют около двухсот самолетов разбитых и поврежденных на девяти атакованных врагом аэродромах. Из этого числа, больше половины удастся отремонтировать. Безвозвратно потеряно полсотни...

  - В это число входят потери от того дерзкого рейда на Краков?

  - Нет, мой Фюрер.

  - Позор! Сколько же, самолетов было захвачено врагом?!

  - Точных данных нет. В том смысле, что не все взлетевшие самолеты достались полякам.

  - О чем речь, Геринг, не говорите загадками.

  - По всей видимости, тот, кто планировал этот налет, не располагал достаточным количеством опытных пилотов. И часть машин взлетела, выпустила боекомплект куда-то в сторону ближайших целей, и затем была брошена, выпрыгнувшими с парашютами пилотами, и разбилась. Около Кракова «таких» найдено около десятка. Еще часть была сожжена прямо на земле...

  - Бред, почему они не угнали все самолеты 102-й авиагруппы и их соседей?

  - Трудно сказать. Возможно, они побоялись потерять пилотов в наземном бою.

  - Вильгельм, что вы об этом думаете?

  - Пока рано делать выводы. Во время той десантной операции часть польских парашютистов была захвачена в плен. На допросах они показали, что одним из командиров снова оказался наш с вами «злой гений» Пешке-Моровский. Кстати, его можно поздравить, он уже капитан.

  - Но ведь он пилот-истребитель!

  - Успокойтесь мой дорогой Геринг. Он еще альпинист и автогонщик. А кроме того он мастер парашютного спорта, имеющий опыт командования парашютной ротой американской армии. В общем, личность со всех сторон примечательная.

  - Канарис, почему он до сих пор не устранен?

  - От СД мы получили информацию о нем за день до начала войны. Абвер уже пытался захватить обоих американцев вместе с их ракетными ускорителями для изучения. Но Фортуна пока бережет их. Один был сбит и вернулся в часть позднее. А второго спасло не вовремя прибывшее варшавское начальство. Как я слышал, и СД и Люфтваффе тоже проводили свои операции, но пока не преуспели...

  - Я подтверждаю слова адмирала. Во Франции, он от нас ускользнул, но тогда мы еще не знали о его «кровной мести»...

  - А вы Геринг?

  - Рихтгоффен мне докладывал, что сбить этого ловкого мерзавца не удалось. Он подбил одного из преследователей и ушел...

  - Он «фольксдойче»?

  - Да, мой Фюрер.

  - Вот вам пример невероятной по своему идиотизму трагедии. Талантливый немецкий юноша воюет против родины своих предков из-за неправильного воспитания и каких-то глупых «кровных обид» трехвековой давности!

  - Скоро все эти беды закончатся. В ближайшее время американцы все же будут нейтрализованы.

  - Вы так в этом уверены, Канарис?

  - Клясться я не стану, но если он снова вывернется, то борьбу с ним нужно будет доверить Ватикану.

  - Хм. Желательно все же привлечь его на свою сторону, без помощи церкви. Это возможно?

  - Вопрос в цене. Сколько за это придется заплатить.

  - Держите нас в курсе, Вильгельм. И теснее сотрудничайте с Гейдрихом. А вы Герман, все же, постарайтесь больше не огорчать меня.

   - Да, мой Фюрер...

  Совещание завершилось. Фюрер остался один в кабинете, и подошел к высокому окну. На Берлин неторопливо опускался тихий сентябрьский вечер...

***

   Прогулка по лесу была довольно редкой формой совещания. Но в эту субботу Вождь отступил от привычного ритма. Да и обсуждаемые вопросы были очень непростыми, поэтому окружающая подмосковная природа, куда лучше способствовала свежему взгляду, чем стены привычного кабинета...

  - Что там немцы?

  - Убеждены, что поляки над ними поглумились. Наверняка теперь собирают силы для ответного удара.

  - Вот так взяли и поверили? Но ведь могут и проверить...

  - Их проверки ничего не дадут. «Кантонец» специально держал в небе пару 109-х с нашими пилотами, и регулярно симулировал налеты германских «ночников». Поэтому все, кто прибывал на аэродром, думали лишь о том, как бы им поскорее улететь обратно. А когда последние группы десантников улетели на транспортных «Фарманах», все что осталось на аэродромах, было уничтожено. Кроме того, вокруг Кракова упало много самолетов «брошенных экипажами». Три из них «Кантонец» лично направил на соседние цели.

  - Ну, а если возьмут и сложат два плюс два. Что у них получится?

  - Если сложат, то увидят, что за поляков единовременно сможет вылететь два десятка машин, но кто знает, сколько их разбилось при посадке, а сколько ремонтируются? А ведь под Варшавой имеются и «могильники» сбитых местными ПВО. На появление сомнений им и года не хватит, при тщательных поисках. Главное чтобы не было утечки с нашей стороны...

  - Не должно быть утечки! А сколько трофейных самолетов уже перегнали пилоты НКВД?

  - Шестнадцать «Мессершмиттов-109» серии Д, четыре «Юнкерса-87», два «Хейнкеля-111».

  - И что «Кантонец» предлагает сразу начать в ВВС усиленно «обстреливать» всех командиров звеньев на бронированных тренировочных самолетах, своими хитрыми пулями?

  - С поправкой на соблюдение режима секретности, товарищ Сталин. Он считает, что командиры ВВС, вернувшиеся из Испании, и научившиеся там драться против «Кондора», должны в учебных боях каждый обучить по сотни две пилотов. Созданные из таких ветеранов учебные эскадрильи, до выработки моторесурса трофейной техники, успели бы закрепить в ВВС этот бесценный опыт.

  - Все это хорошо, но ведь мы его посылали в Польшу совсем не за этим.

  - Первую часть внедрения «Кантонец» уже успешно выполнил. Кроме того, он сам разработал и вторую операцию внедрения по теме «Трезубец». Сейчас наши агенты уже проходят проверку...

  - А почему вы так уверены, что «Кантонец» сам не сдаст нашу агентуру немцам?

  - Товарищ Сталин. Единственное, что он может «сдать» это, к примеру, рассказать им, что среди перебежавших на их сторону украинских националистов имеется и несколько советских агентов. Но кто конкретно, он знать не может. А в группе, участвовавшей в угоне двух самолетов и захвате генерала Соснковского, есть и немало настоящих националистов используемых нами втемную...

  - Но ведь гестапо может поступить как инквизиция, по принципу «бог на небе разберет, кто грешник, а кто праведник».

  - Может, конечно, но им-то гораздо интереснее было бы сливать через выявленных наших агентов дезинформацию. А в этом случае у наших людей будет время для оперативной оценки германской программы по привлечению националистов из СССР и Польши. Возможно даже...

  - Все это как-то очень ненадежно, товарищ Голованов.

  - Товарищ Сталин. В такой операции надежность базируется в первую очередь на ее авторе. Немцы ничего не узнают от него об этой операции. А когда немцы все же начнут создавать этнические войсковые части, у нас появится серьезный шанс, если и не перехватить над ними управление, то хотя бы быстро узнавать об их планах, дислокации и боевом состоянии. Повторюсь, в «Кантонце» я уверен...

  - Я помню ваш рассказ о той французской проверке. Но не ошибаетесь ли вы в нем?

  - Товарищ Сталин. Я и без результатов той проверки знаю, что Павел Колун точно не может быть предателем. Ошибаться он, вероятно, может, но пока в серьезных ошибках нами не замечен.

  - Даже по поводу того бредового предложения о передаче в аренду одного украинского аэродрома Франции, вы считаете что это не ошибка? И не глупая авантюра?

  - Мне трудно судить о политическом риске такого решения, но идея вроде бы стоящая. Во-первых, действуя вроде бы в рамках международных законов, мы заключаем два договора. Один с Францией о неприкосновенности ее воздушной группировки там, но неучастии ее в вооруженных конфликтах. Второй со «Сражающейся Европой» о взаимном ненападении. Представьте, насколько для нас выгодным будет отступление «Сражающейся Европы» на наш аэродром?

  - Но они ведь могут отступить и в Румынию.

  - Могут, товарищ Сталин. Но там они по международным законам будут интернированы. Самолеты им Румыны не вернут. А вот на нашем приграничном аэродроме, они из военных тут же превращаются в гражданские машины. Тихо разоружаются, рисуют гражданские номера на крыльях, и с подвесными баками могут преспокойно лететь обратно на свой «Беарн». Но самое главное, ни Британия, ни Франция не смогут использовать эти «независимые силы» против СССР...

  От долгой беседы в горле Голованова запершило, собеседник заметил это, и задумчиво прошелся по кабинету, давая ему время прокашляться.

  - Но ведь «Сражающаяся Европа» сейчас воюет на стороне Польши. И когда начнется поход наших армий, они ведь могут защищать аэродромы и ударить по нашим войскам и самолетам, если будут случайно атакованы нами вместе с поляками.

  - С учетом, того, что немцы из-за тех воздушных ударов уже сильно забуксовали под Варшавой, сроки нашей операции можно просто перенести на двадцатые числа. Может даже показаться, что мы сильно продешевили, и теперь из-за договора не сможем занимать польские аэродромы, на которых уже стоят «европейские» самолеты? Но в том-то и штука, что наш агент в штабе «Сражающейся Европы» может очень тонко манипулировать их воздушными силами. А значит, в какой-то момент наши части беспрепятственно займут пустые польские аэродромы, не нарушая соглашения.

  - Похоже, вы тоже заразились авантюризмом «Кантонца», товарищ Голованов. А что если Гитлер, глядя на все эти наши маневры, обидится, и не захочет выполнять свои договоренности?

  - Пусть обижается. Деваться-то ему некуда. С тремя европейскими странами он уже воюет. А мы ему сейчас просто не по зубам. Да и договоренности нарушать он точно не станет, формально ведь мы в своем праве, и с Францией у нас мир. Что же до Лиги Наций и мнения европейских правительств... То, ничего не поменяется. Британцы и Французы очень боятся остаться без такого союзника, как Россия, поэтому мы займем территории по «Линии Керзона» с их согласия...

  - Мда-а. Если и эта комбинация «Кантонца» окажется удачной, то СССР, пожалуй, получит некоторые дополнительные «козыри»... А вам, товарищ Голованов, надо будет подумать о дальнейшем использовании этого вашего «Сорви Головы». Вы еще не изменили о нем мнения?

  - Никак нет, товарищ Сталин. «Кантонец» избыточно талантлив. Даже в ущерб управляемости. Главным недостатком работы с ним является его непредсказуемость. Каждый раз мы тут планируем одну операцию, а получаем совсем другую. Так было в Монголии, также вышло, и в Америке, и во Франции. Ну, а уж Польша в этом «венке» смотрится совсем экзотическим цветком. Однако при всем этом результаты его разведывательной работы только улучшаются. Для немцев он сейчас уже как «Волшебная лампа Алладина». Захватить хочется, а уничтожить жалко...

  - Ну что ж. Если он им так нужен, пусть они его поскорее получат... На некоторое время...

  Улетая обратно в Польшу, Александр старался не думать о предстоящих хитрых маневрах. За эти несколько дней он спал в общей сложности часов пять, но мысли одна резвее другой все никак не давали ему расслабиться. Почему «Кантонец» с «августом» до сих пор не погибли в боях, и не были вычислены врагом, он уже не задумывался, принимая их удачу как данность. Но вот сейчас приближалась кульминация этой истории, и Голованову стало очень тревожно. Что-то там еще будет? А потерять таких агентов практически на пороге успеха ему было бы очень обидно....

***

   Поль Гали снова и снова ходил хвостом и приставал с просьбами о фотосессии, попутно фотографируя фронтовую жизнь дивизиона «Сокол». От крупных планов пока удавалось отвертеться, но папарацци все никак не сдавался. Даже во время профилактического осмотра реактивных ускорителей репортер пытался снимать чумазое лицо юного капитана. Майор Бриджес тоже живо интересовался новинками. Он был совсем недавно прикомандирован к Авиакорпусу и, конечно же, куда больше всех воздушных баталий его занимала та история с Краковским десантом. Захват нескольких военных аэродромов горсткой парашютистов, и потом снабжение их по воздуху, могли даже стать темой отдельного доклада в штабе...

   По части наведения лоска члены американской делегации не ударили в грязь лицом. Уже после того Краковского рейда выяснилось, что Гали с Бриджесом, оказывается, привезли из Штатов девять парадных кителей напоминающих китель офицера американской армии. Гали даже умудрился всего за сутки организовать изготовление недостающих копий знаков различия американского Авиакорпуса. А Бриджес, под градом настойчивых просьб журналиста, еще во Франции испросил по телефону разрешения штаба, не только на награждение всех американских добровольцев взлетевших с «Беарна», но и на присвоение им воинских званий. И хотя штаб Армии и штаб Авиакорпуса и не горели желанием разбираться потом с политическими последствиями возможной огласки, но разрешение на «камерное награждение добровольцев» Бриджес получил. И вскоре после первого официального польского мероприятия перед объективом фотографа замерла сцена, в которой при желании легко можно было узнать вручение американскому капитану перед строем неожиданной награды. На обороте той фотографии с замершим строем улыбающихся парней, застыла красивая надпись.

  --------------------

   «Division Falcon, Squadron 4 Blizer

 9 September 1939 Poland, Warsaw».

  --------------------

   После всех церемоний, резерв Авиакорпуса пополнили сразу шесть третьих лейтенантов, два первых лейтенанта (которыми стали Сэм Бреннэр и Анджей Терновский), и один капитан. На груди у всех помимо польских наград теперь сверкало по одной американской медали. А у Моровского, Бреннэра, Терновского, и даже у Гали, оказалось еще и по Воздушному Кресту. После этого Павла дала себе слово не таскать свой тяжеленный «иконостас» в каждый вылет. И еще перед ночным вылетом состоялась одна совсем не приятная для бывшего парторга встреча...

   Павла даже не сразу вспомнила лицо этой женщины. А когда все же узнала ее, то остро порадовалась, что сейчас уже ночь, и что собранная для ночного бомбометания эскадрилья древних истребителей PWS, вращая винтами, давно уже ждет своего лидера на старте. Суровый рев командира дивизиона заставил некоторых из окружающих вздрогнуть.

  - Гуд ивнин, мистер Моровски. Май нэйм из Кэтрин Джальван. Ай эм...

  - Начальник штаба! Почему на полосе посторонние!

  - Пан капитан, это американская журналистка. Она попросила вас представить. И я думал, что...

  - Здесь военный аэродром, или кафешантан?! Все интервью даются только в штабе и только после полетов! Немедленно убрать всех лишних с полосы!

  - Так ест, пан пору... Виноват, так ест, пан капитан!

  - Где мой парашют?!

   Как не молилась в душе Павла своей испытанной Фортуне, чтобы «кантонская шмара» к ее возвращению чем-нибудь заболела. Ну, или хотя бы просто обиделась, и уехала куда-нибудь охмурять местный генералитет, но после того вылета, интервью в штабе все же, состоялось. Пришлось через силу извиняться за свои резкие слова, коряво оправдывая себя авиаторскими суевериями. Дескать, женщина на старте это к несчастью. Пришлось пересказывать журналистке всю свою «легенду» для ее «большого интервью». Бросаться интересным материалом эта «колунская подстилка» вовсе не собиралась. По счастью, все что она смогла прочесть в интонациях и на лице объекта разработки, так и не вызвало у дамы уверенной идентификации. Ее интересовали факты, а вот копать «нью-йоркская штучка» умела. И накопала она столько всякого, что Павле несколько раз искренне захотелось прибить нахалку.

  - Мистер Моровски, а что там за странная история была с вашей дуэлью с каким-то Рюделем?

  - Это наши старые семейные счеты, которые никак не относятся к делу...

  - Сожалею, но я вынуждена повторить свой вопрос. Читатели «Дейли Ньюс» захотят узнать о той древней истории. И поскольку в Польше про нее уже и так слагают легенды, вы не вправе отказывать...

  «Угу. Иначе твой поганый язык... Брр! Как вспомню, так вздрогну. Гм. Иначе ты в своем репортаже поставишь все с ног на голову, оставив гадкую отрыжку от всего, что будет связано с именем добровольца Моровского. Хрен с тобой в десятой степени, подавись ты этими деталями...».

   К концу беседы Павле пришлось в подробностях пересказать, как на трофейном «Шторхе» вместе с пленным и ранеными была привезена в Торунь юная полька. Кстати Кристина недавно оказалась в Варшаве, и даже пыталась поступить вольнонаемной в дивизион «Сокол», но так и не преуспела в этом. Женщин в дивизион не было принципиально, хотя Терновский и ходил недовольным. От продолжения интервью удалось отговориться подготовкой к вылету. Павла вздохнула свободнее, но по хитрому взгляду Джальван ей стало понятно, что этот эпизод с девицей та наверняка сделает, чуть ли не центровым в своем репортаже, играя на интересе аудитории к амурным похождениям героев...

***

   В этот раз Карел вел свою четверку «мессеров» на километр выше штурмовиков. Где-то далеко впереди Терновский на своем «Девуатине» уже выводил в атаку американцев на их «Пишутерах». А мото-реактивная четверка 109-х его командира дивизиона забралась на целых восемь тысяч. Это был второй массированный вылет дивизиона, но только первый в таком составе. «Летництво Войсковэ» уже второй день не желало уступать небо своему противнику...

   Карел сделал «змейку» и огляделся. Других самолетов в районе пока не было. Трижды щелкнула тангета, это Моровский запросил обстановку. Поручик ответил ему двумя парами щелчков «Все спокойно». А где-то впереди был враг... Теперь этот враг был уже знакомым и предсказуемым. А еще совсем недавно после первых, вылетов сделанных с Торуньских аэродромов, Карел несколько раз ловил себя на мысли, что его согласие приехать сюда добровольцем было несколько поспешным. Особенно сильно на него накатило, после того боя, из которого не вернулся комэск ополченцев. Той ночью они с майором Будиным хорошенько набрались местного пойла, поминая задиристого американского мальчишку. И было за что. Упрямый парень не кричал о свободе Польши, и не гнал своих недостаточно обученных пилотов в пекло. Нет. Вместо этого он бережно и терпеливо учил их воевать. Ведь уже после того второго вылета в сторону Балтики, обе пары французов и чехов, по-настоящему осознали как им нужно драться...

   Потом была та неприглядная сцена с германскими шпионами, а через день счастливое возвращение в Торунь уже оплаканного ополченцами Адама. Еще несколько вылетов в составе эскадрильи, и вот Куттельвашер остался со своей пятеркой в Торуни, а американцы улетели в Варшаву. Без них в Марково стало как-то неуютно. Уже через день Торуньская авиабаза потеряла сразу четырех пилотов. По счастью никто из чехов и молодежи не был сбит, но чувство у Карела было такое, будто сама удача покинула их. Дальше был бардак окружения. Армия «Поможже» огрызалась на врага ударами мобильных заслонов, и готовила группы прорыва в сторону Варшавы и Познани. Летать приходилось с любых пригодных площадок, после которых покинутая ими большая поляна у Марково стала казаться идеальной авиабазой.

   Несколько раз после вражеской бомбежки, отплевываясь от песка и вытряхивая из-за шиворота комочки земли, поручник обещал врагу не остаться в долгу. Трижды он сдержал это обещание, штурмуя вражеские колонны с машинами и бронетехникой. А во время нескольких встреч с вражескими бомбардировщиками, Карел даже смог сбить один «Дорнье». Случались и схватки с двухмоторными «мессерами». И хотя никто в них не был сбит, но Карел после одного из боев благословил свое шербурское согласие на «польскую авантюру». За всю свою службу в Чехословацких ВВС он не узнал и половины того, что успел впитать в себя за эту неделю. Единственное чего Карел все еще опасался, так это встреч в небе со словацкими пилотами, среди которых запросто могли оказаться знакомые... В Варшаву чехов вызвали уже перед самым ударом по Восточной Пруссии...

   Три тренировочных вылета на гражданском двухмоторнике, и все его (смешно сказать) «ветераны», вылетают встречать своих братьев по «Сражающейся Европе» летящих через Балтику. RWD-11 Куттельвашера в том вылете бомбил зажигательными бомбами самолетные стоянки и здания складов в Пилау. А потом охрипшим голосом, поручник рычал по радио, подгоняя бестолково снующие под крыльями французские верхнепланы... Двух подбитых зенитками земляков на «Луарах-46» он тогда лично проводил до замаскированного поможского аэродрома, а сам развернулся до Варшавы. Когда уже приземлились, сильнее всего Карел боялся услышать фамилии сбитых... Ждал напряженно, но к счастью так и не дождался. И когда, наконец, бурные восторги от встречи с «птенцами Беарна» улеглись, командование «Сражающейся Европы» собрало всех. После доклада Моровского, Корнильон-Молинье торжественно объявил.

  - Господа. Сегодня «Сражающаяся Европа» в полном составе дралась за свободу европейских народов от агрессии стран Оси. Это великий день, господа!

  - Все мы знаем, что уже несколько дней наши братья по борьбе защищают Польшу от общего врага. Некоторые из них воюют здесь с самого первого дня войны, и мы гордимся их успехами!

  - Впереди у нас возможно еще долгие месяцы, а может и годы борьбы за свободу. Но все мы готовы не складывать оружия до нашей полной общей победы!

  - Так давайте же сегодня поклянемся друг другу, что всеми силами будем приближать тот долгожданный день. День свободы европейских народов!

   Карел стоял тогда в первом ряду, слушая командира авиагруппы, и слегка краснея от завистливых взглядов своих соратников на его увешанный орденами парадный китель. Но хотя награды получать ему было приятно, сам-то он, потягивая пиво во французских кабаках, мечтал совсем о другом. Может, когда-нибудь их чешские эскадрильи в четком строю снова полетят над родными полями и реками, чтобы аккуратно коснуться своими колесами чешской земли...

   Потом был безумный полет на захваченную десантниками во главе с Моровским вражескую полосу. Когда их «Фарман» приземлился недалеко от полевых палаток вражеского лагеря, Карела сразу же закрутил водоворот суеты. Над головой у них нарезала круги ожидающая своих лидируемых двухкилевая «Локхид Электра». А Моровский, опираясь на ручной пулемет, выдавал последние предполетные инструкции группе незнакомых пилотов.

  - Высота сто метров. За лидером лететь, не растягиваясь.

  - Кто отстал, молчком пробирается сам. И чтоб тишина была в эфире!

  - На своей территории на любой клочок присел, и сразу машину прятать.

  - Шасси после взлета не убирать...

  - У кого остались вопросы?

   Когда сам Карел вместе с пятью пилотами «Карасей» взлетал на трофейном «Юнкерсе-87», то среди бегущих фигурок в свете автомобильных фар успел заметить Терновского. Американец стрелял куда-то в сторону дороги из австрийского автомата с торчащим вбок магазином. А сбоку травяной покров аэродрома пропахала чья-то шальная пулеметная очередь. Через час после взлета они были уже дома. Но когда операция завершилась, стало известно, что за двадцать один захваченный у врага самолет тогда было заплачено одиннадцатью жизнями. Еще трое числились «пропавшими без вести». После доклада «Сражающаяся Европа» и дивизион «Сокол», в едином строю с другими поляками, почтили память не вернувшихся ребят. Приказ те парни выполнили...

   И вот сейчас сам Карел просто выполнял приказ, уже не терзая себя бесплодными думами о доме. Привыкая к непривычным резким повадкам германского истребителя, сейчас он просто держал этот участок польского неба. За своих друзей и за свободу покинутой им Чехии...

***

   Мощный всплеск пламени залил пространство Львовского артиллерийского полигона. И тут же, закладывая уши, воздух сотряс громовой раскат. Несмотря на заранее открытые рты, офицеры поморщились. Этот полет был уже третьим, но до этого аппарат летал без взрывателя, с водой вместо огненной начинки. А сейчас, поднятый стартовыми пороховыми ускорителями образец умудрился пролететь почти километр. Правда, в закрепленной позади авиабомбы бочке, огнесмеси было сильно меньше, чем планировалось. Зато теперь, когда из-за внезапного контрнаступления польских армий Варшавский фронт временно укрепился, появился шанс на использование новинки где-то в другом месте. И штабные головы крепко задумались над новыми возможностями... Подполковник Шлабович отделился от группы штабных, и подошел к инициатору испытаний. Именно он поддержал тогда в Варшаве предложение еще поручника о создании опытного образца этого «оружия отчаяния»...

   - Да-а. Жуть-то, какая... Вы чем-то недовольны капитан?

   - Могла бы быть мощнее, пан подполковник. Только по площади ею и работать, точности нам тут не получить. Да и дальность желательно бы добавить, но уже просто времени не осталось...

   - Все равно, жуть. Пан Моровский, вы уже решили, где проводить боевые испытания?

   - Гм. На вечернем совещании озвучу, у меня через полчаса по плану как раз еще один разведвылет в район Бзуры. Вот после него и доложу... А почему их так мало пан Шлабович?

   - Эгхм... Капитан! Уважая ваши прежние достижения, я и так уже превысил все разумные пределы поддержки этих опытов. Кстати, кроме уже готовых каркасов для тех бомб, я разрешил сварщикам собрать еще столько же запасных. Но имейте в виду, что уговаривать начальство их доделать будете уже сами. Вы часом не забыли, что у нас тут идет война, и что сейчас не самое лучшее время для каких бы то ни было экспериментов?

   - Но ведь не будь сейчас войны, вы, ни за что бы, не согласились тратить свое время и государственные средства на «все эти глупости». Или все же согласились бы?

   - Мда-а. Переубеждать-то там у себя за морем вы, конечно, научились. Но и восемь трехсоткилограммовых бомб это вам тоже не заяц чихнул. Две с лишним тонны как-никак, плюс ваши бочки с огнесмесью. Вот только бьют они пока недалечко всего-то метров на семьсот, а жаль... Стукнуть бы такими по Берлину!

   - А что, налет «Хейнкелей-111» на вражью столицу в штабе уже согласовали?

   - Гм... Что? А, нет. Пока не до этого... Обернитесь ка пан Адам, кого это вы там видите?

   Павла удивленно уперлась взглядом в лицо стоящего в отдалении незнакомого майора запенсионного возраста. Что-то в его лице было знакомым... На быстро всплывшей в памяти фотографии, этот мужчина был моложе лет на десять...

   «Ну, держись пан разведчик! Пришел-таки сюда один из критиков нашего спектакля, свое фи высказывать. Мдя-я. Но на враках ему меня не словить. Подумаешь, в пять лет он Адама видел, и письмами с Софией обменивался. Нам, «всепольским героям летчикам» не до всяких там мелочей, мысли наши в горних высях обитаются. И ни хрена этот дед подмены просечь не должен. Ну, с Бо... э-э... в смысле с боевым кличем советских воинов, и вперед на амбразуру...».

   - Пан Залесский?

   - Это, с каких же пор, мой внучатый племянник стал звать меня по фамилии? Ну, здравствуй, пропащая душа. А-адам. Подумать только! В два десятка лет и уже капитан. Ты глянь Стась!

   - Не перехвалите... э-э... дедушка. Кто его знает, как оно там выйдет. Война ведь дело непредсказуемое...

   - Нашел время скромничать! Ну ка, не мешай ка мне твоему двоюрному деду радоваться за наш род! Наград у хлопака на груди столько, сколько у нас с тобой Стась и вдвоем не наберется. А? Каков орел?!

   - Да Вацик. У Софии, не смотря на все совершенные ею глупости, сын вырос настоящим воином и рыцарем. Даже швабы его уважают... и побаиваются.

   - А говорить-то по-польски почти совсем разучился, и не узнал бы его по говору. Возмужал. Ну, оно и понятно. С пятнадцати лет ведь всего сам добивается... А где ты Йоганна похоронил?

   - На лютеранском кладбище в Чикаго, пан Вацлав...

   - Пусть покоится миром...

   - Вы простили его?

   - Бог ему судья...

   - Вы тут поболтайте пока, а мне в штаб пора. Поздравляю вас со встречей.

   - Благодарю пан подполковник.

   - Не забудьте, у вас скоро вылет, пан капитан.

   - Не забуду...

   - Я тебя Станислав потом сыщу. А ты, ну ка покажись ка, мой мальчик. Красавец! Кабы не кровное родство отдал бы за тебя Анну мою дочь и твою тетку... Хорош! Кстати хоть, сейчас и война, но и помимо Анны другие партии, достойные такого героя найдутся...

   «Этого еще мне не хватало! У меня тут последний, можно сказать, «дембельский аккорд» остался. Уже совсем скоро «узника фашистких застенков» играть буду, а он мне «амурные партии» предлагает исполнять. Вот уж хрен! Аусвайс свой перед Загсом съем, и прочими папирами закушу, если силой меня к алтарю потянут...».

   Бодро оттарабанив заученный еще в Москве набор «воспоминаний» и вопросов о здоровье родни Адама, разведчица включила терпение. Вытерпев неумеренные восторги Вацлава Залесского, Павла договорилась встретиться с ним сразу после своего доклада о результатах вылета. Впереди еще ждал высотный полет на «Хейнкеле-111» над районом контрнаступления...

***

   Слух все никак не мог привыкнуть к противному завыванию хейнкелевских «ЮМО». В кресле пилота сейчас сидел Мирон Христенко, из второго набора в дивизион «Сокол», помимо него и «американцев» в состав ополченцев попало еще двое советских агентов. Но Мирона Павла сразу стала готовить на командира звена. В рейде на Восточную Пруссию он летал на RWD-11 одного из чехов в качестве штурмана. А в этом полете штурманом был сам командир дивизиона, а Терновский исполнял роль стрелка и одновременно наставника у Христенко. Но терпения дождаться от командира ответов Анджею и в этот раз снова не хватило...

   - Радио отключено?

   - Именно так.

   - Теперь ты расскажешь нам с Мироном для чего вся та возня с бомбами и ракетами?

   - Ты решил разыграть тут третью партию, и думаешь, что вам двоим я скажу больше, чем тебе одному наедине?

   - Дело не в этом. Просто времени почти не осталось. Нам давно уже пора в плен попадать. А ты все крутишь... Мы ждем, Адам. Но пора бы тебе объяснить, для чего мы тут теряем время. Так как, скажешь?

   - А для чего ты думаешь, я вас в этот вылет вытянул? Скажу... Но скажу, только если вы с Мироном, кроме развешивания ушей, будете хорошенько смотреть за воздухом, чтобы нас тут не прищучили!

   - Командир иду вдоль реки, переправы скоро будут под нами.

   - Вот Мирон молодец, сразу врубился в тему. Ладно уж, приобщайтесь к тайному знанию... Шучу и сам хоте все рассказать, но до утренних испытаний нашей «первой ласточки» все как-то недосуг было. Вот эту недостроенную ниточку видите, а за ней у самых болот маленький пятачок, где костры горят. По нам они не стреляют, самолет-то немецкий. Вот здесь завтра утром мы своими ракетными талантами во всей красе и сверкнем...

   - А старых наших «талантов», что уже мало?

   - Зря ты Андрюша меня все время дергаешь, но причины твоих опасений мне видны. Вроде бы немцы про наши реактивные полеты уже много чего знают и пора нас уже в плен сдавать. Ан нет, не пора. Допреж нужно боевые испытания новых ракет провести. Да так это сделать, чтобы никакой тевтонский гад в плену даже не вздумал нас поскорейча в расход пустить. Что б пылинки они с нас там сдували...

   - Хм. И ты думаешь, что твои ракеты их к этому вот так легко и сподвигнут.

   - Безо всяких сомнений. Это тебе не стартовые ускорители, это боевые, хоть и собранные изо всякой хрени, системы. Восемь ракет уже практически готово. Казалось бы ерунда полная. По семь пороховых стартовых ракет навешенных на сварной каркас из уголков и стальных полос, со вставленными в него трехсоткой и баком огнесмеси. И вся эта хрень взлетает с треноги. Фигня вроде бы. Но сегодня утром местное начальство от этой фигни в шоке было. Немцы я думаю, тоже все это оценят. Вот для чего ребята мы с вами сегодня этом «Хейнкеле» над речкой крутились. И другого такого удобного случая у нас не будет.

   - Хочешь по немцам их испытать.

   - А то ж. И местечко подходящее нашлось. То самое. Видели, как они большой понтонный мост у края болот достраивают? Там, где развилка дорог с нашей стороны.

   - ну.

   - Так вот рядом посреди болот малюсенькая полосочка имеется, это гать. Я утром по одной старой карте года 1915 углядел. С их стороны там кроме кустов и невидать-то ничего. Вот если на лодках доставить туда наши ракеты и утречком когда на этой стороне станут кучковаться первые танки и заправщики, по ним как треснуть, то такого немцы точно не забудут.

   - Но переправа-то быстренько свежих сюда доставит.

   - Не доставит. Но это уже отдельный разговор. Мирон разворачивай этого «коршуна» в сторону дома.

   - Слухаю.

   - Я тебе дам «слухаю»!

   - Виноват. Так, ест!

   - Ну, то-то же...

   Набрав еще сотню метров высоты, разведчик над верхним краем кучевых облаков развернулся в сторону Львова. Все трое молчали...

   Замаскированный командный пункт расположенный вблизи Мёнихкирхена готовился к переезду в Краков, но сроки передислокации уже дважды переносились. И хотя часть штабного персонала уже упаковывала второстепенное имущество, основные помещения штаба работали в обычном режиме. А поезд «Америка» оставался на запасных путях. Роммель вернулся из радиовагона в штабной салон и сразу был замечен Фюрером...

  - Что там, Роммель?!

  - Радиограмма от командующего фронтом под Кутно генерал-полковника Рундштедта. Мой фюрер.

  - Есть новая информация?

  - Да, мой фюрер. Генерал-полковник сообщает, что момент дезорганизации уже завершился, в войсках наведен порядок. Сейчас генералы Бласковиц и Рейхенау своими армиями уже выдавливают поляков из-под Кутно и из Бзурской поймы.

  - Пусть поторопятся. Мы не можем до скончания времен возиться с окруженными польскими частями.

  - Всего несколько дней, и...

  - Слишком долго! Почему мы потеряли столько времени на отражение этого дерзкого флангового удара?

  - Мой фюрер. Дело в том, что после того «звездного налета», на пару дней снизилась активность нашей авиации. За это время поляки могли почти беспрепятственно пользоваться дорогами для передислокации, и даже заняли ряд второстепенных населенных пунктов...

  - Геринг, это в ваш сад камень! Вы добавили самолетов для разгрома армии Кутшебы?

  - Да мой фюрер. По полученным сведениям, как раз сейчас в небе над Бзурской поймой сошлись около сотни наших самолетов и вполовину меньше поляков. Можно не сомневаться, что это последние польские резервы...

  - Мне бы ваше спокойствие... Вы уверены, что в этот раз справитесь с польским «Летництвом», и сможете сковать врага, лишив его маневра?!

  - К сожалению, мой фюрер...

  - Опять это ваше «к сожалению»!

  - Я только хотел заметить, что по докладу синоптиков Люфтваффе, завтра погода будет не летной, и поляки могут получить еще один день для маневра...

  - Браухич. Уже через два дня все силы нужно собрать для захвата Варшавы. И пусть Рундштедт не забудет, что те «недобитки» могут помешать нам где-нибудь в другом месте. Их нужно пленить или уничтожить! Никто не должен вырваться из кольца!

  - Да, мой фюрер! Как раз сейчас Фон Клюге со своей 4-й армией почти отрезал их от направления на Модлин вот в этом районе. У него достаточно танков и автотранспорта чтобы блокировать их растянутый фланг и тыл. У поляков временно останется лишь одно направление отступления через Кампионский лес к Варшаве, но я уверен и это ненадолго. Главное, что они не станут отступать на восток...

  - Господа, эту кампанию пора заканчивать. Роммель, что там от Риббентропа о вступлении в войну России?

  - Мой фюрер. Из последнего сообщения можно сделать вывод, что русские тянут время, и пока не желают нести потери. Видимо им нравится, когда каштаны из огня таскает кто-то другой...

  - Роммель не смейте так шутить! А Сталин еще поплатится за свое азиатское коварство!

  Строгий взгляд рейхсканцлера скользнул по лицам генералов, и хмуро уперся в кружок на карте, обозначающий Варшаву. Этот окруженный стрелками направлений ударов плод многолетних усилий, уже почти созрел, и вскоре должен был упасть в германскую ладонь. И прорвавшееся в последних речах нетерпение Фюрера, снова уступило свое место настоящей арийской выдержке...

***

  В львовском ресторане «Венская кофейня» играла музыка. В этот день не было налетов Люфтваффе, и даже сам командующий ПВО города дивизионный генерал Янджеевский сегодня был здесь вместе с большой группой офицеров. А Кэтрин сегодня отдыхала душой. Наконец-то за большим столом собралось достойное ее круга и талантов общество коллег по перу. Помимо неё самой и Поля Гали сегодня здесь наслаждались отдыхом и обсуждали последние новости трое итальянцев из «Ла Мессаджеро», двое румынов из «Ромыния Ноуэ» и «Басарабия», а также большая компания венгров из «Унгар Ревю» и других издательств соседнего государства. Посыльный из штаба сообщил, что пресс-конференция будет перенесена на час позже, что вызвало недовольный гомон. Несколько человек покинули заведение, но Кэтрин решила еще посидеть. К этому моменту многоязычная светская беседа уже давно успела разбиться на отдельные диалоги, и сейчас американка терпеливо выслушивала свою венгерскую коллегу.

  - Завидую вам Катрин. Нам с Милошем не удалось такого увидеть...

  - Ну что вы, Агнес. Просто я вовремя приехала. Кстати вы же видели самое начало этой кампании.

  - Да нам тоже повезло. Но мы просто случайно оказались в Гданьске, когда германцы пришли наказывать поляков. И на главный участок фронта нас так и не пустили. Немцы хоть порой и блещут галантностью, но так надоедают своими смешными запретами...

  - Сочувствую. Но Агнесс, вы упомянули какое-то «наказание Польши». А разве это грубое нападение, не является нарушением всех международных законов со стороны Германии.

  - О чем вы, Кэтрин? Договор о ненападении между этими странами расторгнут уже давно. Так что Адольфи в своем праве. И честно говоря, поляки со своим гонором мне уже тоже порядком надоели. Такие же зазнайки, как и чехи со словаками. С последними мы, кстати, воевали совсем недавно. Я как раз успела тогда сделать один из первых репортажей.

  - Мне казалось, что чехи довольно миролюбивая нация. Разве они часто воюют?

  - Да как вам сказать... Гонора-то у них много, а воины они так себе, за это чаще и получают на орехи. Вот и в прошлом году им досталось, и от Адольфи, и даже от здешнего маршала Смиглы. И хозяйственная Польша в тот раз прибавила себе земли за счет трех бывших чешских провинций...

  - Гм. Но как такое может быть?! Ведь сейчас сами чехи воюют за Польшу.

  - Вот такие они тут все странные. Говорят, когда хозяин часто бьет собаку, та сильнее к нему привязывается... Не пытайтесь понять все эти глупости, милочка. Лучше еще расскажите мне о ваших знакомых американцах. Да-да, мне это безумно интересно...

  - Гм. Все самое важное вы уже слышали. Ну, что еще можно про них сказать... Воспитаны они довольно дурно. Кроме, пожалуй, того аристократичного поручника Терновского. Вот в нем чувствуется рыцарская кровь. Всегда готов услужить даме. А вот тот их командир дивизиона капитан Адам Моровски, мне совсем не симпатичен. Грубоват, дерзок. Гм... Даже в Китае я не сталкивалась с такими грубиянами... Пыжится, и строит из себя много повидавшего мужчину. Но на самом деле мне, он видится мне лишь много возомнившим о себе мальчишкой. Задрал нос, увидев, как за ним бегает местная девчонка...

  - Сто-стоп-стоп, Катрин. Уж не ревность ли в вас заиграла? Познакомьте ка меня с ним...

  - Ревность?! Вот еще! Хотя он и довольно красив. Но вот его холодность и презрение в глазах...

   Потом американская журналистка интересовалась несколькими мужественными и молчаливыми киношниками, прибывшими вместе с Агнес, и с удивлением узнала, что они из шведско-датской частной кинокомпании. К их компании продолжали подсаживаться и заводить свои разговоры другие персонажи... Кэтрин продолжала болтать с коллегами на разные темы, но так и не смогла сама себе ответить на этот странный вопрос. Все-таки что же ее так расстроило в поведении главного героя их с Гали приключения? Несмотря на всю свою грубость, парень, действительно, был достоин восхищения... Всего за пару недель про него узнала вся Польша. Даже генералы отзывались о нем с уважением. Сейчас, по словам Гали, он выполнял какую-то жутко секретную миссию, после которой они, возможно, снова смогут взять у него интервью. Причем это интервью может состояться на замаскированном полевом аэродроме, среди секретной боевой техники! Этот репортаж мог оказаться самым крупным бриллиантом их командировки. Но Кэтрин почему-то гораздо больше думала о безнадежно влюбленной польской девушке. И чем-то даже завидовала ей...

***

  А в красивом Брестском особняке, где когда-то блистали своими эполетами офицеры и генералы ушедшей в вечность армии «Двуединой монархии», ныне шло совещание Генерального штаба Войска Польского. Маршал вернулся от телефона и снова склонился над картой.

  - Разрешите продолжать пан маршал?

  - Продолжайте, пан Стахевич.

  - Слушаюсь. Сейчас обширные Бзурские броды уже во многих местах форсированы не только пехотой, но и тяжелой техникой противника, и наши части вынуждены были отойти на вторую линию обороны. Глубина реки там не более двух метров, поэтому защищать этот участок просто не имеет смысла. Маневр нам даст больше. Но наиболее важным для группировки армий «Познань» и «Поможже» сейчас становится недопущение их окружения со стороны Модлина, о вероятности которого нам уже докладывала воздушная разведка...

  - Когда и кем были получены последние сведения?

  - Вчера было четыре полета пилотов дивизиона «Сокол» на трофейной летной технике, обнаруживших передовые части 4-й германской армии генерала фон Клюге, выдвинувшиеся вместе с понтонерами в направлении излучины...

  - Значит, Фон Клюге готовится замкнуть окружение... Что ж, все подтверждается. Продолжайте, генерал...

  - Основной удар по 4-й тевтонской армии будет наноситься в висло-модлинском направлении силами назначенной генералом Кутшебой мобильной оперативной группы «Модлин» под командованием бригадного генерала Абрахама...

  - Генерал Кутшеба включил в ту группу два батальона пехоты на трофейных машинах и захваченную в Бзурской долине артиллерию?

  - Точно так, пан маршал. Все сделано в соответствии с рекомендациями Генерального штаба.

  - Продолжайте, пан генерал.

  - Застрельщиками атаки сейчас выступает сводный ударный батальон капитан-пилота Моровского, доставленный в исходный базовый район по воздуху на французских «Фарманах» и самолетах реквизированных у авиакомпании «LOT». К этому времени этот отряд уже должен был форсировать болотистое дефиле на понтонах, и приступить к оборудованию позиции ракет практически у самого тевтонского плацдарма.

  - Это ведь уже вторая десантно-наземная операция капитана Моровского?

  - Точно так, пан маршал.

  - А почему офицеры быдгощской десантной школы в ней не задействованы?

  - Задействованы, пан маршал. Но сейчас они выброшены на коммуникациях 4-й и 10-й армий вместе со своими парашютными плутонами, выполняющими диверсионные задачи. А капитан Моровский имеет лучший опыт по командованию десантными подразделениями в крупных операциях, поэтому его сводный батальон и используется для мощного удара...

  - Пан Вацлав, а какими силами атакует батальон?

  - В составе сводного батальона Моровского действуют одна рота экспериментальных тяжелых ракет, и четыре минометно-пулеметных полуроты на понтонах и моторных лодках. В их задачу входит внезапный удар по замостью понтонной переправы, и воспрепятствование боевому развертыванию переправившихся на этот берег Вислы частей 19-го мехкорпуса генерала Гудериана и отдельных частей 32-й пехотной дивизии генерала Бёме. Ракетная рота вместе с понтонами уже высажена в исходном районе и сейчас, должно быть, продвигается в сторону района развертывания у наплавного моста...

  - Переправу тоже они атакуют?

  - Не совсем. В эллипсе рассеивания их ракетного удара должна оказаться дорога и оконечный участок переправы. Но главный удар по переправе нанесет авиация.

  - Снова дивизион «Сокол»?

  - В первой волне, да. Пилоты «Сокола» изобразят воздушный бой германских бомбардировщиков с нашими истребителями, и под прикрытием этого спектакля к переправе приблизится «воздушный брандер». Команду на начало этой атаки капитан Моровский отдаст со своего командного пункта, сразу после выхода на рубеж атаки...

  - Брандер. Гм... Довольно остроумно.

  - Да, пан маршал. В атаку «брандер» выведут морские пилоты дивизиона «Сокол». Мичман-пилот Силькевич и плутоновый-пилот Раджакич на частично неисправном Хейнкеле-111 заполненном двумя тоннами взрывчатки, а также бракованными запчастями и метизами, приводнятся у самой переправы и взорвут ее.

  - Мда-а...

  - В момент приводнения бомбардировщика на импровизированные надувные поплавки, сами они конечно, быстро покинут машину...

  - Полагаю, это очередная идея капитана Моровского?

  - Точно так пан маршал. Он даже сам хотел лететь на этой «летающей бомбе», но получил строжайший запрет генерала Зайоца...

  - Генералу Зайоцу передайте, мое удовлетворение. И еще добавьте, что это последняя полевая и воздушная операция капитана Моровского, в которой я терплю его личное участие. После возвращения с задания, пусть генерал Зайоц сразу переводит капитана в штаб «Летництва» во Львов.

  Маршал раздраженно бросил карандаш на развернутую карту и выпрямился. Его хмурый взгляд встретился со взглядом начальника штаба, и снова вернулся к карте.

  - У Войска дел невпроворот, а толковые офицеры вместо непрерывного планирования и подготовки операций, занимаются непонятно чем! Погибнуть в атаке много ума не требуется...

  - Но специалистов по ракетной стрельбе у нас в Войске практически не имеется. Только на флоте, да и то единицы. Поэтому кроме капитана Моровского...

  - Вы слышали мой приказ, пан Стахевич, и менять его я не намерен. Пусть пан Зайоц запретит Моровскому летать. Продолжайте ваш доклад, генерал.

  - Слушаюсь, пан маршал. Во второй волне, вышедшие к реке немецкие части будут атакованы с неба двумя штурмовыми дивизионами «Сражающейся Европы» и Львовским бомбоштурмовым дивизионом «Орел». А Бомбардировочная бригада «Карасей» в это время нанесет тревожащие удары по маршевым колоннам и скоплениям 8-й и 10-й армии немцев...

  - А кто у Модлина будет наносить наземные удары по 4-й армии фон Клюге?

  - Сводный полк полковника Войцеховского на малых судах Висленской ополченческой флотилии выйдет во фланг 4-й армии, и станет препятствовать переправе и оказанию помощи 19-му армейскому корпусу, и переправившимся с ним вместе пехотным частям. Как я уже сообщил в начале своего доклада, от армии «Познань» главный удар нанесет оперативная группа «Модлин» в составе уланской бригады, сводного полка пехоты на захваченном у врага автотранспорте вместе с приданной артиллерией...

  Небо на Востоке медленно начинало сереть, а совещание Генерального штаба все еще продолжалось. Главнокомандующий нетерпеливо запросил новые сообщения от разведки, но новостей не было. Оставалось только ждать...

***

   От воды слева, и от плацдарма спереди, шел натужный гул автомобильных и танковых моторов. По-настоящему переправа заработала примерно час назад, поэтому группировка вражеской техники на укрытом кустами прибрежном пятачке еще не успела обрести требуемой для удара плотности. Но пехотные части противника уже начали осторожное выдвижение вдоль дороги, и потому первая команда для «воздушных статистов» еще пять минут назад пятикратно щелкнула в эфире. И вот как раз сейчас слева над рекой шел безумно интересный воздушный спектакль, но Павле было не до него. В прицеле ее «маузера» с примотанным к стволу странным кожаным цилиндром сейчас лениво оглядывалась голова немецкого пулеметчика. Другие четверо лучших стрелков ударного десантно-ракетного батальона в этом момент выцеливали своих жертв. На позиции каждого из них лежали еще по три винтовки с примотанными «одноразовыми глушаками». Дистанция до цели была около двухсот метров, поэтому оптика им для стрельбы не требовалась. Еще ближе к позиции, изготовленной для стрельбы по польским самолетам зенитной батареи «флаков», прямо в воде между кочек лежали бойцы штурмовой группы из числа пограничников. А моторы все гудели, и до начала всей «потехи» истекали уже последние секунды...

   «За раскидистым кустом шум мотора... Снова ерзает в прицеле фрица каска... А ты не бойся мой родной, я ж не больно... Девять грамм тебе всажу за будь ласка... Ну радист гляди!!! Внимательно гляди в бинокль на мой сапог, и сразу там начинай команды щелкать! Пора уже Силькевичу с дымным хвостом геройски сбитого шваба, из своей «крестносной вороны» изображать...».

   И как раз в тот момент когда, получив эту команду, якобы сбитый «Хейнкель-111» начал, дымя и неуверенно рыская, примериваться к посадке на воду, Павла потянула на себя винтовочный спуск. И сразу же над болотом закрякали утками команды, и невнятно защелкали выстрелы. Через полминуты пулеметное прикрытие и часть зенитчиков немцев, уже не шевелясь, раскинулись на своих постах. А отделение польских погранцов, словно сказочные водяные, обтекая болотной жижей, уже неслось к оставшимся номерам для завершения этого дела. Но лишь, когда зазвучала приглушенная польская ругань и в ход пошли штыки и приклады, кто-то из швабов сообразил что к чему. Его предсмертная жертвенная очередь из «Флака» оборвалась далеко в стороне от приводнившегося у самой переправы «брандера». Павла тут же бросила быстрый взгляд на свое безумное детище...

   «Ай, маладца мичман! В самую переправу, прямо как на пожарке в ванную въехал. Красава! Ну давай же ты... А?? Ну, где оно?!! Ну, чего ж так долго не взрывается-то этот «пепелац»?! Ладно! Хрен с ним! Никуда не денется, рванет он с задержкой, да и тьфу на него! Матросики в своих «намордниках» за эти секунды хоть еще немного подальше уплыть успеют...».

   И не дожидаясь громового всплеска с реки, рука новоиспеченного комбата выпустила белую ракету в сторону замерших от неожиданности вражеских машин и «коробок». Было понятно, что еще несколько секунд, и башни ближайших к болоту панцерных «двоек» быстро развернутся, и очередями своих «эрликонов» поделят на бесконечность, плохо различимую, но вполне уже осознанную немцами болотную опасность.

   Грохот с реки на мгновение заложил уши, и сразу за ним душераздирающим воем гибнущего в пожаре ишака, в хмурое вислинское небо ушли парами и по одной девять тяжелых, оперенных огнем сигар. Две из них смачно подняли титанические водяные столбы чуть в стороне от разорванных взрывом «брандера», и дрейфующих вдоль берега остатках переправы. Остальные «гостинцы» упали почти правильно. Пара рядом стоящих танков, между которыми только что рванула трехсоткилограммовая ракетная боеголовка, смялись в гармошку и завалились на бок. Еще три ракеты накрыли успевшие переправиться автомашины и пробили своими тяжелыми осколками броню еще нескольких танков. Прямых попаданий не было. Куда упали остальные «горячие комсомольские приветы» пока было не ясно...

   Павла огляделась. Вот между кустами замелькали невысокие борта выдвинувшихся на рубеж атаки понтонов. А поверх ипровизированных брустверов из мешков с землей, грозно зашевелились замотанные лохматыми защитного цвета тряпками стволы «Гочкисов» и ручняков...

   - Батальон! К бою!!!

   - Минометам и пулемета-ам. ОГОНЬ!!!

   Проорав голосом Кинг-Конга эту команду и продублировав ее второй ракетой, Павла сама понеслась к захваченным у врага зениткам. Сейчас ее «паства», себя не помня, лупила из всех стволов по всему более-менее шевелившемуся на плацдарме. Команд комбата и плутоновых уже никто не слышал, и способность воспринимать новые вводные к ним должна была вернуться только после следующей сигнальной ракеты. Но время запуска той ракеты еще не пришло. Поэтому самым толковым, что можно было сделать комбату ракетных-диверсантов, это вместе с захватившими зенитки пограничниками, причесать все вокруг до чего удастся дотянуться 20-тимиллиметровыми снарядами. А на противоположный берег реки сейчас обрушились в атаке шесть висевших в районе ожидания еще недавно бывших германскими пикировщиков. А вот сейчас крылья этих «Штук» украшали краснобелые квадраты опознавательных знаков Сил Поветжных. Авангардный бой на висло-модлинском направлении уже разгорелся не на шутку...

***

   Эдвард протер глаза и осмотрел себя в зеркале. Его обычно молодцеватое лицо, сегодня выглядело сильно постаревшим. Да и были к тому причины. Варшава едва держалась. Из столицы уже пришлось убрать большую часть авиации, остался только дивизион «Пулавчаков». А швабы уже готовились взять город в клещи и, не спеша, выкатывали на огневые позиции тяжелую артиллерию. И это значит, что через несколько дней Варшава падет. Долго ли после ее падения продержатся Модлин, Львов и прочие оставшиеся твердыни, оставалось лишь гадать. Пока маршал умывался и застегивал ворот своего позвякивающего орденами мундира, на столе появился завтрак, а адъютант сообщил, что генерал Стахевич скоро явится для доклада.

   Когда принесенный из Брестского ресторана завтрак был доеден, а кофе допит, начальник штаба действительно появился перед главкомом. По сравнению со вчерашним днем лицо Стахевича выглядело слегка просветлевшим...

   - Есть новости, Вацлав?

   - Да, пан маршал. Нашими передовыми частями разгромлен авангард фон Клюге, а сама его армия была вынуждена отступить от реки на тридцать километров.

   - Я хочу знать подробности!

   - Слушаюсь! Сразу же после атаки переправ через Вислу, и атаки прибрежных группировок швабов нашими мобильными резервами, войска модлинской группировки под командованием генерала... прорвали окружение и нанесли фланговый по лишь частично развернутой в боевые порядки 4-й армии фон Клюге. Примерно в это же время успевший переправиться авангард немцев под командованием генерала Гудериана, дезорганизованный у разбитых понтонных мостов ударом десантников и штурмовых частей «Летництва», был атакован оперативной группой «Модлин», и фактически сброшен в реку. Не берегу Вислы силы двух наших войсковых группировок вошли в соприкосновение своими передовыми частями...

   - Вы уверены в этом?!

   - Точно так, пан маршал.

   - Каковы потери швабов?

   - Пока можно с осторожностью говорить о паре тысяч живой силы, шести десятках орудий, около полусотни танков, и почти сотне автомашин.

   - Генерал, как вы думаете, бригадир Абрахам смог бы собрав все имеющиеся в районе силы, и продолжить уничтожение 4-й армии?

   - Одной своей группой вряд ли. При помощи части сил модлинского гарнизона и недопущении высокой активности Люфтваффе, а также при помощи маневром со стороны оставшихся частей армии «Познань», это стало бы возможным.

   - Хорошо! Готовьте приказ. Армиям «Познань» и «Поможже» ускоренными маршами выходить из окружения двумя группами прорыва. Одна под командованием генерала Бортновского на Варшаву, вторая под командованием генерала Кутшебы на Модлин. Распределение войск между группами остается за Кутшебой. Дополнительными задачами группы прорыва генерала Бортновского становится фланговый удар с юго-востока по атакующим Варшаву частям Вермахта. Я жду его предложений через четыре часа. Для генерала Кутшебы основной задачей ставится полное уничтожение 4-й армии фон Клюге, и выход на оперативный простор для создания фланговой угрозы недобитым 8-й и 10-й армиям немцев.

   - Детальный приказ по армиям будет готов через час, пан маршал.

   - Угум.

   - Пан маршал?

   - Что? А, да. Первый список на награждение наиболее отличившихся, в операции против 4-й армии, я жду от вас к вечеру. Кстати! А как там показали себя эти американские новинки?

   - Спектакль над переправой отменно удался. Под его прикрытием, атакой «воздушного брандера» был разрушен главный понтонный мост и поврежден соседний. Удар ракетами также оказался вполне успешным. По докладам, поступившим от бригадира Абрахамса, когда через полтора часа после удара десантников оперативная группа «Модлин» нанесла свой удар, сопротивление швабского авангарда было очень вялым. В плен было взято около батальона и несколько десятков единиц техники. Но это лишь предварительные данные.

   - Великолепно...

   - Кстати, пан маршал. А что вы прикажете насчет собранных трофеев?

   - Что? Из трофейной автобронетехники и из оставшихся кавалерийских частей армии «Познань» необходимо быстро сформировать ударную конно-механизированную дивизию. Очень скоро она нам сильно пригодится... Гм... Да, пожалуй...

   Начальник штаба вгляделся в лицо маршала и с радостью заметил, что в его усталых глазах снова зажегся огонь азартного интереса. Война продолжалась, и почти неминуемое позорное поражение от тевтонских ратей временно отодвинулось во времени, а надежда на победу снова возродилась. Вот только в бегло просмотренных генералом вчерашних газетах, ничего не было о бомбардировках Берлина, и переходе границ Третьего Рейха британцами и французами. Более того несколько газет, доставленных группой снабжения «Сражающейся Европы» перепечатали острую сатирическую статью неизвестного автора «Кто тут кому союзник?». В этой статье с большой иронией оценивались ожидаемые от британских и французских союзников Польши усилия по защите жертвы от агрессора. Там даже звучали слова, что все это задумано лордом Чамберленом для того, чтобы столкнуть Сталина и Гитлера лбами во славу банкирских интересов. Там же высказывалось большое сомнение, что Сталин станет играть, под чью бы то ни было дудку. И хотя от этого фельетона отдавало «махровой бульварщиной», но самообладание генерала Стахевича оказалось поколеблено. В рассуждениях того писаки особых противоречий выявить он не смог...

***

   В «Венской кофейне» очередное неформальное совещание командования «Сражающейся Европы» проходило в обстановке бурного обмена новостями.

  - Ну как там, в Шербуре? И как там наш Костя?

  - Друзья мои, все довольно сложно... Розанов пытался сформировать отдельный истребительный полк из испытателей. Пока на «Моран-Солнье-406», а с появлением серийных «Девуатинов-520» уже на них. У Кости хорошие связи, поэтому снизу он не полез, а вышел на уровень командования и даже получил поддержку начштаба ВВС. Но вот министр авиации встал глыбой.

  - Да уж, «Скряга Ги» в особой прозорливости пока не замечен.

  - Представьте себе, он считает, что лучше много отдельных эскадрилий новейших машин на разных фронтах, чем целый полк в резерве... В общем правительство колеблется, какую сторону выбрать, а меж тем дело зависло не начавшись...

  - Чего же еще ждать от этих бюрократов?

  - Кстати, маршал Келлер, пока запретил налеты на города и крупные военные объекты Рейха и это несмотря на то, что все сроки выступления в защиту Польши уже прошли...

  - Канальи! Они там, в Париже, доиграются, что Люфтваффе разобьет по частям авиацию союзников. Геринг начнет отсюда, а когда у поляков просто кончатся самолеты, он стукнет уже по Республике, и смешает с помоями их раздробленные силы. Вот тогда-то эти «умники» начнут метаться, и в спешке воплощать идеи Кости, но будет уже поздно!

  - Эдуар не заводись! Остынь. Пока мы здесь воюем, они будут с умным видом колебаться и считать, что все-то у них под контролем. А вот когда Польша падет, в их головах слегка просветлеет.

  - А я слышал новости, что все не так уж плохо. Говорят, вы чувствительно накостыляли швабам на Бзуре?

  - Да Людвик, война становится все более жестокой. За те дни, что тебя не было, сбили четверых, еще двое сейчас в лазарете с ранениями. А у Моровского в «Соколе», представь себе, потерян всего один пилот «брандера» Раджакич, и еще ранено трое.

  - Я слышал, тот польский моряк пожертвовал собой?

  - Нет, свою пулю он получил уже в воде. Адам рассказывал, что когда его вытащили на берег, он был еще жив...

  - Да-а. Ну, а как там сам наш «Сокол Поможжя»? Все блистает?

  - А-а, лучше не спрашивай.

  - Что такое?!

  - Ходят слухи, что его вскоре совсем разжалуют.

  - Но за что?!

  - За его традиционное неуважение к старшим по званию. Ян расскажи Людвику.

  - Когда его батальон десантников ракетами и стрельбой разнес в щепки переправы, и ввязался в бой с авангардом немцев, они там все должны были лечь. Немцев было впятеро больше, да еще с танками и орудиями...

  - Адам заранее знал об их численном перевесе?

  - Представь себе, знал, но его это не остановило. Моровский мало того, что выполнил боевую задачу, потеряв всего семерых. Соединившись с уланами, они сбросили остатки авангарда в реку, и организовали паромную переправу на другой берег южнее. А потом еще целый день отбивали атаки швабов там, пока генерал Томме сверлил фон Клюге спину.

  - За такое не наказывают!

  - Не спеши, Людвик. Потом Адама слегка зацепили, и генерал Зайоц приказал ему по радио, передать батальон под командование одного из офицеров армии «Лодзь». Адам выполнил приказ. Но при этом он прилюдно попросил от того майора честное шляхетское слово, что тот не бросит его парней в штыковую атаку, к которой они не готовы. И еще чтоб позволил им самим строить укрепления и планировать маневр. А вечером наш «Сорви Голова» уже перемотанный бинтами прилетел на «Шторхе» забрать раненых и узнал. Что майор, оказывается, не сдержал обещание, из-за чего погибло три десятка десантников. Наш «янки» за словом в карман не полез, и тут же предъявил ему обвинение, и даже потребовал сатисфакции.

  - Любой честный офицер поступил бы также!

  - Все так, но тот, к сожалению, оказался любимчиком генерала Томме, и вдобавок доложил о «недостойном поведении» Моровского начальнику штаба армии.

  - И что же дальше?!

  - Дальше? Моровского снова отозвал в штаб генерал Зайоц... И при этом окончательно запретил ему летать и ходить в десантные рейды, оставив его при себе. Видно, это-то и стало для него последней каплей...

  - Да моншер. Счастье, что уже два дня держится почти не летная погода, и что на задания отправляют только разведчиков, а то Адама признали бы дезертиром.

  - Мда-а. Неужели, все настолько серьезно?

  - Трудно сказать. Посыльные из штаба за ним приезжали уже много раз. Но сначала он отговорился запретом врача, а потом и вовсе перестал к ним выходить. Вчера вместе с группой ребят из 3-ей чешской эскадрильи Адам устроил попойку, и потом задирался с военным патрулём. Дело дошло до потасовки. Я подоспел к концу этой битвы и лишь заметил, как ловко он дерется ногами. Притом, что сам на ногах еле-еле держится...

  - Угу. Настоящий саватер. Набил физиономию вахмистру, и паре капралов, а наши ребята не дали последним взяться за оружие. Потом все сидели в Кафе, и как раз туда за ним и прислали военную полицию...

  - Все-таки он попал под арест?

  - Вот еще! Обозвал их тыловыми крысами, и выкинул весь наряд через окно. А потом собрал наших чехов и своих «янки» посадил в добытые где-то автобусы, и поехал в гости в чешский батальон подполковника Свободы, вчера прибывший во Львов. А там он говорят, пел какой-то английский реквием погибшим пилотам и солдатам, да так что у народа слезы текли. Вот только со стола упал... Потом уже без него они всю ночь орали разные песни. Раз пять звучал чешский вариант марша «Соколы». А американцы отвечали своими «Янки Дудль» и «Вступай в Авиацию».

  - А сейчас-то где наше чудо?

  - Сейчас он спит с какой-то красоткой, а все офицеры «Европы» предупреждены, что на все вопросы посыльных и военной жандармерии отвечаем, что он «только что здесь был, но куда-то ушел».

  - Ладно, с Моровским все понятно. Его пока лучше просто не трогать. Либо это пройдет само, либо улетит во Францию, готовить пополнение. А вот что там с русскими? Розанов рассказывал, будто бы те заключили секретное соглашение с Республикой о предоставлении одного аэродрома на Украине.

  - Мы тоже заключили с ними соглашение «Сражающейся Европы» о беспрепятственном пролете наших машин на тот арендованный Францией аэродром, и о взаимном нейтралитете. В общем никто ни на кого не нападает. Ни мы на русских, ни они на нас.

  - Кстати, русские намекнули нам о своем нежелании оставлять немцам оккуппированные поляками украинские и белорусские территории за Линией Керзона. Поэтому если боши начнут побеждать, безучастными они не останутся. Расскажи ему о своем приключении, Ян.

  - Позавчера я слетал к ним в гости на трех PWS вместе с Сэмом Бреннэром и Дестальяком. От границы нас сопровождало звено их И-16, но враждебности они не выказывали.

  - Вот это да! И каково было там у большевиков?

  - Да, в общем-то, ничего особенного. Нас даже заправили в обратный путь. Ну, а все остальное... Полоса там травяная, фактически обычное скошенное поле. В сезон дождей летать с нее будет невозможно, но посадке это помехой не станет. Над деревянной контрольной вышкой реет знамя Республики, охрана аэродрома и обслуживание смешанное. Половина хозяева, половина гости. Только зенитчики и администрация поголовно французы. На мой взгляд, иметь вот такой запасной аэродром в полутора сотнях километров, гораздо надежнее, чем надеяться на великодушие румынов...

  - Не очень-то мне нравится это большевистское заявление «о возврате территорий». Хотя если задуматься, Польша тоже прикарманила чужое год назад, и многие наши соотечественники им этого до сих пор не простили. С этой точки зрения действия Советов столь же законны...

  - Друзья! Пусть политикой занимаются дипломаты. Мы с вами защищаем свободу европейских народов. Если бы «Европа» была создана год назад, то мы защищали бы Чехию.

  - А Моровского все же пора будить. Сходи к нему Людвик, передай привет от Розанова. Может, хоть это его успокоит...

  - А вы готовьтесь прийти мне на помощь, если он вновь начнет махать ногами...

   Майор Будин задумчиво остановился у двери в гостиничный номер. За дверью была тишина...

***

   Никто не видел падения в Вислу большого венка из хвои и цветов, только что сброшенного из люка транспортника. Люди на аэродроме, просто молча, замерли, вслушиваясь в глухие слова командира дивизиона. Лишь поручник Терновский вполголоса переводил речь напарника американским пилотам. И хотя сам Анджей считал все это ненужными для выполнения задания позерством и театрализацией, но во время той минуты молчания, даже он замер, глядя куда-то вдаль. Минута молчания завершилась, и голос Моровского снова зазвучал из динамика.

   - Вас помнят, друзья... Вас помнит тот, кто крылом к крылу сражался с вами над Польшей, Пруссией, и Померанией. И тот, кто топил врага в Висле и Бзуре. Вас помнит и тот, кто прикрытый вами, шел в штыковые, или яростно отбивал вражеские атаки последними патронами и гранатами... Вас помнят Польша, Чехия, Франция и Америка... Вас не забудут...

   - Прощайте друзья... Мсье подполковник, левый вираж, идем на Львов. Домой...

   - Так ест, пан капитан.

   Пока летели обратно, оба молчали. Француз из деликатности, а Павла от странного оцепенения. Да, сегодня ей хотелось почтить память погибших, хотя после мировой войны это было бы, наверное, правильнее. Люди ведь будут массово гибнуть еще очень долго, и слишком многое еще успеет забыться. А еще она вспоминала последние безумные дни. Бой на Висле. Невидящие глаза убитого моряка. Огонь из германской зенитки по танкам. И всюду раненные, раненные. Как же их было много!

   А потом был тот безумный «театр» якобы обиженного и перегоревшего на службе добровольца. Братание с чехами батальона Людвика Свободы. Под ненавязчивую антирекламу предательства Польши британскими союзниками, и под звуки на ходу ею переделанного «Гимна восходящему солнцу». Лукавое представление нужное ей для объяснения впоследствии, свое согласия на сотрудничество с немцами. Вот только, те глупые пьяные выходки, и заваливание в койку пары польских девиц, сильно портили настроение. Словно в грязи искупалась! По счастью, удавалось напоить тех вольнонаемных красавиц до «состояния полного невосприятия действительности». И хотя честь старого коммуниста не пострадала, но приходу майора Будина Павла даже обрадовалась. Наконец-то можно было завершить ту комедию.

   По возвращении «Электры» на аэродром, Павла заметила стоящую у блиндажа группу польских офицеров. Единственными знакомыми в той группе, оказались генерал Зайоц и полковник Стахон. Корнильон-Молинье сменил свой летный шлем на фуражку, и первым подошел к ним для доклада, но взгляд выслушивающего его командующего «Летництва» в этот момент сверлил глазами лицо недавнего бузотера...

   «Ну и что ты на мне цветы ищешь, пан Заяц? Цветы-то уже все в Висле остались. Хочешь меня разжаловать? Да на здоровье. Погляжу я, как после этого изменятся твои отношения с «Европой» и прочими волонтерами. Как не крути, а Моровский себе имя сделал. Да и результаты, какие-никакие, а все же имеются. Вон, те же Гудериан с фон Клюге, теперь уже не так резво своими карьерами взлетят. Глядишь, и во Франции будет их место где-нибудь во втором эшелоне. А это все дни, недели, а может даже и месяцы отсрочки планов «мохноусого». Да и Геринг теперь семь раз отмерит, прежде чем всякие там «Битвы за Британию» устраивать. А непобежденная Британия на своем острове это вам тоже не хрен собачий. Это сила. И как бы ни старался Гесс, не должно у них с Адольфом альянсу выйти. Зря я, что ли через свою агентуру в европейские газеты статейки пописываю... А если все это уже вот так, то на токарном станке мне это капитанство вертелось!».

   - Пан капитан подойдите!

   - Слушаюсь, пан генерал. Командир воздушного дивизиона «Сокол» Капитан Моровский, прибыл по вашему приказу...

   - Как ваши раны?

   - Я вполне здоров. Благодарю вас, пан генерал.

   - Угум... Капитан, а почему это вы нарушили мой прямой запрет на участие в полетах?

   - Ваш запрет не нарушен, пан генерал. Сейчас я летал пассажиром, и лишь для исполнения последнего долга перед погибшими...

   Генерал Зайоц переглянулся с полковником Стахоном, и негромко уточнил.

   - Большие у нас потери, Болеслав?

   - Армейские потери огромны, но точные цифры штабу Сил Поветжных пока неизвестны. А наше «Летництво» только за последнюю неделю потеряло около двух с половиной десятков авиаторов. Это не считая полусотни погибших десантников.

   - Хм. Ну что ж, пан капитан. Память погибших вы почтили и вполне достойно... Командование «Летництва» понимает ваши чувства. Но что вы намерены делать дальше?

   - Конечно же, драться с врагом, пан генерал. А еще выполнять ваш новый приказ по поводу испытаний нового оружия. Вы ведь получили мой рапорт?

   - Все три ваши рапорта нами изучены. О вашем рапорте в отношении майора Кованьского мы еще отдельно побеседуем. Но давайте ка вернемся к вопросу, описанному в вашем последнем рапорте, и в присланном вами учебном фильме. Кстати, а когда вы успели опробовать полет с отцеплением того спортивного RWD-10 от «Зубра»?

   - За день до моего участия в Висленской наземно-десантной операции.

   - И каково вам было приземляться с выключенным мотором на одну подфюзеляжную лыжу?

   - Не сложнее, чем садиться на колеса, пан генерал...

   «Знал бы ты пан летный атаман, сколько крови у меня этот «сноуборд» и фиксатор винта выпили, прежде чем все нормально заработало. Сколько я тогда с креплениями сцепки, пилонами стартовых ракет, и с амортизацией этой дурацкой лыжи намучалась... Но сейчас уже не время мне тебе в жилетку плакаться. А потому насладись моим хвастливым докладом. И вот такую наживку, твои челюсти точно не отпустят. Вон у Стахона уже и глаза заблестели...».

   - То есть вы предлагаете цеплять этого «бесколесного мотылька» к двухмоторным бомбардировщикам, для использования их самих в качестве заряженных взрывчаткой «брандеров»?

   - Именно так. Как вы уже видели в том фильме. При пикировании сцепки самолетов с высоты четырех километров, тот, как вы выразились, «мотылек», легко отстыковывается и уходит в сторону от падающего «брандера» для контроля. На участке вывода в пикирование пилот уже покинул кабину «бомбовца», и сидит в кабине RWD, лишь управляя углом пикирования сцепки. При этом сам пилот готов за пару секунд отсоединить свой RWD от «брандера», и сразу же с безопасного расстояния приступить к фотосъемке результатов удара.

   - Мда-а. А не проще ли пилоту выпрыгнуть из брандера с парашютом?

   - Ммм... Проще выпрыгнуть, и проще погибнуть. Особенно если это происходит где-нибудь над тыловым транспортным узлом противника. Ну, скажем, тем же Краковом, а может, где-нибудь в Австрии или Силезии. Ведь сейчас на врага в первую очередь работает логистика. Подвоз снарядов, патронов и прочего военного имущества. А всего пятью ударами наших «Центавров» можно сразу нарушить недельные планы транспортных перевозок тевтонцев. К тому же, вернувшиеся на базу пилоты на RWD, сразу же доложат о результатах налета...

   - Да где ж вы возьмете столько «бомбовцов»?!

   - Я знаю, панове, что самолетов у нас мало, и что расходовать их вот таким практически варварским способом имеет смысл только для экстренных нужд. Вроде того случая с переправой. И именно поэтому я и считаю, что такой козырь нужно держать в запасе. Просто как важный резерв на крайний случай.

   - А какова крейсерская скорость всей вашей сцепки?

   - Если мы берем за основу «Зубры», то свыше двухсот двадцати разогнаться будет сложно. А вот на «Хейнкеле-111» триста километров не проблема. И примерно с такой же скоростью сможет летать отцепившийся RWD с одной подфюзеляжной лыжей. С его временем виража в 12 секунд он перевиражит любого «мессера» и спокойно уйдет себе домой. Если конечно, его не перехватят еще до цели...

   - Может, стоит вооружить эту авиетку?

   - Нет, пан полковник. Не стоит тратить на это время и силы. Сейчас этот учебный высокоплан может легко уйти от противника именно за счет малого веса (всего-то 400кг) и хорошей маневренности. Фотопулемет на правом борту, чтобы на вираже снять на пленку последствия удара и единственное, что ему нужно.

   - И все же, удар всего одной тонны двухсот килограммов взрывчатки по паре эшелонов не будет таким уж и сильным. Примерно как один вылет того же «Хейнкеля-111».

   - Пан подполковник, вы правы. Однако в случае использования в «Центавре» самого «Хейнкеля» в качестве «брандера», боевая начинка может составить уже до трех тонн на не очень большие расстояния. Три «Центавра» соответственно дадут почти десять тонн. И вряд ли каждый из тех оставшихся трофеев сумеет прожить дольше нескольких боевых вылетов. Люфтваффе очень скоро соберет свои силы для ответа. Вот поэтому в какой-то момент подобный размен станет для «Летництва» довольно выгодным...

   «Чешите, чешите свое «репки», панове ахвицеры и ты, пан генерал. Знаю я, какие такие мысли у вас там крутятся. Да я бы и сама, с огромным удовольствием по Берлинским промзонам, с такой вот «инспекцией» прогулялась бы. Да нельзя нам с Андрюшей. Нельзя! Есть у нас другое не менее важное дело. Не имеем мы пока права становиться Личными врагами Фюрера. А вот вашим хлопакам я дарю эту «крокозябу» и даже летать на ней научу...».

   - Ну, если так, тогда, пожалуй...

   - Пан, генерал я уже начал обучение группы «безлошадных» пилотов, из числа тех, у кого погибли семьи... Думаю, они лучше других бы справились с вот такими «миссиями возмездия». Прошу вас утвердить эту задачу в качестве дополнения к моим штабным обязанностям.

   - Хорошо, пан капитан, с этим разберемся позже. А сейчас вас ждут репортеры на аэродроме Гутники. Наденьте все ваши награды. И будьте там, через час, вместе с поручником Терновским.

   - Так ест, пан генерал.

   «Пора бы нам уже всю эту комедию заканчивать, вот только нельзя нам сразу к «фрицам» вдвоем валиться. Сегодня уже восемнадцатое, а наши все еще границу не перешли. Нельзя нам допустить, чтобы, когда все там начнется, с «европейцами» перестрелки случились. Нейтралитет «Европы» нам до зарезу нужен...».

***

   Из-за неотложных дел встреча с журналистами была отложена еще на полтора часа. Впрочем, мистера Гали это как раз и не касалось. Уж он-то, позвякивая своими орденами, шнырял по аэродрому дивизиона практически свободно. Кроме того, вместо выматывающих душу интервью, чикагский итальянец практиковал дружескую пикировку с пилотами и техниками, и такая стратегия приносила свои плоды. Чужим он среди «Сокольских» и «Европейских» уже давно не был. А запас его набросков, фотографий и впечатлений неуклонно рос. Вот и сегодня после возвращения командира французской авиабригады и Моровского, сразу после беседы с генералом Зайоцем, ему повезло с очередными штрихами к будущему эпосу...

  - Эй, панове! А это, кто такие?!

  - Хлопаки гляньте, французы зуавов к нам прислали!!

  - Ну, дела-а... Теперь швабы сами от страха разбегутся!

  - Точно! Да еще и штаны обмочат, увидев вот такой ужас в прицеле!

  - Ха! Только если их швабский мозг совсем не откажет в бою, а то им даже парашюты не помогут!

   Но неожиданное веселье вдруг закончилось, не успев даже толком начаться. Громовой голос капитана тут же заставил юмористов вытянуться «по стойке смирно».

  - А, кому это тут стало весело, панове авиаторы?!

  - Может, вам нечем заняться? А? Или у нас тут война уже кончилась?

  - Пан Гусак, определите ка двух «наиболее веселых» в помощь к оружейникам на подвеску бомб...

  - Слушаюсь, пан капитан...

  - А ну ка разойдись! Домман и Модрах, а ну ка за мной идите! Сейчас я найду вам дело, бездельники...

   Взгляд командира дивизиона, проводив начальника штаба, скользнул по вновь прибывшим, и Павла удивленно присвистнула.

  - Бенджамин?

  - Подтверждаю сэр! Первый лейтенант Бенджамин Дэвис и сержант Майкл Дорн, получив длительный отпуск для поправки расшатанного здоровья, прибыли из Армии Соединенных Штатов к вам в авиагруппу «Сокол»... Правда, без приглашения. Сэр.

   Из-за спины послышалось чье-то негромкое ворчание.

  - Тут они свое здоровье замечательно поправят... Никогда больше болеть не будут.

  - Ну ка, брысь! Поручник Бреннэр, найди и этим занятие.

  - Так ест, пан капитан. Сэр.

   Павла задумчиво повернулась к «гарлемскому пополнению», сбоку нетерпеливо бил копытом Терновский. Его все эти задержки только раздражали. В глазах черного лейтенанта была решимость и надежда...

  - Тут многие без приглашения. Мы с поручником Терновским, кстати тоже. И все же хотелось бы узнать о причинах этого вашего решения. Поведаете нам, лейтенант?

  - Думаю, вы уже догадались, капитан сэр, что первой причиной стала та наша беседа в Чикагском университете. Полагаю, вы на сегодняшний день единственный белый командир авиачасти, способный выпустить нас с Дорном в небо на боевом самолете...

  - Понятно. Ну, а вторая причина, какая?

  - Гм... Дело в том, что мы с сержантом налетали в частной авиашколе по двадцать часов, и очень хотим здесь получить серьезный боевой и летный опыт...

  - Хм. Мдя-я... Ну, а что бы на это сказал, полковник мистер Дэвис старший?

  - Я показал отцу подшивку газет со статьями мистера Гали о «Янки над Польшей и Пруссией», и он сдался... хоть и не сразу. Сэр.

  - Понятно. Ну что ж, признаю ваши причины в целом достаточными для столь дальнего путешествия. Мою помощь и помощь нового командира дивизиона поручника Терновского вы, безусловно, получите. Пан Терновский, определите пока обоих новичков воздушными стрелками в звено «Штук». А между боевыми вылетами пусть их Бреннэр, или кто-нибудь другой такой же опытный, погоняют на Р-26, и PWS на пилотаж. Все-таки лишний резерв пилотов нам бы не помешал.

  - Слушаюсь, пан капитан... Так, мы едем?

  - Да едем-едем... Еще пару минут, Анджей. Ну, вы довольны, джентльмены?

  - Еще бы, сэр!

  - Да, сэр! Вполне!

  - Ну, вот и отлично! Идите сейчас вон к тому однорукому капитану, и скажите ему кодовое слово «квартира». Временное жилье вам определят, а в восемь вечера доложитесь поручнику Терновскому о своем прибытии на службу. Вам все ясно, джентльмены?

  - Да, сэр!

  - В Польской авиации отвечают - «так ест!». Ну, ступайте, вам нужно отдохнуть с дороги.

  - Так ест, пан капитан!

  - Ступайте-ступайте...

   Через несколько минут машина, пискнув клаксоном у шлагбаума, унесла орденоносное дивизионное начальство в сторону Львова. К этому времени «гиперсмуглолицые» новобранцы, сконфуженно, осваивали общение с польским инвалидом, при помощи своей природной общительности, жестов и американо-польского разговорника...

***

   При шофере беседа не клеилась. Анджей опять недовольно пыхтел, едва сдерживая свои очередные острые вопросы. Павла ограничилась лишь парой наказов заместителю по подготовке группы пилотов-перегонщиков на «Харрикейны». Перед отъездом с аэродрома ей удалось шепнуть Терновскому, что в ту группу обязательно нужно включить хотя бы пару прикомандированных к дивизиону советских разведчиков. Так сказать для закрепления у бриттов их антигерманской репутации на будущее... По информации, полученной от полковника Стахона, командованию «Сил Поветжных», наконец, удалось раскачать британцев на воздушную отправку закупленной авиатехники. Вот только времени на все это оставалось все меньше и меньше, и вдобавок никто из пилотов не имел опыта пилотирования этих аппаратов. Французы, конечно, брались добросить до восточной Англии своими транспортниками две группы по шесть пилотов, но вот обратный «бросок» должен был оказаться не менее рискованным, чем тот перелет с «Беарна». А ведь группе перегонщиков, перед взлетом с «Корейджеса» еще предстояло всего за день-два потренироваться во взлете-посадке на Британской авиабазе... За этими размышлениями дорога пролетела незаметно.

   Перед въездом в город была пробка. Как удалось узнать от пробегающего мимо подофицера, несколько минут назад завершился налет германских пикировщиков прикрытых словацкими бипланами «Авиа». Одна из «словацких этажерок» сбитая меткой очередью дежурного звена французов из «Сражающейся Европы» до сих пор дымилась рядом с разбитой колонной. Впереди пожарные вместе с жолнежами тушили и растаскивали груду покореженных грузовиков и телег. В этот момент к командующему этим процессом саперному офицеру подошел одетый в форму военврача старичок с торчащим над аккуратной бородкой вполне себе семитским носом. С ним за руку шел опрятно одетый подросток...

  - Звиняйте, пан поручник, могу ли я проследовать дальше во Львов?

  - Вы что же не видите, пан доктор, что дорога тут совсем забита?! Если уж так не терпится, то езжайте себе в объезд через брод. Но имейте в виду, что брички и телеги там не пройдут.

  - Тогда мы, пожалуй, пойдем пешком, нас пропустят?

  - Как угодно. Хотя, вам с мальчиком можно было договориться с водителями какой-нибудь из вот этих машин.

  - Благодарю вас, поручник. Но вряд ли нас кто-нибудь согласится взять.

  - Я соглашусь. В нашей машине есть два места. Анджей пересядь, пожалуйста, к водителю.

  - Не забывай Адам. Мы торопимся...

  - Они тоже. Не правда ли пан доктор?

  - Да, пан капитан. С благодарностью принимаю вашу помощь. Честь имею. Военврач Корчак.

  - Капитан Моровский, честь имею.

   Машина неуклюже развернулась и свернула влево на грунтовку. У брода пришлось постоять, но вскоре и этот участок остался позади. Доктор с любопытством приглядывался к задумчивому соседу офицеру, поверх головы сидящего посредине парнишки.

  - Простите, пан капитан. Вы, случайно, не тот ли Моровский, который пилот и командир полка «Сокол»?

  - Допустим. Только не полка, а только дивизиона. Вам это так важно, знать, уважаемый пан?

  - Простите, я просто многое про вас слышал. Даже была мысль написать про вас рассказ.

  - Так вы что же, еще и журналист?

  - Нет, я скорее воспитатель...

  «Странный дядька. Явно семитских кровей, и вдруг военврач. Хотя вот таких-то «выкрестов» в начале века вроде полно было. И фамилия у него польская Корчак. Хм. Прямо как у автора детских книжек. Как там оно звучало? Э-э... «Король Матиуш I». Гм. Мдя-я...

- «Дуб ты Василий Иваныч.

- Да Петька, крепкий я крепкий...».

Совсем я с горя мозги-то пропила. Уже исторических личностей узнавать перестала. Мгм...».

   - А вы, наверное, пан Януш Корчак, который воспитатель в Варшавском «Доме Сирот» и по совместительству детский писатель?

  - Вот как, оказывается, мы с вами знакомы? Гм. А писатель я, действительно, только по совместительству. Слишком уж дел много. Время сейчас, знаете ли, такое, что редко писать удается. А что вы читали?

  - Звиняйте, пан Корчак, не припомню. Что-то про маленького короля мне кто-то из знакомых рассказывал.

  - Хм странно. Я только начал «Короля Матиуша», и его пока мало кто знает. А кто ваш знакомый?

  - Простите, пан доктор, а куда вы направляетесь?

  - Да вот Юзефа везу к его родителям во Львов. Меня еще ждут в «Народной школе» на углу Зигмунтовской, и Городоцкой улиц. Хотя мне-то самому и неправильно было отлучаться из «Дома». Как там сейчас мои ребятки в Варшаве? Все эти проклятые бомбежки... Такая глупость!

  - А как же вы прорвались из Варшавы, пан Корчак?

  - Да вместе с первой эвакуационной колонной. Генерал Бортновский как раз позавчера прорвался в Варшаву с войсками. А генерал Чума, командующий обороной Варшавы, разрешил гражданским организованно покидать город через прорыв, чтобы войскам оборонять Варшаву до самого конца. Но если б не дела, то я бы, ни за что не поехал во Львов, у нас там, в «Доме Сирот», занятия вести некому...

  - Угу. Понятно. То есть вам известно, что город вскоре станет «Польским Верденом», но вас это вовсе не смущает.

  - Простите?

  - Я спрашиваю, почему ж вы тогда, зная, что город в осаде и, что это возможно последний шанс спасти ваших детей... Почему вы не вывезли вместе с этим мальчиком всех своих воспитанников?

  - Всех?! Да столько детей невозможно вывезти даже за месяц! Что вы пан капитан, это смешно...

  - Смешно?! Невозможно?! Нет такого слова «невозможно». А смеяться вы точно поспешили. Вы могли бы сформировать колонну из крестьянских подвод, и под развернутыми флагами «Красного Креста» вывести из Варшавы всех, пока коридор еще не перекрыт тевтонцами. Или вы считаете, что этот путь будет свободен вечно?!

  - Хм... Вы зря так горячитесь, пан капитан. Даже если германцы и войдут в Варшаву, в городе ребят не ждут такие же опасности, как в предлагаемом вами исходе. А вот там от бескормицы и человеческой грубости кто-то из ребят может даже погибнуть!

  - Кто-то или все?

  - Не понимаю, вашего равнодушия!

  - Вы сейчас мне напомнили одного раввина вашего возраста. Я разговаривал с ним в Поможже. Он тоже сокрушался о том, «что же будут кушать в дороге маленькие дети» и решил остаться в Польше. И это после «хрустальной ночи», и прочих «антисемитских подвигов» нацистов в Германии!

  - Отдельные мерзавцы всегда были и всегда будут. Но настоящие-то немцы не допустят гибели детей, а во время эвакуации кто-то из них наверняка может погибнуть. Вы же видели, что только что натворили самолеты на шоссе!

  - А в Варшаве, по-вашему, дети будут в безопасности?

  - Там все же не столь опасно... А вот гибель ребенка в дороге - это трагедия!!! Но вам этого не понять, своих детей у вас нет. Вы не знаете, что такое забота о детях.

  - Трагедия?!

  «Когда в 42-м ты поведешь их стройной колонной по четыре в ваш последний путь к газовой камере Треблинки. Вот тогда случится трагедия. НАСТОЯЩАЯ ТРАГЕДИЯ. Но те, для кого ты сыграешь эту свою трагедию, того вашего «протеста невинных» не поймут, и не оценят выступления. Освобожденные волей их Фюрера от «химеры совести» они будут потешаться над глупыми евреями, и не менее глупым старым доктором. Но твое-то имя хотя бы будут помнить... После войны появятся памятники «герою Корчаку», не бросившему своих ребят перед смертью. А герою ли?! Ты мог спасти их, но вместо этого ты взошел с ними на вашу общую «Голгофу». А зачем?! Чтобы люди после войны возмущались варварскому убийству детей, чьи имена в мое время не помнил практически никто? А вот тебя... Тебя помнили... Жаль, что после смерти человека не мучает стыд. И за миллион лет ты бы не смог избавиться от стыда за то, что не спас тогда этих ребят. А не спас ты их, просто потому, что не верил в бесчеловечность фашистов...».

  - По сравнению с гибелью их всех, забиваемых словно телята на бойне... Гибель одного, это беда, и большое горе для живых. Но это не катастрофа, потому что остальные спасутся. Вырастут дети и родятся внуки, или не родятся, если кто-то решит, что им нечего бояться, и не от чего спасаться... Неужели же вы врач и воспитатель с многолетним стажем, не хотите понять, что ваша слепая вера и готовность принести себя самого в жертву, ничего здесь не решают! Совсем ничего!!!

  - Адам! Да, что с тобой?! Успокойся! Пан доктор не слушайте его. Он просто устал...

  - Нет уж, подождите, пан поручник! Вы, пан Моровский, считаете, что оставляя своих воспитанников в «Доме Сирот» в Варшаве, я обрекаю их на гибель. Но ПОЧЕМУ вы ТАК считаете?! Почему пан капитан?!!

  - Да, пан доктор. Апостола Фому вы бы сыграли замечательно...

  - А кем вы себя видите, Спасителем? И все-таки почему?

   «Бессмысленный спор. Не поверит он мне ни за что. Для него я лишь капитан, с поехавшей крышей. Евреев всегда портили их скепсис и «здравомыслие». Даже когда под ними пол проваливается, они все еще ищут какие-то резоны и вспоминают притчи из Торы. Да, это ты точно заметил, пан доктор - нет у меня своих детей, да и не будет их никогда. Вот только чужих детей и защищают эти руки...».

  - Вы знаете, что такое гетто? Не с точки зрения исторического компактного места проживания евреев. А для Адольфа Гитлера? Молчите? Так вот для него и его окружения, это лишь зоосад, или даже загон для свиней, где тех откармливают перед забоем.

  - Чтобы он не видел в этом, он не посмеет...

  - ПОСМЕЕТ!!! Посмеет. Я сам наполовину немец, и отлично знаю то, о чем сейчас говорю. Вместо «безопасного места», вы получите «место заклания». Или вас самого прельщают лавры Христа и Андрея? А, пан писатель?

  - Вы нездоровы пан капитан. Вероятно, вы и вправду просто устали от войны...

  - Когда поведете своих жертвенных агнцев в свой последний мученический «поход против жестокости», вспомните мои слова. У вас был шанс спасти этих детей, но вы им просто не воспользовались. А ваша смерть вместе с ними никогда не окупит вашего греха фарисейства. Ваших слепоты и упрямства, из-за которых и погибнут эти дети. Где вас высадить?

  - Где вам угодно, только, пожалуйста, поскорее...

  - Если вам противно мое общество, то из машины выйду я... Капрал остановите здесь на углу. Благодарю. Довезите этих панов до места назначения, и поручника до гостиницы, а потом вернитесь за мной. Анджей захвати там мой парадный китель...

  - Адам не глупи, здесь уже совсем близко...

  - Вот и езжай, а я немного пройдусь, и посижу вон в том кафе. Душно мне что-то в машине. Удачи вам пан писатель, но извиняться за свои слова я не стану...

  - Благодарю за помощь. Но право не стоило. И простите меня, если я вас обидел.

  - Бог простит, а я... Я мог только просить вас. Но просить слепого прозреть, к моему прискорбию слишком наивно...

   Расстегнув ворот кителя Павла, присела за столик, невидящим взглядом разглядывая буквы меню...

***

   ПВО дало отбой воздушной тревоги. А на аэродроме их очень нетерпеливо ждал журналистский шабаш. Вокруг стоящего там же мото-реактивного «Девуатина», как цыплята вокруг кормушки, крутились фотографы. Машина только что вернулась из ремонта, и сверкала свежим камуфляжным покрытием, белой эмблемой сокола и тринадцатью значками одержанных воздушных побед. Рядом у края летного поля прогревали свои моторы штурмовики RWD-11. Чуть в стороне свою аппаратуру настраивали две группы киношников. Павла нашла Стахона, и отвела его в сторону для короткой беседы. Полковник не возражал против заключения двухнедельного контракта с новыми волонтерами, хоть и был удивлен приезду афроамериканцев. Вылет перегонщиков «Хариккейнов» уже был согласован, поэтому изменения коснулись лишь состава группы. А вот официальную передачу дивизиона «Сокол» под командование поручника Терновского было решено провести днем позже. Наконец, заместитель командующего разрешил начать «экзекуцию».

   Первым на обед к «акулам пера» попался Терновский. Он подробно рассказывал согласованную версию их приключений в Штатах и во Франции, а Павла бездумно осматривалась, выискивая в толпе задержавшегося Гали. Вдруг ее взгляд встретился с пристальным взглядом шведского кинооператора. Сердце пропустило удар, а память подбросила аналог возникшего ощущения. Вот точно так же два месяца назад в Монголии на них с Валерой Гусакком иронично-оценивающе смотрели два диверсанта, переодетых один чекистом, а другой майором ВВС. Выражение лица этого мужчины медленно менялось. Он, по-видимому, уже понял, что объект его интереса частично разобрался в ситуации, но начинать действовать, пока не спешил. А вот Павла решила не тянуть, и шепнув прямо в ухо болтающего с американкой полковника Стахона, - «Среди репортеров диверсанты. К бою!», быстро двинулась на сближение с киношниками. Паранойя не подвела разведчика. Хотя тот, с кем они только что «играли в гляделки», стоял с обиженным лицом, по всей видимости, собираясь выкручиваться. Но его более молодой и менее опытный напарник явно задергался, и потянул руку к тяжелой сумке с оборудованием. Этого сигнала Павле хватило. Выдернутый из заранее расстегнутой кобуры «Браунинг» успел сделать пару выстрелов до того, как противник открыл огонь. Истерично завизжали женщины за спиной. Венгерскую журналистку «швед» удерживал за заломанную руку перед собой, и прикрывался ею как щитом. Отвечая огнем, он уже успел подстрелить четверых солдат охраны, и сейчас пятился к стоящему на старте самолету. Его напарник вставлял магазин в МП-38, когда пуля командира дивизиона вошла ему между глаз. Остальные «охотники» отстреливаясь, перебежками отступали к самолетной стоянке.

   Быстрый взгляд назад слегка успокоил. Сегодня Терновский не лез геройствовать, прикрывая собой американку. Во вчерашней беседе напарника с трудом удалось убедить, что первым в плен должен попасть именно Моровский. Задачей его приемника, перед тем, как его «нечаянно собьют за линией фронта», было аккуратное прикрытие советского вторжения. Сделать все возможное, чтобы захват польских аэродромов прошел с минимальной кровью, Терновский неохотно согласился. Ну, а сейчас он лишь кивнул своему командиру, неприцельно, постреливая в сторону диверсантов. Все было ясно без слов - сегодня немцы добьются успеха, но будут сами удивляться своей удаче. Протарахтела пулеметная очередь. Диверсанты отступали к вращающему винтами штурмовику. А Павла просто поймала кураж. Несколько пуль прошли впритирку к телу, но ранений она пока не чувствовала. Неистово матерясь по-немецки, одновременно перекрывая часть сектора стрельбы и диверсантам и полякам, разведчица бесстрашно рванулась в ближний бой. Пистолет был молодецки отброшен, и вместо него привычно заработали кулаки, локти и колени.

  - Где Рюдель, мерзавцы! А?!!

  - Где эта тварь?!!! Может, он сейчас за кустом, вытирает лопухом свою задницу со страху?!

  - Этот потомок предателя так боится дать мне отпор в воздухе, что от ужаса присылает убийц, разделаться со мной?! Так что ли?!

  - Так вот он я, Пешке! Попробуйте меня убить! Стреляйте же свиньи!

  - Запомните трусы! Я швед по месту рождения!

  - Погибнув в бою, я лишь завоюю себе почетное место за столом Одина!

   Потом она замолчала, чтобы окончательно не сбить дыхание. В рукопашной, ей пришлось драться, пропуская часть ударов. Несмотря на это одного из диверсантов все же удалось свалить нокаутом. Со спины что-то кричали, но Павла не вслушивалась. Потом свет померк...

***

   Магнитофонная запись переговоров хрипло звучала из динамика. Ворошилов, постукивая пальцами по столу, кривился в усмешке. Молотов внимательно вслушивался, и задумчиво делал пометки в блокноте. Нарком НКВД замер со спокойствием на лице, опустив глаза в стол. А Вождь слушал, и при этом пристально отслеживал реакцию гостей кабинета. Под чуть искаженные магнитной проволокой звуки беседы, перед мысленным взором Сталина разворачивалось преинтересное действо.

   -------------------------

  - Господин Деканозов. Господа. Присутствующие здесь маршал Рыдз-Смиглы и генерал Стахевич представляют армию Польши. А мы вместе с министром внутренних дел паном Рачкевичем представляем правительство республики. В свою очередь мы также хотели бы знать полномочия вашей делегации.

   - Наши полномочия достаточны для заключения с вами ряда соглашений... Если только эти соглашения не включают положений о войне с третьими странами. Нашу делегацию возглавляет заместитель министра иностранных дел товарищ Деканозов. Со мной и с товарищем Рыбалко вы уже знакомы. Я являюсь постоянным полномочным представителем СССР в Польше, а товарищ Рыбалко военный атташе нашей дипломатической миссии.

   - Спасибо господин Шаронов. А почему в переговорах не принимают участие, представители правительства и военного командования СССР?

   - Наверное, потому же, почему мы здесь не видим президента Польши господина Мосцицкого. Но нас это не останавливает, поскольку наша делегация к переговорам готова. А вот вам еще только предстоит убедить вашего президента в полезности переговоров. Так что, давайте, господа, не будем терять драгоценное время. Итак, мы вас внимательно слушаем.

   - Гм... Тогда мой первый вопрос к господину Деканозову. В Польше ходят стойкие слухи, что Советы... Эгхм... Я имел в виду руководство Советской России готово вскоре начать войну с Германией. Так ли это? И если вы это подтверждаете, то какие цели вы ставите перед вашей армией?

   - Господин Славой-Складковский... Красная Армия просто так не нападает на наших соседей. Однако нам всем имеет смысл припомнить не решенные до сих пор вопросы по спорным территориям. «Линия Керзона» вот наши цели. Эти земли принадлежат СССР. Впрочем, мы не намерены, ни с кем воевать. Мы рассчитываем получить эти земли назад мирным путем. Ведь Польша заняла и использовала эти земли без признания границ советской стороной...

   - Но ведь уже много лет это территория Польши!

   - Территории Тешинской Силезии, Спиш и Орава тоже долгие годы являлись землями суверенной Чехии. Но вас ведь не остановил тот их временный статус год назад. Почему же он должен останавливать нас? Кстати, а как вы относитесь к чешскому правительству в изгнании? Признается ли оно официальной Варшавой?

   - Ваш вопрос не имеет отношения к делу! И мы не готовы обсуждать здесь вопросы о возврате территорий! Ни российских не чешских!

   - Что ж, господа... Тогда советская делегация может прямо сейчас откланяться. Судя по последнему высказыванию господина Рыдз-Смиглы, готовность советской делегации к переговорам оказалась существенно выше готовности польской делегации. Предлагаю дождаться полного равенства в понимании сторонами ситуации, и уже после этого вернуться к нашей беседе...

   - Господа, подождите! Не нужно так спешить с заявлениями...

   - Фелициан, опомнись! Нам не о чем вести с ними переговоры!

   - Пан маршал! Не спешите! Все ведь имеет свою цену. Не так ли господа?

   ------------------------------

   На короткое время воцарилось молчание. Советские дипломаты не спешили подтверждать свое понимание законности польских «шкурных интересов». Слушая шепот поляков, Молотов едва улыбнулся в усы. Деканозов, по его мнению, не блистал талантами дипломата, но довольно уверенно гнул свою линию, в полном соответствии с выданными ему полномочиями. Из динамиков вновь зазвучал голос польского премьера...

   ------------------------------

   - Господа давайте все-таки продолжим. Итак, что же СССР готов предложить взамен Польской республике?

   - В первую очередь оружие...

   - Оружие? Но какой в этом смысл?

   - Да, именно оружие. А смысл вы найдете сами, если сможете отмобилизовать население тех территорий, которые Польша сможет вскоре отбить у немцев. Ну, а мы готовы передать союзникам СССР артиллерию и боеприпасы, оставшиеся со времен царской России. Вот предварительные цифры наших предложений...

   - Прочтите вслух пан Стахевич.

   - Гм. Полторы тысячи орудий калибром от 37-мм до 152-мм. Сто устаревших танков «Рено» и танкеток «Виккерс» и двести пулеметных бронеавтомобилей. Миллион австрийских, французских и японских винтовок. Пятьдесят тысяч пулеметов семи моделей. Боекомплект на несколько месяцев активных боев...

   - Однако!

   - Четыреста самолетов-штурмовиков, переделанных из снятых с вооружения истребителей И-5, И-7 (экспортное название «Ястреб»). Сто разведчиков «Де Хивелленд» и «Фоккер». Сто ночных бомбардировщиков-торпедоносцев ТБ-1 (экспортное название «Медведь»). Хм. Все самолеты отремонтированы и с новыми моторами. Триста запасных моторов «Либерти» и «BMW», и двести моторов «Юпитер». Для вооружения флота, почти готовы к передаче десять миноносцев типа «Циклон», довооруженные 47-мм пушками «Гочкиса» и трехдюймовыми морскими орудиями. Четыре канонерские лодки с орудиями калибра в три и шесть дюймов и скоростью до 12 узлов. Шесть подводных лодок типа «Барс» и «Нарвал»...

   - Но, это же, никчемное старье!

   - Не торопитесь пан маршал. Во-первых, все это оружие достаточно боеспособно. Во-вторых, быстро вы все равно ни от кого не получите даже такого вооружения. Вспомните тот недавний перелет из Англии, закупленных Польшей истребителей. Из двенадцати машин вы тогда получили всего восемь...

   - Это лишь один малозначительный эпизод...

   - Вы уверены в этом, господин Стахевич? Кстати, господин Рыдз-Смиглы, а когда Франция и Британия должны были поддержать вас ударом своих войск по Германии? Не на пятнадцатый ли день войны? А сегодня ведь уже вроде бы двадцать третье. Варшаве осталось держаться максимум неделю...

   - Все верно, господа, но давайте лучше вернемся к вашим предложениям.

   - Господин премьер министр. Помимо всего перечисленного, руководство СССР не станет препятствовать своим гражданам польского происхождения принять участие в этой войне в качестве добровольцев. По оценкам генштаба РККА, количество добровольцев может составить от пятидесяти тысяч до ста тысяч...

   - Все это бессмыслица!

   - Пан маршал. Не спешите. Мы ведь в гостях. Так давайте же дослушаем предложения хозяев дома.

   - Павел Семенович, расскажи нашим гостям о военных базах, передаваемых в аренду «союзникам».

   - Да-да, это будет интересно!

   - Господа, СССР готов предоставить Французской республике три места для базирования флота на Балтике. Кроме того, мы готовы принять союзную СССР авиацию на четырех авиабазах. Вы ведь уже знаете о нашем соглашении с Францией. Так вот мы готовы заключить с ней дополнительное соглашение о предоставлении еще трех площадок, но при этом готовы будем принять там любые самолеты и любых пилотов, имеющих юрисдикцию Франции или «Сражающейся Европы». То же касается и морских баз...

   - Простите. «Любые»?

   - Вот именно, «любые»...

   - Но за нашу помощь в сохранении Польши как государства, мы требуем новой границы по линии Пшемышль - Хелм - Седльце - Белосток - Сувалки. Все, что Польша сможет удержать западнее указанной линии границы, нас не интересует. Помимо этого Польша обязуется в течение десяти лет не участовать в боевых действиях против СССР, и не продавать оружие любым государствам с которыми СССР будет находиться в состоянии военного конфликта... Если же данное соглашение не будет достигнуто, то СССР будет вынужден забрать те же земли даже без согласия польской стороны, и соответственно без каких бы то ни было компенсаций...

   - Но это неслыханные требования!

   -------------------------------

   Дальнейшую торговлю Сталин слушал с иронической улыбкой на лице. Когда же запись закончилась, Вождь поднялся, и прошелся взад-вперед по кабинету.

   - Товарищи, давайте оценим, какова может быть реакция Гитлера на такой ход Советского Союза?

   - С учетом ближайших последствий?

   - Именно. Кто уже готов высказываться?

   Поймав взгляд Молотова, он, приглашающе, кивнул наркому иностранных дел.

   - Товарищ Сталин. Гитлера это точно не обрадует. И последствия могут быть самыми серьезными и непредвиденными...

   - Это если поляки предадут гласности содержание этого «пограничного пакта», а это не в их интересах. Ведь в этом случае, они сильно рискуют золотым запасом Польши, половина которого по соглашению должна храниться в Советском Союзе до завершения войны. Фактически они тем самым откажутся от этих денег...

   - Товарищ Берия, у вас еще будет время высказаться. Продолжайте, товарищ Молотов...

   - Так вот, товарищи, последствия могут быть самыми серьезными... В западной прессе уже несколько недель муссируются слухи о желании британцев, французов и даже США стравить Германию и СССР. И о том, что в случае аннексии Советским Союзом пограничных территорий Румынии и Финляндии, а также прибалтийских стран, все эти малые страны, автоматически попадают в «стан государств Оси». Про неизбежность в этом случае военного столкновения между «обиженными соседями» с Германией во главе, и СССР пишут уже не просто бульварные газетенки, но и серьезные западные издания.

   - Может еще не поздно отменить это соглашение?

   - Только из-за газетных статей?

   - Это может оказаться серьезным. Да и не совсем понятно, что от этого выиграет наша страна.

   - Есть мнение, товарищи, что наша страна таким вот способом сможет получить все то, что ей полагается до «Линии Керзона», но при этом резко снизится риск войны с Британией и Францией. Гитлер не сможет на нас напасть, потому что уже ведет войну на Западе. Он просто не захочет воевать на два фронта. Если же он все же решит идти на нас войной, то плечом к плечу с Красной Армией, с ним будут сражаться и части возрожденного Войска Польского. Товарищ Берия тоже прав, золото поляки смогут получить, только если выполнят то условие «о неразглашении»...

   Когда совещание завершилось, Поскребышев принес новые сообщения от Голованова, и Сталин погрузился в их изучение. Теперь донесения о положении в Польше и действиях польских армий поступали регулярно. А сегодня помимо этого на стол генсека лег отчет о сверхвысотном разведывательном полете самолета-разведчика РДД выполненного капитаном Грачевым. Судя по этим данным, Польшу ожидали мощные удары Вермахта, и как раз в направлении Львова, Жешува и Люблина. А это значит, оттягивать решение дальше было нельзя. Или поляки все же согласятся на «обмены» с Советским Союзом сегодня-завтра, и тогда в течение полусуток десантные батальоны без боя займут опорные пункты по новой границе. Как раз с этого момента СССР начнет выполнять свою часть договоренностей. Или уже послезавтра начнет выполняться соглашение с другим государством. Но даже если все пойдет по второму варианту, у советского руководства останется запись переговоров с польской делегацией, которую всегда можно будет пустить в дело. А в той записи прозвучали, в том числе и польские амбиции в отношении Восточной Пруссии. А также и амбиции польского руководства в отношении соседней Литвы, если она вдруг выступит на стороне Германии...