Annotation

Энни Адамс – талантливая журналистка, но прежде всего она женщина и поэтому хочет любви. Когда от нее ушел муж, она поняла, что ей нужна простая жизнь с любимым человеком и бесхитростные семейные радости. Ее новый избранник отнюдь не амбициозный интеллектуал. Но, может, именно он и сделает ее счастливой?

Если бы все было так просто!

Вскоре Энни поймет: если хочешь счастья, не обращай внимания на условности. Слушай только свое сердце!

Лаура Дейв

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть 2

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть 3

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Благодарности

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Лаура Дейв
Мое простое счастье

Посвящается Джошу

Зажгите свет: я не хочу возвращаться домой в темноте.

О. Генри

Laura Dave

THE FIRST HUSBAND

© 2011 by Laura Dave. By arrangement with the Author. All rights reserved.

© Зюликова Т., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Часть 1
Жила-была одна девушка…

1

Наверное, сперва нужно рассказать правду о том, с чего все началось. Когда жизнь становится ужасной, сложной и запутанной, до правды докопаться нелегко, верно? Люди стараются ее смягчить, представить в выгодном свете или исказить. Словно от этого жизнь станет менее ужасной, сложной и запутанной! Но такую правду не смягчишь, и вот она: я сама во всем виновата. Во всем, что произошло потом и составило целый год моей жизни. В конце концов, я и никто другой совершила тем утром роковой поступок, прекрасно зная, к чему он может привести – к чему он не раз приводил в прошлом. Не снимая огромной пижамной куртки Ника, я вошла в гостиную, закуталась в одеяло и включила DVD-плеер. Как будто все так просто! Как будто «Римские каникулы» – обычный фильм, а не бомба, способная разорвать мою жизнь на куски.

Вообще-то я не суеверна – обычно, по крайней мере, – но нельзя же закрывать глаза на факты. Первый раз я посмотрела «Римские каникулы» в семь лет. Мы с родителями провели вечер перед телевизором, а на следующий день они сообщили, что разводятся. Второй раз был в шестнадцать. После просмотра мама объявила, что мы опять переезжаем – девятый переезд за девять лет, – на этот раз из Сан-Франциско, где я успела найти себе парня, настоящего друга и еще одного потенциального друга, в крошечный городок на северо-востоке Северной Дакоты. Когда мы там обосновались, в нем проживал триста пятьдесят один человек, а мой выпускной класс состоял из трех учеников.

Через пять лет я окончила колледж и устроилась репортером в газету «Нью-Йорк сан» – на самое низкооплачиваемое место, но зато репортером! И не где-нибудь, а в Нью-Йорке! Собирая вещи, я наткнулась на запись «Римских каникул» и подумала: «Я же взрослый человек, свободный от детских суеверий. Почему бы нет?» А вот почему: на следующее утро мой несостоявшийся работодатель прислал мне имейл: «В связи с сокращением штата мы временно приостанавливаем набор персонала…» – и так далее. На то, чтобы выехать из квартиры, у меня было меньше сорока восьми часов. Мой долг по образовательному кредиту составлял сто пять тысяч долларов, а все сбережения я потратила: внесла залог за единственное жилье, которое могла себе позволить, – квартиру-студию площадью триста квадратных футов рядом с Вестсайдским шоссе. И никакой работы – ни-ка-кой.

Четвертый раз пришелся на двадцать семь. Мы с Ником только что отметили наш первый год вместе и собирались перебраться на другой конец страны – в Лос-Анджелес. Ник пытался пробиться в киноиндустрию, поэтому и решил переехать. Я не возражала и была даже рада. Я вела еженедельную колонку о путешествиях в одной филадельфийской газете и все равно по двести дней в году ездила в командировки, поэтому начальство охотно отпустило меня в Лос-Анджелес.

Итак, я включила «Римские каникулы», твердо уверенная и в своей работе, и в отношениях с Ником, и в решении перебраться на Запад. Пожалуй, в глубине души мне даже хотелось доказать себе, что фильм не может ничего испортить в моей жизни.

Но на середине фильма зазвонил телефон – на сей раз судьба даже не стала дожидаться конца. Дом в Венисе[1], этой американской Венеции, куда мы собирались переехать, – дом, в который мы уже перевезли восемьдесят процентов вещей, – сгорел дотла. Никто не знал почему. Одна я знала.

И что же я делаю четыре года спустя, за тридцать два дня до своего тридцать второго дня рождения? Неужели у меня так и не выработался рефлекс, как у собаки Павлова? Этот фильм не раз причинял мне боль, или, по крайней мере, за ним всегда следовали самые неприятные события моей жизни. Как можно не связать одно с другим? Почему я упорно продолжала его смотреть? А вот почему: он мне нравился. «Римские каникулы» для меня то же, что «Когда Гарри встретил Салли» для некоторых моих подруг или «Поле его мечты» для Ника.

Этот фильм помогает мне расслабиться. Мама однажды призналась, что назвала меня в том числе и в честь героини Одри Хепберн – принцессы Анны. Разве может молоденькая девушка увидеть Одри и не сделать ее своим идеалом? Но я любила «Римские каникулы» не только поэтому. Прежде всего, я, как и Брэдли, работала репортером – вела рубрику о путешествиях. Моя колонка «Сто открытий» представляла собой путеводитель по самым интересным и экзотическим местам на земле – живописным столицам, особенным городам, крошечным островкам посреди Индийского океана, которые сложно оценить неподготовленному туристу. Нетрудно догадаться, что первую статью я посвятила Риму. По правде говоря, она больше походила на оду «Римским каникулам» – истории о том, как принцесса Анна и репортер Джо Брэдли (Грегори Пек) сбегают от реальной жизни и осматривают Вечный город. Это и нравилось мне в работе журналистки – возможность посмотреть мир и ненадолго сбежать от реальности. Наверное, в глубине души я тоже хотела уснуть на скамейке в незнакомом городе, а проснувшись, прожить один день той жизнью, о которой всегда мечтала.

Еще мне нравится, как показаны чувства Анны и Брэдли: пылкость и очарование их отношений, счастье, которое они излучают. И, будучи человеком рациональным, я убедила себя, что такой романтичный, полный надежды фильм не может причинить мне вреда – только не в этот раз.

И вот я, взрослая женщина, самоуверенная и сонная, в очередной раз внушаю себе, что ничего не случится. Мы с Амелией остались дома одни. Амелия (сокращенно – просто Мила) – это моя умная и красивая собака, а назвали мы ее так в честь выдающейся путешественницы и исследовательницы Амелии Эрхарт. Ник был на работе – снимал свой второй фильм, триллер о вампирах, напавших на Вашингтон. Первый фильм, в котором обошлось без единого вампира, хорошо приняли на каком-то важном кинофестивале, и Ник почувствовал вкус славы. Я радовалась за него – вернее, за нас обоих. Я помнила, как все только начиналось и он снимал на улице короткометражки со мной в качестве помощника оператора и главной героини, своей сестрой в качестве продюсера и нашей собакой Милой… в качестве собаки Милы.

И все же меня немного утомляло, что Ник говорил теперь только о работе, которую называл не иначе как «моя работа». Я понимала: этот период обязательно пройдет, но мне хотелось, чтобы он прошел поскорее. К тому же последний месяц выдался особенно тяжелым: весь август я колесила по Мексике, Доминиканской Республике и Аргентине, собирая материалы для колонки, и только-только вернулась домой. В общем, я решила рискнуть и немного себя побаловать. Когда Мила устроилась у меня на коленях, я включила DVD-проигрыватель и нажала кнопку воспроизведения.

И фильм начался: четкие белые титры, звуки оркестра, на заднем плане – знаменитые достопримечательности Рима. Ватикан, Витториано, древние руины. Потом возникает надпись «Специальный выпуск новостей», и появляется она – великолепная Одри Хепберн, машущая подданным из окна кареты, самая печальная принцесса на свете.

Когда высветилась надпись «Конец» и последние титры пересекли экран, я оглядела наш дом, который мы подыскали на смену сгоревшему и где жили с тех пор, как переехали в Лос-Анджелес. Вазы и фотографии не посыпались на пол, тостер не взорвался, даже тюльпаны, купленные за три доллара девяносто девять центов на рынке на Аризона-авеню, не завяли в мгновение ока, а продолжали стоять – поникшие, но еще живые.

Я почесала Миле затылок. Она подняла голову и посмотрела на меня влюбленным взглядом.

– Кажется, пронесло, – заметила я.

И тут в замке повернулся ключ.

Ник пинком открыл дверь, стараясь удержать в руках термос, выпуск «Лос-Анджелес таймс» и мобильник. В надетой задом наперед бейсболке и неизменной рубашке с воротником на пуговицах он выглядел скорее на шестнадцать, чем на тридцать шесть. Другими словами, Ник выглядел как обычно, только очень изможденно: темные круги под глазами, на подбородке – четырехдневная щетина.

Ник указал на телефон, давая мне понять, что занят, потом сделал пальцем круговое движение – пора бы, мол, заканчивать разговор. Кем бы ни был его собеседник, намек он, похоже, понял, потому что уже через минуту Ник закрыл мобильник и подошел ко мне, как попало побросав вещи на кресло.

– Привет! Давно не виделись, – сказал Ник и поцеловал меня, положив одну руку мне на затылок.

– Привет-привет, – ответила я, не сразу давая ему отстраниться. Мы привыкли подолгу не видеться, но в последнее время нам приходилось особенно тяжко – моя колонка, фильм Ника… Его запах, его нежность стали в моей жизни скорее исключением, чем правилом.

Ник опустился на колени и почесал пушистые бока Милы, шепча ей на ухо:

– Привет, малышка…

Потом он сел рядом со мной на диван и закинул руки за голову. Вблизи Ник выглядел еще более измученным. Глаза у него покраснели и слезились от долгих съемок и контактных линз – он только недавно купил их на смену старым проверенным очкам в проволочной оправе, которые носил с тех пор, как я его знаю.

Я решила пока не говорить ему ни о линзах, ни о звонке из турагентства. В декабре мы собирались поехать в Лондон: Нику нужно было туда по работе. Я сняла крошечный домик в Баттерси, вполне нам по средствам, и уже предвкушала, как буду исследовать любимые уголки любимого города: ходить в театры, гулять по старинным блошиным рынкам, зависать в книжных магазинах – и даже близко не подойду к Тауэру. Турагент попросил внести оставшуюся сумму за дом, и я хотела выяснить, все ли идет по плану в королевстве вампиров и хватит ли у нас денег. Но это подождет.

– Что смотришь? – спросил Ник.

– Уже досмотрела. – В доказательство я выключила телевизор. – Просто фильм. «Римские каникулы»…

– А разве он у нас есть? Сто лет его не смотрел. Если честно, не понимаю, что все в нем находят.

Я никогда не рассказывала Нику о «Римских каникулах». Я вообще никому не рассказывала, кроме своей лучшей подруги Джордан. Ник бы решил, что я сошла с ума. Оно и понятно: я бы на его месте подумала то же самое.

– Как все прошло? – спросила я.

Ник потряс головой, словно говоря: «Даже рассказывать не хочется», но все-таки рассказал. В книжном магазине в Пасадене, где снимали кульминационную сцену, возникли неполадки с электричеством. Важно было, чтобы съемки прошли гладко, но увы…

Закончив рассказ, Ник прикрыл глаза и произнес:

– Ну что, Аннабель Адамс…

Я невольно рассмеялась. Ник не называл меня полным именем. Он звал меня Энни, а когда мы ссорились или он бывал особенно нежен – Адамс. Странно, если задуматься: Ник обращался ко мне Адамс только в наши лучшие и худшие минуты.

– Что, Николас Кэмпбелл? – шутливо ответила я.

Я дотронулась до его лица, и он склонил голову набок, зажав мою руку между щекой и плечом.

– Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, – начал Ник. – Вообще-то, я давно собирался, но ты была в командировке, и потом я не знал, как тебе сказать…

– Хорошо…

На прошлой неделе, когда я была в Пунта-Кане, психолог в какой-то местной передаче советовал не смотреть в глаза мужчине, если он пытается сказать нечто важное. Мужчины воспринимают это как агрессию и сразу настраиваются на войну, а не на любовь. Странный совет. Но я ему последовала: прижала колени к груди, натянула на них пижамную куртку и отвела взгляд.

– Видишь ли, – продолжил Ник, – мой психотерапевт говорит, что нам лучше на время расстаться.

– С кем расстаться?

Да-да, именно это я и спросила, словно последняя идиотка: «С кем расстаться?» А сама-то я как думала? Но в тот момент мне казалось невероятным, что мы можем расстаться друг с другом.

– Она говорит, что мне нужно побыть одному – пожить какое-то время без тебя.

Я повернулась к нему. Есть слова, которые невозможно взять назад. Неужели он только что их произнес? Пять лет… мы прожили вместе пять лет… Разве после такого срока не принято объявлять о разрыве как-то по-другому? Разве обе стороны не должны быть хотя бы одеты?

– Почему? – спросила я.

– Она говорит, что я люблю тебя. А еще что я стараюсь тебя любить и слишком часто ставлю интересы других на первое место.

Я следила за выражением мордочки Милы. «Я чего-то не понимаю?» – безмолвно спросила я у нее.

Она тоже посмотрела на меня: «Кажется, пора немножко вздремнуть».

А Ник все продолжал говорить, но слова до моего сознания не доходили: в горле стоял комок, и я не могла слушать и одновременно пытаться его проглотить. Я обвела взглядом наш дом, который сама оформляла, обставляла и на девяносто пять процентов прибирала. Возможно, хозяйка из меня никудышная. Даже не возможно, а точно – слишком редко я бываю дома, доказательство чему – до сих пор не распакованный чемодан у дверей. Но если уж на то пошло, разве это не я вечно ставлю интересы других на первое место?

– Она говорит, что мне нужно разобраться, чего я на самом деле хочу.

«Она говорит», – все время повторял Ник. «Она говорит», – уже триста раз, если я не сбилась со счета. Возможно, он понимал, что иначе его слова звучали бы слишком жестоко. Это была моя первая ясная мысль. Вторая оказалась тягостнее: «Что я сделала не так? Почему он хочет от меня уйти?»

И тут Ник наконец-то сказал нечто похожее на правду.

– Возможно, – проговорил он гораздо тише, – есть еще кое-что.

По крайней мере, у него хватило мужества в этом признаться.

– Еще кое-что? – повторила я. – Может, уточнишь у своего психотерапевта, что именно?

Ник скорбно посмотрел на меня:

– Это жестоко.

Может, и жестоко, но, по-моему, он сам напросился. Его так называемая психотерапевт была не настоящим терапевтом, а скорее экстрасенсом или «консультантом по будущему», как значилось на ее голубой шелковистой визитке. Ник в жизни не интересовался ничем подобным, но кто-то из коллег порекомендовал ему к ней обратиться. Она выслушивала человека, рассказывала, что видит в его будущем, и помогала достичь этого или избежать. За, ни много ни мало, шестьсот пятьдесят долларов в час.

И тут я поняла, что именно Ник старательно пытается от меня скрыть.

– Кто она? – спросила я, хотя сама уже догадывалась кто. Мишель Брайант, бывшая девушка Ника. Они оба учились в Университете Брауна, все четыре года встречались, а на старших курсах жили вместе. После выпуска они еще два года снимали вдвоем живописный дом в Бруклине. Мишель работала детским нейрохирургом в Университете Калифорнии в Сан-Франциско, а потом, как будто «нейрохирург» звучало недостаточно эффектно, стала специальным консультантом ФБР, изучающим особенности мозговой активности у склонных к агрессии детей. Кстати, я уже упоминала, что Мишель умопомрачительно красива? Разве могла я винить Ника в том, что он до сих пор хочет с ней встречаться? Да я сама хотела бы с ней встречаться!

– Мишель? – сказала я скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Нет! Я же говорил: тут тебе бояться нечего.

На секунду Ник позабыл о своей скорби и с довольным видом посмотрел на меня. Как будто мне легче от того, что он уходит не к женщине, которая вызывала у меня подозрения, а к кому-то другому…

– Это кто-то из съемочной группы «Непокоренного»?

Так назывался фильм Ника – в честь одноименного стихотворения Уильяма Эрнеста Хенли, которое мы вставили в рамку и повесили рядом с холодильником вместе с другими любимыми стихами. Обычно мне нравилось это название, но только не сейчас…

– Да нет же… – пробормотал Ник и для убедительности покачал головой. – Мы просто друзья…

– Просто друзья?

– Подружились, еще когда я жил дома, – кивнул он. – Клянусь, пока между нами ничего не было.

Об этом Ник сообщил тоже с явным облегчением, хотя меня слабо утешало, что он уходит к женщине, с которой ни разу не переспал… пока. Неужели он думал, будто я услышу что-нибудь кроме случайно оброненных им слов: «Подружились, еще когда я жил дома»? Получается, здесь для него не дом…

– Энни, мне очень жаль, но если уж говорить начистоту…

Ник замолчал, словно сомневался, продолжать или нет, и все-таки продолжил:

– Если уж начистоту, Адамс, я тебя почти не вижу.

– Другими словами, она появилась только потому, что не было меня?

– Другими словами, мой уход мало что меняет. Ты все равно почти не бываешь дома, и я не уверен, хочешь ли бывать.

И тут мое сердце разбилось, прямо в груди.

Пять лет… мы прожили вместе пять лет… Он же сам говорил, что я могу на него рассчитывать, когда объяснял, что не уверен насчет брака. Но мы, я и он, будем больше чем женаты – «сверхженаты», сказал тогда Ник. «Кому, в конце концов, нужна какая-то бумажка?» Сейчас я могла бы припомнить ему эти слова в доказательство, что он не имеет права просто взять и уйти.

И еще я могла бы добавить, что он путешествует ничуть не меньше моего. Но вряд ли бы Ник услышал: он внимательно изучал свои руки и выковыривал грязь из-под ногтей. Казалось, он не пытается от меня отгородиться, а действительно поглощен этим занятием. Вид у него был сосредоточенный и усталый.

Когда Ник наконец посмотрел на меня, его взгляд говорил: «Ну что, мы закончили?» Я знала этот его взгляд. Я знала все его взгляды. Мы прожили вместе пять лет…

Я молча посмотрела на него: «Нет, пожалуйста, не так скоро. Мне нужно во всем разобраться».

Еще вчера мы сидели здесь же, на этом самом месте. Я приехала из аэропорта совершенно измотанная, но не пошла спать – хотела провести несколько минут с Ником, прежде чем он уйдет на работу. Он приготовил персиковую шарлотку, и я помогла ему переделать последнюю сцену фильма – самый последний эпизод. Ник был доволен тем, что у нас получилось, и ужасно благодарен мне за помощь. С широкой улыбкой он наклонился ко мне – наклонился (еще вчера!) и сказал: «А ты знаешь, что тебе просто цены нет?»

И этот момент, от которого нас отделяло меньше суток, был полной противоположностью моменту настоящему. Тогда я еще не знала, что всегда можно найти такую идеальную минуту прямо перед тем, как все разваливается на куски. Поэтому я и сказала, словно предъявила улику в свою защиту – в защиту, как мне тогда представлялось, любви:

– Но ты же… ты же вчера сказал, что мне цены нет.

Ник наклонился, дотронулся до моего лица, и я подумала, что сейчас он ответит: «Так и есть! Так и есть, и я люблю тебя, а та женщина всего-навсего вскружила мне голову. Так и есть, и мне просто нужно в этом убедиться – вспомнить, что мы принадлежим друг другу». Но ничего подобного не произошло. Я до сих пор не верю, что Ник себя слышал – слышал, как ужасно звучат его слова, – но факт остается фактом: он их произнес.

Ник наклонился, дотронулся до моего лица и ответил:

– Так и было.

2

Прелесть колонки «Сто открытий» и секрет ее мгновенного успеха состояли в том, что она вызывала у читателей иллюзию, будто все происходящее находится у них под контролем. Они получали список впечатлений, которые может подарить им то или иное место: живописный вид («Полюбуйтесь на Тадж-Махал из окна отеля “Оберой Амарвилас” в Агре»), необычное блюдо («Попробуйте тушеные бамбуковые роллы – ими славится знаменитый ресторан “Тан Корт” в центре Гонконга») и, наконец, нечто особенное, чего больше нигде не найти («Не забудьте купить пачку только что изготовленной бумаги на единственной бумажной фабрике в Амальфи – она работает с 1592 года!»). Читатели выполняли мои рекомендации, получали удовольствие, фотографировались на память, и у них возникало ощущение, что они не только познакомились с новым местом, но и порвали на время связь со своей настоящей жизнью.

Мой редактор Питер Шеперд, престарелый англичанин лет ста и один из моих любимых представителей человеческого рода, недавно заметил: «Говоря словами Стейнбека…» (с тех пор как Питер пишет роман, который сам он называет британской версией «Квартала Тортилья-Флэт», он пользуется малейшим предлогом, чтобы процитировать Стейнбека). Так вот, как сказал Питер, «…путешествие похоже на семейную жизнь. Вы непременно попадете впросак, если будете думать, что тут все зависит от вас»[2].

И, нравится мне это или нет, Питер в чем-то прав. «Сто открытий» были своего рода обманом, а ощущение контроля – лишь иллюзией. Чтобы испытать на себе магию Биг-Сюра, например, нужно целый день сидеть на камнях рядом со зданием почты и слушать, как за спиной шумит океан. Но у большинства людей нет ни времени, ни желания целый день торчать без дела у здания почты. Зато у них наверняка найдется пятьдесят минут на то, чтобы съездить к мосту Биксби-Крик – удивительно живописному месту, где скалы встречаются с морем, – и с чувством удовлетворения вычеркнуть этот пункт из списка.

Я всегда старалась вызвать у читателей чувство, что они сбегают от реальности, вырываются из тисков повседневной жизни, выходят за привычные рамки. Отражали это и названия рубрик: раздел о достопримечательностях назывался «Открой глаза», а раздел, в котором я призывала сойти с проторенной дорожки, – «Выйди не в ту дверь». И я никогда не рассказывала ни об избитых достопримечательностях вроде статуи Свободы, ни о банальных блюдах вроде фирменного пирога в закусочной «Рэйс Пицца» в Вест-Виллидж. Но самое большое значение я придавала последней рубрике – «Найди изюминку». Она должна была не только заинтересовать, но и создать у читателей ощущение, что теперь они видели все и можно спокойно возвращаться домой.

В первые дни после ухода Ника меня преследовала одна и та же мысль: если бы он писал статью обо мне в колонку «Сто открытий», что бы он в нее включил? И что бы поместил в последнюю рубрику? Этот вопрос мучил меня больше всего: в какой момент Ник осознал, что теперь знает обо мне все и может двигаться дальше?

Ник ушел сам – слабое, но все-таки утешение. В тот же день он уехал к родителям. Или к своей новой девушке. А может, к чертовой бабушке – он не уточнил, а я не спрашивала. Зато Ник сказал, что не станет ни приходить, ни звонить, ни пытаться разделить наши сросшиеся жизни (общий банковский счет, дом, машины, компьютер), пока я не буду готова. А когда я буду готова, когда мы оба исцелимся, я могу сама ему позвонить. Именно это слово он и употребил – «исцелимся». Удивительно, как я не дала ему пощечину…

Я была слишком потрясена, чтобы злиться. Поначалу я даже не ощущала боли. А потом ощутила. Я не могла ничего делать – просто лежала в постели целую ночь, да и большую часть дня, и слушала, как скрипят половицы. Сердце словно переместилось в груди, и я постоянно чувствовала его, неродное и отяжелевшее.

А на десятый день ко мне в дом, таща за собой трехлетнюю дочку Сашу, ворвалась моя лучшая подруга Джордан, она же Джордан Алиса Райли, международный адвокат, сногсшибательная красотка и неисправимая командирша. Пришла Джордан без предупреждения, а дверь открыла своим ключом, так что о ее приходе меня известило только громкое: «Вот и мы!»

Мы с Джордан подружились еще на первом курсе – в первую же неделю. В соседки по комнате ей досталась полоумная девица, помешанная на сериале «Спасенные звонком». Я жила через стену, и уже на второй неделе Джордан практически переселилась ко мне. Остальное – наша история. Наша чудесная, трогательная история. Мы знали друг друга по-настоящему, как можно узнать человека только в ранней молодости, пока жизнь не обрастет сложностями, а разбираться в себе не становится одновременно легче и тяжелее.

Мы знали друг друга настолько хорошо, что утром десятого дня я встала с постели, приняла душ и надела джинсы и сиреневый топ. Джордан даже не позвонила, но я чувствовала: она придет. Мне хотелось показать, что со мной все в порядке, о чем и должен был сигнализировать сиреневый топ: люди, которым плохо, не носят сиреневое. Они носят черное. Ну, или зеленое.

По той же причине я сидела за кухонным столом и делала вид, будто работаю, – ради Джордан, чтобы она поменьше обо мне волновалась. К тому же я была бы не против, если бы она рассказала Нику о том, в каком состоянии меня нашла.

Ведь Джордан – сестра Ника.

Мы с ним познакомились на нашем с Джордан выпускном. Ник утверждал, будто влюбился в меня в тот же день, но я в этом сомневаюсь. Во-первых, встречаться мы начали только через несколько лет. А во-вторых, студенческий берет и мантия еще никого особо не красили.

Джордан остановилась на пороге кухни, уперев руки в бедра, и окинула меня критическим взглядом.

– Что же, – констатировала она, – во всем есть свои плюсы. Ты похудела фунтов на шесть, а может, и больше…

Я подошла и обняла подругу, крепко обвив ее шею руками, а Саша прижалась к моим ногам. Джордан плакала – плакала сильнее меня, а ведь обычно она чувствительностью не отличается. Правда, о каждой моей статье Джордан писала письмо редактору, поэтому я верила, что в глубине души она человек чуткий и нежный. И все же за неполных пятнадцать лет нашей дружбы я видела ее слезы ровно два раза, и это был второй из них.

– Итак, – сказала Джордан, отстраняясь и вытирая глаза. – Я зашла в веганский ресторан в Пасифик-Палисейдс и купила того отвратительного салата из капусты кале, который тебе так нравится.

– Правда?

– Да. Пахнет там почему-то индейкой. В общем, я купила целый фунт этого безобразия и еще канистру твоего любимого кофе. Первым делом мы сядем за стол, и ты поешь.

Это был скорее приказ, чем предложение.

– Хорошо, – согласилась я.

– И прямо сейчас, а то капуста станет еще холоднее и жестче. Это первый пункт нашей программы.

– А второй?

– Увидишь.

* * *

Когда мы все устроились за столом, Саша тут же уткнулась носом в раскраску про Чудо-женщину. Мы с Джордан сели рядом, и она поставила между нами салат. В окна ярко светило солнце, и в его свете капуста кале напоминала криптонит – радиоактивный кристалл с планеты Супермена.

Пока я наливала себе кофе, Джордан осторожно взяла кусочек капусты, обнюхала и положила обратно.

– В общем, я покорно ждала, пока ты позвонишь, – заговорила она. – Но завтра я улетаю по делам в Италию, так что дольше ждать не могу.

Я отхлебнула кофе и задумалась, как же ей объяснить.

– Я не хотела, чтобы ты оказалась между двух огней.

– Между двух огней? – Джордан наклонилась ко мне, чтобы встретиться со мной взглядом. – Каких еще огней? К твоему сведению, я ненавижу брата за то, что он сделал.

– К твоему сведению, прямо сейчас я тоже от него не в восторге.

– Он определенно спятил. Бросить тебя, и ради кого? Ради этой Перл?!

Перл. Оказывается, у нее есть имя. И это имя – Перл.

Джордан откинулась на спинку стула и покачала головой:

– Она мне не нравилась, даже когда мы были знакомы. Мы в детстве жили на одной улице. Ник тебе говорил?

– Не напрямую. – Я немного помолчала. Мне не хотелось спрашивать, но и не спросить я тоже не могла. – Что она собой представляла?

– Сто лет тому назад? Главный чирлидер. Королева бала на встрече выпускников. Ходячий кошмар любой девчонки, у которой не успела вырасти грудь.

– Замечательно.

– Ну и что? – с отвращением сказала Джордан. – А еще она командирша почище меня! И вообще, что это за имя такое – Перл? Ты знаешь кого-нибудь с таким именем? Девяностолетние старушки не в счет.

– Кажется, в кофейне «Люкс» работает бариста по имени Перл, а ей где-то двадцать с хвостиком… ну, максимум тридцать…

Джордан подняла руку, чтобы меня прервать:

– Суть в том, что Ник – полный придурок, если думает, будто я стану это терпеть. Он спросил, не хочу ли я поужинать с ними в следующее воскресенье, и я ответила: «Отлично! В мире, где “отлично” значит “худшее приглашение в моей жизни”».

Я рассмеялась. Саша подняла голову и с улыбкой посмотрела на меня. Улыбалась она точно так же, как Джордан, – тот же изгиб нижней губы, тот же легкий смешок. Странно, учитывая, что на самом деле Джордан приходится ей мачехой. Хотя, с другой стороны, ничего странного тут нет, ведь она любит Сашу, как родную дочь. Когда я видела слезы подруги в первый раз, она плакала потому, что Саймон повез Сашу в гости к своим родителям на остров Мартас-Виньярд, а ей пришлось остаться дома по работе. Больше Джордан не расставалась с Сашей никогда.

– Вывод? Будь моя воля, я бы дала этому с-у-к-и-н-у сыну ровно пять минут на то, чтобы о-д-у-м-а-т-ь-с-я.

Я посмотрела на Сашу, которая снова занялась раскраской.

– А зачем ты произносишь по буквам слово «одуматься»?

– Сама не знаю, – вздохнула Джордан. – Увлеклась.

Я сжала ее руку.

– Меня все это просто бесит, – снова заговорила она. – И поверь, я его не защищаю. Но сегодня, когда от любого человека на земле тебя отделяет всего пара кликов, верность заключается не только в том, чтобы не увлечься кем-то новым, но и в том, чтобы не найти на «Фейсбуке» бывшую пассию и не начать рыдать: «Ой-ой-ой, мы созданы друг для друга»… Понимаешь, о чем я?

– Не особо, – призналась я.

– Я говорю, что грешники вконец измельчали. Все эти шуточки в чатах называются у них теперь любовью… где же старые добрые времена, когда измена была действительно изменой?

Я собрала со стола тарелки и поставила их в раковину.

– Джорд, выслушай меня, хорошо? Ник любит тебя больше всех на свете. Ты ведь не только мой, но и его лучший друг. Пожалуйста, не надо на него сердиться. В сущности, он не сделал ничего плохого. Думаю, он и ушел-то, чтобы не сделать. И это честно – неприятно, конечно, но честно. И потом, меня тоже есть в чем упрекнуть. Я практически не бывала дома, как он тебе с готовностью сообщит.

– Что-что?

– Просто хочу сказать, что Ник в чем-то прав. Трудно строить отношения с человеком, которого нет рядом. Я ведь всегда такой была – мне еще восемнадцати не исполнилось, когда я переехала в двенадцатый раз, а теперь по полгода путешествую по работе. По-моему, за всю свою жизнь я не прожила на одном месте больше недели.

Джордан широко раскрыла глаза, как будто что-то поняла.

– То есть ты сама виновата, что мать у тебя – чокнутая бродяжка, а у Ника случился преждевременный кризис среднего возраста? Все это на твоей совести, да?

Прежде чем я успела ответить, Джордан принялась беспокойно оглядываться вокруг.

– А где собака? – спросила она.

– А это тут при чем?

– Энни, ты что, отдала этому паршивцу с-о-б-а-к-у?

– Ты не то слово произнесла по буквам.

– Ты же любишь Милу так, что смотреть противно!

– Ник ее тоже любит.

Джордан потрясенно уставилась на меня, но я отвернулась, понимая, что не смогу ей объяснить. Даже после того, как Ник сделал мне больно, я не хотела отвечать ему тем же. В конце концов, разве не это называется любовью?

Джордан покачала головой и повернулась к дочке:

– Саша, можешь себе такое представить? Твоя тетя предана мужчине, несмотря на его сомнительный моральный облик. Никогда так не делай. Если какой-нибудь парень будет плохо с тобой обращаться, просто хлопни дверью и уйди. Поняла меня?

Саша продолжала раскрашивать картинку, с улыбкой глядя на творение своих рук – ярко-оранжевый костюм Чудо-женщины.

– Просигнализируй, что слышишь меня, деточка.

– Сигнализирую, мамочка.

Саша взяла оранжевый карандаш другого оттенка и принялась за волосы Чудо-женщины.

Джордан отвела со лба дочери мягкие кудряшки и поцеловала ее – сначала один раз, потом другой.

– Вот что я думаю, – сказала она, поворачиваясь ко мне. – И сразу предупреждаю: возражения не принимаются.

– Это просто возмутительно, – улыбнулась я, садясь на место.

– Ты поедешь с нами в Венецию, пока все как-нибудь не утрясется. Я там выступаю по делу о растрате имущества, продлится оно месяца три. Жить мы будем в замечательном доме рядом с лучшей в мире кофейней. До моста Риальто рукой подать. А главное, эта американская Венеция останется на другом конце света.

– Звучит заманчиво.

– Отлично! Значит, решено.

Я покачала головой:

– Мне же надо работать.

– А что, в Италии нет компьютеров?

Достойного ответа у меня не нашлось, но согласиться на ее предложение казалось невозможным.

– Не могу я просто взять и сбежать от жизни.

– Энни, по-моему, она сама от тебя сбежала.

Я метнула на нее негодующий взгляд.

– Не то ляпнула? Извини. Утешитель из меня никакой. Просто я не хочу, чтобы ты дошла до ручки.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, хотя прекрасно знала, что она имеет в виду. Я не из тех женщин, которые легко оправляются после разрыва: через неделю уже заводят нового мужчину и смотрят на старого совершенно другими глазами. У меня этот процесс проходит немного сложнее. Сначала я долго виню себя во всем, что было не так, а потом и во всем остальном.

– Поехали в Венецию, Энни! Блажь эта у Ника пройдет. Все будет как раньше. Ну а пока мы устроим себе каникулы. Давай, решайся! Стань своей противоположностью!

Последняя фраза Джордан прорвала окружавший меня туман. Стать своей противоположностью? Шел уже десятый день после ухода Ника, и это были первые слова, похожие на план – план, как жить дальше.

– И потом, ты бы очень меня выручила, – продолжала Джордан. – Мы с Саймоном смогли бы немного побыть вдвоем, устроить романтический ужин, погулять вместе… – Она помолчала. – Видишь? Это даже не ради тебя. Я нагло использую тебя в качестве няньки.

Я рассмеялась:

– Даже не знаю…

– Нет, знаешь. – Джордан посмотрела прямо на меня. – Мы обе знаем, что Ник к тебе вернется. Это просто кризис пятого года. Страшная вещь! Я свой планирую провести в Марокко. Кстати, ближе к делу посоветуешь мне хороший отель? Что-нибудь со спа?

– Все не так просто, – ответила я.

– Ошибаешься. Хотя, надо признать, ваш кризис пришелся на самое неудачное время. Ник почувствовал вкус славы и забыл, что он просто ботаник, который… – внезапно глаза у нее расширились, словно она только теперь что-то осознала, – …который бросил носить очки!

– Ну и что?

– А то! И почему я ничего не заподозрила, когда он начал носить линзы? Куда я только смотрела? – Джордан сокрушенно покачала головой. – Похоже, вместе с очками он лишился и мозгов, как Хрюша в «Повелителе мух».

– У Хрюши очки вроде бы разбились, – заметила я.

Джордан только отмахнулась:

– Ты не понимаешь главного.

– А именно?

– Ник тебя любит. Он любит тебя настолько, что я уверена: с Перл у них ничего серьезного не будет. Просто иногда у мужчин случается амнезия. Со временем они забывают о том, что имеют, – забывают ценить. И пока Ник вспоминает, ты не должна страдать. Я этого не допущу. И потом, чем скорее ты перестанешь страдать, тем скорее он вернется. Так уж устроена жизнь.

С последним ее замечанием я не могла не согласиться. Вселенная устроена очень странным образом: как только начинаешь хотеть чего-то чуточку меньше, как только перестаешь отчаянно за это что-то цепляться, тебе дают второй шанс.

Я прижалась лбом к ее лбу:

– Я люблю тебя, если ты вдруг не в курсе.

– Тогда поезжай со мной в Венецию. И хоть раз в жизни позволь кому-нибудь о тебе позаботиться.

– Твой брат говорит, что он обо мне заботился. И даже чересчур.

– Перестань, пожалуйста, так его называть, – вздохнула Джордан.

Я улыбнулась:

– Я подумаю насчет Венеции, честное слово.

– Нет, не подумаешь.

– Может, и нет. Но не надо больше мрачных разговоров, ладно? Обещаю, со мной все будет хорошо. Посмотри на меня: со мной уже все хорошо! А в доказательство завтра в это же время я начну новую жизнь. Что такое, в конце концов, пять лет? Нет, не завтра. Сегодня! Я выйду из дома и вернусь в мир живых. У меня есть кое-какие планы – большие планы!

Джордан откинулась на спинку стула:

– Боже мой, врать ты совершенно не умеешь!

– А на каком месте ты меня раскусила? На фразе про большие планы?

Она взяла меня за мизинец и крепко сжала:

– Ну да, над этой частью не мешало бы поработать. К тому же топ у тебя надет наизнанку.

3

После ухода Джордан я долго плакала, пока наконец не уснула. Вот что связывало нас с Ником: пять новогодних и рождественских праздников, десять дней рождения и каждый День благодарения. Шесть поездок через всю страну, три поездки покороче, три съемочных площадки, одна встреча выпускников. Два отравления, одна авария в Мексике, три перелома, один аппендицит. Пять смертей дедушек и бабушек. День святого Валентина в Гонконге, День святого Валентина в Нью-Йорке, День святого Валентина в одном доме и почти не разговаривая. Свадьба его сестры, два маминых развода, четверо крестников, один шоколадный лабрадор-ретривер с ангельским характером. Общий язык, общая семья, общая мечта попутешествовать вместе по миру. Две недели в отвратительном плавучем доме рядом с озером Мичиган и последняя ночь, в которую он все-таки подарил мне медальон с надписью на обратной стороне: «Тебе, навсегда» – в то время эти слова еще имели смысл… Ни одного дня, когда бы мы не разговаривали, хотя бы на повышенных тонах. Ни одного вечера, когда бы я не пожелала ему спокойной ночи, пусть и нехотя. Ни одного утра, когда бы моей первой мыслью не было: «Ты».

Я проснулась посреди ночи и вспомнила еще кое-что – как в начале наших отношений, когда прошло месяцев шесть, мы ездили на выходные в Юту. Переночевать решили в хижине на окраине Моаба, и пока собирались ложиться спать, я сказала:

– Нам так легко друг с другом… Просто удивительно…

– Тогда давай ловить момент, – ответил Ник. – Потому что вряд ли нам всегда будет так же легко.

Наверное, я изменилась в лице. Ник понял, что сказал что-то не то, и тут же попытался загладить свою вину – обнял меня, принялся утешать, говорил, что сморозил глупость и, разумеется, нам всегда будет так же легко друг с другом, как сейчас, ну, или почти как сейчас. Но меня напугало не слово «легко».

Меня напугало слово «всегда».

Какая-то маленькая, иррациональная частица меня с самого начала боялась – боялась положиться на любимого человека, поверить, что он всегда будет рядом, – хотя именно этого и желала другая моя часть.

Но откуда возник этот страх?..

4

Прошел еще день, прежде чем я решила все-таки исполнить данное Джордан обещание и вернуться в мир живых. Где-то после пяти я включила радио, приняла горячий душ и сделала макияж. Главное – не останавливаться и не думать, просто высушить волосы, расчесаться, надеть длинные сережки. Когда я мельком увидела свое отражение в зеркале, у меня возникло ощущение, будто я смотрю видео о самой себе: «Привет! Я, кажется, раньше тебя знала?»

Выбрать наряд оказалось проще, чем я ожидала. Я не занималась стиркой с самого ухода Ника, и в шкафу висело только два предмета одежды: во-первых, ярко-розовое кимоно, купленное на блошином рынке в Камден-Тауне[3], которое, естественно, не подошло: мало того, что это ярко-розовое кимоно, оно еще и на два размера меньше, чем надо. Во-вторых, желтое платье, недавно возвращенное из химчистки в полиэтиленовом чехле – хоть сейчас бери и носи. Я страшно боялась его испортить и берегла для свадеб и других торжественных событий. Мое волшебное платье, как выражается Джордан, – в нем выглядишь на четыре дюйма выше и на десять фунтов легче, а грудь кажется больше. Такое платье дается только раз в жизни, и то если повезет.

Но в тот вечер мне больше нечего было надеть.

Я села на кровать, чтобы застегнуть красные босоножки с открытым носком и подумать, куда можно отправиться в подобном наряде. Мой любимый бар на бульваре Эббота Кинни отпал сразу: туда не надевают ничего элегантнее чистой футболки.

Я решила доехать по Оушен-авеню до Санта-Моники и заглянуть в небольшой элитный отель на пляже, где можно посидеть за столиком в патио – одним из пяти столиков с видом на самый прекрасный в мире закат. Такой вид способен унести далеко-далеко от реальности.

Именно это мне сейчас и нужно – сбежать от реальности, хотя бы на один вечер. И надо действовать, пока я не уснула прямо так, сидя на постели в своем волшебном платье…

Даже не помню, как я легла. Проснулась я в помятом платье и одной незастегнутой босоножке. Часы показывали двенадцать двадцать один ночи. С тем же успехом могло быть и четыре ноль-ноль: почти все уже закрыто или скоро закроется, в том числе ресторан и бар в моем любимом отеле на берегу моря. Но я все равно встала, подняла вторую босоножку и, не давая себе времени передумать, взяла ключи от машины и вышла из дома. Может, мне хотелось похвастаться Джордан, что я все-таки сделала что-то конструктивное. А может, Джордан была ни при чем и мной уже двигала некая неведомая сила.

Знаю одно: когда я оказалась в ресторане и увидела эти огромные, футов двенадцать высотой, окна, выходящие на пляж, океан и все остальное, мне было уже неважно, что свет погашен, в баре ни души, мебель с патио убрана на ночь, а музыка – The Fever Брюса Спрингстина, кажется, – играет еле слышно. Неважно даже, что внутри – никого, кроме кудрявого мужчины, который стоит за стойкой и вытирает ее полотенцем.

Другое дело, что я ожидала увидеть за стойкой не неизвестного кудрявого мужчину, а бармена Рэя. Мы с Ником давно знали Рэя и однажды, когда он решил сняться в какой-то комедии, даже помогали ему учить роль и готовиться к прослушиванию. Он-то, наверное, налил бы мне выпить, несмотря на поздний час.

Я подошла к незнакомому бармену и сказала:

– Вы не Рэй.

Прозвучало это, видимо, довольно жалобно, потому что он рассмеялся:

– Нет, кажется, не Рэй.

Бармен широко улыбнулся, и я почувствовала прилив благодарности за то, что первой его фразой не оказалась вполне ожидаемая: «Мы уже закрыты». Я взглянула на него повнимательнее – приятное лицо, широкий разрез глаз, волевой подбородок с ямочкой и светлой щетиной того же цвета, что и дурацкие кудряшки. На нем была зеленая куртка, идеально гармонирующая с цветом глаз – пожалуй, даже слишком идеально.

– То есть я опоздала и заказ сделать не могу?

– Официально или неофициально? – спросил он, последний раз проводя полотенцем по стойке.

– А за какой ответ я получу стакан бурбона? С щепоткой соли, если можно.

Он снова улыбнулся. Какая же обворожительная у него улыбка… возможно, слишком любезная, зато искренняя и смущенная. Не наигранная и от этого, пожалуй, еще более опасная.

Бармен повесил полотенце себе на плечо:

– Тоже люблю этот напиток.

Я покачала головой:

– Неправда. Никто его не любит.

Но тут он достал из-за стойки стакан, в котором еще осталось немного бурбона с нерастворившейся солью.

– Мой дядя любил бурбон с солью, и я тоже к нему привык. Можете попробовать, если хотите.

Я встала на цыпочки и перегнулась через стойку.

– У вас что, припасены напитки на любой вкус? Довольно хлопотливый способ заработать чаевые.

– Может, присядете? – Бармен указал на стоящий напротив него табурет.

– Думаете, стоит? – спросила я, как будто собиралась спорить, хотя уже с готовностью приняла приглашение. Пока я устраивалась, стараясь сесть как можно ближе к стойке, платье сильно задралось, обнажая ноги. Видимо, двигалась я немного неловко, потому что бармен удивленно посмотрел на меня и спросил:

– С вами все в порядке?

– Все отлично. – Я протянула ему руку – просто из вежливости. Ну, и чтобы получить свой бурбон. – Меня зовут Аннабель Адамс… Хотя все называют меня Энни.

Он хотел пожать мне руку, но тут послышались шаги, и мы оба обернулись: к нам направлялся Рэй, мой знакомый бармен. Он был в уличной одежде, на локте висела кожаная куртка.

– Гриффин, ну все, я пошел… – начал было Рэй, но тут заметил меня. – О, а мы знакомы. Саманта, если не ошибаюсь? Саманта в красивом платье.

– Почти, – ответила я.

– Рэй, это Энни Адамс, – сказал мужчина за стойкой – Гриффин, как выяснилось.

Рэй посмотрел сначала на него, потом на меня:

– По правде говоря, Энни Адамс в красивом платье, я уже закрыл бар на ночь, так что извините. Лавочка открывается завтра в четыре дня…

Я хотела встать, но Гриффин осторожно накрыл мою руку своей:

– Рэй, все в порядке. Энни – моя подруга. Я пригласил ее выпить чего-нибудь, пока я тут прибираюсь. Иди, я сам все закрою.

Рэй снова посмотрел на меня:

– Вы с Гриффом друзья?

Я улыбнулась «Гриффу», который уже наливал мне бурбон – двойную порцию с целой кучей соли.

– Конечно!

– Ну, тогда ладно. – Рэй накинул куртку на плечи и пошел к выходу. – До скорого!

Я посмотрела на Гриффина: он поднял свой стакан и наклонил его в мою сторону.

– Ну что, теперь вы рады, что я все-таки не Рэй?

– Очень, – ответила я и тоже наклонила свой стакан в его сторону.

Я сделала долгий, медленный глоток. Теплый бурбон обжег мне горло.

– Красивое платье, – сказал Гриффин. – Тут он прав.

– Не обманывайтесь, – отмахнулась я. – Это волшебное платье.

– Боюсь, не совсем понимаю.

– Что-то вроде миража, – объяснила я. – Но мне нечего было надеть, кроме этого платья и ядовито-розового кимоно, в которое я больше не влезаю… И, если честно, не уверена, что вообще когда-нибудь влезала.

Он засмеялся. Разве я сказала что-то смешное?.. Видимо, да. Гриффин обошел стойку и указал на соседний табурет:

– Можно? Так будет больше похоже на правду, что мы с вами знакомы.

– На случай, если Рэй вернется? – с улыбкой спросила я.

Он тоже улыбнулся, и ямочка у него на подбородке стала еще заметнее.

– Именно.

Я похлопала по соседнему табурету:

– Присаживайтесь.

Гриффин сел и повернулся ко мне лицом. Только тут я заметила, что ярко-зеленая куртка, которую он успел расстегнуть, это форменная куртка повара. На кармане белыми нитками было вышито: «Шеф-повар».

– Погодите-ка, вы что, шеф-повар?

Гриффин посмотрел на свою куртку и потянул за вышитую надпись на кармане.

– Разве? – шутливо спросил он, парадируя мой удивленный тон. – Ух ты… Видимо, шеф-повар, раз тут так написано.

– Извините… просто… вы стояли за стойкой, и я решила, что днем вы подрабатываете здесь барменом… ну, или скорее ночью… я думала, вы актер.

– Что же навело вас на такую мысль?

«Во-первых, ваши глаза», – хотелось мне ответить, но это прозвучало бы как грубая лесть, и я сказала:

– Видимо, у меня просто богатая фантазия.

Он улыбнулся:

– В последний раз я выходил на сцену в старшей школе, когда мы ставили «Пижамную игру»[4].

– Обожаю «Пижамную игру».

– Наша версия вам бы не понравилась, уж поверьте.

– А теперь вы работаете здесь поваром?

– Временно, по крайней мере. Постоянный шеф-повар, Лиза, ушла в декрет, и я ее замещаю. Раньше работал в ресторане той же компании в Беркширских холмах, милях в двадцати от Стокбриджа. Называется «Мейбеллинс».

– Я знаю Стокбридж – была там в прошлом году. Вернее, рядом – в Грейт-Баррингтоне. Ездила туда по работе. Если бы знала, то заглянула бы к вам в ресторан и написала про него. Я репортер, веду колонку о путешествиях «Сто открытий». Хотя статья была посвящена Грейт-Баррингтону и мне вряд ли разрешили бы о вас написать – в тот раз по крайней мере…

Поток моего красноречия наконец-то иссяк. Гриффин, склонив голову набок, удивленно смотрел на меня.

– Извините, – сказала я. – Я несколько дней почти не сплю, поэтому и говорю слишком много.

Он приблизил руку к моему лицу, почти касаясь пальцами щеки:

– Но у вас вот тут след от подушки.

Я ощутила холодок в том месте, до которого он чуть было не дотронулся, и инстинктивно заслонила лицо рукой.

– Это долгая история.

– Даже не сомневаюсь, – рассмеялся Гриффин.

– Значит, в «Мейбеллинс» вы больше не работаете?

– Нет. Вообще-то следующей зимой я собираюсь вернуться в Массачусетс и открыть собственный ресторан в Уильямсберге…

Я растерянно посмотрела на него, пытаясь понять, не ослышалась ли.

– Как вы сказали: в Уильямстауне?

Мне вспомнился этот очаровательный городок в Беркширских холмах, где летом проводят чудесный театральный фестиваль. В Уильямстауне находится Институт искусств Стерлинга и Франсины Кларк. А еще там я писала один из первых репортажей для «Ста открытий».

– Нет, в Уильямсберге. Но всем слышится «Уильямстаун» – тут вы не одиноки. Это примерно в часе езды оттуда, в Долине пионеров. Я вырос в Уильямсберге, поэтому и открываю там ресторан.

– Здорово.

Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ:

– Рад, что вы так думаете. Может, приедете как-нибудь и напишете о моем новом ресторане – в обмен на этот бурбон?

– Договорились.

Гриффин перегнулся через стойку, взял бутылку и налил нам обоим еще немного. Я с удивлением отметила, что бутылка заметно опустела.

– Ну что, может, расскажете? – спросил Гриффин.

Я растерянно взглянула на него.

– Долгую историю про след от подушки, – пояснил он.

– Ах, об этом… – Я пожала плечами, не зная, как лучше выразиться. – Последнее время я сама на себя не похожа.

Гриффин сделал долгий глоток, обдумывая мои слова. Только тут я заметила у него на запястье татуировку – якорь, вернее, половину якоря – рисунок резко обрывался, и одного рога не хватало.

И тут я сделала нечто странное – первый поступок, который доказывал, что я и правда сама на себя не похожа. Я дотронулась до нее – дотронулась до татуировки и провела пальцами по ее контуру. Ну разве это нормально? Но в тот момент это почему-то казалось нормальным. Гриффин никак не отреагировал – просто опустил взгляд и наблюдал, как мой палец скользит по тому месту, где рисунок резко обрывается, по незаконченной части, части со знаком минус.

– С этой татуировкой связана одна история, – сказал он. – Только не уверен, что ее можно назвать хорошей.

– История про бывшую девушку?

– Про бывшую девушку, мой восемнадцатый день рождения и долгую ночь в тату-салоне в Канаде.

– Вы решили разделить якорь? Что-то вроде парных подвесок для влюбленных?

Он покачал головой и указал на меня рукой:

– Как раз на такой случай у меня есть одно прекрасное правило.

– Какое?

– Никогда не говорить с женщиной о других женщинах.

Я рассмеялась:

– Ясно. Ну а если новая девушка хочет узнать о ваших бывших? О тех, кто был до нее? Как вы тогда выкручиваетесь?

– Я рассказываю ей две истории – самую лучшую и самую худшую. Что же до остального… Некоторые любят откровенничать о прошлом – якобы сближает. А по-моему, это нечестно.

Я налила себе последний стакан, одновременно пытаясь понять, что имеет в виду Гриффин.

– Нечестно по отношению к бывшей девушке?

– По отношению ко всем. Ты словно живешь в прошлом, еще и в искаженной его версии. Любое событие мы по-настоящему помним только пять лет. Потом в мозгу остается лишь воспоминание о событии, но не само событие, а еще через пять лет – воспоминание о воспоминании. Понимаете, что я хочу сказать?

– Понимаю. И потихоньку начинаю впадать в депрессию.

Гриффин улыбнулся, и я вдруг подумала – совершенно беспристрастно, – что эта улыбка любую женщину способна поставить на колени.

– Что же, по рукам, – снова заговорила я. – Расскажите мне про девушку с татуировкой. Расскажите лучшую и худшую историю.

– Ну, мое лучшее воспоминание о Джиа…

– Мне нравится имя Джиа, – улыбнулась я.

– Мне тоже, – ответил Гриффин и кивнул, будто в подтверждение своих слов. – Лучшее воспоминание о Джиа – это, пожалуй, история с татуировкой.

– А худшее?

Он взял со стойки свой стакан и с минуту держал его, касаясь края губами.

– Ответ тот же.

* * *

Потом мы как-то оказались на кухне – это удивило меня едва ли не больше, чем все, что произошло после. Мы оказались на кухне где-то около трех ночи и стали готовить в огромной сковороде омлет. Вернее, готовил Гриффин, а я сидела, скрестив ноги, на высоком разделочном столе рядом с плитой. Словно не могло быть ничего естественнее. А ведь еще пять часов назад я его даже не знала… Теперь в это почти невозможно было поверить.

– Ты готовишь омлет совсем как моя мама, – заметила я, глядя, как Гриффин наливает в сковородку молоко и помешивает.

– Это мое фирменное блюдо.

Я пожала плечами:

– Вообще-то мама не слишком-то хорошо готовит.

– Очень смешно.

Гриффин открыл небольшой холодильник рядом с плитой и достал оттуда несколько расколотых клешней омара и кусок сыра грюйер.

– Ладно, если по-честному, то ничего такого она в омлет не добавляет, – призналась я.

– Подожди, пока не попробуешь готовый продукт.

Гриффин снял форменную куртку и закатал рукава рубашки на манер жокея, собираясь приняться за дело всерьез, и тут из кармана джинсов у него выпал маленький красный ингалятор с бронхорасширяющим средством. Гриффин поднял его с пола и сунул обратно в карман.

Я указала на то место, куда упал ингалятор:

– У тебя астма?

– С детства.

– И бывали серьезные приступы?

– Только когда был маленьким.

– У сына моего второго отчима тоже астма. Когда он приезжал в гости, то всегда носил с собой такой же ингалятор, только синий. А я все время выкрадывала его и делала вид, будто он мой. Мне казалось, что это круто – ходишь и всасываешь воздух, вот так…

Я взмахнула руками и чуть не потеряла равновесие. Только тут я поняла, что выпитый бурбон дает о себе знать.

– Тебе помочь? – спросил Гриффин.

– Нет, все под контролем. Ну, или почти под контролем. И это немалое достижение, я тебе скажу.

– Почему?

– Я сделала кое-что ужасное – посмотрела один фильм, который мне очень нравится. И вот теперь расплачиваюсь.

– Что за фильм?

– «Римские каникулы».

С минуту Гриффин молчал, добавляя в омлет мясо омара и сыр.

– Ты всегда такая откровенная? – спросил он наконец.

– Нет. Это со мной впервые. – Я немного помолчала и добавила: – Извини.

– Не извиняйся. Я с тобой согласен.

– В чем?

– «Римские каникулы» – потрясающий фильм.

Гриффин снял сковородку с плиты, подцепил вилкой большой кусок омлета, медленно и сосредоточенно подул на него и протянул мне.

– Морально приготовься, – предупредил он.

– Я готова.

Я откусила кусочек и поняла, что совершенно не готова.

Омлет был невозможно и обалденно вкусным. Самая вкусная пища, которую мне когда-либо доводилось пробовать, а на это звание претендовали многие блюда: запеченная говядина в горчице в Зальцбурге, рыба фугу в Киото, сверчки в шоколаде в Новой Шотландии. Как описать нечто столь восхитительное? Омлет напоминал сахарную вату, только из яиц. Нежный, ароматный, он таял, едва коснувшись языка, едва я дотрагивалась губами до его солоноватого края.

Возможно, дело было в бурбоне. Возможно, в том, что с самого ухода Ника я почти ничего не ела. Но я так не думаю – не думаю, что это главное. А главное вот что: если бы я могла нырнуть прямо в сковородку, то так бы и сделала.

Я подцепила еще один огромный кусок.

Гриффин улыбнулся: он знал, что произвел на меня впечатление. Я как можно небрежнее пожала плечами.

– Неплохо, – сказала я с полным ртом.

– Неплохо? Офигительно!

Я рассмеялась:

– Ты прав – офигительно.

– Спасибо. Если доберешься до западного Массачусетса, я, пожалуй, схожу ради тебя в лавочку Лассе – вот где настоящие омары. Таких красных клешней ты в жизни не видела. Но чтобы их заполучить, надо изрядно потрудиться. Самых-самых Лассе продает местным поварам в три утра, иногда чуть позже – ближе к четырем, перед тем как они с сыном отправляются ловить омаров. Продает он их, только когда бывает в настроении. И только поварам, которых согласен терпеть.

– По-моему, и так хорошо.

– Ты просто не пробовала омаров из лавочки Лассе, – улыбнулся Гриффин.

Он достал из ящика еще одну вилку, сел на стол прямо напротив меня и тоже скрестил ноги. Я подгребла весь омлет поближе к себе, оставив ему малюсенький кусочек.

– Э-э… придется тебе приготовить себе другой.

Гриффин с трудом подавил улыбку и стал молча ждать, когда у меня проснется совесть.

– Ну ладно, ладно. – Я пододвинула к нему еще один крошечный кусочек. – Но больше не получишь, уж извини.

– Неслыханная щедрость!

Гриффин склонил голову набок и посмотрел на меня, долго и пристально.

– Ну и как ты справляешься? – спросил он.

– С чем?

Я с улыбкой смотрела в сковороду и запихивала в рот очередной, неподобающе большой для благовоспитанной леди кусок.

– С тем, что навлек на тебя фильм.

Я встретилась с ним взглядом и сразу посерьезнела. С трудом сглотнув, я сказала:

– Пытаюсь стать своей противоположностью.

Вдаваться в подробности я не стала. Я думала, Гриффин начнет расспрашивать или скажет, что он, конечно, плохо меня знает, но я нравлюсь ему такой, как есть. Однако он поступил намного лучше.

– Могу я чем-то помочь? – спросил он.

Тут-то я его и поцеловала.

5

Работая над колонкой «Сто открытий», я поняла, почему люди стремятся уехать далеко от дома. Есть, конечно, очевидная причина – бегство. Бегство от серых будней. Стремление пожить той жизнью, о которой всегда мечтал. Но существует и другая, менее очевидная и, возможно, более веская причина: в какой-то момент, обычно в середине путешествия, начинаешь верить, будто это – твоя настоящая жизнь и тебе никогда не придется возвращаться домой.

На следующее утро, когда я проснулась в постели Гриффина, мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: я не дома. Еще через мгновение я поняла, что и не хочу туда возвращаться – по крайней мере пока. Не хочу возвращаться в то состояние, в котором была. Поэтому я осталась лежать совершенно неподвижно, притворяясь, что сплю.

Гриффин ходил по комнате в одних джинсах, пытаясь прийти в себя до начала следующей двенадцатичасовой смены.

Отель предоставлял ему отличный номер люкс на верхнем этаже – мебель от «Ральфа Лорена», окна, выходящие на пляж и океан. Но я смотрела только на полуобнаженного Гриффина, стараясь не показывать вида, что думаю о нем, совершенно обнаженном… о нем и о себе, тоже совершенно обнаженной… Я невольно покраснела, словно подросток. Даже хуже – словно десятилетняя девчонка.

Я отвела взгляд и закрыла зардевшееся лицо руками, притворяясь спящей. Слишком поздно: Гриффин заметил, что я смотрю на него, и подсел ко мне на кровать. Я натянула простыню выше. Интересно, очень дико будет выглядеть, если я спрячусь под нее с головой?..

– Ну что, проснулась?

Я кивнула, натягивая простыню на подбородок.

Гриффин сощурился, словно что-то обдумывая, но вслух ничего не сказал и только улыбнулся.

– Хорошие новости – завтра у меня выходной, – заговорил он. – Не хочешь покататься со мной на серфе? Я знаю одно чудесное место рядом с Малибу. На него стоит посмотреть. А потом, если все пройдет хорошо, я свожу тебя на танцы.

Я невольно улыбнулась в ответ:

– Это что, проверка на вшивость?

– А ты как хотела? Бац, и сразу в дамки?

– Не отказалась бы… Потому что иначе проверку мне не пройти: я не катаюсь на серфе.

– Но танцевать-то ты любишь, верно?

– Очень… очень люблю.

Я больше не улыбалась. Да, я любила, я просто обожала танцевать, но Ник этой любви не разделял. При мысли о танцах мне стало радостно и в то же время грустно, потому что пригласил меня не он, а человек, которого я едва знала.

– Ты же, кажется, хотела стать своей противоположностью? – шутливо заметил Гриффин.

И он был прав.

– Значит, сначала серфинг, а потом танцы. По рукам?

По рукам.

6

– Мы просто поужинаем, да?

Я стояла перед зеркалом в желтом бикини – единственном купальнике, который смогла найти, хотя именно его мне хотелось найти меньше всего. Сверху все вполне прилично – бюстгальтер с обвивающими шею завязками а-ля Мэрилин Монро. Зато снизу… трусики с непростительно высокими вырезами по бокам, слишком сильно обнажающие ягодицы. К тому же, как ни странно, бикини было точно того же оттенка, что и мое волшебное платье, а уж это совершенно ни к чему.

– Вы просто поужинаете, – подтвердила Джордан.

Она нежилась на диване где-то в Венеции (настоящей, а не американской) и разговаривала со мной по телефону. Саймон лежал рядом и временами вставлял реплику-другую – не столько из желания помочь, сколько чтобы Джордан поскорее закончила разговор и они продолжили свой киносеанс. Джордан с Саймоном решили пересмотреть все сто лучших фильмов по версии Американского института киноискусства. Сегодня у них в программе был «Дилижанс». Если бы я знала, что Саймон меня слышит, я бы сказала ему то, о чем он сам уже догадывался: когда бы Джордан ни положила трубку, сегодня досматривать фильм они не будут.

– Вообще-то это не просто ужин, – призналась я. – Это целый день вдвоем, в том числе поход на пляж и… небольшая поездка.

– Одно свидание, чтобы развеяться, – сказала Джордан. – Кому от этого плохо? Решено – ты идешь.

– Мне придется надеть купальник.

Джордан ответила не сразу.

– Довольно жестоко с твоей стороны, – сказала она наконец. – Может, лучше сходите на йогу?

Где-то на заднем плане послышался голос Саймона:

– Он ведь вроде уже видел ее голой? Разве не об этом вы трещите последние часов двенадцать?

Джордан прикрыла трубку рукой, но я все равно смогла разобрать ее приглушенный ответ:

– Это одно, а купальник – совсем другое!

– Вот именно! – прокричала я. – Спасибо, Джордан! Спасибо, что понимаешь!

Я начала развязывать бикини, но тут в трубке снова раздался ее голос:

– Ты идешь.

* * *

Гриффин заехал за мной на пикапе «Шевроле» 1957 года – ярко-синем, с тонкой белой полосой вдоль дверей. Я ждала его, сидя на ступеньках парадного крыльца.

Сначала я решила, что мне привиделось. «Шевроле» 1957 года – машина моей мечты. На улицах Лос-Анджелеса встречаются самые разные автомобили, но именно этот попадается довольно редко.

– Так вот на чем ты ездишь, – сказала я.

На Гриффине были старые джинсы и свободная рубашка. Когда он обошел машину, чтобы открыть мне дверь, то выглядел словно актер из рекламы – рекламы обаятельного мужчины.

– А что? Нравится?

– Можно и так сказать, – ответила я.

Он поцеловал меня в нижнюю губу, долго и нежно, как будто целовал меня сотни раз. Как будто имел на это полное право.

– Ты сама мне сказала.

Я растерянно улыбнулась:

– Подожди, что сказала?

– Что обожаешь этот автомобиль – прошлой ночью, помнишь? – Он наклонился ближе. – Вот я его и нашел.

– Ты его «нашел»?

– Да.

– А где?

Я забралась внутрь и провела руками по приборной доске.

– Однажды оказал услугу одному сомнительному типу, а сегодня напомнил, что за ним должок.

– Правда?

– Нет. Вообще-то я просто спросил в отеле, где можно взять такой напрокат, и мне дали адрес. Но история про гангстера звучит гораздо круче.

Я закусила губу, тронутая до глубины души.

– Спасибо, что не побоялся напомнить ему об услуге.

Гриффин захлопнул за мной дверцу.

– Пристегнись, – сказал он.

* * *

Мы с Ником бывали на нескольких популярных пляжах Лос-Анджелеса: Зума, Манхэттен-Бич, один раз даже выбрались на Редондо. Однако пляж, куда отвез меня Гриффин, в их число не входил – Эль-Матадор, песчаный берег у подножия утесов в западной части Малибу. Такие пляжи называют карманными, настолько они крошечные и уединенные. Белоснежный песок, пещеры в скалах… Эль-Матадор напоминал прекрасное видение. Нам пришлось пересечь самую дальнюю пещеру, таща на себе доски для серфинга и прочее снаряжение, чтобы добраться до места, которое облюбовал Гриффин.

– Прямо как в сказке, – восхищенно проговорила я.

Гриффин достал из рюкзака серовато-желтое одеяло и расстелил его на песке.

– Ты не бывала здесь раньше?

– Нет. И, похоже, я многое потеряла.

– Ничего, наверстаем.

Гриффин улыбнулся, щурясь от солнца – он забыл взять с собой темные очки. Я покопалась в сумке и протянула ему свои запасные – огромные, с овальными стеклами, в вишневой оправе. На нем они смотрелись довольно нелепо.

– Ну, как я выгляжу? – спросил он.

– Прекрасно, – ответила я и улыбнулась.

Гриффин протянул мне гидрокостюм с неловко подвернутыми штанинами:

– Тебе нужно переодеться.

Я уставилась на него:

– Ты взял для меня гидрокостюм?

Он кивнул:

– Похоже на то.

– Ты взял гидрокостюм для меня, но забыл собственные очки?

– Не тяни время.

Я направила на него указательный палец:

– Но… видишь ли… я же сказала, что не умею кататься на серфе, и думала, что кататься будешь ты, а я просто полежу на бережку.

– Сомнительное развлечение.

«Да уж, утонуть, конечно, гораздо веселее», – хотела я ответить, но внезапно представила, как бы рассмеялся этой шутке Ник. Представила настолько ясно, словно он, а не Гриффин стоял сейчас передо мной. У меня чуть не подкосились ноги, так остро я вдруг почувствовала, что́ потеряла, потеряв его.

Я села на одеяло. Нужно поскорее опомниться, пока не выставила себя дурой…

Гриффин склонился надо мной, уперев руки в колени:

– Наверное, пора. Давай разберемся с этим раз и навсегда.

Я подняла на него глаза:

– О чем ты?

Гриффин тоже сел на одеяло и устроился поудобнее.

– Один. – Он поднял вверх указательный палец.

– Один?

– Один разговор. Ты рассказываешь мне о нем все, что хочешь, и больше мы к этому не возвращаемся.

– Вот так просто взять и избавиться от него, как от старых носков? – пошутила я, а потом попыталась выразить то, что чувствовала на самом деле: – Вообще-то мне немного неловко о нем говорить.

– Понимаю, – кивнул Гриффин. – Но не надо стесняться. Если сейчас о нем не поговорить, ты все время будешь о нем молчать.

И он был прав. Мне хотелось быть краткой, но я даже не знала, как подступиться к этой теме, поэтому просто сидела и думала. Становилось жарко. Свежий ветер развевал мне волосы.

– А что, если я не буду объяснять тебе всего, а расскажу только о самом лучшем и самом худшем?

– Ну вот, теперь ты надо мной смеешься, – улыбнулся Гриффин. – Что же, поделом мне…

– Нет, я не смеюсь, честное слово. Может, ты просто имеешь на меня влияние?

– Ну ладно. Тогда начинай.

– В общем, мое самое лучшее воспоминание – это наши ночевки в палатке. Нам обоим приходилось много путешествовать по работе, особенно мне, но когда мы оба бывали дома, Ник иногда ставил на заднем дворе палатку. Звучит глупо, знаю. Большую часть ночи мы лежали в одном спальном мешке и разговаривали, а утром встречали вместе восход. Тогда я была счастлива и чувствовала себя уверенно.

Гриффин широко улыбнулся – без ревности, без осуждения.

– Это замечательно, – сказал он.

Я кивнула.

– А худшее?

Я посмотрела прямо ему в глаза:

– В остальное время я не чувствовала себя уверенно.

В ту же минуту я осознала всю тяжесть сказанного – тяжесть того, на что прежде старательно закрывала глаза. Живя с Ником, я ощущала себя как на экзамене. Пожалуй, сама я была виновата в этом ничуть не меньше Ника: постоянно стремилась ему угодить, добиться его одобрения, потому что любила без памяти. Но так ли уж важна причина, если результат остается прежним? Может быть, именно поэтому я редко бывала дома – не хотела чувствовать, что какая-то часть Ника – процентов двадцать – вечно от меня ускользает, оставаясь недосягаемой.

Гриффин взял меня за руку, быстро поцеловал в запястье и поднял на ноги – все одним движением.

– Пошли в воду, – сказал он.

– Погоди… Это что, все? А обсудить?

– А что тут обсуждать?

Нечего. Внезапно я поняла, что обсуждать действительно нечего. Комок в груди сразу стал меньше. Теперь я знала: этот комок появился не после разрыва с Ником, а задолго до того. И быть может, именно сейчас, рядом с Гриффином, я понемногу от него освобождалась.

– А ты? – спросила я. – Ты разве не расскажешь мне о своей предыдущей девушке?

Но Гриффин уже снимал с меня верх от бикини.

– Что ты делаешь?

– Переодеваю тебя в гидрокостюм.

Его руки приятно холодили мне спину. Я огляделась: в отдалении загорала еще одна пара, в море несколько человек катались на серфе. Но в этой части пляжа мы были одни. Совершенно одни.

– Не волнуйся, – сказал Гриффин. – Я отвернусь.

Но не отвернулся…

* * *

Тем вечером, как и обещал Гриффин, мы пошли на танцы. Я надела серебристую юбку-баллон, шелковый топ и туфли для танго – да-да, у меня есть специальные черные туфли для танго, которые туго завязываются чуть выше лодыжки.

Мы танцевали всю ночь, не пропуская ни одной песни, пока одежда не промокла насквозь от пота и не начала липнуть к телу. Гриффина нельзя было назвать хорошим танцором, но он любил музыку и наслаждался каждым мгновением, нисколько не стесняясь и самозабвенно кружа меня по танцплощадке.

– Хватит тянуть – теперь твоя очередь, – сказала я, пока мы отдыхали, попивая имбирный эль.

– Моя очередь?

– Я так подозреваю, что я не первая твоя любовь. Расскажи о девушке, которая была до меня. Лучшее и худшее воспоминание.

Гриффин улыбнулся.

– Что? Я сказала что-то смешное?

– Нет. Ты сказала «любовь».

Глаза у меня расширились от ужаса.

– Нет, я не… не имела в виду… – Я покачала головой, пытаясь прийти в себя. – …что я твоя любовь… что влюблена в тебя… или ты в меня… Я хотела сказать… В общем, я не то хотела сказать.

Гриффин поставил меня на ноги, завел мне руки за спину и поцеловал в шею.

– Последняя женщина, которую я любил, говорила полными предложениями. Вот мое лучшее воспоминание о ней.

– Очень смешно!

Он потянул меня на танцплощадку.

– А худшее? – спросила я, хотя уже послушно шла за ним. – Ладно, и так знаю – ответ тот же.

7

Когда резко переходишь от горя – самого острого горя в твоей жизни – к радости – такой сильной, что хочется петь в душе, – кажется, будто предыдущее состояние просто пригрезилось. Например, ты болен и не можешь поверить, что еще недавно был здоров. Или наоборот: выздоравливаешь, и, хотя сидящий рядом человек заходится от кашля, у тебя как-то не получается снова почувствовать себя больным. То есть ты помнишь, что это с тобой происходило, но помнить и чувствовать – разные вещи.

То же и во время путешествия. Ты опять ощущаешь легкость и душевный подъем, и уже не верится, что когда-то было по-другому. Ты прекрасно знаешь, что все это происходит не в действительности, и все же тебе кажется, будто вновь обретенная свобода уже никуда не исчезнет, особенно если покрепче за нее ухватиться.

В первые недели с Гриффином я была немыслимо счастлива. Мне даже не верилось, будто где-то в глубине души по-прежнему таится страшная боль и, хотя бы частично, огромная сила счастья – это ответная реакция на то, что боль, прежде невыносимая, теперь немного отпустила.

Потом произошли два события, которые изменили все.

Первым событием стала командировка на Искью – бесподобный итальянский островок в Тирренском море. Я провела пять незабываемых дней, гуляя по романтическим садам Ла-Мортеллы, любуясь склонами вулкана Эпомео, изучая производство меда под началом пчельницы из Форио и пробуя этот самый мед прямо у нее с пальца.

Обратно я летела с чувством, которого давно не испытывала: я была рада, что возвращаюсь.

Однако когда я добралась до дома – до того места, которое раньше считала своим домом в Лос-Анджелесе, – чувство это сразу пропало. Я больше не испытывала ни радости, ни спокойствия. Зато испытывала нечто другое – нечто, больше всего похожее на страх. Прошло несколько минут, прежде чем я осознала, почему Ник побывал здесь.

Естественно, он выбрал время, когда я в командировке: я сама вписала ему в календарь график своих поездок.

Однако из равновесия меня вывело не то, что Ник заходил, – в конце концов, это и его дом тоже. Но он хотел, чтобы я узнала о его приходе. Я попыталась понять, что помогло мне догадаться, и тут заметила на столе кружку для кофе, которую купила ему в Диснейленде. Мы ходили туда на День независимости вместе с друзьями Ника и их маленькими детьми. Выходные мы провели чудесно и на память купили огромную дурацкую кружку. Спереди красовалась наша фотография из фотоавтомата: Ник обнимает меня за шею, у меня губы сложены для поцелуя, и оба мы смеемся и светимся от счастья.

Ник любил эту кружку. И он нарочно вынул ее из шкафа и поставил на стол. Не чтобы использовать – она оказалась чистой, – а чтобы я ее нашла.

Я провела пальцами по краю кружки. Что Ник пытается этим сказать? Может, хочет забрать вещи? Ему понравилось в той, другой стране, и он решил там остаться? Или же поездка подходит к концу, Ник собирается вернуться назад и спрашивает, готова ли я облегчить для него возвращение?

Завибрировал мобильник. Я достала его и увидела, что у меня несколько неотвеченных вызовов – два от Гриффина и один от Питера, моего редактора. Я подошла к окну и открыла голосовую почту.

Голос Питера всегда успокаивал. Я представила себе его лысую голову и доброе лицо, представила, как он гоняет по Манхэттену, разговаривая со мной по телефону. Сообщение длилось несколько минут. Оказывается, нашу компанию купила еще более крупная медиакомпания.

«Просто хотел, чтобы ты узнала об этом от меня и особенно не волновалась, любовь моя, – говорил Питер на фоне уличного шума. – Новый издатель – истинный джентльмен и твою колонку сто процентов трогать не будет. Он от тебя в полном восторге. А вот я пребываю в раздражении. Мой роман зашел в тупик. И неужели я должен был услышать именно от Ника, что вы расстались? Говоря словами Стейнбека, “Вокруг столько печали, когда идет дождь”».

Когда я вышла из голосовой почты, гадая, зачем Нику понадобилось сообщать Питеру о нашем разрыве, телефон завибрировал снова. Это был Гриффин – третья попытка до меня дозвониться.

– А ты не даешь девушке даже дух перевести, – заметила я.

– Это срочно.

Сердце у меня замерло.

– Что случилось?

– Я купил билеты на концерт «Уилко».

Я невольно улыбнулась, прикусив губу:

– А что тут срочного?

– Концерт в Санта-Барбаре, и если мы хотим успеть на песню Remember the Mountain Bed, выезжать надо прямо сейчас.

Выходит, можно просто выключить свет, перестать искать ответы на вопросы Ника и поехать с Гриффином.

Так я и сделала.

* * *

А вскоре произошло второе событие, которое изменило все: приехала мама.

Приехала мама, и я познакомила ее с Гриффином. Она работала агентом по продаже недвижимости в Скоттсдейле, штат Аризона, куда переехала года полтора назад вместе со своим очередным мужем Гилом. Профессионалом мама была превосходным: никто не сумел бы продать дом быстрее ее. Она часто отправлялась в путешествие, чтобы отметить удачную сделку, хотя ко мне выбралась впервые.

Маму трудно назвать легким человеком, и мне не очень-то хотелось с ней встречаться. Я предчувствовала целый шквал вопросов о том, как это я поменяла Ника на Гриффина и переместилась из той точки, в которой мама имела хотя бы примерное представление о моей жизни, в точку, где она не знала вообще ничего. Но мама за меня волновалась, что ей совершенно не свойственно, и совесть не позволила мне отказаться. Плюс с мамой приехал Гил – добрый и положительный Гил Тейлор. И я решила рискнуть. Рядом с ним она обычно вела себя хорошо. И не только она.

Мы встретились в ресторане в деревенском стиле «Джелина». По-моему, Гриффин был несколько ошарашен, когда мама вошла в зал: ее красота всегда производит впечатление. Мама выглядела одновременно и старше, и моложе своих лет: длинные светлые волосы, как обычно, собраны в хвост, открывая безупречную кожу, цвет усталых бледно-голубых глаз гармонирует с цветом платья в этническом стиле, на ногах – красно-коричневые сапожки до колен.

Когда мама без улыбки подошла к столу, Гриффин сжал мою руку.

– Привет-привет, малышка, – сказал мне Гил.

Мама тем временем протянула Гриффину руку. Гриффин, надо отдать ему должное, не только встал ей навстречу, но и отодвинул для нее стул.

– Рад с вами познакомиться, миссис Тейлор, – сказал он.

– Зовите меня просто Дженет. – Мама улыбнулась – слишком широко и натянуто. – И никакая я не миссис Тейлор, хотя именно так зовут моего возлюбленного. Адамс. По-прежнему Дженет Адамс. Я оставила фамилию первого мужа, отца Энни, – не хотела, чтобы у нас с дочерью были разные. Не по душе мне это. Но если она когда-нибудь все-таки выйдет замуж, то, разумеется, расстанется с моей фамилией без малейшего сожаления.

Была и еще одна причина, о которой мама предпочла умолчать: если бы каждый раз, выходя замуж, она присоединяла к своей фамилии фамилию мужа, сейчас бы ее звали Дженет Адамс-Сэмюэльс-Нуссбаум-Тейлор. Где-то в этом списке присутствовал еще Эверетт, правда, всего одну неделю. Тяжелую неделю, на которой мне исполнилось четырнадцать, а мы успели переехать из Бостона в Сиэтл и обратно.

– Итак, сегодня за нашим столом новый человек, – сказала мама, усаживаясь. – Ты уже успела воспитать из него галантного кавалера? Или он просто пытается произвести впечатление на твою мать?

В этом вся Дженет: задает невинный на первый взгляд вопрос, якобы без подоплеки. А подоплека есть, и какая… Общались мы нечасто, но каждый раз мама задавала мне подобные вопросы, маскируя критику под искренний интерес, а когда я начинала возражать, говорила: «А что такого? Я же просто спросила».

Вот яркий пример. Когда я решила стать журналисткой, мама сказала: «Неожиданный выбор. А ты уверена, что хочешь целыми днями сидеть за столом и писать о том, как другие живут полной жизнью?.. А что такого? Я же просто спросила». А после первой встречи с Ником она заметила: «Обаятельный, пожалуй, но слишком зациклен на работе. Не трудно строить отношения с подобным человеком?.. А что такого? Я же просто спросила».

Итак, мы ужинали в «Джелине», передавали друг другу тарелки с лепешками, пили слишком много вина и слушали о маминых планах отдохнуть на мексиканском побережье в отеле, где есть бассейны с эффектом бесконечных краев, – не в том отеле, который я рекомендовала в последнем выпуске «Ста открытий».

По крайней мере, все шло гладко. Вернее, гладко и манерно, гладко и натянуто. Ужин четырех человек, которые раз в году играют в семью, а остальное время практически не встречаются.

Гриффин старался как мог, но мама не давала ему ни малейшего шанса: отворачивалась, перебивала. Она словно заранее проголосовала против него и теперь не хотела, чтобы что-либо повлияло на ее решение.

Поэтому когда Гриффин ушел в туалет, я внутренне приготовилась к тому, что сейчас последует, и попыталась угадать, чем он не понравился маме. Слишком худой? Слишком серьезный? Похож на четырехлетнего мальчугана с копной светлых кудряшек?

Мама повернулась и посмотрела прямо мне в лицо.

– Итак, это и есть твой новый мужчина? – сказала она и добавила: – Он тебя очень любит, правда?

Я так и уставилась на нее, потрясенная до глубины души. Хотя, пожалуй, это еще слабо сказано: я чуть было не упала в обморок.

– Что ты сказала?

– Такая любовь – большая редкость. Настоящий дар. Она нечасто встречается.

Я не нашлась что ответить.

– А как он на тебя смотрит! – продолжила мама. – Гил, ты тоже заметил?

Гил заметил.

Мама взяла меня за руку и сжала мой большой палец:

– Я рада за тебя, детка. За тебя и, пусть это с моей стороны эгоистично, за себя тоже. Так приятно видеть, что ты нашла человека, с которым можешь быть сама собой!

Еще никогда я не слышала от нее таких приятных слов.

Потом, словно опомнившись, мама замолчала.

– А с такими длинными волосами можно работать на кухне? – снова заговорила она. – Разве это гигиенично? Он хотя бы сетку для волос надевает?

– Не знаю, мам.

– Может, стоит выяснить? Хотя бы попытаться?

Я пожала плечами и покачала головой.

– А что такого? Я же просто спросила!

Мама была неисправима.

* * *

Той ночью, лежа в постели, Гриффин сказал:

– У тебя замечательная мама.

Я отняла руки от глаз и попыталась различить в темноте его лицо. В окно светила яркая луна, какая бывает только ноябрьской ночью в Калифорнии.

– Мама – непростой человек, Гриффин. Не уверена, что «замечательная» – удачное определение.

С Ником я бы на этом и остановилась, боясь, как бы он не дотронулся до больного места. У него была идеальная семья: любящая сестра, заботливые и преданные друг другу родители. Мы часто с ними виделись и каждую неделю звонили им по телефону. Я не хотела, чтобы Ник узнал, насколько в моей семье все непросто, а он особо и не стремился узнать.

Но Гриффин ждал – ждал, когда я продолжу.

– У вас с родными близкие отношения? – спросила я.

– Ну, иногда с ними нелегко, но разве может быть по-другому? И да, у нас близкие отношения. Я ради них на все готов.

– Нет, у нас не так, – покачала я головой. – После ухода папы мама занималась в основном личной жизнью. Она старалась как умела, но все равно я, наши отношения, наш дом интересовали ее гораздо меньше. Ну, и потом, мы же постоянно переезжали с места на место, и в конце концов мне начало казаться, что у меня ничего подобного нет.

– Чего нет? Дома или семьи?

– А разве это не одно и то же? Наверное, именно поэтому я так много путешествую – по крайней мере, отчасти. Я просто не умею жить по-другому.

С минуту мы оба молчали.

– Наверное, тебе трудно понять… – начала я.

– А если я не стану даже пытаться? – перебил Гриффин.

– То есть?

– Я не стану пытаться понять. Давай просто договоримся, что я на стороне твоей матери.

Я повернулась к нему:

– На моей стороне, ты хочешь сказать?

– Нет, на стороне твоей матери.

– Что-то я не совсем понимаю…

– Какими бы недостатками ни обладала твоя мать, одно у нее получилось прекрасно – это ты. А на остальное я готов закрыть глаза. Сама ты имеешь право испытывать к ней любые чувства. – Гриффин прижался губами к моей щеке. – Но я буду по-прежнему думать, что она замечательная.

Я расплакалась. Это были самые трогательные слова, которые мне когда-либо доводилось слышать, и произнес он их без малейших усилий.

– Отличный план, – проговорила я.

– Рад, что у нас есть план, – улыбнулся Гриффин.

8

Через месяц он сделал мне предложение. Через три месяца с нашей первой встречи. Три месяца. Девяносто один день. Мы оказались по другую сторону зимнего солнцестояния. Прошла четверть года всего лишь.

Гриффин не сразу предложил мне выйти за него замуж. Сначала просто позвал с собой в Уильямсберг.

– Я скоро уезжаю, – сказал он, – пора возвращаться на Восток.

– Когда?

– На следующей неделе – я ведь уже говорил.

Да, говорил, но о его отъезде я старалась не вспоминать. Казалось, что до января еще далеко – это же следующий год! Кто знает, где я буду в январе? Мне не хотелось думать о будущем. Мне вообще не хотелось думать.

Мы опять сидели в баре после закрытия, через два табурета от того места, где сидели той, первой ночью. От того места, где все началось. Говорят, круг непременно замыкается. По-моему, это не вполне верно. Круг не замыкается, а выходит на новый виток. Ты приближаешься почти вплотную к исходной точке, но видишь, что слегка продвинулся вперед, ведь прошло время и что-то изменилось. В пространстве мы переместились лишь на два табурета, и я видела со стороны, как я прежняя сижу в задравшемся на коленях платье и, сама того не зная, уже готовлюсь ко всему, что произойдет потом.

– А теперь самое трудное, – продолжил Гриффин. – Надо решить, что нам с этим делать.

– Что делать? – переспросила я. – А что тут поделаешь?

– Я бы остался. Остался, пока не станет ясно, к чему все идет. Но мне пора возвращаться домой. Вообще-то, я уже должен быть там. Появилась возможность купить здание и открыть свой ресторан. Как раз о таком я и мечтал – недалеко от главной улицы, рядом с церковью и книжным магазином. – Гриффин принялся чертить в воздухе план. – Это мой шанс. А ты ведь можешь писать статьи где угодно, правда?

– Нет, не могу.

– Почему?

Я ни словом не обмолвилась о Нике с тех пор, как рассказала Гриффину о лучшем и худшем воспоминании. Немалое достижение, если задуматься. Но сейчас я пожалела, что не объяснила ему раньше. Не могла я все бросить и последовать за ним. Один раз я уже отправилась на другой конец страны вместе с Ником, ну и к чему это привело? Я не собиралась снова переезжать только потому, что Гриффин меня попросил.

И тут, словно прочтя мои мысли, Гриффин совершил нечто такое, чего я никак не ожидала – опустился передо мной на одно колено.

– Что ты делаешь?! – воскликнула я.

Следующее слово мы произнесли хором:

– Ненормальный!

Иногда даже не подозреваешь, что ждала чего-то всю жизнь, пока оно не происходит на самом деле.

– Просто я знаю, что нам суждено быть вместе, – понял в ту самую минуту, как ты вошла сюда в этом своем платье… Не могу объяснить почему. А даже если бы мог, все равно не стал бы объяснять.

Гриффин был прав, и одна часть меня с ним соглашалась, хотя другая понимала, что это безумие.

– Я дам тебе время, если нужно. Я дам тебе все, что захочешь. Но, по-моему, не надо бояться: начнем новую жизнь прямо здесь и сейчас.

Слова сорвались у меня с языка прежде, чем я успела их обдумать. Позже, когда произошло все, что произошло, я спрашивала себя: «Может, было суждено, чтобы это случилось именно так?»

– Я не могу, – проговорила я.

Гриффин изменился в лице, и что-то у меня в животе перевернулось. Еще никогда я не испытывала ничего подобного: я словно причиняла боль самой себе и видела по его лицу, как это выглядит со стороны. Как выглядит со стороны, когда мы повинуемся страху и нерешительности. И пусть мы называем и то и другое благоразумием, в итоге они все равно приносят больше вреда, чем попытка совершить нечто смелое и грандиозное.

«Стань своей противоположностью». В памяти у меня с новой силой вспыхнули слова Джордан. А потом слова Ника: «Тебя вечно не было дома. По-моему, ты бы не смогла здесь оставаться, даже если бы захотела». И я поняла, что должна сказать то, что думаю.

– Знаю, это безумие и любой стоящий психотерапевт скажет, что я сошла с ума. Может, так оно и есть. Но я не могу, хоть ты что со мной делай, просто взять и ответить «нет».

Вот таким образом я сказала «да».

Часть 2
И они жили долго и счастливо

Ну, а здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте! Если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее!

Льюис Кэрролл[5]

9

Когда я пришла в колонку «Сто открытий», то очень скоро поняла, какое удивительное это время – начало путешествия. Ты чувствуешь, что перед тобой открыты все пути. Можно совершить поездку из Брюсселя в Амстердам на автомобиле с откинутым верхом, провести день в отеле «Дон Альфонсо» в деревне Сант’Агата-суи-Дуэ-Гольфи, поедая прямо с кожицей самые свежие в мире лимоны, или попеть караоке в гей-клубе «Таунхаус» в Токио. Можно сделать (или не сделать) любой выбор – пока это почти не имеет значения. Прошло время, прежде чем я осознала, насколько такое чувство бесценно и почему.

Дело не только в том, что в начале путешествия весь мир кажется ярким, блестящим, полным бесчисленных возможностей. Гораздо важнее другое: мы снова верим. Пока трещины незаметны, а времени хоть отбавляй; пока мы не сделали первый неправильный выбор, не осознали, что происходит нечто ужасное, а виной этому – мы сами, мы верим, будто на сей раз все сложится именно так, как надо.

Не знаю, что именно так меня тронуло, когда мы с Гриффином впервые въехали в Уильямсберг и покатили по сонной главной улице мимо церкви и почты. Повсюду до сих пор стояли нарядные елки, легкий снежок падал и ложился на огромные сугробы – последствие вчерашнего снегопада. Я достала фотоаппарат и принялась фотографировать. Мне доводилось видеть сотни подобных улиц, и многие из них были гораздо живописнее. Но на этот раз я испытывала нечто особенное. Словно я уже бывала здесь раньше. Или знала, что еще сюда вернусь. Словно я видела этот город не в первый, а в сотый раз. Такое ощущение ни с чем не спутаешь, и оно означает: именно здесь тебе и суждено быть.

Гриффин отвел от моего лица фотоаппарат, посмотрел мне в глаза и широко улыбнулся:

– Производит хорошее впечатление, правда?

Я кивнула.

С главной улицы Гриффин свернул направо, потом еще раз направо, и вскоре мы очутились в предместье. Вдоль дороги выстроились живописные дома в стиле «искусства и ремесла»[6], яркие и нарядные на фоне белого снега, словно драгоценные брелоки. Постепенно расстояние между домами увеличивалось, тут и там начали появляться фермы. Наконец Гриффин свернул на Нейплс-роуд и остановил машину.

Вот он, стоит совсем на отшибе – скромный домик в стиле «искусства и ремесла». Дом Гриффина. Дом моей мечты. Я не имею в виду, что он какой-то особенный или что именно в таком мне всегда хотелось жить. Я в буквальном смысле видела его в мечтах. В мечтах и во сне. Те же синие ставни и крепкие столбы, то же деревянное крыльцо и кресла-качалки. Два окошка на втором этаже, словно два глаза. Белая кирпичная труба. Я невольно улыбнулась.

Мы поженились еще по дороге из Калифорнии в Массачусетс – в маленькой часовне на самой границе Лас-Вегаса. Сарафан цвета слоновой кости в качестве свадебного платья, пара семидесятилетних свидетелей, простые золотые кольца и стихотворение «Счастье», которое прочел мне Гриффин. Вместо медового месяца – веселая и слишком быстрая автомобильная поездка до Уильямсберга. Но главное произошло именно здесь, на Нейплс-роуд, пока мы сидели рядом в машине с самым крошечным в мире прицепом, куда я уложила кое-какие вещи из своей старой жизни – те, что решила взять с собой: несколько полосатых кресел, шкафчики для бумаг, любимые фотографии Милы. Я смотрела на свой новый дом, который точно где-то уже видела, и чувствовала, что это начало новой жизни – семейной жизни.

Я покрутила на пальце обручальное кольцо.

– Итак, здесь мы и живем?

– Здесь мы и живем, – кивнул Гриффин. – Ну что, войдем?

Прежде чем я успела ответить, Гриффин заглушил мотор и обошел машину, чтобы открыть мне дверь, потом поднял меня на руки и понес по заснеженному тротуару к дому. На крыльце он остановился, готовясь перенести меня через порог.

Я смущенно смеялась, чувствуя себя немного неловко. Романтические жесты, особенно старомодные, всегда казались мне излишне сентиментальными. Позже я поняла, что просто к ним не привыкла. Однако Гриффин, похоже, решил это исправить. По-прежнему держа меня на руках, он уверенно подошел к парадной двери, повернул ручку и шагнул на зеленый коврик с надписью «Добро пожаловать».

– Ну вот мы и на месте, – сказал Гриффин и поцеловал меня.

И тут из глубины дома раздался мужской голос:

– Привет-привет!

От неожиданности Гриффин выпустил меня из рук, и я шлепнулась пятой точкой на зеленый коврик – прямо на надпись «Добро пожаловать».

Я обескураженно посмотрела сначала на мужа, потом на того, кому предназначался его сердитый взгляд, – на мужчину с пронзительными зелеными глазами и такой же, как у Гриффина, улыбкой. Незнакомец как ни в чем не бывало поедал мороженое на палочке. Он был удивительно хорош собой, даже несмотря на четырехдневную щетину и спутанные темные волосы. По бокам от него стояли два ребенка лет пяти, максимум – шести. Два практически не отличимых друг от друга мальчугана с рыжими волосами. Один тоже ел мороженое, второй держал в руках что-то вроде желтой пластмассовой лейки.

– Ах ты, сукин сын… разве можно так пугать! – воскликнул Гриффин.

– Будь любезен, выбирай выражения! – ответил незнакомец. – Тут все-таки дети.

Гриффин наклонился, чтобы помочь мне встать:

– С тобой все в порядке? Не ушиблась?

– Нет…

Я растерянно посмотрела на Гриффина и снова перевела взгляд на близнецов. Они улыбались от уха до уха и явно получали от происходящего немалое удовольствие. Симпатичные мальчики – рыжеволосые, большеглазые. И очень похожи на отца – та же форма лица, те же зеленые глаза. Вот только эту роскошную рыжую шевелюру они явно унаследовали от кого-то другого.

– Вы разве не хотите поздороваться с дядей Гриффином? – спросил незнакомец и потрепал обоих мальчиков по голове.

Дядя Гриффин?..

Выходит, это Джесси! Ну конечно, это брат Гриффина – Джесси. В Лос-Анджелесе у Гриффина не было с собой семейных фотографий, но я догадалась и так. Он рассказывал, что у Джесси двое детей – Сэмми и Декстер, если не ошибаюсь. Вот только забыл упомянуть, что они близнецы. Их семья живет в Бостоне – не так уж далеко от Уильямсберга. Джесси пишет докторскую диссертацию в Массачусетском технологическом институте, или МТИ, а у его жены – как же ее зовут? – цветочный магазин в Кембридже[7]. Вот и все, что я знала. Впрочем, теперь я знала еще кое-что: несмотря на мороженое и веселый взгляд, вид у Джесси был несколько ошалелый.

– Они играют в молчанку, – пояснил Джесси, подталкивая обоих мальчиков к Гриффину. – Ну же, ребята. Разговаривать не обязательно.

Близнецы подбежали к Гриффину. Он подхватил племянников на руки и прижал к себе их маленькие тела, продолжая сверлить брата глазами.

Только тут я заметила, что по другую сторону от Гриффина с мальчиками, у подножия лестницы валяется несколько огромных, наполовину распакованных чемоданов. Их содержимое – груды одежды, спортивное снаряжение, игрушки – было разбросано по всей лестнице и по коридору второго этажа, который – с того места, где я стояла, по крайней мере, – выглядел как после стихийного бедствия: картины на стенах покосились, ковер содран с пола. Откуда-то из глубины дома, куда бы я не рискнула отправиться, доносился отчетливый запах виноградного сока.

Гриффин проследил за моим взглядом и снова повернулся к брату:

– Сколько вы тут живете?

– Недолго, – пожал плечами Джесси.

– Насколько недолго?

– Недолго. Недель пять.

– Недель пять?! – вырвалось у меня.

Только тут Джесси повернулся ко мне, словно впервые меня заметил. Словно я не стояла все это время прямо перед ним. Словно он не видел, как его брат уронил меня на пол.

– Здравствуйте, – сказал он.

– Здравствуйте! – я приветственно помахала рукой, удивляясь, что вообще раскрыла рот.

– И ты даже не сообщил, что живешь у меня? – вмешался Гриффин.

– Не хотел зря тебя беспокоить.

Гриффин опустил близнецов на пол, и они молча побежали наверх, с трудом сдерживая смех и стараясь не запнуться о разбросанные вещи. Я проводила их глазами, пока они не скрылись из виду. Хлопнула дверь спальни, и больше ни звука.

– А что им обещано за победу в молчанке? – спросила я. – Они играют с завидным упорством.

– Сто баксов, – ответил Джесси.

– Вот это приз так приз, – заметила я.

– Воспитывает силу воли, – улыбнулся Джесси.

Гриффин бросил на брата испепеляющий взгляд:

– Джесси, где Шерил?

– Она выгнала меня из дома.

– Выгнала из дома?

Джесси кивнул и продолжил уже тише:

– Сэмми не расстается с ее лейкой, даже спит с ней. Это значит, что у него душевная травма, да? Мы нанесли ему душевную травму? Декс вроде справляется лучше, хотя прошлым вечером набросился на Сэмми и попытался отобрать у него лейку. Вряд ли это хороший признак.

Гриффин недоуменно воззрился на него:

– Шерил выгнала тебя из дома? Но почему?

– Понимаешь, ей просто нужна передышка, – объяснил Джесси. – Такое бывает.

– Когда, Джесси? Когда такое бывает?

– Ну, когда узнаешь, что твой муж сделал ребенка другой женщине.

Я не поверила своим ушам. Что он сказал? Словно прочтя мои мысли, Джесси кивнул и встретился глазами с Гриффином.

– Все очень сложно, – сказал он.

Я смотрела на Джесси так долго, будто надеялась, что он возьмет свои слова обратно. А может, я просто боялась взглянуть на Гриффина и понять по его лицу, что он думает (или не думает) о признании брата.

Однако Гриффин хранил молчание – наверное, ждал, когда заговорит Джесси. И Джесси заговорил, только не с ним, а со мной:

– Извините, Гриффин нас не представил. Я Джесси, его брат. А вы кто?

Он протянул мне руку. У меня промелькнула мысль, что она, наверное, липкая от мороженого, но я все-таки ее пожала.

– А я его жена.

10

– Вообще-то Джесси гений – хочешь верь, хочешь не верь. Дипломированный гений. У него высоченный ай-кью. В школе он перепрыгнул через два класса. В шестнадцать получил полную стипендию на обучение в МТИ. Хотя, возможно, это принесло больше вреда, чем пользы…

Мы лежали в постели – моя первая ночь в нашей общей постели. В спальне горел только ночник. Я смотрела в потолок, часто моргая и стараясь не обращать внимания на растущий в груди тугой комок. На комок в груди и на большую дыру в стене рядом с дверью – последствие игры в пейнтбол, перешедшей в потасовку. Эту пробоину размером с ребенка занавесили простыней, которая, впрочем, плохо отгораживала нас от внешнего мира.

Чтобы отвлечься, я разглядывала рисунок на потолке, вполне различимый в мягком свете ночника: красивые сложные узоры, цифры, слова, отдельные буквы… Целая система, но понять ее до конца у меня пока не получалось. Гриффин только что пришел после долгого разговора с Джесси, в котором я не участвовала. Брат немного рассказал ему о той, другой женщине – он познакомился с ней в институте – и еще меньше о том, что собирается делать дальше.

Гриффин говорил шепотом. Я знала и одновременно не была уверена почему. Джесси с близнецами смотрели в спальне напротив какой-то фильм – «В поисках утраченного ковчега», кажется. Мальчишки смеялись и галдели, перекрикивая телевизор, – игра в молчанку, судя по всему, закончилась.

– Жаль, что он произвел на тебя неприятное впечатление, – сказал Гриффин.

– Да нет, не такое уж неприятное…

Я прочистила горло, не зная, что добавить. «Неприятное впечатление» казалось мне не особо удачным выражением. Неприятное впечатление производит слишком развязная либо зловеще безмолвная свекровь или друг детства, который хлебнул лишнего и теперь ведет себя глупо. Но когда обнаруживаешь, что женатый брат мужа поселился у тебя дома, потому что сделал ребенка посторонней женщине… по-моему, это называется как-то иначе.

Мне хотелось ободрить Гриффина, хотя, по правде говоря, я осуждала Джесси. Но меня беспокоило не только это: впервые с тех пор, как мы с Гриффином познакомились, появилось нечто, о чем я не могла сказать ему прямо.

Гриффин повернулся на бок и оперся на локоть:

– Им просто некуда больше пойти. То есть, конечно, они могли бы поехать в Нью-Йорк к нашей матери, но Джесси еще не рассказывал ей о том, что произошло. Боится ее реакции. И, если честно, я его не виню.

– Я понимаю.

И я действительно понимала. Гриффин рассказывал мне о своей матери. Она преподавала геологию в Нью-йоркском университете, но большую часть времени посвящала семье, наполняя дом любовью. Впрочем, мать Гриффина была не только заботливой и любящей, но и удивительно эмоциональной женщиной, особенно когда дело касалось ее сыновей. А сейчас бурные эмоции все только бы усложнили.

– Джесси нужно время, чтобы во всем разобраться. Близнецы уже ходят в местную школу… В общем, я не уверен, что могу просто выставить их за дверь.

– Нет, конечно же, нет. – Я покачала головой и решительно добавила: – Я бы никогда не попросила тебя об этом. Никогда бы не попросила их прогнать. Джесси – твой брат, и он в тебе нуждается.

– А ты моя жена и тоже во мне нуждаешься.

Гриффин крепко обнял меня одной рукой.

– Со мной все будет хорошо, – ответила я. – Обещаю.

– Просто время совсем неподходящее… Мы только что переехали… пытаемся обжиться… ты привыкаешь к новому месту… Совершенно неподходящее время.

Я теснее прижалась к нему:

– Гриффин, а разве бывает подходящее время для того, чтобы переехать к старшему брату, потому что сделал женщине ребенка? Сомневаюсь. Не такое это достижение, за которое вручают медали.

Он рассмеялся и нежно поцеловал меня в лоб:

– Тут ты права.

– Все будет хорошо, – сказала я. – Просто придется запирать дверь, когда занимаемся любовью.

– И проверять, плотно ли задернута простыня.

Так он и сделал.

11

На следующее утро я проснулась в полном недоумении. Такая же путаница возникает в голове, когда днем ложишься немного вздремнуть и просыпаешься уже поздно вечером. В комнате темно, и ты начинаешь лихорадочно соображать: почему я сплю? Какой сегодня день? И дома ли я вообще?

В спальне было темно, как ночью, – это-то и сбило меня с толку. На окнах висели коричневые шторы в пол, не пропускающие света. Полезная штука, если работаешь поваром и часто спишь днем. Но самой мне не особо понравилось, что я понятия не имею, ни сколько сейчас времени, ни настало ли уже утро, ни где, собственно, Гриффин.

Я перевернулась на живот, отдернула плотную штору и выглянула наружу. В глаза мне ударил резкий солнечный свет, такой же яркий, как в Калифорнии по утрам. Я прижала ладонь к стеклу, ожидая ощутить тепло, но руку обожгло ледяным холодом. Только тут я заметила рядом с рамой маленький термометр, который показывал минус пятнадцать.

Я вылезла из постели, натянула спортивные брюки и еще одну пару носков и спустилась на кухню, где уже завтракали Джесси с детьми. Джесси, одетый в помятый костюм, пытался завязать галстук, а близнецы ели мягкие вафли. Вернее, Декстер прогрыз в вафле дырку и теперь вертел ее на языке, а Сэмми запихивал свою в лейку. Под ногами у них растекался двумя лужицами кленовый сироп.

– Доброе утро, – сказала я, останавливаясь на пороге.

Джесси поднял голову и улыбнулся:

– Привет, сестренка!

– Привет, – ответила я, не двигаясь с места и чувствуя себя немного неловко.

Стоять на деревянном полу было холодно даже в носках, и я переминалась с ноги на ногу.

– Любишь кофе? – спросил Джесси.

– Только первые четыре чашки. К пятой начинает приедаться.

– Значит, ты пришла туда, куда нужно. Присаживайся. У нас тут имеется обалденно вкусный кофе.

В качестве доказательства он махнул галстуком на узкий серебристый термос, стоящий посередине стола.

Я села на свободный стул рядом с Джесси. Он оставил галстук в покое, открыл термос, налил в крышку кофе и протянул мне.

Я взяла ее обеими руками, вдохнула поднимающийся от кофе пар и сделала большой глоток.

– Ух ты, – сказала я, – а ты не соврал. Очень вкусно. Божественно вкусно.

– Тут ты права. По-настоящему хорошо я умею делать три вещи, и одна из них – кофе. – Джесси затянул галстук узлом и тут же снова развязал. – Я привез из дома френч-пресс. Ему, наверное, уже лет сто. В этом часть секрета.

Я улыбнулась, подула на кофе и сделала еще глоток.

– А термос зачем? Тоже часть секрета?

– Нет, просто так удобнее везти кофе в Бостон. У меня сегодня встреча в Кембридже.

Я так и застыла с чашкой у губ.

– Ой… а я думала…

Джесси поднял руку, останавливая меня:

– Пожалуйста, не говори ничего. Учитывая мое отвратительное поведение, хороший кофе – это минимум, что я могу для тебя сделать. Он же, к сожалению, и максимум.

Он добродушно улыбнулся, сжимая в одной руке галстук, который ему так и не удалось завязать.

– Тебе помочь? – спросила я.

Джесси помотал головой:

– Не надо, сам справлюсь. Опоздаю на встречу, но справлюсь.

– Отличный план!

Он снова занялся галстуком.

– Расскажи-ка лучше, как мой старший братец в тебя влюбился. Поверить не могу, что я даже ни о чем не подозревал! Живи мы в другом мире, я бы, пожалуй, страшно обиделся.

Я рассмеялась:

– Просто все произошло так быстро…

– «Единственные законы материи созданы разумом, а единственные законы разума – материей».

Я недоуменно посмотрела на него.

– Джеймс Клерк Максвелл, создатель классической электродинамики, – пояснил Джесси. – В моем понимании это значит, что все самое лучшее происходит внезапно.

Я улыбнулась:

– Красиво. Очень. Этим ты и занимаешься в институте?

– Вроде того. Только модернизированной версией. Я работаю вместе с Джуд Флемминг, не слышала о такой? Скорее всего, нет, если, конечно, ты не увлекаешься оптической физикой.

– В последнее время как-то не особо.

– Доктор Флемминг – удивительный человек. Ей всего сорок с хвостиком, а она уже заведует отделом. Я уж не говорю о том, что ее исследование в корне меняет наши представления об оптических полях.

– Наши? В смысле тех из нас, кто в этом разбирается.

– Именно!

Джесси рассмеялся, а затем махнул галстуком на разделочный стол:

– Гриффин не хотел тебя будить и оставил вон там любовное послание. Он пошел в ресторан на встречу с подрядчиком. Если вдруг захочешь его проведать, в записке есть указания, как туда добраться.

– Хорошо. Он же вроде собирался пойти в ресторан не раньше одиннадцати… Сколько сейчас времени?

– Без пятнадцати час.

– Без пятнадцати час? – повторила я, не веря своим ушам.

Еще никогда в жизни я не спала так долго. Я вообще долго не сплю – начинаю работать часов в шесть утра. Сегодня, кстати, я тоже собиралась начать в шесть, чтобы вовремя отослать Питеру очередную статью.

– Это все шторы, – сказал Джесси. – Вырубают капитально.

– Да уж.

– Мы тоже проспали, и теперь я не успею на встречу. Разве что буду гнать со скоростью восемьдесят миль в час. Хотя кого я обманываю? Хоть гони, хоть не гони, все равно опоздаю.

– С кем встреча?

– С научным руководителем.

– С Джуд Флемминг?

– С Джуд Флемминг. Хочу попросить, чтобы она продлила мне срок для написания диссертации. Я всегда немного нервничаю, когда приходится обращаться к ней с просьбой.

– Это понятно. – Я налила себе еще кофе. – И сильно ты опаздываешь с диссертацией?

– Ну, как тебе сказать? Лет на девять.

Я так и застыла с термосом в руке.

– На то есть свои причины.

– Разумеется, – кивнула я.

Джесси поднялся на ноги, так и не завязав галстук, и начал лихорадочно собирать вещи: ключи, почти пустой термос, стоящий на разделочном столе потрепанный портфель.

– Ну что, проводишь их?

– Кого? – в замешательстве спросила я.

– Сэмми и Декса. В школу. Отсюда недалеко – можно дойти пешком. Ты меня очень выручишь. После занятий у них тренировка по мини-футболу, так что до моего возвращения скучать они не будут. Ну как, проводишь?

– Я? – Я повернулась к близнецам, которые все еще возились с вафлями и даже не смотрели в мою сторону. – Но Джесси, они же меня совсем не знают.

Джесси тоже повернулся к близнецам.

– Так, ребята, слушай сюда. Это тетя Энни. – Он потрепал меня по голове. – Ну-ка, поздоровайтесь.

Мальчики окинули меня оценивающим взглядом. Ни тот ни другой не произнес ни слова и даже не помахал рукой.

– Привет, ребята! – Я улыбнулась Сэмми, который крепко сжимал в руках лейку. – Классный кувшин.

По-прежнему ни звука.

– Так, – сказал Джесси. – Кто больше хочет пойти в школу вместе с Энни, пусть назовет свое имя громче. Ну же, вперед! Победителю – сто баксов.

Оба мальчика тут же подняли руку.

– Я! Я! – пронзительно запищали они.

Декс замахал руками и закричал:

– Меня зовут Декс! Меня зовут Декс!

Сэмми поднял лейку и заорал в носик, словно в микрофон:

– А меня Сэмми! Меня Сэмми!

Джесси с улыбкой посмотрел на меня. Каким-то чудом его галстук оказался завязан.

– Так-то лучше, – сказал он. – Одна проблема решена.

12

Ну и зрелище, наверное, мы собой представляли! Близнецы – в неуклюжих шубах, причем у Сэмми из-под полы торчит лейка, я – в насквозь продуваемом флисовом пальто. Мы шли, взявшись за руки, под снегопадом и кричали, указывая на проезжающие мимо машины, на дорожные знаки, на небо…

Перед отъездом Джесси действительно выложил на стол обещанные сто долларов, но вид у близнецов все равно был встревоженный и несчастный. Чтобы немного их развеселить, я предложила вслух называть предметы, которые встретятся нам по пути в школу.

Не знаю, насколько такая игра подходила им по возрасту, но Джордан играла в нее с Сашей, да и мальчикам, похоже, она понравилась. За те минут двадцать, что мы добирались от дома до школы – от тихого предместья до почти столь же тихого центра, – они увидели и назвали железнодорожные пути, неработающее кафе-мороженое, сломанный велосипед, несколько снеговиков, закрытый на зиму фруктовый киоск с вывеской «До встречи в мае!», жирафа (вернее, статую жирафа, которую кто-то поставил у себя во дворе), а также собак самых разных размеров – выгуливающие их люди интересовали близнецов куда меньше.

На подходе к школе мы увидели еще и главный магазин Уильямсберга. И тут я совершила ошибку – подошла к магазину и остановилась перед стойкой, на которой лежало несколько центральных газет, в том числе «Нью-Йорк таймс», а в ней – небольшая заметка о «Непокоренном» с фотографией: жутковатая детская площадка ночью и размытый силуэт качающейся на качелях пары – настолько размытый, что трудно рассмотреть. Зато невозможно не рассмотреть надпись черным жирным шрифтом, его имя – Ник Кэмпбелл.

Сердце у меня сжалось. Сжалось просто оттого, что я прочла его имя. Вот оно, прямо передо мной, и никуда от этого не денешься.

Когда Декстер крикнул: «Вижу магазин!», у меня чуть не вырвалось: «А я вижу привидение».

К тому времени, как мы добрались до места, я успела взять себя в руки. Большая перемена еще не кончилась, и во дворе маленькой школы было полным-полно детей в шубах, шапках и перчатках: одни отдыхали, другие играли в баскетбол, третьи перебрасывались мячом. Рядом со входом, держа в руках папку с прижимом, стояла учительница в больших варежках. Она указала нам класс в конце коридора, где занималась дошкольная группа.

Я заглянула в открытую дверь и была приятно удивлена, увидев яркую солнечную комнату с картинами по стенам. Вся дошкольная группа – двадцать с чем-то малышей – танцевала под музыку Баха, замирая на месте каждый раз, как музыка останавливалась.

Вокруг танцующих детей ходили две учительницы. Я негромко постучала, и одна из них улыбнулась мне и поспешила к двери. При ходьбе ее собранные в высокий хвост волосы раскачивались из стороны в сторону.

– Привет-привет! А мы-то думаем: куда это вы пропали? Входите, мы как раз слушаем «Французские сюиты».

Она проводила близнецов в класс и, когда они присоединились к толпе танцующих, снова выскользнула ко мне в коридор.

– Меня зовут Клэр. Я учительница Декстера и Сэмми.

Она указала на вторую женщину, одетую в широченные спортивные штаны и такую же кофту с символикой Массачусетского университета.

– А это Кэролайн, моя помощница. Специалист по дошкольному образованию. Она учится в магистратуре и приходит к нам два раза в неделю, иногда три, чем сильно облегчает мне жизнь.

Я улыбнулась:

– Могу себе представить. А меня зовут Энни. Близнецам я… ну, видимо, тетя.

Прозвучало это немного странно, но зато все объясняло. Так, по крайней мере, мне казалось.

Клэр скрестила руки на груди и расплылась в улыбке:

– А я и не подозревала, что у Шерил есть сестра! Ужасно рада с вами познакомиться. Знаю, у них с Джесси не все сейчас гладко, но она постоянно мне звонит – спрашивает, как там дети. Ваша сестра – сильная женщина.

Я покачала головой и попыталась разрешить возникшее недоразумение:

– Нет, вообще-то я не…

Но тут у нас за спиной раздался страшный грохот. Мы обернулись: Сэмми и Декс, по-прежнему в шубах, стояли по бокам от валяющегося на полу плеера.

– О боже… – воскликнула Клэр. – Кажется, мне пора. Приятно было познакомиться. Надеюсь, скоро увидимся.

– И я надеюсь.

Она уже хотела войти в класс, но на пороге обернулась:

– Слушайте, а как насчет конца следующей недели? Или это слишком скоро?

– Боюсь, я не совсем понимаю.

– Просто мы с группой едем на экскурсию в Детский музей – естественно-научный музей в Хартфорде, знаете такой? – Клэр покачала головой, словно представила, что ее ждет. – В общем, нам не хватает одной мамы – ну, или тети. Лишняя пара рук нам бы не помешала. Хотите к нам присоединиться? Вы все еще будете в городе?

– Скорее всего, да, хотя у меня совершенно непредсказуемый график. Я работаю репортером – веду колонку о путешествиях, – и меня вот-вот отправят в командировку. Я и так уже отдыхаю слишком долго, но я только что вышла замуж, и…

– Отлично! Значит, договорились. Большое вам спасибо. Если у вас есть минутка, спуститесь по черной лестнице и загляните в переход между корпусами. Там проходит выставка, посвященная праздникам. Наша учительница рисования мисс Генри – просто чудо. А близнецы нарисовали сиреневую елку – это нечто!

– Даже не сомневаюсь! – рассмеялась я.

– Сходите посмотрите сами. – Уже на пороге Клэр остановилась и указала на мое флисовое пальто. – Если вы к нам надолго, купите себе что-нибудь посолиднее, а то простудитесь и проболеете до весны.

– Спасибо за совет.

– Обращайтесь.

Дверь захлопнулась, и я осталась в тихом коридоре одна. Я немного постояла, наблюдая через небольшое окошко, как Клэр ставит плеер на место, а дети снова начинают танцевать. Затем я спустилась по черной лестнице и направилась к застекленному переходу между двумя корпусами: с одной стороны, мне хотелось посмотреть на сиреневую елку, а с другой – я не особо спешила снова очутиться на улице в своем тоненьком пальтишке.

Клэр оказалась права – я не пожалела, что пришла. К окнам были приклеены скотчем картинки, коллажи, рисунки углем – настоящая выставка. Я медленно пошла по переходу, разглядывая работы каждого класса. Олени, снеговики, человечки, отмечающие День благодарения… Кто-то из второклассников нарисовал несколько груш. Я не совсем поняла, какое отношение груши имеют к праздникам, но рисунок мне понравился.

Я внимательно рассматривала груши и не сразу заметила, что я в переходе не одна. Навстречу мне, везя за собой металлическую тележку, шла миниатюрная женщина в длинном, до щиколоток, платье с воротником-гольф и красивом ярко-оранжевом шарфе. Ее роскошные светлые волосы были распущены. Женщина остановилась и потянулась к одному из рисунков.

Даже стоя на цыпочках, она не могла дотянуться до обоих его концов сразу и с трудом удерживала равновесие. Я подошла, взялась за левый верхний угол, и вместе мы сняли рисунок со стены.

– Уф… спасибо большое! – Женщина широко улыбнулась, свернула рисунок трубочкой и осторожно положила на тележку. – Один сняли. Остался еще миллион.

– Похоже, я пришла как раз вовремя, – заметила я.

Женщина кивнула и склонила голову набок. Вблизи она оказалась еще эффектнее – тонкие черты лица, высокие скулы, темные ресницы.

– Ищете что-то конкретное? – спросила она.

– Сиреневую елку, если не ошибаюсь.

– А-а… – Она улыбнулась еще шире и указала на несколько рисунков дальше по коридору – целый лес сиреневых елок под табличкой с надписью «Дошкольная группа». – Я так понимаю, вы знаете кого-то из учеников Клэр?

– Даже двоих.

– В этом году дошкольники пришли ко мне после того, как посмотрели «Невероятные приключения динозаврика Барни». Что тут скажешь? Сиреневый динозаврик превратился в сиреневую елку.

Я рассмеялась:

– Значит, вы и есть тот чудесный учитель рисования, о котором только что рассказывала Клэр?

– Учитель рисования, учитель домоводства, учитель с едущей крышей. – Она заправила волосы за уши. – Но определение Клэр мне нравится гораздо больше. А вы кто?

– Энни. Энни Адамс. Я только что переехала в Уильямсберг.

– Добро пожаловать! Я догадывалась, что вы не местная. Во-первых, я вас не знаю, хотя прожила тут всю жизнь.

– А во-вторых?

Она указала сначала на мои кроссовки, потом на флисовое пальто:

– Вы можете сильно простудиться, если не оденетесь потеплее.

– Да, я уже поняла. Мой муж вырос в Уильямсберге, а сама я бывала в здешних местах только раз – ездила по работе в Бергширские холмы. Так что мне еще предстоит узнать, что это за город.

– Холодный.

– И красивый, – оптимистично добавила я.

– И холодный.

Мисс Генри принялась снимать следующий рисунок. Под ним была голубая ленточка с золотой надписью «Первое место». Только тут я заметила, что под каждым рисунком висит голубая ленточка и на каждой надпись «Первое место».

– Вообще-то полагается выбирать одного победителя, – пояснила она. – Но я не особо люблю конкурсы, поэтому присудила первое место всем двумстам участникам.

– Отличный выход.

– Я тоже так думала, пока дети не начали ко мне приставать, кто победил больше всех.

Мисс Генри положила на тележку еще один рисунок. Я поглядела на длинную стену, завешанную работами ее учеников, и сказала:

– Знаете что? Я никуда не спешу. Хотите, я вам помогу?

Ее лицо просияло.

– Вы правда хотите помочь? А вам это точно не в тягость? Я хотела попросить уборщика, а потом вспомнила, что уборщика у нас нет.

Я рассмеялась и принялась осторожно отклеивать рисунок, на котором два человечка размахивали ножками индейки.

– Мне это только в радость.

Она протянула мне свой шарф:

– Тогда накиньте вот это. Натуральная шерсть – я сама вязала.

– Какой мягкий…

Я намотала на шею шарф, и мне сразу стало теплее.

– Так-то лучше, – улыбнулась мисс Генри. – А то мне прямо холодно на вас смотреть. Пока мы работаем, я расскажу вам, как не замерзнуть в Уильямсберге.

– А разве не достаточно одеться потеплее?

– Если бы все было так просто! – вздохнула она.

Я взглянула на следующую группу рисунков: мы приближались к зарослям сиреневых елок. И тут я увидела двойное дерево с подписью «СэМММММи и ДеКСКСКС» – именно так. Увы, елки были не особенно хороши, даже если закрыть глаза на сиреневый цвет, и больше всего напоминали флагштоки.

Я провела пальцами по рисунку и по подписи.

– Вот они, – сказала я.

– Кто?

– Мои племянники – Сэмми и Декстер Патни…

– Сэмми и Декстер?..

И тут она побледнела – прямо у меня на глазах. Она побледнела так сильно, что я внезапно поняла, каково это – увидеть привидение.

Целую нескончаемую минуту мисс Генри не отрываясь смотрела на меня.

– Вы родственница Шерил, да? – спросила она наконец. – У нее, кажется, есть сводная сестра? Или вы друг семьи и дети просто называют вас тетей?..

Она говорила очень тихо, голосом человека, который уже знает страшную правду.

– Нет, я замужем за братом Джесси, за Гриффином. Мы недавно поженились.

В коридоре внезапно стало нечем дышать. Не знаю, как или почему, но воздух вокруг нас словно сгустился.

– Насколько недавно?

– Мы познакомились в Лос-Анджелесе. Он временно работал в ресторане недалеко от моего дома. Или, вернее, бывшего дома.

Я улыбнулась, но выражение лица мисс Генри не изменилось, и я продолжила:

– Все произошло очень быстро… Наверное, лучше не рассказывать, насколько быстро, а то у вас сложится обо мне неправильное представление. Вообще-то я в жизни не совершала ничего подобного. Ничего до такой степени необдуманного.

Я слегка покраснела:

– Не люблю женщин, которые говорят: «Я сразу поняла, что мы созданы друг для друга». У меня такого не бывает. Я даже когда носки покупаю, и то вечно не могу определиться.

Она не отрываясь смотрела на меня, словно с каждой секундой укреплялась во мнении, что у меня не все дома.

– Хотя, наверное, насчет носков – это я погорячилась… С ними все намного проще…

Ни слова. Она не произнесла ни слова. А я продолжала щебетать – понимала, что говорю лишнее, но уже не могла остановиться. Я должна была сделать что-нибудь, чтобы краска вернулась к ее щекам.

И тут я заметила у нее на запястье вторую половину татуировки Гриффина. Вторую половину якоря. Правую, более острую половину.

– Подождите… – проговорила я. – Так вы Джиа?

– Я Джиа.

– Гриффин говорил мне о вас! Правда, не называл вашей фамилии. Но он рассказал мне про татуировку. Мне нравится. В смысле, нравится татуировка и нравится, что вы решили ее разделить.

Я по-прежнему улыбалась. Вот что самое ужасное: я по-прежнему улыбалась. Тогда я еще не знала, что делать этого нельзя. И внезапно Джиа, мой только что обретенный и уже утраченный друг, развернулась и быстро пошла прочь.

И только тут я заподозрила, что что-то не так.

13

Ведя колонку «Сто открытий», я обнаружила, что люди любят ненадолго притвориться кем-то другим. Когда путешествуешь, можно стать кем угодно. Никто тебя не знает. Никто не навязывает собственные представления о твоей персоне. Во время поездки все неизведанно и возможно. Это как новая работа или новый мужчина. Как первый поцелуй. На короткий, но восхитительный миг ты ощущаешь себя новым человеком. А потом случается неизбежное (и неизбежно неожиданное): тебе напоминают, что ты – это по-прежнему ты.

Я шла по городу как в тумане. Нарисованный Гриффином план лежал в кармане пальто, но я все равно постоянно сворачивала не туда. Наконец я нашла ресторан – маленькое, похожее на амбар здание с чудесной красной трубой, окруженной лесами. Перед дверью лежала вывеска – тоже красная. Названия на ней еще не было.

Я вошла внутрь. Из колонок гремел великолепный альбом «Роллинг стоунз» Exile on Main Street. Самому ресторану до великолепия было еще далеко: пол не постелен, на стенах пятна, с потолка свисают провода, в дальней стене огромная прямоугольная дыра – видимо, там предполагалось сделать стойку. Рядом, касаясь рукой лежащей на полу металлической люстры, стоял Гриффин и разговаривал со строителями.

Заметив меня, он широко улыбнулся и подошел.

– Вот и ты, – сказал он.

– Вот и я.

Гриффин потянул меня в свободный угол, и мы обменялись долгим поцелуем.

– Я уже успел соскучиться… Это нормально?

Он отстранился и заглянул мне в лицо, гладя меня по щекам.

– Ты замерзла? Надо одеваться теплее, а то подхватишь пневмонию.

– Мне только ленивый об этом не сообщил. И с каждым разом становится все хуже.

– Что становится хуже?

– Мой диагноз.

Гриффин рассмеялся и тут же закашлялся. Упершись руками в колени, он тщетно пытался отдышаться, а я испуганно смотрела на него и не знала, что делать. Наконец он кое-как вытащил из кармана ингалятор, поднес к губам и втянул ртом воздух. Постепенно его дыхание успокоилось, а кашель стих.

– Как ты? – спросила я.

– Нормально, – проговорил Гриффин. – Со стороны все выглядит гораздо хуже, чем есть на самом деле.

Однако он по-прежнему стоял согнувшись.

– Это все пыль, – пояснил он. – Попала в легкие. Врагу не пожелаешь.

– Может, не стоит находиться в таком пыльном месте?

– Определенно не стоит.

С этими словами Гриффин выпрямился и улыбнулся. И только тут я заметила, как сильно бьется у меня сердце.

– Не волнуйся, – сказал он. – Со стороны все выглядит намного хуже, чем есть на самом деле.

– Ты уже говорил…

– Значит, так и есть!

Гриффин взял мою руку и крепко сжал, словно хотел сказать: «Со мной правда все хорошо».

Я ответила на его пожатие: «Я рада!»

Гриффин с гордостью обвел зал рукой:

– Ну? Что скажешь? Знаю, это пока лишь скелет, но все равно, как тебе наше безымянное детище?

Еще на секунду я задержала взгляд на Гриффине, потом осмотрелась вокруг, пытаясь представить, каким будет готовый ресторан. Даже по одному скелету было видно, что в итоге получится нечто грандиозное: открытые стропила и балки, столы в деревенском стиле, печь и многочисленные светильники. И, разумеется, огромный камин, завершающийся красной трубой.

– По-моему, здорово, – сказала я. – Просто здорово.

Гриффин улыбнулся:

– Хочу, чтобы стены пропитались музыкой «Роллингов», тогда у зала появится особый колорит.

– А может, ресторан так и назвать – «Роллинги»?

– Даже не знаю…

– А как насчет «Ресторанчик Энни»? Или просто «У Энни»? По-моему, звучит. И гостям точно понравится.

Я улыбнулась, давая понять, что просто шучу. В ответ Гриффин обнял меня.

– Обязательно запишу, чтобы не забыть… – Он наклонился и прижался губами к моей щеке. – А ты чем сегодня занималась? Я уже начал немного волноваться – несколько раз звонил домой, но ты не брала трубку.

– Я провожала близнецов в школу.

Мне показалось, что Гриффин едва заметно напрягся и хотел отстраниться, но в следующее же мгновение его губы снова коснулись моей щеки.

– Очень мило с твоей стороны, – сказал он.

– Пустяки. Джесси нужно было в Бостон, на встречу с научным руководителем.

– Не пустяки, – возразил Гриффин. – Тебе же скоро сдавать статью.

Еще одно напоминание о поджимающих сроках… Как будто мало мне отчаянных имейлов и звонков Питера. Пора было не только сдавать статью, но и решить, куда отправиться в следующую командировку, а я даже приблизительно не могла определиться.

Но я просто улыбнулась и пожала плечами:

– Вообще-то я неплохо провела время: прогулялась по городу, познакомилась поближе с близнецами, посмотрела, где они учатся… А еще я встретила Джиа.

На этот раз мне точно не показалось: Гриффин действительно напрягся.

– Ты встретила Джиа?

– Да, в переходе между корпусами. Мы немного поболтали. По-моему, она прелесть. Легко заткнет за пояс Марту Стюарт[8]. Я даже сначала подумала, что нашла здесь первого друга. Звучит, конечно, по-детски, но у меня возникло чувство, будто я ее знаю. Просто она такая… милая.

– А ты сказала, что…

– Разве она не милая?

– Да, конечно, очень милая.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом.

– И вот теперь я пытаюсь понять, чем ее обидела. Я только сказала, что мы с тобой недавно поженились, а она развернулась и ушла. Неужели это могло ее задеть? Вы же встречались еще в старшей школе!

Гриффин закрыл глаза и слегка покачал головой.

– Черт… – пробормотал он.

– Что? Неужели она до сих пор к тебе неравнодушна? После стольких лет? Это же ненормально! То есть я-то, конечно, никогда тебя не разлюблю, но…

Гриффин открыл глаза и посмотрел на меня, даже не улыбнувшись моей шутке.

– Послушай, Энни, я не говорил, что встречался с Джиа только в школе.

– Как это не говорил?

Я напрягла память, и мне удалось вспомнить тот разговор, в котором Гриффин упоминал о Джиа. Мы сидели рядом за стойкой, мои пальцы касались татуировки у него на запястье, и он рассказывал о той ночи, когда ее сделал.

– Ты говорил, что сделал татуировку в восемнадцать, так?

– Так, – кивнул Гриффин.

И тут до меня начало доходить.

– Вы с Джиа встречались и после школы?

Он снова кивнул.

– И сколько?

Гриффин оглянулся на рабочих. Некоторые из них посматривали в нашу сторону, ожидая, когда он освободится.

– Может, поговорим в другом месте? Давай выйдем на улицу и как следует все обсудим.

– Сколько, Гриффин?

Он посмотрел прямо на меня – прямо мне в глаза.

– Тринадцать лет.

– Тринадцать лет?!

Я лишилась дара речи. Всегда ненавидела это выражение – до сих пор ненавижу. Удивительно, сколько раз Питер пытался мне его приписать: «Я лишилась дара речи при виде отеля “Бурдж-аль-Араб”, при виде Биг-Бена, при виде Миланского собора…» Хотя я в жизни не испытывала – или по крайней мере не писала – ничего подобного. Однако в ту минуту, когда я узнала, что до меня мой муж тринадцать лет встречался с другой женщиной, фраза эта передавала мое состояние как нельзя лучше.

– Послушай, это довольно сложная история, и мне не хотелось ее на тебя вываливать – я еще в Калифорнии объяснял почему. Не думаю, что в начале отношений стоит излишне вдаваться в такие подробности.

– А если вдаваться не излишне, а слегка? С меня бы вполне хватило! И вообще, откуда тебе знать, что стоит делать в начале отношений, а чего не стоит? Ты же встречался с одной и той же девушкой с тех пор, как пошел в ясли!

Он пропустил мои слова мимо ушей – и, пожалуй, правильно сделал.

– Поверить не могу, что ты так долго был с кем-то… что ты так долго был с кем-то другим.

Я почувствовала, как изнутри поднимается ревность и еще что-то вроде озарения: если время – мерило настоящей любви, хотя бы отчасти, сколько же лет пройдет, пока мы не узнаем друг друга так же хорошо, как знали тех, с кем были прежде?

– Главное, что мы расстались задолго до нашего с тобой знакомства. И даже до того, как я уехал в Лос-Анджелес.

– Задолго – это за сколько? За полгода?

– Скорее месяцев за девять.

– А-а, ну это меняет дело…

– Я собирался обо всем тебе рассказать, но сначала хотел поговорить с Джиа, узнать ее реакцию. Я надеялся, что если уеду на время из города, ей будет легче пережить наш разрыв. Думал, она поймет, пусть это и нелегко, что так лучше для нас обоих.

– То есть ты от нее ушел?

– Да.

– Почему?

Гриффин поморщился, словно от боли:

– Энни, между мной и Джиа все было кончено задолго до того, как мы расстались. Я просто не мог продолжать так и дальше, если понимаешь, что я имею в виду… Джиа, правда, не поняла…

И я знала, почему она не поняла. В этом и есть весь ужас разрыва, правда? Те, кто бросает, думают, будто сделали все возможное, а те, кого бросают, уверены, что самые главные возможности еще впереди.

– Послушай, давай поговорим вечером. Если хочешь, я все тебе объясню. Только ты должна поверить, что между нами все было кончено еще до встречи с тобой. Зря я не рассказал тебе о своем прошлом. Но это именно прошлое, и, думаю, ты это знаешь.

И я действительно знала – чувствовала, что так и есть. Замешательство и ревность немного отпустили, и в голову мне пришло еще кое-что.

– Подожди минутку… Но она ведь знала? Знала, что ты женат? Ты ей сообщил?

Гриффин не ответил.

– Ты ей не сказал?

– Я пытался: звонил, но она не брала трубку, писал, что нам нужно поговорить, но она не отвечала. Сообщать такое по имейлу было бы слишком жестоко, и я решил подождать, пока не вернусь в Уильямсберг и не увижусь с ней лично.

– Иными словами, я сообщила твоей девушке, с которой вы встречались тринадцать лет, что ты женился на другой меньше чем через год после вашего разрыва?

Я покачала головой, опустила взгляд и только тут обратила внимание, что повязано у меня на шее…

– А еще я украла у нее шарф!

– Энни, пойдем…

Я вышла на улицу. Гриффин последовал за мной. Я сама не знала, куда иду, – куда-нибудь, где можно продолжить разговор. Но потом я обернулась и посмотрела на Гриффина. Вид у него был подавленный – настолько подавленный, что я опомнилась.

– Я ужасный человек, – сказала я.

– Почему ты так говоришь?

Я не знала, как ответить. Еще больше, чем неприятные откровения Гриффина, меня мучило нечто иное – что Ник так быстро нашел себе другую, что его тянуло к кому-то столь на меня не похожему, способному заполнить те пустоты, которые не могла заполнить я. А теперь, сама того не зная, я стала этой «другой» для Джиа и без малейшего предупреждения вторглась в ее родной город. Не говоря уже о том, что меня согревал ее самодельный оранжевый шарф…

И тут мне в голову пришла еще одна мысль.

– Разве это не самое худшее?

Гриффин растерянно посмотрел на меня.

– Ты был с ней тринадцать лет – разве это не самое худшее в ваших отношениях?.. Или самое лучшее?..

– Наверное, и то и другое.

14

Домой я вернулась только затемно. Оставив Гриффина в ресторане, я села в машину и поехала покупать себе пальто. Я была не в состоянии переварить все те сведения, которые беспрестанно вываливали на меня окружающие – Джесси, Гриффин, Джиа… А вот покупка нового пальто – это вполне мне по силам. Однако на тихих улицах Уильямсберга – удивительно тихих и почти безлюдных – мне встретился только один магазин одежды (вернее, винтажной одежды), и тот, видимо, уже закрывался, потому что свет в окнах не горел.

Когда я вошла, стоящая за прилавком девочка-старшеклассница покосилась на меня, как на ненормальную. Хотя, возможно, мне просто так показалось: хорошенько разглядеть ее лицо мешала огромная фиолетовая шляпа и того же цвета очки.

Я поздоровалась, и продавщица кивнула мне.

– Очень тихо сегодня на улицах, правда? – сказала я.

– Обычное дело после пяти.

– Да, конечно… – пробормотала я и растерянно добавила: – Подождите… что вы имеете в виду?

– Правило пяти, – пожала плечами девушка.

Сначала я подумала, что она узнала во мне неместную и просто хочет надо мной подшутить. Я рассмеялась, не желая ударить в грязь лицом, но продавщица даже не улыбнулась.

– А что тут смешного? Это же просто правило!

Она закатила глаза, словно поверить не могла, что до меня до сих пор не дошло.

– С ноября по март после пяти вечера на улице редко бывает больше пяти человек, – объяснила она.

– А вот в Лос-Анджелесе люди ходят по улицам в любое время дня и года.

Я снова засмеялась, но лицо продавщицы осталось непроницаемым.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросила она.

– Просто покажите, где тут у вас зимние пальто.

Продавщица кивнула на дальнюю стену, где висело всего два предмета одежды: черное шерстяное пальто размера S, усыпанное красными и зелеными стразами в форме сердечек, и та же модель размера XL.

Когда я вернулась домой в отвратительном и неимоверно огромном пальто размера XL, Джесси, по-прежнему в костюме, сидел за кухонным столом и ел прямо из коробочек китайскую еду, запивая пивом – перед ним стояли две упаковки по шесть банок каждая.

– Шикарное у вас пальто, мадам! – сказал он вместо приветствия.

Я села напротив него:

– Только не надо меня подкалывать.

– А кто тебя подкалывает? Пальто – класс! Просто класс!

До меня не сразу дошло, что Джесси говорит серьезно.

Он протянул мне коробку с китайской едой:

– Как насчет креветок ло-мейн?

– Нет, спасибо, я не голодна.

– Уверена?

Я заглянула внутрь, полюбовалась на яркую, аппетитную лапшу…

– Ну хорошо, сдаюсь… Похоже, я всегда хочу есть, даже когда у меня депрессия. Вот почему между размерами S и XL долго выбирать не пришлось.

Джесси недоуменно посмотрел на меня:

– Пожалуй, я просто сделаю вид, что все понял.

– Правильное решение.

Джесси подал мне ло-мейн и пакетик острого горчичного соуса и, пока я поливала им лапшу, принялся за коробку с надписью «Говядина с брокколи по-пекински».

– А почему у тебя депрессия? – спросил он с полным ртом.

Я немного помолчала, а потом ответила:

– Я встретила Джиа.

Глаза у Джесси вылезли на лоб.

– Джиа Генри?

– А ты знаешь еще какую-то?

По лицу Джесси я видела, как у него в голове постепенно выстраивается логическая цепочка: дети – школа, школа – Джиа, Джиа – пальто со стразами в виде сердечек.

– М-да… – протянул он. – Получается, я вроде как виноват.

Я пожала плечами:

– Это же Гриффин прожил с ней тринадцать лет и даже не счел нужным сообщить, что они недавно расстались… и что она до сих пор живет на соседней улице…

– Не надо на него злиться. Тут каждый до сих пор живет на соседней улице. Из Уильямсберга никто не уезжает. А если уезжает, то недалеко. Все мы – одна большая неблагополучная семья.

– Не слишком утешительно.

– Может, тебя утешит, что на самом деле она живет не на соседней улице, а улицы через три? Сначала нужно повернуть на Норт-Фармс-роуд. Оттуда – на Маунтин-стрит… – Он размахивал руками, показывая, как добраться до ее дома. – Потом – через мост и на Хай-стрит.

Лапша все еще была у меня во рту – горячая, жирная, скользкая, – и только страшным усилием воли я заставляла себя жевать.

– Она жила здесь? В этом доме?

– Скорее да, чем нет…

Что же тут удивительного? Тринадцать лет… Где же еще им жить, как не в одном доме? Моем доме… А до этого – ее доме…

Джесси пододвинул ко мне банку пива. Я взяла ее и открыла.

– Отличный выдался денек, ничего не скажешь… – заметила я.

– Не понимаю, чего ты психуешь? Вы с ней совершенно разные.

– Потому и психую. Я, правда, совсем ее не знаю, но на первый взгляд она подходит Гриффину гораздо больше, чем я.

– Первое впечатление обманчиво, – отмахнулся Джесси. – И вообще, у них все держалось на верности, а не на любви.

Я взяла банку и сделала большой глоток. Потом еще один.

– Что ты имеешь в виду?

– Люди живут вместе по разным причинам, и со временем эти причины меняются. – Он снова пододвинул к себе лапшу. – Со стороны всегда видно, когда мужчину и женщину связывает настоящая любовь, а когда скорее дружба.

– И Гриффина с Джиа связывала скорее дружба?

– Ну, сначала-то нет. Сначала-то они друг по другу просто с ума сходили…

Джесси засмеялся – вспомнил, наверное, как мой муж с ума сходил по своей бывшей девушке. Действительно, что может быть смешнее?.. Поймав мой взгляд, Джесси замолчал, глаза у него расширились и забегали, и он попытался сменить направление, которое принимал разговор:

– В общем, да, конечно, сначала они любили друг друга, но потом что-то изменилось. Они стали одной семьей, но того первоначального влечения уже не было.

– А разве его можно сохранить навсегда? Разве кому-нибудь за всю историю человечества это удавалось?

Джесси поднес вилку с лапшой ко рту и задумался.

– Джоан Вудвард и Полу Ньюману… и, возможно, еще кому-нибудь…

Я невольно рассмеялась. Наверное, слова Джесси должны были меня утешить: он не заговорил бы о любви и верности, если бы не считал, что наши с Гриффином отношения основаны на любви. Но мне стало обидно. Обидно за себя и за девушку с прекрасными светлыми волосами – за всех тех, кто посвящает годы жизни любимому человеку, а взамен слышит от него, что он не настолько уверен в своих чувствах, чтобы за нас бороться.

– По-моему, все несколько сложнее, – сказала я.

– Возможно, – пожал плечами Джесси.

– Я думаю… по крайней мере, раньше думала… что настоящая любовь приходит со временем, когда то первое влечение, о котором ты говоришь, приобретает новую форму. Когда понимаешь, что вас связывает нечто более существенное.

– А разве я сказал не то же самое?

– Не знаю. Не знаю даже, представляю ли я, как сохранить любовь.

– М-да, и это говорит жена моего брата!

Я улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. Но мне вспомнились слова Джордан, Джордан, которую я старательно избегала – отделывалась короткими имейлами и не отвечала на ее звонки и гневные сообщения. Что она тогда сказала? «Иногда у мужчин случается амнезия. Со временем они забывают о том, что имеют, – забывают ценить».

Может, переход от любви к чему-то, больше похожему на верность, и есть та самая амнезия, о которой говорила Джордан? Может, для Джесси этот переход – просто предлог, чтобы изменить жене? А для Ника? А для моего нового мужа?

И вообще, что я тут делаю?

Я не была готова ответить на эти вопросы, особенно на последний, к которому прибавился еще один, настойчиво меня преследовавший: что именно я собираюсь тут делать?

Я поплотнее запахнула пальто, царапая руки о стразы.

– Ну и как прошла встреча с научным руководителем? – спросила я, переводя разговор в более мирное русло.

– Так себе.

– Она не продлила срок?

– Не-а, – ответил Джесси, принимаясь за яичный ролл.

– Просто взяла и отказала?

– Просто взяла и отказала. У меня два месяца, и точка. Два месяца до защиты, а мне и восьми бы не хватило. Что поделаешь! Джуд не хочет входить в мое положение.

– А она знает?

– Она знает.

Я подумала, что он не так меня понял.

– В смысле, Джуд в курсе, что происходит в твоей личной жизни? Она знает про женщину, которая ждет от тебя ребенка?

– Вполне вероятно, – ответил Джесси, отправляя в рот весь ролл целиком. – Особенно учитывая, что это она и есть.

Я не нашлась что сказать. Я-то думала, Джесси сделал ребенка какой-нибудь магистрантке или даже студентке, рядом с которой чувствовал себя молодым и любимым, – девчонке лет двадцати двух, перепутавшей беззаботность с безрассудством и закрутившей роман с женатым мужчиной, отцом двоих детей. А выходит, это совсем другая история со своими особыми сложностями. И, похоже, дело тут не обошлось без оптических полей…

Я подняла руку, не давая ему продолжить:

– Послушай, мне очень жаль, что тебе не продлили срок на диссертацию. Правда жаль. Но мне сейчас не до того.

– Угу, – кивнул Джесси. – Вот и она сказала то же самое.

Через минуту он снова повернулся ко мне, словно что-то вспомнил:

– Кстати, звонил твой редактор – я только-только успел войти. Британец. Питер Шеперд, кажется? – Имя Джесси произнес с британским акцентом.

– Да, это он, – кивнула я.

– Мне показалось, он немного чопорный.

– Питер такой и есть.

– Голос у него был не слишком довольный. Он сказал, что не может дозвониться до тебя по мобильному с тех пор, как ты переселилась в какое-то захолустье. Меня так и подмывало ответить: «Приятель, это вообще-то западный Массачусетс, а не подножие Грейт-Смоки-Маунтинс». Наверное, хорошо, что я промолчал, – все равно он не понял бы разницы.

– Наверное.

– В любом случае не хотелось бы тебя огорчать, но, думаю, сюрпризами ты и так сыта по горло. Он просил перезвонить, как только сможешь. Прямо так и сказал. Похоже, у него плохие новости.

Я запахнула пальто еще плотнее, больше не чувствуя царапающихся страз.

– Даже не сомневаюсь.

15

За все те годы, что я вела «Сто открытий», в офисе Питера в Мидтауне[9] я бывала лишь несколько раз. Зато звонками мы обменивались постоянно, и со временем пожилой редактор превратился для меня в бесплотный, полный спокойствия голос на другом конце провода, а его доброе лицо было отчасти плодом моего воображения. Вот почему я чувствовала себя не в своей тарелке, сидя за стильным блестящим столом напротив Питера, над головой у которого висела черно-белая фотография столь любимого им Стейнбека. Питер выглядел не так, как я ожидала, – менее добродушно, более сдержанно; на кончике носа – довольно крупная родинка. Как я не замечала ее раньше?.. И почему теперь не могла оторвать от нее глаз?

Прошло пять дней с тех пор, как Питер позвонил. Пять дней с тех пор, как он сказал, что нам нужно поговорить лично. И вот я сижу напротив него в черном платье-футляре, черном блейзере и со скрученными в узел волосами – ну точно на похороны собралась. Сижу и жду, когда он сообщит мне то, что хотел сообщить, чем бы это ни было.

– Любовь моя, знаешь анекдот – врач говорит больному: «У меня две новости – плохая и хорошая»?

Похоже, этим чем-то был анекдот.

– Нет, кажется, не знаю…

– Так вот… Врач входит в палату и говорит пациенту: «У меня две новости – плохая и хорошая. С какой начать?» – «Давайте с плохой». – «Жить вам осталось всего несколько месяцев, так что приведите дела в порядок». – «Ну а хорошая?» – спрашивает убитый горем больной. Доктор довольно улыбается и отвечает: «Я сегодня выиграл в лотерею!»

Я вежливо улыбнулась:

– Забавный анекдот.

– Смешной, правда? – проговорил Питер, смеясь и тряся головой. Продолжил он уже серьезно: – Итак, с какой же новости начать, любовь моя? С хорошей или с плохой? Тебе выбирать.

– Видимо, я должна ответить: «С плохой»?

– Будь по-твоему. Итак, плохая новость: меня выживает с работы новый главный редактор, Калеб Беккет Второй – молокосос и выскочка, который за всю свою жизнь ни дня не проработал журналистом.

– Подожди, я что-то не понимаю, – сказала я, вспоминая наш разговор несколько месяцев тому назад, когда газета сменила владельца. – Ты же говорил, что тебе нравится новый издатель… называл его истинным джентльменом…

– Так и есть. Но тогда я говорил о Калебе Беккете Первом, а сейчас – о Калебе Беккете номер два, его сыне. Первый Беккет только что назначил Второго главным редактором и предоставил ему полную свободу действий. В общем, этот молокосос вправе вытворять все, что ему вздумается. Разве что машину напрокат взять не может.

Я склонила голову набок, пытаясь понять, что Питер имеет в виду.

– Ему двадцать четыре[10], – пояснил он.

– А, понятно.

– Ну ладно, вообще-то он скорее твой ровесник, но по поведению – мальчишка мальчишкой. Австралиец, что с него взять…

– Питер, что именно случилось?

– Калеб на все должности назначает своих дружков-телевизионщиков – бывших однокурсников из Йельского университета, которые и газет-то не читают, а новости узнают из Интернета.

– Мне очень жаль, Питер. Очень жаль. Ты потрясающий редактор. Они просто не понимают своего счастья. И поверь, мне совершенно не улыбается работать с такими людьми.

– Ну вот мы и добрались до самой плохой новости: работать с ними ты не будешь.

– В смысле?

– В следующем месяце твой контракт заканчивается, и они не собираются его продлевать.

Я потрясенно посмотрела на Питера:

– То есть колонка выходить больше не будет?

– Нет, любовь моя. «Сто открытий» закрываются!

Я хмуро взглянула на него.

– Что, разве неудачный каламбур? – искренне удивился он.

– Но ты же говорил, что они от меня в восторге… что я привлекаю рекламодателей, на мне держится весь раздел о путешествиях и колонку сто процентов трогать не будут.

– Похоже, сто процентов – понятие растяжимое.

Я опустила взгляд и уставилась в стол. Неужели я действительно потеряла работу? После стольких лет? Как же так?! Ведь не было никаких звоночков. И потом, уж на что, на что, а на числа, казалось бы, можно положиться. Многие из них говорили в мою пользу: количество статей, лет, читателей… И все они постоянно росли.

Или звоночки все-таки были, а я не обращала на них внимания? Не прислушивалась? Или старательно затыкала уши? Делала вид, будто их нет, и не желала замечать того, о чем они пытались мне сообщить?

– Они хотят вывести весь раздел о путешествиях на новый уровень, привлечь иностранных читателей. Сейчас из всего на свете делают бренд, чтобы потом выпустить фильм по мотивам и коллекцию игрушек в «Хэппи мил». Только так и продаются сегодня газеты. Понимаешь, о чем я?

– А сам-то ты понимаешь?

– Во всем есть свои плюсы. В последнее время ты не так сосредоточена на колонке, как прежде. Может, тебе пора двигаться дальше?

Он все говорил и говорил, но я уже не слушала – просто сидела и пыталась осмыслить, что произошло. Я потеряла работу. Потеряла «Сто открытий» – то единственное в моей жизни, на что, как мне казалось, можно рассчитывать. Единственное, что делало меня свободной.

Наконец я подняла взгляд на Питера:

– А хорошая новость?

– Хорошая новость? – Он расплылся в улыбке. – На этой неделе я продал свой роман успешному молодому редактору одного местного издательства. Где-то через год книга появится в магазинах.

Я улыбнулась – настроение у меня немного улучшилось.

– Здорово, Питер! Просто здорово!

– Правда, редактор говорит, что по стилю роман напоминает скорее Джека Лондона, чем Джона Стейнбека. Можешь себе представить? Видимо, такие вещи нам неподвластны.

– Видимо, нет.

Я заставила себя улыбнуться шире и посмотрела прямо на Питера, стараясь сдержать слезы.

Он наклонился ко мне через стол и взял меня за руку:

– Не расстраивайся, любовь моя. Что ни делается, все к лучшему. В твоем городе масса хороших изданий, куда можно устроиться на работу: один из самых популярных журналов о путешествиях – раз, «Лос-Анджелес таймс» – два… У «Лос-Анджелес уикли» тоже есть кое-какие интересные проекты…

Мое сердце сжалось, а потом словно заполнило собой всю грудь.

– Я ведь живу в западном Массачусетсе, помнишь?

– Так ты переехала туда насовсем? – искренне удивился он.

– Питер…

– Ну ничего, это еще не конец света. У меня есть кое-какие знакомые в Уильямстауне. Наверняка там можно найти интересную работу – что-нибудь связанное с театром и искусством.

– Я живу в Уильямсберге.

– Ну да, это несколько осложняет дело.

Я ощутила удар с новой силой. Остаться без работы в Лос-Анджелесе тоже страшновато. Но там у меня были связи, возможность развиваться, найти другое место… В Уильямсберге мои перспективы практически равнялись нулю.

– Питер, можно задать тебе один вопрос?

– Конечно, любовь моя.

– Ты сказал, что в последнее время я не сосредоточена на работе. Разве мои статьи тебя не устраивали?

– Разумеется, устраивали, но с некоторых пор ты стала другой.

– Что ты имеешь в виду под словом «другой»?

– Другой – частично или полностью отличный по своей природе, форме или качеству. Иной, непохожий…

– Применительно ко мне, я имела в виду.

– Любовь моя, ты можешь написать свои тысячу пятьсот слов и с закрытыми глазами. Ездить по городам и описывать их великолепие ты тоже можешь с закрытыми глазами. Я прекрасно это знаю, и дело не в том.

– В чем же?

– Ты правда хочешь вести «Сто открытий» до конца своей жизни?

– Не уверена, – честно ответила я.

– Я знаю и это. Есть время собирать камни, любовь моя, и время разбрасывать камни.

Я кивнула:

– Но что мне делать теперь?

Я словно ждала от Питера ответа, но, думаю, мы оба понимали: обращалась я скорее к себе самой.

И неожиданно мне вспомнился тот вечер, когда Ник сказал, что мне цены нет. Я помогла ему подкорректировать последнюю сцену фильма, он произнес: «Тебе просто цены нет!» – и добавил, что у меня хороший глаз. Тогда я подумала о зеленой, обтянутой тканью коробке под кроватью, где хранила фотографии – сотни, тысячи фотографий, которые сделала за годы работы в колонке.

Я показывала Нику некоторые из них, и он меня хвалил – обычно сдержанно, иногда с энтузиазмом. И вот после того, как он сделал мне этот комплимент, я набралась смелости и задала вопрос, который не решалась задать раньше: не попробовать ли мне заняться фотографией всерьез? Но пока я медлила, Ник уже с головой ушел в сценарий, исправляя что-то еще. Я не стала его отвлекать и так и не узнала, что бы он ответил.

Я посмотрела на Питера:

– Может, все еще образуется? Может, мне поручат какую-нибудь другую колонку? Это ведь не исключено, правда?

Питер снова перегнулся через огромный стол и крепко сжал мою руку:

– Правда. Но не думаю, что стоит на это рассчитывать. Говоря словами Стейнбека, «после долголетней борьбы каждому становится ясно, что не мы командуем путешествиями, а они – нами»[11].

Он выпустил мою руку, и я закрыла глаза.

– Питер, думаешь, тебе все еще следует цитировать Стейнбека?

– Нет, любовь моя. Наверное, нет.

16

Когда много путешествуешь, очень скоро понимаешь, что даже в самой жалкой, неудачной, отвратительной поездке бывает один незабываемый момент. Вообще-то именно на фоне такой незадавшейся поездки этот момент выделяется особенно ярко. Взятая напрокат машина ломается посреди ночи. Пятизвездочный отель оказывается пропахшей плесенью хибарой. Прямо из аэропорта тебя увозят в больницу с острым приступом гастроэнтерита. Но зато ты успеваешь прокатиться на велосипеде по залитому лунным светом берегу моря где-нибудь в Ирландии; совершаешь прогулку по окрестностям летнего Аспена; просыпаешься, полностью выздоровевший, на Ангилье в последнее утро перед отъездом и любуешься прекраснейшим в твоей жизни восходом. И кажется, что этот волшебный миг, стоивший тебе так дорого, и есть самое главное. Благодаря ему вся поездка становится ненапрасной.

На обратном пути из Нью-Йорка в Уильямсберг битком набитый поезд дважды отказывался ехать: первый раз мы простояли сорок пять минут при въезде в Стамфорд, штат Коннектикут, а второй – прождали больше часа у самого Бриджпорта. Когда я наконец добралась до дома, было почти десять вечера. Свет в окнах не горел, и я решила, что все уже спят – вернее, все, кроме Гриффина, который, наверное, до сих пор в ресторане. Оно и понятно: до предварительного открытия времени оставалось немного, и на его месте я бы тоже готовилась, не жалея сил.

К тому же в последнее время на меня обрушилось столько перемен – новый дом, новая жизнь, а теперь еще и потеря работы, – и я почти убедила себя, что даже рада немного побыть в тишине.

А потом я включила в гостиной свет и увидела Гриффина: он стоял, держа в правой руке нарцисс. Вся комната у него за спиной была заставлена такими же нарциссами в банках из-под желе, а на подоконнике выстроились свечи.

Мои губы сами собой сложились в улыбку.

– Что тут происходит? – спросила я.

Гриффин протянул мне цветок.

– Ничего особенного, – улыбнулся он. – Просто с этих пор я всегда буду так тебя встречать. Комната, полная цветов… Ужин при свечах… Могу даже приготовить омлет с омарами.

– А где Джесси? И близнецы?

– Я отправил их в соседний город – есть пиццу и смотреть кино. Дом в нашем полном распоряжении так долго, как нам захочется…

Я обняла Гриффина за шею и приникла к его груди. Он прижал мою голову к себе, и я почувствовала, как меня наполняет его сила.

– Прости, что все время пропадаю в ресторане… что бываю с тобой реже, чем хотел бы…

– Не надо просить прощения… Я не хочу, чтобы ты в чем-то себя винил… – ответила я и добавила: – Меня уволили.

– Я это предчувствовал.

Я со вздохом опустилась на мягкий диван и медленно провела пальцами по волосам.

Гриффин сел рядом со мной.

– Наверное, все к лучшему. В последнее время мне казалось, что колонка мне даже мешает: без нее я бы волей-неволей задумалась, чего на самом деле хочу. Но теперь, когда колонку у меня отобрали…

– Теперь, когда колонку у тебя отобрали?..

– Я поняла, что ее-то я и хочу!

Гриффин тихо рассмеялся и начал осторожно массировать мне спину.

– Все будет хорошо – обещаю, – сказал он. – Конечно, начинать сначала нелегко, особенно здесь. Бергширские холмы трудно назвать оплотом журналистики…

– Ты правда сказал «оплот» или мне послышалось?

– Правда. Подумал, тебе понравится.

– Мне понравилось, – улыбнулась я.

– Вот видишь? Уже шаг вперед.

Я невольно рассмеялась, но тут же посерьезнела:

– Я всю дорогу сидела и думала, что мне теперь делать. И так и не придумала ничего похожего на ответ.

– А что ты сама хочешь делать?

– Понятия не имею.

И тут в памяти у меня всплыл разговор с Ником, о котором я вспоминала у Питера в кабинете. Наш предпоследний разговор. Или, вернее, недоразговор.

– Что такое? – спросил Гриффин. – Ты о чем-то думаешь, я же вижу.

– Да так, пришла в голову одна глупость. Даже рассказывать не стоит.

– А ты все-таки попробуй.

– Когда я начала вести «Сто открытий», мне стало интересно, как живут люди в разных странах, и я решила фотографировать… дома. Дома, которые чем-то меня зацепили и могли научить, как создать свой собственный… если понимаешь, что я хочу сказать…

С минуту Гриффин молчал.

– Они у тебя здесь? – спросил он наконец.

– Кто? Дома?

Он улыбнулся, не обращая внимания на мой язвительный тон:

– Ну да. Или хотя бы фотографии.

– В зеленой коробке в спальне.

– Можно посмотреть?

– Прямо сейчас?

Гриффин поднялся и протянул мне руку:

– А почему бы нет?

* * *

Мы разложили их прямо на полу – фотографии, негативы, непроявленные пленки. Перед нами предстал плод моей шестилетней тайной страсти: дома в самых разных городах, от Хайфона во Вьетнаме до Мариетты в Джорджии, дома у подножия крутых утесов в рыбацкой деревне Клима на Милосе, загороженные ремонтными лесами дома на берегу крошечной речушки в Винчестере, штат Теннесси, одинокое кресло-качалка перед однокомнатным домом на Кубе…

Гриффин долго и не по разу рассматривал каждую фотографию, не произнося ни слова.

Наконец он заговорил – сначала серьезно, потом с улыбкой:

– По-моему, хорошо. Даже очень хорошо.

Я недоверчиво посмотрела на него:

– А ты мне не льстишь?

Гриффин покачал головой и снова принялся разглядывать фотографии.

– Думай что хочешь, но, по-моему, у тебя вполне профессиональные снимки – интересные, неожиданные, своеобразные. – Он посмотрел прямо мне в глаза и продолжил: – Если бы я увидел их до того, как мы встретились, мне бы захотелось с тобой познакомиться. А это верный признак, что передо мной нечто стоящее.

Я невольно улыбнулась:

– Правда?

– Чистейшая правда.

Я смущенно закрыла лицо руками.

– Пожалуйста, давай сменим тему… – Я осторожно выглянула между пальцев. – И спасибо…

– Не за что, – с улыбкой ответил Гриффин.

Он осторожно отодвинул фотографии в сторону и, уже менее осторожно, усадил меня к себе на колени так, что мои ноги обвили его талию.

– Но мне по-прежнему нужен план, – сказала я. – Еще ни разу в жизни я не оставалась без плана.

– Может, пришло время это изменить?

– Что-то я не очень тебя понимаю.

– По-моему, иногда мы строим планы просто потому, что не уверены в себе… – Гриффин немного помолчал. – У тебя есть дело, которое тебе нравится. Дело, которым ты умеешь и хочешь заниматься. Почему бы не начать с этого? Скажи себе: пока хватит и такого плана.

– Не могу же я просто взять и так себе сказать.

Гриффин наклонился вперед, почти касаясь губами моих губ:

– А ты попробуй…

Я поцеловала его – легко и нежно. Один раз, другой…

– Я очень тебя люблю, – проговорила я.

– И это взаимно.

Гриффин стал раздевать меня – сначала медленно, потом все нетерпеливее, беспорядочнее… Он ласкал мою шею, мои бедра – прямо так, на полу, не теряя времени на то, чтобы добраться до кровати.

И внезапно я осознала, как же я счастлива – несмотря на тяжелый день, несмотря на все последние дни. И я чувствовала, что еще об этом вспомню.

Пока Гриффин срывал с меня оставшуюся одежду, мне пришло в голову, чем станет для нас эта минута – поворотным моментом, новым началом в нашей новой жизни.

Но чем бы ни стала эта минута, для встречи со свекровью она явно не подходила…

17

– Здравствуй, Гриффин!

Мы так и подскочили. Мать Гриффина стояла на пороге нашей спальни неподвижно, точно статуя, а мы лихорадочно пытались привести себя в порядок: Гриффин схватился за джинсы, я натянула через голову платье, впопыхах не смогла найти лямку и неловко прижала его к груди. Вжикнула молния на штанах Гриффина, и от этого звука я чуть не умерла со стыда. Зато моя новоиспеченная свекровь не испытывала ни малейшего смущения. Для столь позднего времени суток выглядела она удивительно элегантно. В ней было что-то от обоих сыновей – кожа Гриффина, красивые глаза Джесси. Серебристые волосы чуть-чуть не доходят до маленьких плеч.

– Миссис Патни… – пробормотала я. – Или можно называть вас просто Эмили?

Она пристально поглядела на меня, но ничего не ответила. И тут меня понесло. Я говорила и не могла остановиться, отчаянно пытаясь спасти положение, – моя обычная защитная реакция.

– Очень приятно познакомиться… Гриффин рассказывал о вас столько хорошего… как же я рада, что мы наконец-то встретились…

Эмили смотрела на меня так, словно я говорила по-китайски, – лучше бы так оно и было!

– Представляете, мою собаку зовут Мила – немного похоже на Эмили, правда?

– Разве? – проронила она.

Неужели я правда думала, будто мать Гриффина оттает, если услышит, что ее имя похоже на кличку моей собаки?

– Не то чтобы ваши имена рифмовались… хотя, если произнести их достаточно быстро… или достаточно медленно… – Я смешалась и добавила уже совсем тихо: – Я очень люблю Милу…

Эмили отвернулась от меня и обратилась к сыну:

– Я раздавила футбольный мяч, когда подъезжала к дому. Давно пора повесить на деревья фонари. Слышишь, Грифф? А если бы это был человек?!

– Мама, что ты тут делаешь? – Гриффин одернул на животе рубашку. – Еще и в полночь?

Я наклонилась к валяющемуся на полу лифчику и попыталась незаметно запихнуть его под кровать – сначала руками, потом, почувствовав на себе взгляд Эмили, ногой.

– Мне сообщили, что у моих сыновей рушится жизнь, и я решила сама во всем разобраться. После лекции я села в машину, и вот я здесь. И желаю знать, в чем дело. Так что рассказывай.

– Все очень запутано.

– Так постарайся распутать, – ответила Эмили, скрестив на груди руки.

Меня настолько ошеломила встреча с матерью Гриффина, которая, судя по всему, считала в порядке вещей без предупреждения вломиться в спальню к сыну и устроить ему допрос, что смысл ее слов дошел до меня не сразу. Она примчалась из другого города, потому что рушится жизнь ее сыновей (во множественном числе)… То есть и Джесси, и Гриффина… И почему, интересно, жизнь Гриффина рушится? Он – успешный шеф-повар, вот-вот откроет собственный ресторан. Дела у него идут прекрасно. Единственное, что изменилось, – Гриффин женился на мне. И тут до меня начало доходить, что именно это и не устраивает Эмили.

– Подожди… тебе что, позвонил Джесси? – удивленно спросил Гриффин.

– Нет, не Джесси, как ни печально. Шерил и Джиа. Они позвонили вместе.

И тут Эмили Патни решила, что пришло время разобраться со мной.

– А вы, стало быть, Энни?

И она посмотрела на меня таким взглядом, что мне на полном серьезе захотелось ответить: «Нет». Но прежде чем я успела раскрыть рот, послышался топот: кто-то бежал вверх по лестнице, прыгая как минимум через две ступеньки.

Мы обернулись и увидели на пороге запыхавшегося Джесси с близнецами на руках. Лица у мальчиков были перемазаны в томатном соусе, апельсиновом соке и сахарной пудре.

– Привет, мам! – Джесси улыбнулся от уха до уха. – Я так и думал, что это твоя машина стоит перед домом. Ты в курсе, что раздавила футбольный мяч близнецов?

– Дорогой, – сказала Эмили, – из всех вопросов, которые требуют ответа, этот, думаю, не самый важный.

* * *

Вскоре комната опустела: Эмили пошла укладывать младших мальчиков спать, а старшие мальчики отправились на первый этаж поговорить с ней. Я приняла душ и, даже не убрав фотографии, забралась в постель и попыталась уснуть, чтобы день поскорее закончился.

Однако уснуть мне не удалось. Я просто лежала в темноте, пока глаза не привыкли к тусклому лунному свету и я не начала различать узоры на потолке – буквы и цифры, складывающиеся в таинственную формулу, которую я никак не могла понять. Этим я и занималась – пыталась разгадать формулу, – когда Гриффин вошел в комнату и лег рядом со мной.

Я думала, он извинится – извинится за поведение своей матери, за ее грубое вторжение в наш дом в конце и без того трудного для меня дня. Но Гриффин молча лежал, прикрыв глаза рукой, и ждал, заговорю я или нет. Ждал, выскажу ли я то, что думаю про себя: «Это уже слишком».

– Мама в курсе, что мы женаты, – произнес наконец Гриффин. – Я сообщил ей, когда мы уезжали из Лас-Вегаса, – хочу, чтобы ты знала. И еще раньше, на четвертый день после нашей встречи, я позвонил ей и сказал, что женюсь на тебе, как только ты согласишься. Хочу, чтобы ты знала и об этом.

Я повернулась к нему:

– Правда?

Он кивнул.

– Это так мило…

Гриффин немного помолчал.

– Энни, пойми, она давно знает Джиа. У них очень близкие отношения. Джиа очень терпимо относилась к Эмили, хотя с ней иногда нелегко. Ей просто нужно немного времени, чтобы к тебе привыкнуть.

– К кому? Джиа или Эмили?

– Очень смешно…

– Она думает, что ты совершил ошибку, да? В смысле когда на мне женился?

– По-моему, мама просто немного растеряна. Понимаешь, у нас с тобой все произошло очень быстро, а…

– А с Джиа ты прожил тринадцать лет?

– Да.

Мне было неприятно недоумение Эмили, но я его разделяла. Нас обеих мучил один и тот же вопрос, и, если честно, я немного побаивалась получить на него ответ.

А потом я просто взяла и задала его – ну, или вроде того.

– А почему, по ее мнению, ты женился на мне, а не на Джиа? Как она это объясняет?

– Послушай, тут нет ничего личного, – ответил Гриффин – если это можно назвать ответом. – Просто у мамы… несколько старомодные понятия о приличиях.

– Правда? Что-то я не заметила.

Гриффин рассмеялся.

Мне невольно вспомнилась их встреча с моей мамой: как доброжелательно Гриффин к ней отнесся, как великодушно, как отказывался в чем-либо ее винить. Часть меня хотела ответить ему тем же и закрыть глаза на поведение Эмили и ее неожиданный визит.

Но я не могла: другая моя часть не имела ни малейшего желания проявлять великодушие. Вот мать Ника полюбила меня как родную дочь еще до того, как мы с ним начали встречаться. И на что же могу я надеяться на этот раз? Видимо, на то, что со временем свекровь научится меня терпеть.

Но я не стала ни просить Гриффина растолковать мне поведение его матери, ни сравнивать ее (по крайней мере, вслух) с другими матерями, которым не составило труда полюбить меня с самого начала. Вместо этого я сделала единственное, что мне оставалось, – опять принялась разглядывать узоры на потолке. Прекрасные, успокаивающие узоры.

– Я сошла с ума или тут правда есть какая-то система? – спросила я, указывая на потолок.

Гриффин словно окаменел – всего на мгновение. Но за это мгновение я поняла, чего он боится и что сейчас последует правда. Очередная правда о том, насколько тесно все переплетено – его прошлое, наше настоящее…

– Вообще-то это рецепты.

– Рецепты?

– Да. Рецепты первых блюд, которые я приготовил как профессиональный повар.

– А что это были за блюда?

– Свинина конфи со сладким перцем. Рагу из ягненка. Лимонный кекс.

– От лимонного кекса я бы сейчас не отказалась…

Я посмотрела на потолок совершенно другими глазами и поняла, что слова – это ингредиенты, цифры – их количество, а линии между ними – кругообразные движения ложки, которая все перемешивает. Удивительно. И грандиозно.

И тут я увидела еще кое-что – и как я могла не заметить раньше? – рисунок буквы «м» о чем-то мне напоминал – о точно такой же букве «м», которую я где-то недавно видела. И внезапно я вспомнила где.

– Это Джиа нарисовала?

– Да, – ответил Гриффин, – это Джиа нарисовала.

– А твоя мама, разумеется, помогала?

Я просто пошутила – или, вернее, попыталась пошутить. Но Гриффин ничего не ответил.

Тогда я повернулась на другой бок и заснула.

18

Утром я обнаружила в электронном ящике имейл с напоминанием о том, что сегодня я еду с близнецами на экскурсию в Хартфорд. Мне переслал его Джесси, а ему, в свою очередь, Шерил. Клэр отправила ей сообщение с просьбой переслать его сестре – то есть мне – и улыбающимся смайликом. «Сестре?!» – писала Шерил мужу. Затем следовал целый ряд выражений, гораздо менее дружелюбных, чем улыбающийся смайлик.

Меньше всего на свете мне хотелось бежать в школу к девяти пятнадцати и усаживать детей в автобус. Поправка: меньше всего на свете мне хотелось вылезать из постели и собирать раскиданные по полу фотографии. Еще поправка: меньше всего на свете мне хотелось вылезать из постели, разговаривать с мужем и помогать ему в ресторане, как я вчера пообещала, а потом разбираться с фотографиями. Последняя поправка: меньше всего на свете мне хотелось столкнуться со свекровью по дороге в ресторан.

Поэтому, когда Джесси предложил отвезти нас с близнецами в школу, я сразу же согласилась. Сам он ехал в институт, чтобы поработать над диссертацией и лишний раз не встречаться с матерью.

Но когда Джесси остановился перед школой и близнецы выскочили из машины, я увидела на ступеньках микроавтобуса Джиа. На ней были темные очки, которые наверняка смотрелись бы великолепно с ее оранжевым шарфом.

– Вот черт… – выругался Джесси, когда Джиа подняла глаза и посмотрела прямо на нас.

– И что же нам делать?

– Может, помахать? – предложил он.

Но меня мучила не столь насущная проблема.

– Она что, тоже едет? Это же детский музей! Естественно-научный детский музей! И вообще, разве ей не надо вести уроки?

– Видимо, не сейчас.

Я тяжело вздохнула, поплотнее укуталась в отвратительное пальто со стразами и открыла дверцу машины:

– Ну, тогда пошли.

– Куда это? – удивился Джесси.

Джиа по-прежнему смотрела прямо на нас. Она по-прежнему смотрела на нас сквозь лобовое стекло.

– Поздороваться.

– Ни за что, – помотал головой Джесси. – Неудобно как-то.

– Неудобно?

– Угу.

Я метнула на него испепеляющий взгляд:

– Джесси, ты что, отправишь меня туда совсем одну?

– Никуда я тебя не отправляю, – ответил он, включая зажигание. – Если хочешь дать деру – я только за. Готов отвезти тебя куда угодно. В смысле куда угодно между этим местом и МТИ.

– Неслыханное великодушие!

– Пустяки, – отмахнулся Джесси. – Такой уж я добрый.

* * *

Всю дорогу до Хартфорда мы с Джиа старательно избегали друг друга: я заняла место спереди, она сидела сзади и играла с детьми в какую-то музыкальную игру.

В самом музее нам тоже удалось ни разу не встретиться, хотя у меня и без того хватало забот: все утро близнецы и остальные порученные мне малыши носились от экспоната к экспонату, то и дело норовя уронить что-нибудь себе на голову. Мы не обменялись ни словом, стоя в музейной столовой и раздавая детям сэндвичи с арахисовым маслом. Джиа даже к этому подошла творчески – украсила каждый бумажный пакет с сэндвичами кружевным цветком.

А потом, когда вся группа уже собиралась выйти из музея, сесть в автобус и вернуться в Уильямсберг, мы одновременно повели нескольких девочек в туалет. И вот в самом конце экскурсии мы оказались лицом к лицу – вернее, плечом к плечу – перед рядом раковин, глядя в одно и то же потускневшее зеркало.

– Привет… – проговорила Джиа.

– Привет, – ответила я. – Трудный был день.

Она кивнула.

Я быстро мыла руки, торопя своих девочек, и тут что-то на меня нашло: я решила сменить тактику и постараться быть смелой.

– Послушай, Джиа…

Она встретила в зеркале мой взгляд.

– Просто хотела извиниться. Наверное, это ничего не изменит, но я хочу, чтобы ты была в курсе: я не знала ни о тебе, ни о вашей с Гриффином… истории. Не все, по крайней мере.

– А что это может изменить? Гриффин-то знал.

Неплохой аргумент.

– Тогда извини за все остальное. За то, что так неожиданно вывалила все это на тебя.

Еще секунду Джиа просто смотрела на меня в зеркале, а потом печально улыбнулась:

– Очень мило с твоей стороны, но тебе не за что извиняться. Зря я тогда убежала. Довольно мелодраматично вышло, а это совершенно не в моем стиле. Просто я ничего подобного не ожидала, сама понимаешь.

– Конечно, понимаю – теперь понимаю. – Я немного помолчала. – Я не хотела, чтобы ты узнала от меня.

– Неудивительно, что вышло именно так: Гриффин свою вину признавать не любит.

Она многозначительно посмотрела на меня, и внезапно я почувствовала, что оказалась во враждебной команде – команде Джиа. А я не желала играть против Гриффина, не желала, чтобы Джиа думала, будто я этого хочу.

– Вряд ли Гриффин собирался кого-то обидеть, – ответила я. – Не думаю, что он сделал это нарочно.

– Нет, конечно. Он человек насквозь положительный. Хотя мне начинает казаться, что у нас ничего не вышло в том числе и поэтому.

Я растерянно посмотрела на нее в зеркале.

– Хорошо, что Гриффин уехал на время из города, дал мне возможность прийти в себя. Я уже встречаюсь с другим мужчиной, и у меня все отлично. У нас все отлично. Я начала новую жизнь, которой у меня никогда бы не было, если бы Гриффин остался со мной.

– Замечательно. – Я перевела дыхание. – Приятно слышать.

– Я не сдалась.

– Это хорошо.

– Зря я позвонила Эмили. Тут я была не права. И вот еще что я тебе скажу: Гриффин хороший человек, прекрасный человек, но он умеет любить только женщин с поломанной жизнью. Полноценные женщины Гриффина не интересуют, поэтому я его и потеряла. Я больше не нуждалась в костылях. А значит, мы не могли по-прежнему идти на холостом ходу. Пора было двигаться вперед, вместе строить отношения. – Джиа выключила воду. – Понимаешь, что я хочу сказать?

Другая на моем месте подумала бы, что Джиа просто хочет отравить сопернице жизнь. Но я видела только одно: она не пыталась меня уколоть. Или пыталась, немножко, намекая, что рано или поздно Гриффин меня бросит. И в то же время Джиа старалась быть честной: разве в каком-то смысле ее рассказ не совпадал с рассказом Гриффина? Просто с другой точки зрения?

– Не знаю, что происходило в твоей жизни, когда вы познакомились, но думаю, у тебя что-то случилось. Я права?

Джиа окинула критическим взглядом мое пальто – мое дурацкое, расшитое сердечками пальто – и снисходительно поджала губы; видимо, она сама ответила на свой вопрос.

– Не уверена, что все так просто, – возразила я.

Джиа улыбнулась, взяла бумажное полотенце и принялась вытирать руки.

– В нашей жизни все очень непросто, – заметила она. – Если, конечно, неверно обратное. Самое сложное – научиться определять, когда все именно так просто, как кажется. Сама я пока не научилась.

Я кивнула и тоже принялась вытирать руки.

– Кстати, при случае верни мне, пожалуйста, шарф.

С этими словами Джиа выбросила полотенце в помойное ведро и вышла. А я осталась стоять перед зеркалом. Совершенно одна.

19

Когда мы подъехали к школе, на парковке стояла Эмили Патни в теплой куртке и ботинках на меху. Она стояла на улице, хотя снова пошел снег. Стояла и ждала близнецов, чтобы проводить их домой.

Со своего места в заднем ряду, около аварийного выхода, я наблюдала, как Джиа выскочила из автобуса, подбежала к Эмили и обняла, уткнувшись подбородком ей в плечо.

Джиа отстранилась, и они заговорили, быстро и радостно. Их лица почти соприкасались – я даже подумала, что они сейчас поцелуются.

Я попыталась расслышать их разговор, но не смогла. Да не особо и хотела: о чем бы ни шла речь, ни та ни другая явно не пели мне дифирамбы.

– Прекрасно! – пробормотала я, глядя на них в окно, потом посмотрела на аварийный выход и всерьез задумалась, не потянуть ли за твердую красную ручку.

Как ни стыдно признаться, из автобуса я сбежала – по-другому не скажешь, – прячась за спинами двух девочек. Лицо я загораживала чемоданчиками для завтрака с нарисованной русалочкой Ариэль, а сбоку прикрывалась рюкзаком с Дорой-следопытом.

Надо было, конечно, подойти поздороваться. Надо было попытаться завоевать расположение Эмили. Но у меня не хватило сил. Я слишком устала и слишком боялась того, что она скажет (или не скажет). Боялась опять услышать нечто такое, от чего Гриффин начнет казаться чужим человеком.

Домой я возвращалась кружным путем, боковыми улицами и переулками, не чувствуя холодного ветра, не чувствуя почти ничего, что уже само по себе свидетельствовало о многом и, увы, не говорило ни о чем хорошем.

В общем, я пребывала в несколько растрепанных чувствах и немало удивилась, когда, подойдя к дому, увидела, что на крыльце кто-то сидит – кто-то в длинной чисто-белой лыжной куртке и белой же шапке с большим помпоном.

Я подошла поближе, внутренне готовясь к встрече с очередным членом семьи Патни, который поспешит мне сообщить, что я вторглась в их жизнь и нарушила ее отлаженный ход.

Но там, на крыльце, в дурацком белоснежном костюме, выпирающем во все стороны, сидел никакой не Патни.

Там сидела Джордан – моя Джордан, больше всего похожая на огромный снежок.

Я остановилась перед ней.

– Я тут инкогнито. Боюсь, как бы меня не увидел кто-нибудь, кому меня видеть не следует.

Вот что она сказала вместо «Привет!», вместо «Как дела?», да еще с таким видом, будто слова эти что-то объясняли.

– Это правда ты? – спросила я.

– Это правда я, а у вас тут правда зверский холод. Я замерзла как собака. А ты, похоже, меня не так поняла.

– Насчет чего?

– Я сказала «Сходи на свидание», а не «Выйди замуж».

– Досадное недоразумение, – заметила я.

С минуту она молчала, и мы просто смотрели друг на друга.

– Кстати, ты же вроде говорила, что живешь в Уильямстауне? – спросила наконец Джордан. – Я целый день колесила по Массачусетсу, пытаясь тебя найти.

– Всем слышится «Уильямстаун».

Джордан огляделась, ежась от холода, который в тишине казался еще холоднее.

– И я понимаю почему, – сказала она.

Я знала: сейчас Джордан начнет орать на меня за то, что я пропала, не отвечала на звонки, писала невразумительные сообщения.

Но это было неважно. Я села рядом на ступеньку и прижалась головой к ее голове. Джордан молчала, и я поняла, что она позволит мне просто посидеть и отдохнуть, пока я не буду готова рассказать о том, что со мной происходит.

И тут появились Сэмми и Декстер. Они бежали вприпрыжку, держа в руках огромные вафельные рожки с шоколадным мороженым, которое вот-вот грозило вывалиться на землю. Позади, отстав от них на добрых полквартала, шла Эмили.

Джордан посмотрела сначала на мальчиков, потом на меня, потом снова на мальчиков.

– Только не говори, что это твои…

20

Я поднялась наверх, взяла теплые перчатки и оставила на прикроватном столике обручальное кольцо: пальцы от мороза покраснели и стали тонкими, и мне не хотелось его надевать, особенно туда, куда мы собирались.

Мы сели в автомобиль Джордан, и я отвезла нас высоко в Бергширские холмы. По дороге из Уильямсберга, не останавливая машины, я показала ей ресторан Гриффина, а в Дерфильде – чудесный книжный магазин «Монтегю букмилл» (как будто хоть раз заходила внутрь!). В деревне Эшли-Фоллз мы свернули на живописную горную дорогу, по которой я ездила всего раз – в прошлом году, во время командировки в здешние места, – но предпочла сделать вид, что часто тут бываю.

Мне хотелось показать Джордан что-нибудь красивое в моем новом мире, даже если ради этого придется выносить семнадцатиградусный мороз.

Мы стояли у подножия пешей тропы и смотрели вверх. Ветер заметно усиливался. Покрытая недавно выпавшим снегом тропа, не меньше двух миль длиной, терялась в облаках.

– Издеваешься? – спросила Джордан.

– Оно того стоит, – заверила я, как будто имела хоть малейшее представление о том, куда мы идем.

Пока мы добрались до вершины, обе запыхались и замерзли. Впрочем, не настолько, чтобы не оценить открывшуюся нам картину – ту самую идеальную картину, на которую я и надеялась: близкое кристально-голубое небо, деревья и девственно-чистый снег, а далеко внизу – замерзшая река.

– Ну ладно, признаю – здесь классно, – сказала Джордан. – Пожалуй, более живописного пейзажа я еще не видела.

– Знаю. – Я посмотрела вниз, на окружающую нас красоту. – Просто благодать.

Мы сели на скамейку, и я протянула ей термос с горячей водой.

– Если я с тобой соглашусь и прощу тебе слово «благодать», мы начнем спускаться прямо сейчас?

– Может быть, – улыбнулась я.

Джордан сделала большой глоток, потом еще один.

– Знаю, ты думаешь, что я стану тебя осуждать.

– Неправда, – ответила я. – Ты уже меня осудила.

– И каков приговор?

Я громко рассмеялась – пожалуй, слишком громко, чтобы мой смех мог показаться искренним. Джордан повернулась ко мне:

– Послушай, Энни…

– Неудачное начало, – перебила я. – Очень неудачное. За всю историю Вселенной еще никто не сообщил мне ничего хорошего после слов «Послушай, Энни». И что-то мне подсказывает, что ты не исключение.

– Я просто хотела сказать, что понимаю – правда понимаю. Тебя бросили, и ты в порыве чувств приняла необдуманное решение. Естественно, в обычных обстоятельствах ты бы ничего подобного не сделала.

Я наклонила голову в ее сторону:

– И по-твоему, это должно меня утешить?

– Я просто говорю, что твое поведение вполне естественно. Ты хотела начать новую жизнь, доказать, что оправилась быстрее Ника. Ну так обнови страничку на «Фейсбуке», сделай себе статус «Замужем», а рядом – дурацкое красное сердечко, чтобы все знали, что ты неодинока. Ты довольна. Ты счастлива… – Она выдержала паузу. – А потом возвращайся домой.

– Дело не в этом, – ответила я. – У меня и страницы-то на «Фейсбуке» нет.

– Тогда я вообще ничего не понимаю.

– Джордан, я знаю, что ты обо всем этом думаешь. – Я обвела рукой вокруг себя. – Но я правда счастлива. Конечно, к новой жизни привыкаешь не сразу – а как же иначе? Только не говори, что у вас с Саймоном все шло гладко с самого начала. Тоже ведь были трудности – с Сашей, с его бывшей женой…

– Были, но не такие.

– Я счастлива.

– Ты все время это повторяешь.

– Тогда что тебе не нравится?

Джордан посмотрела прямо на меня:

– Если ты счастлива, почему у тебя такой несчастный вид?

Я прикусила язык. И тут из глаз у меня хлынули слезы. Я сидела на вершине дурацкой горы со своей лучшей подругой и плакала – плакала о том, что потеряла работу, что на меня обрушилась чокнутая семейка Гриффина, а его высокохудожественная бывшая девушка меня ненавидит; о том, что мне приходится жить в чужом городе, который не может стать мне домом. А еще о том, что за всей этой свистопляской я утратила связь с Гриффином… и с самой собой.

– Я понимаю: скоро открытие ресторана. Но на меня столько всего навалилось, и я чувствую себя так…

– Как будто ты здесь чужая?

– Как будто я везде чужая.

Джордан с недоумением посмотрела на меня, но я не знала, как объяснить по-другому. Просто я начала осознавать, что в последнее время, да и вообще всю свою жизнь, я постоянно куда-то стремлюсь, не останавливаясь достаточно надолго, чтобы понять, что мне нужно для счастья. Понять, в чем разница между бесцельным движением и прибытием в некое место. И вот теперь я наконец остановилась, но смогу ли я удержать счастье и сохранить стабильность, даже если захочу?

– Меня мучает еще один вопрос, – сказала Джордан. – Не поможешь разобраться? Как может женщина, которая семь раз ходит в магазин, прежде чем купить кофейник, выйти замуж за мужчину, даже не зная его второго имени?

– У Гриффина нет второго имени.

– Ну, это ты так думаешь.

Я рассмеялась – на этот раз вполне искренне, – потом вытерла слезы и постаралась взять себя в руки.

– Ну уж в этом ты одна виновата, – сказала я. – Сама же велела мне стать своей противоположностью.

– Что-то я такого не помню.

Я обескураженно посмотрела на нее. Этот совет должен был спасти мне жизнь, на нем зиждилось все мое новое «я», а она даже не помнит, как мне его дала!

– Твой авторитет серьезно подорван, – заметила я.

– Еще один, последний вопрос. Ты его любишь?

Я не колебалась ни секунды:

– Да. Очень.

И это была правда. Может, я и начала новую жизнь, поддавшись минутному порыву, желая кому-то что-то доказать. Но я любила Гриффина, любила всем сердцем, и при мысли об этом мне сразу стало лучше.

Джордан надвинула шапку на глаза.

– Если это правда… если ты думаешь, что это правда… тебе будет нелегко услышать то, что я сейчас скажу. Ты должна его бросить.

– С ума сошла? Ты вообще меня слышала?

– А сама-то ты себя слышала? Энни, такая жизнь не по тебе. Не уживешься ты в этом захолустье. Тебе нужна свобода. Полная свобода.

– Кто сказал?

– Умные люди.

– Может, «умным людям» стоит провести в моей жизни больше десяти минут, прежде чем о ней судить? Может, «свобода» – это то же самое, что «нечего терять»[12]?

Джордан склонила голову набок:

– Мне послышалось или ты только что процитировала Дженис Джоплин?

– Может, и процитировала! – бросила я, повышая голос и начиная терять терпение.

В ответ Джордан заговорила спокойнее и тише, словно с сумасшедшей:

– Все еще можно исправить, если аннулировать брак. Хочешь, я это устрою?

Я мотнула головой, чувствуя, что закипаю.

– Поверить не могу, что ты такое говоришь!

– Тогда почему выходишь из себя? Если я не права хотя бы отчасти, зачем так горячиться?

– Нет, ты не права, – отрезала я, вставая. Я решила сбежать от нее прежде, чем мы обе зайдем слишком далеко и наговорим друг другу слов, о которых потом пожалеем.

– Ты куда? – спросила Джордан.

– Не хочу больше об этом. Я бы никогда не стала так отзываться о твоей жизни.

– Что поделаешь? Я – не ты. Я та еще стерва, по крайней мере временами, и это ни для кого не секрет. А еще не секрет, что я люблю тебя больше всех на свете. И не надо делать вид, будто сомневаешься. Я забочусь о тебе и о том, что хорошо для тебя, и мой брат тут совершенно ни при чем.

Я посмотрела прямо на нее:

– А, так он снова стал твоим братом?

Она спокойно выдержала мой взгляд:

– Это не имеет никакого значения, Энни. В любом случае я хочу для тебя того, чего ты сама хочешь.

Я обвела рукой вокруг себя, охватывая жестом всю беспредельную гору:

– Вот чего я хочу. Тебе не приходило в голову, что я нашла именно то, о чем всегда мечтала?

– Да? И давно ты об этом мечтаешь? Извини, конечно, но я не собираюсь просто сидеть и смотреть, как ты отказываешься от того, чего на самом деле хочешь, – любить, пока смерть не разлучит вас. Временное помешательство Ника еще не повод переезжать в захолустье вместе с мистером Кашеваром.

Я растерялась и не знала, с чего начать, но все-таки заставила себя начать хоть с чего-нибудь:

– Во-первых, это не захолустье. Тут недалеко университет штата, если ты не в курсе.

– А еще музей-ферма, если ты не в курсе.

Я развернулась и пошла прочь – по глубокому снегу, к тропе, которая уведет меня вниз, подальше от Джордан.

Я слышала, как она шла за мной, стараясь не отставать, а потом остановилась.

– Между прочим, с Перл у него все кончено! – крикнула Джордан мне вслед. – Вдруг тебе интересно. Все кончилось еще до того, как началось.

Я не обернулась – застыла на месте, но не обернулась.

Снова послышались шаги Джордан. Она подошла ближе и остановилась прямо у меня за спиной.

– Он сейчас в Лондоне – заканчивает съемки фильма. Пытается найти работу в Европе и не закиснуть окончательно. Говорит, что не может вернуться домой без тебя. Прямо жалко его.

Я по-прежнему стояла не двигаясь. Джордан понизила голос:

– Послушай, Ник осознал, какую совершил глупость. Но он не приедет и не попросит прощения, если я скажу, что ты счастлива. Но если я скажу, что ты несчастна…

Я быстро повернулась и метнула на нее испепеляющий взгляд:

– Даже не думай! Я не шучу, Джордан. Только этого мне еще не хватало!

– Тогда скажи, что тебе все равно. Скажи, что еще шесть месяцев назад ты готова была любить Ника до конца жизни, а теперь тебе все равно.

– Прошло больше шести месяцев.

– Прошу прощения – семь месяцев назад.

Я отвернулась и пошла дальше.

– Мне все равно, – сказала я.

– Может, повторишь, глядя мне в глаза? Думаю, получится более убедительно.

Я продолжала спускаться.

– Сейчас ты мне не особенно нравишься.

– Ничего, – крикнула Джордан мне вслед, – переживу.

21

На ночь Джордан не осталась, а поехала в Нью-Йорк, откуда надеялась улететь в Лос-Анджелес первым же утренним рейсом. Она сказала, что переночует в аэропорту, но я подозревала, что на самом деле у нее в планах провести пару дней в Нью-Йорке, Бостоне или еще где-нибудь – лишь бы не со мной в провинциальном Уильямсберге, – прежде чем вернуться в Калифорнию. Как бы там ни было, меня не покидало ощущение, будто Джордан все еще здесь – прямо в доме, в нашей с Гриффином спальне. Ее голос звучал у меня в ушах так громко, словно она стояла рядом со мной: «Ты не должна тут оставаться…»

Отчасти именно поэтому я пошла в ресторан к Гриффину. Мне казалось, это мудрое решение – побыть вдвоем, постараться снова сблизиться, помочь ему с бесконечными приготовлениями к открытию. Но в ушах у меня по-прежнему звучали слова Джордан… Как я не поняла, что самым мудрым решением было бы остаться дома?

Мы вместе украшали ресторан гирляндами белых искристых фонариков в виде цветов лотоса, оплетая ими крышу и фасад наподобие виноградных лоз.

– Поверить не могу, что до открытия всего неделя, – сказала я.

– Десять дней! – поправил Гриффин.

– Десять дней, – повторила я.

Я стояла на стремянке, а Гриффин светил мне фонарем, чтобы хоть немного рассеять темноту. Он расспрашивал о Джордан, и я, не желая рассказывать ему правду, резко сменила тему.

– И потом, это всего лишь предварительное открытие, – продолжил Гриффин.

– Неважно. Все равно большое событие. Ты же говорил, что это чуть ли не самая ответственная часть.

– Ты специально пытаешься меня запугать или у тебя это получается ненарочно?

Я рассмеялась:

– Может, тебе будет спокойнее, если мы все-таки определимся с названием? Есть у тебя идеи?

– Есть кое-какие наметки. Но даже если до следующей недели мы так ничего и не придумаем, все приглашенные и так знают, где мы находимся.

– Это большой плюс, – согласилась я.

Гриффин поднял ко мне лицо и улыбнулся:

– Жаль, что я не знал о приезде Джордан, – выкроил бы немного времени, чтобы с ней пообщаться.

Я отвернулась от Гриффина, от этой его улыбки и сосредоточилась на фонариках.

– Ну, это еще не конец света.

– Надеюсь, что нет, – усмехнулся Гриффин. – Но Джордан – твоя подруга, и я хотел бы с ней познакомиться.

Это было так искренне, так похоже на Гриффина, что в груди у меня что-то сжалось.

Наверное, это маленькое проявление доброты должно было сблизить нас, напомнить мне о том, что я знала о Гриффине, и заглушить слова Джордан. Но вопреки здравому смыслу в голове у меня вертелось одно: «Почему наша жизнь кажется не настолько счастливой, чтобы показать ее Джордан?»

– Не забывай, что Джордан – сестра Ника, – сказала я.

– Ну и что?

– Она на его стороне.

Гриффин бросил на меня взгляд, который я различила даже в тусклом свете фонаря.

– Что такое? – спросила я.

– Не знаю… Просто я думал, все это уже в прошлом.

И тут мне бы ответить: «Конечно, в прошлом!», но с языка у меня уже сорвалось другое, не столь позитивное замечание:

– Скажи об этом Джиа. Или своей матери.

– Энни…

– Ты не понимаешь, – проговорила я, опуская фонарики.

– Похоже, что так. Хотя вроде я тупостью не отличаюсь. Не гений, конечно, но все-таки. Обычно понималка у меня работает хорошо.

Гриффин пытался обратить все в шутку, отнестись к моим словам легко. Но я его не поддержала: я не хотела, чтобы все было легко. Я хотела, чтобы все было трудно – очень трудно.

Я спустилась со стремянки. Руки у меня дрожали. Гриффин хотел мне помочь, но я не позволила. Его прикосновение стало бы последней каплей и еще могло бы меня образумить.

Должно быть, Гриффин что-то почувствовал, потому что отступил назад, достал из ведра еще гроздь фонариков и заговорил:

– Я целый день думал о тебе. Вернее, о твоих фотографиях. И мне в голову пришла одна идея – возможно, дурацкая, а возможно, и гениальная… Ты еще не смотрела на них сегодня?

– Нет.

– Наверное, лучше поговорить, когда они будут у нас перед глазами, но вот о чем я подумал…

– А не рановато ли для гениальных идей, Гриффин? – перебила я. – Может, лучше приготовиться к тому, что ничего у меня с этими фотографиями не выйдет?

– Отличный настрой…

Я пожала плечами, как бы говоря: «Извини, на другой я сейчас не способна».

– Энни, ты талантливый фотограф, и у тебя все получится. У нас получится. Вместе мы обязательно что-нибудь придумаем.

«Вместе мы что-нибудь придумаем…» И тут мне вспомнились слова Джиа: «Гриффин умеет любить только женщин, у которых сломана жизнь».

– Послушай, не надо меня спасать, – бросила я.

Гриффин растерянно посмотрел на меня:

– А кто говорит, что тебя надо спасать?

– Никто, – ответила я и, прежде чем успела себя одернуть, добавила: – Джиа – вот кто. Она мне рассказала, что это твое любимое занятие.

– Джиа ошибается – возможно, по моей вине. – Гриффин пристыженно посмотрел на меня. – Я не хотел ее подвести, поэтому и оставался с ней слишком долго. Но я любил Джиа. И спасти я пытался не ее, а наши отношения, что далеко не одно и то же. Поэтому я и старался как мог, даже когда понял, что уже поздно и мы никогда не достигнем того, чего хотели.

Гриффин встретился со мной взглядом, и мне оставалось только признать, что его слова похожи на правду – по крайней мере, правду, как он сам ее понимает. Но легче мне от этого почему-то не стало.

– Я никогда не пытался никого спасать – ни Джиа, ни тем более тебя.

– Тогда что ты пытаешься сделать? Послушай, планы – это хорошо, но не лучше ли заранее смириться с тем, что фотография останется для меня просто хобби, а я так и не найду себе работу, если, конечно, не соглашусь писать для какого-нибудь «Вестника Захолустья».

Мой тон поставил Гриффина в тупик, и он окончательно перестал что-либо понимать.

– Энни, что тебе сказала Джордан?

– Ничего…

– Тогда почему ты упорно пытаешься со мной поссориться? Неужели тебе станет от этого легче?

Я пошла прочь, даже не остановившись, чтобы опустить фонарики обратно в ведро – маленькие, ни в чем не повинные фонарики, которые я по-прежнему сжимала в руках.

– Неправда. Я не пытаюсь поссориться.

– Тогда что ты делаешь?

– Иду домой.

И тут я поняла, в чем моя главная беда: я до сих пор не знаю, где он – мой дом.

22

Меня всегда поражало, сколько читателей задавало мне один и тот же вопрос: как прервать надоевшую поездку. Как прервать поездку, за которую – и они прекрасно об этом знали – денег им не вернут. Я никак не могла понять, почему они считают, будто ответ мне известен, а потом догадалась: на самом деле большинству читателей ответ не нужен. Они не собираются прерывать поездку – давно запланированную, долгожданную, желанную. Просто когда выбор сделан – любой выбор, даже приятный, – все равно хочется верить, что это еще не свершившийся факт и где-то есть черный ход, которым можно при случае воспользоваться.

Дома меня ждала записка от Эмили:

«Аннабель, я надеялась поговорить с вами до отъезда, но завтра утром у меня лекция, и мне нужно возвращаться в Манхэттен.

Еще увидимся?

Эмили».

Я положила записку обратно на стол, гадая, о чем это она хочет со мной поговорить. О том, что я не понимаю ее сына? Не знаю, что ему нужно для счастья? Обо всех тех вещах, о которых надо было подумать прежде, чем начинать совместную жизнь?

Еще я нашла на столе остатки ужина, которым Эмили кормила близнецов: зажаренные на решетке куриные палочки, сладкий картофель во фритюре, бананово-черничный молочный коктейль.

Я взяла пригоршню картошки и медленно потащилась наверх, совершенно измотанная двумя сегодняшними ссорами – и той, что навязала мне Джордан, и той, с Гриффином, которую я затеяла сама.

Проходя мимо комнаты близнецов, я с облегчением отметила, что дверь закрыта, а свет погашен. С еще большим облегчением я услышала доносящийся из ванной плеск воды и негромкое пение Джесси. Все это вместе означало, что остаток дня я проведу в одиночестве, а с душевными потрясениями на сегодня покончено.

Потом я открыла дверь в спальню и поняла, что насчет душевных потрясений ошибалась. И насчет остатков ужина тоже: они были не только на кухонном столе.

Они равномерно покрывали пол нашей комнаты: красные пятна кетчупа, рыжие кусочки картошки, яркие лужицы коктейля. Пол и мои фотографии… все мои фотографии…

– М-да, это не есть хорошо.

Не знаю, сколько продолжался мой ступор, прежде чем я услышала голос Джесси. Я обернулась: он стоял на пороге в джинсах и футболке с нарисованным из баллончика атомом. Волосы у него были мокрые после душа.

– Нет, – согласилась я.

– Наверное, сейчас не самый удачный момент, но долг велит тебе сообщить, что Сэмми, возможно, проглотил твое обручальное кольцо.

– Возможно?

– Я знаю об этом только от самого Сэмми, а он утверждает, что еще и кухонный стол проглотил.

Я взглянула на прикроватный столик: кольцо действительно пропало. Я подошла ближе, присмотрелась, не блеснет ли что-нибудь на ковре или между ножек стола. Но кольца нигде не было.

Со своей новой позиции я еще раз оглядела последствия катастрофы, которая, возможно, разрушила мое будущее: фотографии, негативы, измятые мотки пленки, зеленая коробка плавает в луже черничного коктейля.

– Помочь тебе тут убраться? – спросил Джесси.

– Лучше помоги мне убраться отсюда.

* * *

Мы сидели на крыльце, не обращая внимания на холод: я – на нижней ступеньке, Джесси – на верхней. На средней стояла бутылка бурбона. Пили, ощущая согревающее тепло алкоголя, смотрели в звездное небо и ждали, когда вернется Гриффин.

Мы так напились, что в конце концов я рассказала ему все: и о разрыве с Ником, и об увольнении, и обо всем этом сумасшедшем дне, начиная с Джиа и ее ужасной исповеди в туалете и заканчивая Джордан и мистером Кашеваром.

Видимо, рассказывала я хорошо, потому что Джесси прямо заходился от смеха, а шутка про мистера Кашевара понравилась ему настолько, что он заставил меня повторить ее дважды.

– Рада, что моя жизнь кажется тебе забавной.

– Уф… – выдохнул Джесси, утирая слезы и с трудом подавляя последний смешок. – Не то слово!

Я укоризненно покачала головой и напустила на себя обиженный вид, но не выдержала и тоже рассмеялась.

– А Джордан всегда такая стерва? – спросил Джесси.

– Эй! Вообще-то это не слишком справедливо.

– А по-моему, очень даже справедливо.

– Просто она за меня волнуется. Думает, что я кинулась в новую жизнь, как в омут.

– А даже если и так?

Я взяла бутылку и отхлебнула. Бурбон потек по горлу обжигающей струей.

– У меня в глазах троится, поэтому неудивительно, что я не совсем тебя понимаю, но… я не совсем тебя понимаю.

– Даже если Джордан права и ты действительно кинулась в этот так называемый омут, какая, в сущности, разница? Разве до этого тебе жилось лучше?

Я протянула ему бутылку:

– И это, по-твоему, должно меня утешить?

– Мое мнение: ты бы так и так угодила в омут, даже если бы осталась в Лос-Анджелесе на развалинах прошлой жизни. – Он немного помолчал. – Вопрос в том, как ты поступишь теперь: просто закроешь глаза на то, что узнала, или примешь какое-нибудь решение?

Эту его речь я тоже поняла не вполне, но в моем замутненном сознании неожиданно возник вопрос: а к кому он, собственно, обращается? Ко мне или к самому себе?

– Ты боишься, что она тебя не простит? – спросила я. – Когда все уляжется и вы оба успокоитесь. Ты боишься, что Шерил не сможет начать сначала?

Джесси сделал еще один большой глоток:

– Я боюсь не за Шерил.

– А за кого? За Джуд Флемминг?

– Да, за Джуд Флемминг. В конце концов, она пострадала больше всего.

– Почему?

– Понимаешь, мы с ней сошлись в очень тяжелый для меня момент – совершенно неподходящий для начала новых отношений. Мы с Шерил только что расстались, и…

– Подожди… Ты расстался с Шерил еще до Джуд?

– Ну да.

– Так дело было не в Джуд Флемминг?

– Нет. Джуд была уверена, что станет решением всех моих проблем. И, пожалуй, я мог бы стать решением ее проблем, если бы не одно «но»: я по-прежнему хочу быть с женой и никогда этого не скрывал. Вот только она до сих пор меня не слышит.

– Погоди, которая «она»?

– Угадай.

Я не нашла что на это ответить.

Джесси снова приложился к бутылке.

– А самое отвратительное в этой истории, что мы с Джуд занимались любовью всего один раз. Всего один раз, и она беременна! Прямо какая-то подростковая мыльная опера… только вот подростки староваты.

Я была в полном недоумении.

– А почему тогда ты расстался с Шерил?

– Я подарил ей на день рождения курс занятий по йоге. Частных занятий с Теодором. Просто «Теодор» – ни фамилии, ничего. Представляешь? Я думал, такое только Мадонна может себе позволить. Лучший инструктор по йоге в Бостоне, говорят. Я вечно не мог угодить Шерил с подарком, поэтому его и нанял. Хотя что-то мне подсказывало, что делать этого не надо.

– И?

– Скажем так: на этот раз я ей угодил.

Я вытаращила на него глаза:

– Шерил и Теодор?..

– Шерил и Теодор. Хотя, если ей верить, у них чисто духовные отношения. Ну и какие, спрашивается, у меня после этого шансы? Раз Шерил столько получает от Теодора без всякого секса, сколько же она недополучала от меня?

Мне невольно вспомнился Ник – Ник и его платоническая любовь к Перл. Действительно, какие могут быть шансы против того, чего еще не было? По-моему, никаких.

– Джесси, мне очень жаль.

Он запустил пальцы в волосы.

– Она сама не знает, чего хочет: вернулась ко мне, тут же снова ушла. Собиралась вернуться еще раз, а потом сказала, что не готова.

– И что, интересно, в такой ситуации значит «готова»?

Джесси пожал плечами:

– Шерил и я… мы вместе со второго курса. Она тоже училась в МТИ – на ботаника. Я даже вынес два отвратительных занятия на грядке, лишь бы побыть рядом с ней… Наверное, тяжело сохранить отношения, когда сохраняешь их так долго.

Я снова взяла бутылку и прижала горлышко к губам, не зная, что ответить. Мне хотелось потрепать его по плечу и сказать, что все будет хорошо, но я понятия не имела, так ли это, поэтому просто поставила бутылку на место и посмотрела вверх, на звезды.

– М-да, – протянула я, – умеешь ты заставить взглянуть на свои проблемы со стороны.

Его снова разобрал смех, и я засмеялась вместе с ним.

– Рад помочь, – проговорил Джесси. – Но я бы на твоем месте особо не зазнавался.

– Почему?

– Я-то знаю, чего хочу, просто еще не придумал, как этого добиться.

Меня подмывало спросить, чего же, собственно, он хочет: вернуться к Шерил? Помочь Джуд? Но прежде чем я успела открыть рот, Джесси продолжил:

– А вот тебе, Энни Адамс, до этого еще далеко.

Я хотела возразить, что отлично знаю, чего хочу: остаться с Гриффином и начать в Уильямсберге новую жизнь. Но в моей одурманенной бурбоном голове имя «Гриффин» почему-то превратилось в «Ник», и я сочла за лучшее промолчать.

– Ты вот о чем подумай, – снова заговорил Джесси, опять беря в руки бутылку. – Может, ты оказалась в этом положении не от отчаяния, а потому, что наконец-то начала осознавать, кто ты такая на самом деле?

Прежде чем я успела ответить, Джесси наклонил бутылку в мою сторону и сказал:

– Добро пожаловать в омут.

23

На следующее утро меня разбудил телефон. Звонил он так отчаянно, что было ясно: это далеко не первый звонок. Далеко не первая попытка со мной поговорить.

Голова кружилась от бурбона и бессонной ночи. Я потянулась к трубке, постепенно начиная осознавать, что происходит: я лежу в постели одна, белье на половине Гриффина даже не смято, а фотографии больше не разбросаны по полу.

Внезапно бурбон всколыхнулся у меня в желудке, грозя вылиться наружу не с того конца, и какое-то время я могла только лежать не шевелясь и ждать. Телефон, слава богу, затих. А потом зазвонил снова. Я не сумела сообразить, как заставить его замолчать по-другому, поэтому сняла трубку.

– Алло!

– Ты готова спеть для меня?

– Что?

– Думаю, подойдет песня Бетт Мидлер про невоспетого героя, который не дает твоим крыльям опуститься[13]. Впрочем, если тебе больше по вкусу девица, которая победила в «Американском идоле», можешь исполнить ее хит про звездный час[14].

Это был Питер. Питер, несравненный редактор и мой бывший начальник, перечислял попсовые песни, безбожно перевирая текст.

Я прикрыла глаза рукой, пытаясь унять головокружение.

– Питер, у меня так кружится голова, что я с трудом тебя слышу. Можно я перезвоню попозже?

– Ну уж нет! Я и так битых два часа пытаюсь до тебя дозвониться, чтобы сообщить отличную новость. – Он выдержал театральную паузу. – Твое увольнение отменяется!

Я убрала руку с лица:

– Что?

– В твое отсутствие произошел настоящий бунт. Ну, «бунт» – это, пожалуй, громко сказано, но главное, что тебя просят вернуться. Тебя и меня. Все благодаря небольшому бунту и кое-каким ловким махинациям с моей стороны. Несокрушимые Питер и Энни снова в седле!

– Просто поверить не могу!

– И не ты одна! Но слишком сильно не радуйся: «Сто открытий» по-прежнему пройденный этап, по крайней мере в их теперешнем виде. Калеб Второй хочет, чтобы колонка о путешествиях выходила в режиме реального времени и стала более интерактивной. В чем это будет выражаться, еще предстоит решить. Но как бы там ни было, одна перемена точно к лучшему: тебе повысили зарплату.

– Правда?

– Даже не спрашивай, как мне это удалось. Но на всякий случай имей в виду, что один провинциальный журнал под названием «Нэшнл джиографик» предлагал тебе возглавить свое африканское представительство.

– Угу…

– Любовь моя, подробности обсудим позже, а пока просто знай, что я выхлопотал для тебя контракт на три года, прибавку в размере тридцати трех процентов и полную медицинскую страховку. В обмен от тебя хотят большей вовлеченности: ты должна помочь газете упрочить присутствие на рынке путешествий, что бы это ни значило. Есть только одно маленькое «но»: у них мания контролировать каждый шаг подчиненного, поэтому придется переехать в Лондон. Жилье тебе предоставят, пока не акклиматизируешься. Все-таки в том, чтобы твою газету поглотила огромная корпорация, тоже есть свои плюсы.

– Подожди секунду… что значит «Лондон»?

– Любовь моя, если ты не знаешь, что значит «Лондон», я не уверен, что стоило так за тебя бороться.

Я молчала – а что еще мне оставалось?

– Я ведь живу в Массачусетсе, – сказала я наконец.

– Я знаю, что ты живешь в Массачусетсе, но «Беккет-Медиа» жаждет развивать свое европейское представительство. Даже меня собираются туда ненадолго отправить. У тебя был выбор: получить работу с предоставлением жилья в Лондоне или в Берлине. Мне показалось, что до Берлина ты еще не доросла.

– Большое спасибо.

– Ну, это же не навсегда. И потом, ты можешь ездить домой на выходные, правда?

– Из Лондона?!

– Значит, в отпуск. Или на праздники.

– Питер…

– Это уникальный шанс. Такой дается только раз в жизни.

– А как же «Время собирать камни и время разбрасывать камни»? Как же твоя речь о том, что я утратила интерес к колонке? Ты ведь сам сказал, что мне пора двигаться дальше!

– Да я готов был что угодно сказать, лишь бы тебя утешить! И вообще, это же Лондон! Ты обожаешь Лондон. А когда они поймут, какой ты бесценный кадр, мы потребуем перевести тебя обратно в Америку. Всего шесть месяцев, и ты снова в Фермтауне. Самое большее – девять.

– Питер…

– Фермберге?

– Не могу, Питер… сейчас не могу…

– Можешь.

Я покачала головой, словно он меня видит, а потом выпалила правду, чувствуя, как в желудке все переворачивается:

– Сейчас я могу только одно – положить трубку…

* * *

Через час я стояла на пороге ресторана. Я понятия не имела, как реагировать на звонок Питера, зато точно знала, что должна увидеться с Гриффином – загладить или хотя бы попытаться загладить свою вину и объяснить ему, что со мной происходит. И тогда, быть может, я и сама смогу в себе разобраться.

Но когда я вошла внутрь, меня снова охватило смятение: за недавно установленной стойкой, на одном из тщательно вытертых табуретов сидела Джиа – сидела, попивая кофе из высокой кружки и склоняясь к Гриффину. И оба они смеялись и выглядели совершенно счастливыми.

Я застыла на месте. Я застыла на месте, а они одновременно оглянулись на меня.

– Энни… – сказал Гриффин, а Джиа помахала мне рукой.

Я растерялась, не зная, что делать, и тоже вяло помахала. А потом развернулась и выбежала за дверь – слишком быстро, чтобы это показалось естественным.

Гриффин бросился следом, окликая меня по имени. Я всерьез решила не оборачиваться, но обернуться все-таки пришлось – прежде всего потому, что я свернула не на ту улицу и понятия не имела, куда направляюсь.

– Энни, постой… прошу тебя…

Он взял меня за локоть.

– Извини, – бросила я. – Не хотела вам мешать.

– Разве так она выглядела? – спросил Гриффин.

– Разве так это выглядело, – поправила я. – Ты ведь имел в виду «это»?

– А я что сказал?

– Ты сказал «она».

Не знаю почему, но «она» звучало в тысячу раз хуже. Возможно, потому, что в наши отношения опять оказался замешан кто-то посторонний.

– Энни, пожалуйста, послушай. Я вижу, к чему ты клонишь, но, прошу тебя, просто послушай меня. Джиа поссорилась со своим парнем и хотела поговорить со мной, посоветоваться. Вот и все.

– Посоветоваться с тобой? О своем новом парне?

Гриффин кивнул:

– Он не очень хорошо себя ведет.

«И он не единственный», – хотелось мне добавить.

– Гриффин, ты правда думаешь, что она должна обсуждать свою личную жизнь именно с тобой?

– Знаю, звучит глупо, но на самом деле это хорошо – хорошо, что мы разговариваем друг с другом. Для всех нас хорошо. Прошлое нужно оставлять в прошлом. Понимаешь, о чем я?

Я покачала головой, потому что не понимала, о чем он. Зато понимала другое: все у меня в сознании слилось воедино: прошлое и настоящее; Джиа и Ник, Гриффин и я; Джесси, Шерил и Джуд; «Сто открытий», фотографии и снова «Сто открытий». А ведь должны быть какие-то границы, разделяющие время, когда я не знала, что мне нужно, и время, когда знала; время, когда мне хотелось сбежать, и время, когда меня тянуло остаться.

– Может, вернемся в ресторан? – предложил Гриффин. – Здесь очень холодно.

Как бы в доказательство он плотно обхватил себя руками.

Я была все еще обижена, но, несмотря на это – а может, отчасти из-за этого, – все-таки сообщила ему о том, что сделала:

– Я разослала письма всем своим коллегам – ресторанным критикам и журналистам, которые пишут о стиле и об искусстве. Пригласила их приехать на предварительное открытие или в любое другое время. Вдруг тебе интересно.

– Конечно, интересно. Спасибо.

Я пошла прочь – на этот раз в нужном направлении.

– Куда ты? – крикнул мне вслед Гриффин.

Я не могла произнести ни слова, но он, казалось, прочел мои мысли, потому что нагнал меня и произнес:

– Я выбрал тебя, Энни, – в первый же день. И я знаю, что ты знаешь, хотя и делаешь вид, будто это не так. И еще я знаю, что ты тоже выбрала меня.

Я покачала головой, не желая признавать, что все так просто.

– Ты все время говоришь, будто прошлое осталось в прошлом. Но когда оно настолько переплетено с настоящим, это уже не прошлое, а что-то другое.

– Что это? – сухо спросил Гриффин. – Предлог, чтобы уйти?

– Как минимум повод окончить этот разговор, – сказала я, хотя и знала, что говорить такое не следует.

* * *

Той ночью, когда Гриффин вернулся домой, я притворилась, что сплю. Я лежала совершенно неподвижно, пока он ходил по комнате, раздевался и принимал душ, ложился рядом со мной и устраивался поудобнее.

Гриффин закрыл глаза рукой, не говоря ни слова.

Мне вспомнилась наша первая ночь, вернее, следующее утро. Тогда я тоже притворялась, что сплю, но Гриффин не изобразил, будто поверил, а сделал то, в чем я нуждалась больше всего на свете, – приблизился ко мне.

Может, теперь моя очередь?

Восемь дюймов. Нас разделяло всего восемь дюймов. Я совершила два кругосветных путешествия, три раза была в Дубае, четыре – в Гонконге. Я отыскала крошечный городок в Новой Зеландии, до которого можно добраться только на лодке, и то если знать, куда именно плыть.

Я умела отдаляться на огромные расстояния, но не знала, как преодолеть каких-то дурацких восемь дюймов и приблизиться к человеку, в котором нуждалась больше всего на свете.

Через несколько дней я сделала то, чего, казалось, не сделаю никогда: поехала в Амхерст, в библиотеку Массачусетского университета, и написала последнюю статью для колонки «Сто открытий». Я посвятила ее Лас-Вегасу – городу, о котором избегала писать все то время, что работала в газете, хотя он и находится недалеко от Лос-Анджелеса. Я отобрала несколько достопримечательностей, способных превратить Вегас в место, куда хочется сбежать от реальности. В список я включила живописный заповедник «Ред Рок Каньон» (рубрика «Открой глаза»), подземный корейский ресторан («Попробуй особый соус»), странную, но занятную общину на берегу озера («Выйди не в ту дверь») и частное казино в центре города – довольно далеко от Лас-Вегас-Стрип[15] («Вырвись за привычные рамки»). Казино это открывается только после полуночи, и в нем работает Эдвард, старейший дилер города, раздающий карты для игры в блек-джек вот уже семьдесят два года.

Ну а в последней рубрике, «Найди изюминку», я впервые поделилась с читателями чем-то личным. Я написала о часовне на границе города – маленькой часовне с оранжевыми ставнями. Пожалуй, это единственное место в шумном Лас-Вегасе, где можно устроить по-настоящему тихую свадьбу. Священник подарит вам по букету белых и зеленых цветов, угостит шампанским со вкусом малины и даст немного побыть вдвоем – и до и после церемонии.

Но ничего подобного я рассказывать не стала, а просто набрала: «Здесь я вышла замуж».

Я нажала на «Отправить» и быстро вышла из библиотеки. Вернее, хотела выйти, но у самых дверей заметила объявление о том, что сегодня вечером в студенческой столовой показывают кино. И название фильма: «Римские каникулы».

Не могу объяснить, почему я пошла туда, почему захотела снова окунуться в этот фильм и найти в нем утешение. Может, потому, что чувствовала себя опустошенной и усталой. А может, потому, что каким-то чутьем угадала: наступает последний момент, когда потерянное и обретенное находятся в неустойчивом равновесии, а оба исхода одинаково вероятны.

Я пришла в столовую где-то к середине фильма, но еще успела увидеть, как Джо Брэдли и принцесса Анна сидят у бесподобной Испанской лестницы и он убеждает ее выйти за привычные рамки и сделать все то, о чем она всегда мечтала: прогуляться по великолепным улицам и кафе Рима, покататься на мотоцикле и сходить на танцы, найти волшебную стену, у которой исполняются желания, – покориться, хотя бы раз в жизни, зову собственного сердца.

Я еще успела увидеть, как после всех приключений Анна сидит в машине Брэдли, такая живая, ослепительная, полная решимости, и прощается со своей первой и единственной любовью:

«Теперь я должна с вами проститься. Я дойду до угла и поверну, а вы останетесь в машине и уедете. Обещайте, что не будете смотреть, как я ухожу. Просто уезжайте. Покиньте меня, как я вас покидаю».

Я еще успела увидеть все это и досидела до самого конца, наслаждаясь каждым мгновением.

А через два дня за мной приехал Ник.

Часть 3
И они жили долго и счастливо… попытка номер два

Теперь ты можешь, ведь никто не запрещает,

Переписать все с чистого листа.

Джейн Хиршфильд

25

Утром того дня, на который Гриффин назначил открытие ресторана, я решила, что все сводится к следующему: я должна вспомнить. Прежде чем открыть глаза, я должна вспомнить пять деталей обстановки. Пять – хорошее число. Пять – это несколько. Пять – это много. Я должна доказать себе, что, просыпаясь в чужом доме – если точнее, в доме своего мужа, – в комнате, в которой мне предстоит теперь жить, я помню – нет, я твердо знаю – хотя бы несколько деталей ее обстановки. Храню их в памяти. Где-то внутри. Тогда, наверное, это и мой дом тоже. Тогда можно решать, что делать дальше.

Первое. Напротив кровати висит красивая черно-белая фотография почти во всю стену – боковой фасад театра «Стрэнд» в Кейпорте. Ее сделала Эмили, а Гриффин увеличил и вставил в рамку. Тем летом их семья отдыхала на берегу моря в Нью-Джерси. Гриффин был еще ребенком, но до сих пор помнит, как стоял рядом с матерью, пока она снимала театр. Этот момент запомнился ему потому, что за весь день им с Джесси впервые не пришлось позировать перед фотоаппаратом. Удивительно похожую фотографию я видела в окне художественной галереи в Венисе. Она поразила меня еще тогда, но я не вошла внутрь, чтобы рассмотреть ее поближе. А может, я только потом придумала, будто увидела в ней нечто необычное – нечто, связывавшее нас с Гриффином еще до того, как мы познакомились.

Второе. Двустворчатые стеклянные двери во всю левую стену, ведущие на балкон. Моя любимая часть спальни. Сердце дома. Секрет его очарования. Гриффин поставил на балконе плетеное кресло-качалку, и мне нравилось сидеть в нем и смотреть на задний двор, лес и реку. Делала я это, правда, всего два раза.

Третье. В углу комнаты стоит железный письменный стол, похожий на наклонный стол художника, только с узким выдвижным ящиком. На ящике – маленькая золотистая ручка. Я думала, она его открывает, но ошибалась. Когда я повернула ручку, она отвалилась. Я спрятала ее в шкафу среди носков – замела следы преступления – и до сих пор не рассказала Гриффину. До сих пор не рассказала Гриффину и об этом тоже.

Четвертое. Стены покрашены в светло-голубой цвет. Не бирюзовый, не лазурный, а более мягкий. Нежно-голубые стены и коричневые шторы – приятное сочетание, притягивающее взгляд к небу, вернее, к потолку, на котором по-прежнему красуются великолепные узоры Джиа – прямо у меня над головой.

Я выдохлась. На четырех я выдохлась. Мне казалось, что по бокам от кровати стоят две железные тумбочки, наклонные, как и письменный стол, но я ошибалась. Открыв глаза, я увидела, что тумбочка только одна – с моей стороны. Та самая, поглотившая мое обручальное кольцо. Со стороны Гриффина был маленький столик, на котором лежало его кольцо, в целости и сохранности.

Итак, четыре. А четыре – это лучше, чем три. Не пять, конечно, но и не три. Почему тогда сердце бьется так громко и сильно, что больно в груди? Почему мне страшно? И почему меня преследует один и тот же вопрос, как ни стараюсь я его отогнать: «Как можно здесь оставаться?»

В спальне был еще один предмет, который я знала, но он принадлежал мне. Мой чемодан, до сих пор не распакованный и готовый в любую минуту покинуть этот дом вместе со мной.

И в то самое мгновение, как я смотрела на чемодан, Гриффин обнял меня. Его рука была удивительно тяжелой – неужели у многих мужчин настолько тяжелые руки? По крайней мере, не у Ника – это уж точно. Не помню, чтобы меня когда-нибудь обнимала такая тяжелая рука – такая крепкая, надежная, готовая защитить. Вдоль этой руки тянулась длинная вена – не прямо, а в виде ломаной линии, словно график, изображающий колебания цен на акции или температуры в Северной Дакоте за последние пять лет. А если ее перевернуть, станет видна половина татуировки. Половина якоря. Половина его истории, которая стала теперь и моей.

Руку Гриффина я, по крайней мере, знала наизусть.

26

Гриффин считал, что все сводится к музыке. Успех предварительного открытия, объявил он, полностью зависит от девяти составленных им сборников, на которых сочетались песни с таких непохожих альбомов, как Astral Weeks, Boxer, 18 Tracks, In the Aeroplane over the Sea, The Blue Album, End of Amnesia, I’m Your Man. Именно под эту музыку Гриффин будет готовить свои блюда, а гости – их пробовать.

Мы потратили уйму времени на то, чтобы расположить треки в нужном порядке: под какую песню лучше подать амюз-буш – поджаренные на гриле фиги, фаршированные сыром с голубой плесенью? Don’t Think Twice, It’s All Right? Или Cyprus Avenue? В итоге, когда пришла пора открываться, я, в туфлях на высоченном каблуке и с липнущими к голове мокрыми волосами, все еще бегала по ресторану и распечатывала меню, стараясь не обращать внимания ни на голые стены, ни на незажженный камин, ни на пустую вывеску.

В одном Гриффин оказался прав: отсутствие названия не помешало гостям нас отыскать. Все в городе знали, куда ехать. И в шести соседних городах тоже, судя по толпе, которая собралась у входа всего через пять минут после открытия, когда внутри уже не осталось ни одного свободного стула.

Даже стоять было практически негде. Знакомые и знакомые знакомых, не сумевшие зарезервировать столик на пять тридцать, семь тридцать или девять тридцать, с озабоченным видом толпились у стойки в надежде, что за одним из общих столов освободится место или в дверь войдет какой-нибудь более везучий приятель и к нему можно будет присоединиться. Джесси, который вызвался разливать напитки, еще не пришел, и одинокий бармен с наплывом гостей явно не справлялся.

От меня толку было мало. В роли хозяйки я выступала впервые в жизни – этим и объясняется опрометчивое решение надеть туфли на самом высоком каблуке – и вместо того, чтобы отправить гостей по домам, любезно предложив зарезервировать им столик на другой день, я раздавала невыполнимые обещания: «Подождите, пожалуйста, еще полчасика. Подождите, пока я не придумаю, куда вас посадить».

Голод и раздражение гостей росли с каждой минутой, и в конце концов я ускользнула от них на кухню, по-прежнему сжимая в руке стопку меню.

– Почему они не расходятся по домам? – спросила я у Гриффина, украдкой разглядывая в маленькое окошко недовольные лица гостей. – Разве они не понимают, что мне сейчас не до них?

Будь на месте Гриффина кто-нибудь другой, он бы ответил: «А ты не думаешь, что мне стоит задать тебе тот же вопрос?»

Но Гриффин только рассмеялся, легко и непринужденно, продолжая раскладывать по тарелкам теплый персиковый салат, а затем подошел к столу, где два его помощника, Никки и Доминик, готовили вкуснейшего лаврака с травами и сладким бальзамическим соусом его собственного приготовления.

– Не расстраивайся, – сказал Гриффин. – Сходи лучше в винный сарай за бутылочкой просекко. Поищи «Адами» – хорошее вино.

– «Адами»… – повторила я, и тут меня осенило: – И налить по бокалу каждому, кто согласится ждать до победного конца?

– Вообще-то я собирался сказать: «И налей бокал себе», но можно и так.

Я поцеловала его в щеку и с трудом открыла заднюю дверь, которую так и норовил захлопнуть ветер.

– Ты гений! – сказала я. – И настоящий профи!

– Только осторожнее! – крикнул мне вслед Гриффин. – Мы еще не провели в сарай освещение.

– Все под контролем. Скоро вернусь!

– Буду ждать, – отозвался он.

Я напрямик пошла к маленькому деревянному сараю. Стоял мороз, и я поплотнее обхватила себя руками. Но даже холод не помешал мне заметить великолепное ночное небо, на котором сияла зимняя луна и какие-то необычайные звезды. Еще никогда я не видела таких немыслимо ярких звезд, и мне невольно подумалось, что это добрый знак.

Я сняла висячий замок и вошла в сарай, освещенный только проникающим с улицы лунным светом. «Адами», – произнесла я вслух, напоминая себе, что ищу среди многочисленных темных бутылок. Часть из них все еще была упакована в ящики, большинство же расставлено по полкам и готово к употреблению.

Краем глаза я заметила на нижней полке шеренгу ярко-зеленых бутылок с оранжевыми этикетками – целый ряд «Адами».

Я наклонилась и достала две бутылки, изучив для верности надпись на этикетке. И тут прямо у меня за спиной раздался его голос:

– Привет, Адамс!..

Голос Ника. Говорит мне «привет». Без малейшего предупреждения. Я знала, что не ошиблась, и знала, что этого не может быть.

Я резко развернулась – так резко, что выронила обе бутылки. Во все стороны полетело зеленое стекло, и холодная пенистая жидкость залила несуразно массивные ботинки Ника и мои несуразно легкие туфли с открытым носком.

Я тут же присела и принялась собирать острые зеленые осколки и вытирать пузырящееся вино – вместо «Привет!», вместо «Что ты тут делаешь?».

Ник тоже опустился на пол, прямо напротив меня, так что наши колени почти соприкасались.

– Не порежься, – сказал он.

Пропустив его слова мимо ушей, я продолжала собирать осколки. А что? Вполне логичное поведение: если я порежу палец, он сразу поймет, кто у нас главный.

– Может, сходить за перчатками? – спросил Ник. – Стекло все-таки…

– Не надо. И так справлюсь.

Первые слова, которые я ему сказала… Как будто с нашего последнего разговора не прошло – а сколько же действительно прошло?.. Первые слова по другую сторону нашего разрыва. По другую сторону моего замужества.

Ник только кивнул:

– Как скажешь. – И тоже принялся собирать осколки покрупнее. Потом он нашел горлышко одной из бутылок с приклеенной к нему оранжевой этикеткой и протянул мне, словно подарок.

Только тут я посмотрела на него – сначала на горлышко бутылки, потом на него. На Нике была дурацкая футболка с Бэтменом, а поверх нее – голубая рубашка с воротником на пуговицах. И еще он снова носил очки в проволочной оправе, как будто никогда с ними не расставался. Небритый, сосредоточенный, Ник опять стал самим собой, то есть, с моей точки зрения, выглядел идеально.

– Я думала, ты в Лондоне.

– Я там и был… – Ник поправил на носу очки. – В смысле, я там и есть.

– Тогда что ты тут делаешь?

– Случайно оказался неподалеку.

Тон у Ника был шутливый, но глаза за стеклами очков глядели устало и печально.

И мы по-прежнему сидели на полу. Мы сидели на полу и смотрели прямо друг на друга.

Я отодвинулась от него.

– Послушай, мне жаль, что ты ехал так далеко. Мне правда жаль. Но я должна вернуться в ресторан. А ты должен уйти. Немедленно.

Я хотела подняться на ноги, но Ник взял меня за руку – осторожно, словно имел на это право, – и я осталась стоять на коленях.

– Подожди, – попросил он. – Я же приехал издалека.

Я покачала головой:

– Никто тебя не просил.

– Хорошо. Но ты можешь подождать еще секунду?

– Зачем?

Я знала зачем. Даже спустя столько времени я знала. Мы словно вернулись в прошлое и могли начать с того же места, на котором остановились. На то и рассчитывал Ник. Любовь, надеялся он, выполнит свою всегдашнюю угрозу и напомнит, что время над ней не властно. Как будто в этом вся ее суть!..

Потом Ник сможет задать мне любые вопросы. Потом мы будем ссориться, говорить и, наверное, так ни до чего и не договоримся. Потом мы разберемся, были ли подробности всего того, что произошло после нашего разрыва, лишь незначительными подробностями. Но если сейчас Ник удержит меня рядом с собой, дотрагиваясь до моей руки, почти касаясь губами моих губ, если он меня поцелует, может оказаться, что это по-прежнему что-то значит – возможно, даже все.

Я была готова встать, готова отстраниться, но еще не совершила первого движения. Я по-прежнему стояла на коленях. Потому что всегда есть момент между секундой, когда ты только собираешься что-то сделать, и секундой, когда ты уже передумал.

И в этот самый момент вошел мой муж.

27

Гриффин стоял на пороге с фонарем в руке и не отрываясь смотрел на Ника. Мы оба вскочили на ноги, почти одновременно – худшее, что можно было сделать.

– Гриффин… – пробормотала я.

– Добрый вечер! – сказал он.

Но смотрел Гриффин по-прежнему не на меня, а на человека, которому явно не место в его сарае для вина, тем более без приглашения.

Я почувствовала, что надо срочно спасать положение. «Все не так, как ты думаешь», – хотелось мне сказать. Но все было именно так и никак иначе: я сижу на полу винного сарая с человеком, с которым не должна сидеть нигде, не только на полу винного сарая, между нами валяются две разбитые бутылки, а его губы вот-вот коснутся моих губ…

И потом, подобные слова слишком часто произносят в плохих телешоу и второсортных фильмах. Не так давно я слышала их от самого Гриффина, когда они с Джиа беседовали за чашкой кофе, разделенные широкой громоздкой стойкой. Мне хотелось напомнить ему об этом, словно тогда мы бы оказались квиты. Но время было совершенно неподходящее, поэтому я призвала на помощь всю свою находчивость, чтобы придумать достойную реплику.

– Что ты тут делаешь? Лаврак же остынет!

Находчивость явно меня подвела.

Гриффин протянул мне фонарь.

– Я подумал, тебе здесь темно, – сказал он и впервые встретился со мной взглядом. О, лучше бы он этого не делал…

– Спасибо, здесь и правда темно. Я уронила бутылку «Адами». – Как бы в доказательство я включила фонарь и посветила на усыпанный осколками пол. – Вернее, целых две. Ну, хотя бы не три…

И почему никто не зажал мне рот?!

– А вы, видимо, Ник? – спокойно – пожалуй, даже слишком спокойно – спросил Гриффин и протянул ему руку.

– Приятно познакомиться, – ответил Ник.

И они обменялись рукопожатием. На секунду мне почудилось, что сейчас кто-нибудь кого-нибудь ударит. Но Гриффин и Ник разжали руки, и никто никого не ударил. Естественно, никто никого не ударил – в конце концов, мы же взрослые люди!

– Извините, что явился без приглашения, еще и в такой ответственный день, – сказал Ник. – Я не знал, что сегодня открывается ресторан. Вернее, не знал, пока самолет не приземлился и таксист не высадил меня у вашего дома.

– А вы к нам откуда?

«Из Лондона» прозвучало бы ужасно – просто хуже некуда! Наверное, поэтому Ник ответил уклончиво:

– Мне нужно в Нью-Йорк. По работе.

Я почувствовала на себе взгляд Ника, но не обернулась: я была слишком поглощена тем, что смотрела то в пол, то на Гриффина – то на Гриффина, то в пол. А сам Гриффин смотрел на Ника – только на Ника. Все это напоминало детскую игру «Бег вокруг стульев».

– Нет, вы только представьте!

Мы все как один обернулись: на пороге сарая, где уже становилось довольно тесно, стоял Джесси с огромным пакетом кукурузных чипсов «Фритос» в руках. Почему он жевал кукурузные чипсы на банкете в ресторане собственного брата, было выше моего понимания.

– Шерил беременна, – объявил Джесси.

– Что?! – воскликнула я и направила фонарь на Джесси – прямо ему в лицо.

– Выключи эту штуку! – взмолился он, прикрывая глаза рукой. – У меня и без того проблем хоть отбавляй!

«У нас у всех проблем хоть отбавляй», – подумала я, заметив краем глаза ошарашенное лицо Ника.

Я погасила бесполезный фонарь и положила на полку от греха подальше – вдруг мне опять захочется его включить.

А Джесси тем временем продолжал:

– До сих пор поверить не могу! Нет, серьезно, представляете себе такое? Звонит она сегодня вечером… Заметьте, это наш первый разговор за несколько недель. Обычно-то Шерил сразу требует к телефону детей. Ну, я говорю: «Привет, женушка!» А она: «Я не поболтать звоню, придурок! Я беременна!» Как будто это я виноват… хотя в каком-то смысле, наверное, виноват… – Он замолчал, только тут заметив Ника. – А это еще кто?

– Джесси, – сказал Гриффин и потрепал его по спине, – пойдем в ресторан и там поговорим.

– Не хочу я никуда идти! – заартачился Джесси. – Давай поговорим здесь, поближе к выпивке!

– Ну, ты как хочешь, а у меня полный ресторан голодных людей. Так что извините, вынужден вас покинуть…

И с этими словами он развернулся и ушел.

– Гриффин!.. – окликнула я.

Наверное, надо было его догнать. Но я не могла пошевелиться – просто стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце обрывается и катится куда-то в желудок.

– Что с ним такое? – спросил Джесси. – Это же у меня будет ребенок… вернее, целых два.

Даже в темноте было заметно, что вид у Джесси несколько ошалелый.

– Энни, мне очень жаль, что все так вышло, – сказал Ник. – Я сейчас уйду. Но можно сначала поговорить с тобой наедине?

– Нет, – твердо ответила я.

Ник посмотрел на меня и кивнул – понял, что я не передумаю.

– Хорошо. Тогда я пойду.

На том бы все и кончилось – по крайней мере, на этот раз, – если бы не Джесси.

– Погодите… а вы, собственно, кто? – спросил он.

Ник как раз проходил мимо Джесси. Еще чуть-чуть, и он бы ушел совсем…

– Он уже уходит, – вмешалась я.

Но Ник обернулся и представился:

– Ник Кэмпбелл, старый приятель Энни.

Джесси кивнул и уже хотел повернуться ко мне, как вдруг застыл, вытаращив глаза.

– Подождите… Ник? В смысле, ее бывший?

Но прежде чем Ник успел ответить, прежде чем я смогла вмешаться, Джесси бросил упаковку чипсов на пол и наотмашь заехал ему в челюсть. Что-то хрустнуло, Ник отлетел назад и грохнулся на пол.

Я инстинктивно наклонилась и взяла его за плечи:

– С тобой все в порядке?

Он кивнул, пытаясь пошевелить окровавленной челюстью:

– Да, все хорошо… наверное, я это заслужил.

Я воззрилась на Джесси:

– Ты что, рехнулся? Ну и чего ты хотел этим добиться? Мы же взрослые люди, в конце-то концов!

– Он ведь сам сказал, что заслужил, – заметил Джесси.

– Какая, на фиг, разница! Мы же взрослые люди! – повторила я, повышая голос и теряя самообладание.

В ответ Джесси только пожал плечами, поднял свои чипсы и ушел. А я осталась практически в том же положении, с которого все началось, – наедине с Ником и снова на коленях.

28

– Интересно, о чем ты думал, когда приехал сюда?

Мы находились в вестибюле отеля «Нортгемптон» – это было ближайшее место, где я могла оставить Ника в таком состоянии. Он сидел передо мной на столе, одной рукой держась за шею, чтобы не потерять равновесие, в другой сжимая стакан шотландского виски – тоже, в каком-то смысле, чтобы не потерять равновесие, а я вытирала кровь с его распухшей губы старинным, украшенным вензелем полотенцем.

– Я же сказал, что мне очень жаль. И мне правда жаль.

– Прекрасно. – Я сделала шаг назад и внимательно изучила результат своих трудов. – Только это не ответ на мой вопрос.

Ник растерянно посмотрел на меня:

– А что ты спросила?

– Хватит, Ник.

Я выбросила полотенце в плетеную корзину и опустилась в потертое кресло, скрестив на груди руки. Не хотелось даже думать о том, что открытие ресторана для Гриффина испорчено. Подобное простить невозможно. Но такова была неопровержимая истина, а я сидела в одной комнате с тем самым человеком, который это сделал.

– Теперь уже ничего не исправить, – сказала я. – Ты сделал свой выбор, я – свой.

– Знаю, – ответил Ник.

– Судя по всему, не знаешь. Иначе мы бы здесь не сидели.

Если честно, главный вопрос заключался не в том, что тут делает Ник. Сама-то я что тут делала? В вестибюле отеля, в нескольких милях от мужа? Почему я не пошла обратно в ресторан?

Вообще-то я так и сделала, вернее, попыталась. Но Гриффин быстро передвигался по кухне, явно стараясь выкинуть из головы то, что сейчас произошло. Он не остановился, даже когда увидел меня, – только бросил на ходу: «Поговорим потом». Казалось, гуманнее всего уйти и вернуть ему этот вечер или, по крайней мере, оставшуюся его часть.

И поэтому я пришла сюда, уверенная, что Нику нужна сейчас дружеская рука. И еще я надеялась получить ответы на свои вопросы – окончательные ответы, после которых смогу закрыть за ним дверь. Как будто они существуют – окончательные ответы и закрытые двери.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – попросил он. – Хотя бы несколько минут.

Кровь закапала всю футболку и джинсы Ника. Вид у него был такой жалкий, что дольше сердиться я не могла.

– О чем, например? – спросила я уже мягче.

– О чем угодно.

Ник поднял стакан с виски и прижал его к распухшему подбородку.

Внезапно я почувствовала, что больше не могу с ним воевать. Тем более он все равно уже проиграл, пусть и по собственной вине.

Я сделала глубокий вдох:

– Как поживает моя собака?

– Хорошо. Очень хорошо.

– Правда?

Ник достал из кармана мобильник.

– Я привез с собой ее фотографии. Хочешь посмотреть?

Я кивнула. Я правда хотела посмотреть. В ту минуту это было единственное желание, в котором я не сомневалась.

Ник бросил мне телефон, я поймала его и начала листать фотографии. Сердце сразу забилось быстрее, когда я увидела, как Мила спит на подоконнике в квартире у Ника, гуляет в парке – в Баттерси, скорее всего, – заигрывает с кошкой у щита с надписью «Вокзал Виктория» – да-да, именно с кошкой. Похоже, моя девочка тоже не знала, как можно себя вести, а как нет.

– Мисс Мила… – произнесла я, качая головой. – Кто бы мог подумать, что она такая европейка?

– Удивительно, правда? – отозвался Ник. – Зато совсем не удивительно, что она ужасно по тебе скучает.

– Я по ней тоже. И показывать мне ее фотографии – удар ниже пояса.

– Ты же сама попросила!

Он был прав. Я сама попросила. Мне хотелось узнать обо всем, что происходит с Милой. Если честно, мне хотелось узнать побольше и о самом Нике. Он тем временем прихлебывал виски и, судя по взгляду, пытался решить, достаточно ли знает о моей жизни, чтобы сказать то, ради чего приехал.

– Я, кстати, живу не в Баттерси, а в Пимлико.

Я подняла на него взгляд:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Как-то странно было бы жить в доме, который ты для нас выбрала, без тебя…

Я кивнула и снова посмотрела на фотографию Милы, чтобы не встречаться с Ником глазами. Затем, по-прежнему не глядя на него, я бросила ему телефон. Хочется верить, что именно поэтому он не долетел, а шлепнулся Нику под ноги. Мы оба уставились на валяющийся на полу мобильник, но никто из нас не пошевелился, чтобы его поднять.

Ник сделал еще один глоток.

– Я тут подумал… Пока я жил один в этом доме… чужом доме… меня постоянно мучила одна мысль: сколько же времени мы проводим, пытаясь слушать друг друга. Мы страшно гордимся, что так старательно слушаем, и можем упустить самое главное – то, о чем любимый человек боится нам сказать.

Я подтянула колени к груди и обхватила их руками.

– Ну и? – спросила я. – О чем же я боялась тебе сказать?

Вместо ответа Ник опустил руку в карман – медленно, неуверенно, – достал оттуда какой-то предмет, посмотрел на него и бросил мне.

Маленькая красная коробочка. Не бархатная, но все же коробочка для кольца. Я открыла ее и увидела кольцо с бриллиантом. Оно было очаровательно и словно принадлежало той же эпохе, что и обветшалый вестибюль.

Я достала его большим и указательным пальцем и подняла глаза на Ника:

– Я не понимаю…

Я по-прежнему держала кольцо двумя пальцами и по-прежнему не была уверена, что происходит.

– Я приехал, чтобы сделать предложение.

– Кому?

– Тебе.

Я смотрела на кольцо, очаровательное старомодное кольцо, онемев от удивления.

– Но… я же замужем.

– Знаю.

Я опять подняла глаза на Ника:

– Ты дождался, пока я выйду замуж, чтобы сделать мне предложение?

Он хотел что-то ответить, но я его перебила:

– Ты вообще в своем уме?

– Просто посмотри…

Ник указал на кольцо: на внутренней стороне была та же надпись, что и на медальоне, который он подарил мне в той, другой жизни – нашей жизни: «Тебе, навсегда».

– Это бред, – сказала я и встала, собираясь уйти. И почему на то, чтобы выбраться из этого ужасного вестибюля, требовалось так много времени?

– Послушай, Энни, я знаю, что между нами все страшно запутано. И знаю, что это во многом моя вина.

Ник тоже поднялся с места и теперь стоял, преграждая мне путь.

– Но я хочу, чтобы ты знала: у нас с Перл ничего не было. Она тут вообще ни при чем. Я влюбился не в нее, а в свое представление о ней, в свое представление о другой жизни… более простой, более стабильной… в свое представление о том, чего я должен хотеть. Но на самом-то деле я хочу чего-то другого, если ты понимаешь, что я пытаюсь сказать.

– Не особо.

Ник посмотрел на меня. С одной стороны, я ждала пояснений, а с другой – прекрасно знала, что он имеет в виду. А он знал, что я знаю. Ник пытался сказать мне, что ничего не изменилось. Но есть черта, после которой вернуться уже невозможно. Разве он не оставался за этой чертой слишком долго?

– Мы с тобой хотим одного и того же, Адамс. Вся наша жизнь и карьера построена на этом. И мы еще можем вернуть то, что у нас было. У меня запланировано два проекта в Европе, а в конце года, похоже, я буду снимать в Бразилии новый фильм. Мы сможем вместе путешествовать по миру. – Ник улыбнулся. – Зря я осуждал тебя за то, что ты хочешь свободы. Потому что сам я хочу того же – свободы вместе с тобой.

Я не знала, смогу ли объяснить ему, что больше не хочу свободы, а хочу чего-то более надежного, не урывками. Чего-то более непрерывного, прочного, способного расти. Но почему тогда что-то во мне рвалось прочь из Уильямсберга с тех пор, как я сюда приехала?

– Мне пора, – проговорила я.

– Я знаю, о чем ты боялась мне сказать, – не слушая, продолжал Ник. – Возможно, сама ты не помнишь, но в тот день, когда я ушел, ты не особенно удивилась. Ты в какой-то степени этого ожидала.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что успех фильма и три с половиной минуты славы просто ненадолго вскружили мне голову. Я начал сомневаться, такой ли жизни я хочу. Мне ужасно жаль, что в итоге пострадала именно ты. Думаю, ты это знаешь. Теперь я и сам это знаю и могу исправить то, что пугает тебя больше всего.

– А именно?

– Ты можешь на меня рассчитывать. Я всегда буду рядом.

Я потрясенно взглянула на него.

– Возможно, иногда я буду ошибаться и делать глупости, но если ты дашь мне шанс, я обязательно все исправлю…

Что-то внутри у меня лопнуло, и я почувствовала: надо срочно отсюда уходить. И не потому, что меня захлестнула волна ярости, боли и возмущения, а потому, что в глубине души я испытывала нечто совершенно иное.

– Мне нужно идти, – проговорила я и протиснулась мимо Ника.

Как только я осталась одна и нас разделила тяжелая старая дверь, мне сразу полегчало. Я вдохнула, выдохнула и пошла прочь.

Но, сделав несколько шагов, я почувствовала, что в руке у меня что-то есть – кольцо, я по-прежнему сжимала в кулаке кольцо.

И я снова болезненно вдохнула, потому что мне пришлось вернуться в вестибюль, где, неподвижный и потерянный, стоял окровавленный Бэтмен – на том самом месте, на котором я его оставила.

Я не сказала: «Возьми. Это твое». Я вообще ничего не сказала – просто положила кольцо на пол, рядом с телефоном, не осмелившись еще раз дотронуться до руки Ника.

И на этот раз, выйдя из вестибюля, я побежала.

29

Домой я вернулась около трех ночи, неся в руках два мокрых коричневых пакета. Гриффин все еще не спал. Он сидел на кухне, приходя в себя после тяжелого вечера, а на столе перед ним лежала раскрытая книга и стояла большая кружка кофе. Вторая порция кофе варилась на плите.

– Привет, – сказала я.

– Привет, – ответил Гриффин.

Он посмотрел на пакеты, потом снова на меня. Вид у него был скорее усталый, чем сердитый – очень усталый и зловеще спокойный, – и от этого вопрос, с чего же начать, сразу сделался еще труднее.

Я прошла в кухню, поставила пакеты на стол и нерешительно присела напротив.

– Когда ты вернулся домой? – спросила я.

Гриффин взял одной рукой кружку и поднес ее ко рту.

– Недавно. Мы решили устроить полуночный ужин для тех, кто мужественно продержался до конца.

– И что вы приготовили?

По взгляду Гриффина я видела, что ему не хочется отвечать. Что из всех возможных вопросов этот, пожалуй, самый неуместный. Но у меня был план – по крайней мере, так мне казалось.

– Мини-бургеры с шампиньонами и луковый суп со специями, – ответил Гриффин.

– Сам-то ты успел перекусить?

Он покачал головой, плотно обхватив рукой кружку:

– Вообще-то нет.

– Вот и хорошо, потому что…

Я запустила руку в пакет и достала восхитительную красную клешню омара из лавочки Лассе – Гриффин пообещал купить мне такую в ночь нашего знакомства. В ту первую ночь, на другом конце страны, когда мы только учились давать друг другу обещания. И вот я выполнила его обещание, и мне казалось, что это уже что-то. Возможно, не все, но хотя бы что-то.

– Я хотела приготовить тебе омлет.

Гриффин взял клешню у меня из рук:

– Ты ходила к Лассе? Так далеко?

– Еще и посреди ночи.

– Как ты уговорила его продать тебе омаров?

– Я обладаю магическими силами.

Гриффин кивнул и положил клешню обратно в пакет:

– С этим не поспоришь. Очень мило с твоей стороны. Спасибо.

– Не за что, – улыбнулась я, словно покупка омаров не стоила ни малейшего труда. На самом же деле это было настоящее испытание. В конце концов мне удалось вымолить у Лассе несколько клешней поменьше в обмен на целый список вещей, в том числе самый первый номер моей газеты и автограф Джека Николсона. Как их достать, я понятия не имела.

Я встала и включила плиту.

– Ну, что скажешь? Можно я приготовлю тебе омлет?

– Энни, не надо, если не хочешь.

– Очень даже хочу! Я сама умираю от голода. Вряд ли получится так же вкусно, как у тебя, но чем черт не шутит? В конце концов, у меня же есть волшебная клешня от Лассе.

И тут я открыла холодильник и увидела, чего у меня нет – самого очевидного. Яиц.

– У нас в доме нет яиц? – спросила я.

Гриффин улыбнулся:

– Приготовим завтра.

Это было уже слишком. Я тяжело опустилась на стул и уронила голову на руки.

– В доме нет яиц? Да как такое вообще возможно? – сокрушенно спросила я. – И кстати, у нас случайно нет знакомых, которые могут представить нас Джеку Николсону?

Гриффин непонимающе посмотрел на меня, а потом накрыл мою руку своей:

– Ничего страшного.

– Ты не понимаешь. Я хотела сделать хоть что-нибудь как надо. Я подумала, что если сделаю хоть что-нибудь как надо…

– Ты много чего делаешь как надо.

– Но я испортила тебе вечер. Ну, или Ник испортил, а я не смогла помешать. – Я посмотрела прямо ему в глаза. – Прости меня, Гриффин. Прости меня, пожалуйста. Если б ты только знал, как же я хочу все исправить…

– Я знаю.

– Правда? Так ты не сердишься?

Гриффин бросил на меня быстрый, но красноречивый взгляд, и я поняла, что сердится. Потом он снова уставился на кружку, в которой почти ничего не осталось.

– «Сержусь», пожалуй, не совсем подходящее слово, – сказал он.

– А какое тогда подходящее?

Гриффин подошел к плите и налил себе еще кофе, потом достал из шкафа вторую кружку, чтобы принести и мне.

– Приходил Майкл из твоей газеты.

– Кто? – переспросила я.

Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразила, кто из работающих со мной Майклов имеется в виду, – коренастый человечек родом с острова Мартас-Виньярд, который вел колонку «Вина и спиртные напитки».

– Майкл Томас? Винный критик?

Гриффин кивнул, сел на место и протянул мне кружку.

– Он приезжал в гости к дочери в колледж Софии Смит. Решил заодно заглянуть в ресторан – вдруг получится о нем написать. – Гриффин поднес кружку к губам. – Просил поздравить тебя с повышением.

Я подняла на него глаза, но он на меня не смотрел.

– Тебе предложили работу в Лондоне?

– Да. Вернее, с предоставлением жилья в Лондоне.

– Когда? Не то чтобы это имело значение, но когда ты узнала?

Я начала говорить слишком быстро, торопясь объяснить:

– Послушай, Гриффин, я хотела тебе рассказать. Но открытие ресторана, то да се… у меня просто не было случая с тобой поговорить, а так как я все равно никуда не еду…

– Работа в Лондоне? Где Ник?

– С предоставлением жилья в Лондоне, – пробормотала я, как будто это что-то меняло. – И Ник надолго там не останется.

– А ты этого хочешь?

Я не сразу поняла, о Нике Гриффин говорит или о работе, и удивленно вытаращила на него глаза.

– Поехать в Лондон, – раздраженно пояснил он.

– Нет, не хочу.

Гриффин посмотрел прямо на меня, по-прежнему держа кружку у губ. Он явно ждал, когда я скажу что-нибудь более похожее на правду.

– Не знаю, – призналась я. – Сама не знаю. Но я понятия не имею, чем буду тут заниматься – чем я вообще могу тут заниматься. И это ни для кого не секрет.

Я снова посмотрела на Гриффина, и у меня закралось подозрение, что он слышит и мои невысказанные мысли о встрече с Ником и о том, что она для меня значила. По крайней мере, Гриффин не рассердился еще сильнее. Наоборот, всю его злость как рукой сняло, а на лице появилась незнакомая мне улыбка.

– Что такое? – спросила я.

– Прежде чем ты пришла, я вспоминал, как по пятницам мама брала нас с собой в магазин. Она покупала все необходимое на выходные, а нам разрешала взять пакетик конфет, но только один. Так вот, Джесси всегда знал, какие конфеты ему хочется, – маленькие шипучие леденцы «Поп рокс».

Гриффин снял пакеты с омарами со стола и убрал в холодильник.

– Помню такие, – сказала я. – Говорят, если запивать их газировкой, можно умереть. Кажется, от этого погиб мальчик Майки из рекламы хлопьев «Лайф»?

– Точно. Только вряд ли он на самом деле погиб.

– Классные были конфеты.

– Так вот, Джесси хватал их и выбегал на улицу, а я все стоял и пялился на полку со сладостями. В магазине крутили разные старые пластинки – «Битлз», «Бич бойз», Билли Холидей… И долгое время я думал, будто мне нравится слушать музыку. Но на самом деле я просто не мог определиться. Я брал с полки одно, клал обратно и брал что-нибудь другое. А потом Эмили говорила, что пора уходить, Джесси кричал в окно, чтобы я взял еще пакетик «Поп рокс», и я впадал в панику и выбирал какую-нибудь гадость.

– Вроде «Фан дип»?

– Пару раз и их тоже.

– Душераздирающая история!

Гриффин рассмеялся, потом посмотрел прямо на меня.

– Не надо соглашаться на эту работу, Энни, – твердо сказал он. – Не ради меня. И не из-за ресторана. Я бы что-нибудь придумал и поехал с тобой, если бы считал, что так будет лучше для тебя. Для нас обоих.

– Почему же тогда?

– Мне кажется, ты просто убедила себя, будто должна ехать, а это не то же самое, что хотеть поехать.

– Не совсем тебя понимаю.

– Ты же сама говорила, что хочешь другой жизни, – произнес Гриффин после недолгого молчания.

– Видишь ли, я не слишком уверена, что эта другая жизнь осуществима.

– Кто сказал?

– Сотни испорченных фотографий. Даже если их можно спасти, я все равно понятия не имею, что с ними делать. И потом, я столько лет веду эту колонку, путешествую по разным странам… Другой жизни я просто не знаю.

Гриффин посмотрел на меня так, словно ему все ясно, но пользы от этой ясности никакой. И мне стало одиноко. А ведь всего несколько часов назад я чувствовала, что меня понимает человек, который больше не должен меня понимать…

– Гриффин, не могу же я просто взять и стать кем-то другим, – попыталась я объяснить еще раз.

– А кто говорит, что ты должна стать кем-то другим? По-моему, ты должна стать собой.

Я откинулась на спинку стула, отстраняясь от Гриффина. Стать собой… самое ужасное, что я не знаю, почему не могу стать собой.

– Поэтому я и вспомнил про «Поп рокс». Я всегда завидовал Джесси, потому что он знает, чего хочет, и доволен своим выбором. Я думал, что никогда не стану таким. А потом все изменилось.

– Когда?

– Напомни, когда мы с тобой познакомились? – улыбнулся Гриффин.

Я улыбнулась в ответ, потом опустила глаза:

– Это неправда.

– Да, не совсем правда, – согласился он. – Но в любом случае я о другом. Прошло много времени, прежде чем я понял: дело не в том, чтобы найти свою версию «Поп рокс».

– А в чем?

Гриффин поднялся и взял со стола кружку.

– Научиться уходить из магазина до того, как мое время истечет.

Он наклонился и быстро поцеловал меня в щеку, как будто у нас это было принято.

– Соглашайся на их предложение, Энни, – прошептал он мне на ухо. – Поезжай в Лондон.

Гриффин отстранился, а я подняла на него глаза:

– Что-то я не понимаю… ты же сам сказал, что мне не надо ехать? Я думала, ты именно к этому клонишь?

Он склонил голову набок и встретился со мной взглядом:

– Я вот думаю: с чего Ник решил, что может просто взять и заявиться сюда? Дело в нем? Или все-таки в тебе?

Я не знала, что ответить, и, похоже, другой ответ был Гриффину и не нужен.

С одной стороны, мне хотелось крикнуть: «Ник тут ни при чем!» С другой – я слишком долго смотрела на то старомодное кольцо, слишком долго слушала предложение Ника, чтобы не сознавать, что он тоже повинен в моем замешательстве, – и слова протеста застряли в горле. И наконец, с третьей, пусть я и не хотела вернуться к Нику, но не могла закрывать глаза на то, что стало очевидно после встречи с ним: я по-прежнему не жила здесь и сейчас, а искала пути к отступлению.

– Я не знаю, как объяснить. Я проснулась однажды утром и словно оказалась в совершенно другой жизни. Конечно, я сама ее выбрала, но, по-моему, все не так просто. Мне больше ничто не кажется простым.

Гриффин уже приближался к двери, уже уходил от меня, и мои слова его не остановили.

– Я не могу найти решение за тебя, Энни. И не хочу тратить свою жизнь на бесполезные попытки.

Он еще раз посмотрел на меня. Взгляд его был не сердитым, не расстроенным, а уверенным и ясным.

А потом Гриффин ушел.

30

На следующее утро я позвонила Питеру.

– Не знаю, можно ли еще все исправить… – начала я.

Я стояла на кухне. В доме было совершенно тихо. Первые лучи солнца освещали задний двор и лес, так что покрытые снегом деревья сверкали.

Я отвернулась от окна и снова заговорила:

– Питер, только не сердись… Что, если бы я сказала, что ты прав и мне надо ехать? В Лондон, я имею в виду.

Слова звучали странно, вязко, неправильно, но я старалась не обращать на это внимания. По крайней мере, я их произнесла, и теперь они сделают свое дело…

– Любовь моя, – проговорил Питер хриплым со сна голосом, – по-моему, ты могла бы подождать до семи, прежде чем объявить мне о том, что я и без тебя знаю. Предсказуемые новости сообщать не раньше семи утра – таково правило.

– Значит, еще не поздно?

– Конечно, нет. Я согласился от твоего имени еще на прошлой неделе.

– Но как же ты мог согласиться от моего имени? – спросила я в полнейшем замешательстве.

– Как? Да очень просто. Мелинда Беккет-Мартин, помощник ответственного редактора, а по совместительству – любимая племянница Калеба Беккета Первого, позвонила мне и спросила, согласна ли ты на их предложение. И я ответил, что ты, разумеется, согласна – спишь и видишь, как бы поскорее синдицировать «Сто открытий». Ты же не дурочка, хотя со стороны и может так показаться.

– Нет, я имею в виду…

Я оглядела кухню, посмотрела на разбросанные вещи близнецов и забытую рядом с раковиной лейку Шерил, представила себе Гриффина, спящего наверху, и еще раз подумала о том, от чего отказываюсь – отказываюсь просто потому, что не уверена, выбрала ли эту жизнь по «правильным» причинам.

– …откуда ты знал, что я передумаю?

Питер вздохнул. Потом вздохнул еще раз – на случай, если я не расслышала.

– Любовь моя, как бы сказать это помягче, прежде чем повесить трубку и вернуться ко сну? Я никогда и не сомневался, что ты передумаешь.

* * *

Не помню, кто именно предложил пойти на прогулку. Да это и неважно. Мы оба знали, к чему все идет, и не хотели находиться в четырех стенах, когда это случится.

Из дома мы вышли уже после полуночи. В небе плыла луна, маня нас прочь от города, к дальним фермам и возвышающимся за ними горам.

Я не знала, с чего начать, но ждать, чтобы Гриффин заговорил первым, казалось нечестным. В ту минуту любой поступок казался нечестным, кроме одного: постараться сделать все как можно безболезненней. Словно это было в моих силах…

– Помнишь наш разговор на пляже? – спросила я. – Я тогда сказала, что редко чувствовала себя уверенной рядом с Ником.

– Конечно, помню.

– Наверное, несправедливо взваливать всю вину на него. Уверенность… По-моему, я вообще никогда ее не ощущала. И вместо того чтобы объявлять, будто проблема в Нике или еще в чем-то, надо было задуматься о другом.

– О чем же?

– О том, что проблема во мне.

– Может, он просто тебе не подходил.

– Да? А какое оправдание ты придумаешь мне на этот раз? Гриффин, все говорит о том, что я не умею создавать семью и обустраивать дом. И, возможно, я так никогда и не научусь, если сначала не найду в себе уверенность и спокойствие. И сделать это я должна сама, в одиночку.

Я собиралась сказать немного не то, но Гриффин все равно понял.

Он наклонился и обнял меня.

– Наверное, звучит странно: почему, чтобы научиться оставаться, нужно уходить? Но для меня это единственный способ понять, чего я ищу. Другого я не знаю.

Когда Гриффин заговорил, он по-прежнему прижимал меня к себе, и я не видела его лица.

– Не уверен, Энни… не уверен, что нам дано выбирать, где или когда мы найдем то, чего ищем.

Я хотела сказать, что, возможно, он прав и все дело во времени. Возможно, если бы мы встретились через пять лет… или пять месяцев… хотя бы пять минут… но… Я лихорадочно пыталась отыскать какое-нибудь «но», какой-нибудь путь к отступлению. Я боялась, что Гриффин говорит все это, чтобы убедить меня остаться – остаться здесь, с ним, и попытаться еще раз.

Но потом я посмотрела в его мужественное, полное решимости лицо и поняла: он говорит это, чтобы меня отпустить.

Гриффин поцеловал меня в последний раз и действительно отпустил.

31

Через несколько лет после того, как я пришла в колонку, мы придумали дополнительную рубрику – «Сто бюджетных открытий». В ней я рассказывала о выгодных предложениях и бесплатных мероприятиях. В выпуске о Монреале, например, я советовала не переплачивать за водную экскурсию по реке Святого Лаврентия с ужином и танцами, а отправиться на пирс Жак-Картье и прокатиться на пароме, любуясь великолепными видами центральной части города. Кроме того, на пароме можно доплыть до старой крепости, где сейчас находится музей Дэвида Стюарта. И все это практически бесплатно.

Однако, к моему немалому удивлению, рубрика потерпела фиаско. Идея ее создания принадлежала мне и казалась вполне удачной: кому же не хочется посмотреть город и при этом хорошо сэкономить? И только через несколько лет я поняла, где мы допустили ошибку. Бесплатное предложение само по себе ни при чем – не надо было размещать рядом дорогостоящее. Читатели сравнивали и в итоге видели лишь то предложение, которым не смогут воспользоваться.

Я прилетела в Лондон в воскресенье вечером и ступила на взлетно-посадочную полосу аэропорта Хитроу почти за семнадцать часов до того, как должна была появиться в офисе «Беккет-Медиа» на Букингем-Гейт.

Переезжая второй раз за год, я взяла с собой лишь немногое: два чемодана, две фотографии Милы и два телефонных номера. Первый принадлежал моей новой начальнице Мелинде Мартин. Набрать второй я бы не решилась. По крайней мере, пока.

Газета прислала за мной машину, и моя первая встреча с городом, где мне предстояло теперь жить, прошла гораздо приятнее, чем если бы я села на метро. В качестве бонуса Лондон освещало закатное солнце, а шофер Томас поехал кружным путем, чтобы показать мне достопримечательности, которые, по его мнению, могли меня заинтересовать: Трафальгарскую площадь и Колонну Нельсона, Национальную галерею и Букингемский дворец, мост Ватерлоо и площадь Пикадилли. У меня не хватило духу признаться, что все это я уже видела, когда писала статью для «Ста открытий».

Томас улыбнулся мне в зеркале заднего вида:

– И что же за статьи вы пишете для газеты?

– В основном некрологи.

Мы ехали по Слоун-стрит, и я смотрела в окно машины на оживленную толпу: кто спешил в магазин, чтобы успеть до закрытия на распродажу, кто в ресторан – первым занять столик у окна. Потом Томас свернул в узкую боковую улочку, и мы словно оказались в совершенно другом мире, удивительно тихом и уютном, состоящем из красивых домиков и ухоженных садиков.

– Как здесь мило, – заметила я.

– Лучший квартал в Лондоне, – отозвался Томас. – Про него даже книги пишут.

– Охотно верю.

Он выключил зажигание и с улыбкой повернулся ко мне:

– И именно здесь вы и будете жить!

Я постаралась сделать вид, что рада ничуть не меньше его. «Это твой выбор, – напомнила я себе. – Ты принимаешь правильное решение. Или, по крайней мере, единственно возможное».

К счастью, когда мы с Томасом вошли в мой новый дом, неся в руках по чемодану, поверить в это стало гораздо легче. Более очаровательного гнездышка мне еще не доводилось видеть: большие окна и высокие белые колонны, кухня со старомодной раковиной, деревянная мебель в сельском стиле и узкая лестница, ведущая в прелестную спальню. Все окна выходили на реку, бесконечную и сверкающую.

– Классную вам выделили квартирку, – заметил Томас, пока мы стояли у окна гостиной и заполняли необходимые документы. – Прямо жизнь под ключ.

Я подняла на него взгляд: эта фраза меня зацепила. «Жизнь под ключ»…

Я заставила себя улыбнуться и поглядела в окно: сначала на реку, потом на то, что лежало за ней, – Баттерси. Где-то там был Ник и дом, который я для нас выбрала. И вот я тоже здесь, всего несколькими месяцами позже, чем ожидала. Разве это не говорит о чем-то? Может, именно здесь мне и суждено быть?

Я быстро подписала все необходимые бумаги.

– Вам очень повезло – видел я, куда селят некоторых новеньких. Наверное, хорошо пишете об умерших.

– Очень хорошо, – раздался у нас за спиной чей-то голос.

Мы обернулись: на пороге кухни стоял Питер, держа в руках два бокала и бутылку «Дом Периньон».

– Питер! – воскликнула я. – Как ты здесь оказался?

– Прятался в кладовой. Для одинокой женщины ты слишком беспечна. Надо проверять все двери, когда приходишь домой.

Я бросилась редактору на шею и не отпускала его довольно долго – пожалуй, даже слишком долго, – так что ему пришлось воспользоваться бутылкой «Дом Периньон», чтобы меня отстранить.

– Держи себя в руках, любовь моя!

– Просто поверить не могу, что это ты! А что ты тут делаешь?

– Я же говорил: меня на время собираются отправить в Лондон. И вот я здесь, чтобы тебя встретить.

– Как же я рада тебя видеть! Ужасно рада!

На глаза мне навернулись слезы, и я попыталась обнять Питера еще раз, но он поспешно протянул мне бокал с шампанским:

– Мы же вроде договорились, что ты будешь держать себя в руках. Давай придерживаться плана, хорошо?

* * *

В тот же день, с бутылкой вина в руках, мы с Питером отправились в южный Кенсингтон на коктейльную вечеринку к моей новой начальнице Мелинде Беккет-Мартин.

Питер рассказал мне о Мелинде очень немногое, поэтому я не знала, чего ожидать от встречи с ней. Это была «всего лишь» обычная успешная женщина: где-то за тридцать, замужем за оксфордским профессором. Как выразился Питер, «она – неотъемлемая часть “Беккет-Медиа”»: руководила выпуском телепередач в Австралии и Азии, причем и там и там принесла компании баснословную прибыль.

Но даже если бы Питер рассказал мне о Мелинде в мельчайших подробностях, вряд ли это подготовило бы меня к тому, что нас ожидало. Мы подошли к красивому дому в викторианском стиле. Когда дверь открылась, на пороге стояла Мелинда собственной персоной. Я протянула ей бутылку вина, которую мы принесли в подарок.

И это было первой моей ошибкой, потому что я едва не ударила Мелинду в грудь.

Я подняла голову: надо мной возвышалась женщина модельного роста, одетая в модную красно-оранжевую юбку в горошек и белые балетные туфли. На лице ее играла самая радушная улыбка, какую мне когда-либо доводилось видеть.

– Мистер Шеперд! – обратилась Мелинда к Питеру с восхитительным австралийским акцентом. – Добро пожаловать!

Она отвела в сторону руку, в которой держала поднос с закусками, наклонилась и поцеловала Питера в обе щеки.

Затем Мелинда повернулась ко мне:

– А вы, должно быть, бесподобная мисс Адамс, о которой я столько слышала?

– Должно быть, да. Приятно познако…

Но, прежде чем я успела договорить, Мелинда обняла меня одной рукой и тоже поцеловала, словно мы были закадычными подругами.

– Нам столько всего нужно обсудить! – сказала она.

Мелинда повела нас через выложенный плиткой холл в глубину дома. Это был «обжитой» дом, как говорят в Великобритании: повсюду фотографии – детские, свадебные, семейные, фотографии самой Мелинды и ее мужа во время путешествий. Огромный стол в сельском стиле. Уютная, легкомысленная мебель и картины, благодаря которым кажется, будто дом наполнен людьми, музыкой и смехом, даже когда он пуст.

Сейчас, впрочем, дом был наполнен до краев и тем, и другим, и третьим. Питер встретил друга по университету и остановился поговорить с ним возле бара, а Мелинда повела меня знакомиться с гостями. Она представила меня всем: соседям и друзьям, моим новым коллегам и их подвыпившим женам и мужьям, а также будущей няне своих будущих детей.

Пока мы пробирались через толпу гостей, Мелинда постоянно подкармливала меня закусками со своего подноса, а когда мы устроились в пурпурных бархатных креслах в углу гостиной – причем у Мелинды это вышло гораздо изящнее, – я уже почти ее полюбила.

– Итак, – заговорила она, грациозно изогнув свое длинное тело и закинув руку за шею, – для начала хочу сказать тебе спасибо.

– За что? – удивилась я.

– За то, что спасла меня от необходимости развлекать всех этих людей. – Она наклонилась ко мне и подмигнула. – Терпеть не могу коктейльные вечеринки!

– Я тоже.

– О делах поговорим завтра, а пока – добро пожаловать в команду. Я слышала, мой кузен Калеб встретил тебя не особенно радушно.

– Да нет, я бы так не сказала. Собственно… я еще с ним не встречалась.

– Вот и хорошо. Надо подумать, как бы тебе и дальше с ним не встречаться. Понимаешь, это один из тех людей, которые воображают, будто им известны ответы на все вопросы. Минимум два раза в день я посылаю ему имейл с пометкой «Срочно» и спрашиваю что-нибудь вроде: «Сколько стоит литр молока в Адьяре?» – просто чтобы его позлить.

Тут кто-то позвал Мелинду по имени.

– А самое ужасное, что он всегда знает правильный ответ! Можешь себе такое представить?

– Просто чудовищно!

Мелинда сделала знак окликнувшему ее гостю немного подождать и с теплотой посмотрела на меня:

– Извини, но мне, похоже, придется тебя покинуть – нужно срочно потушить пожар в юго-западном углу гостиной.

Я обернулась и увидела мужчину и женщину, которые стояли рядом и разговаривали – вернее, не разговаривали, сконфуженно глядя в пол.

– Конечно-конечно… Ты и так потратила на меня много времени.

Мелинда поднялась с кресла, невольно подавляя меня своим огромным ростом:

– Приятно было познакомиться, Энни Адамс.

– Мне тоже, Мелинда.

Она всучила мне еще одну крабовую котлетку и убежала.

Я проводила Мелинду взглядом, а когда ее яркая юбка затерялась среди нарядов гостей, огляделась в поисках Питера, чтобы пойти домой. Но в эту самую минуту у меня завибрировал телефон. Вместо имени звонящего на экране высветилось: «Номер скрыт».

«Гриффин», – с надеждой подумала я. Мы не разговаривали с тех пор, как я уехала – сначала в Нью-Йорк, потом в Лондон. Я знала, что первый шаг должна сделать сама, и понимала: если я хочу все исправить, в распоряжении у меня не вечность, а гораздо меньше. И все же я надеялась, что звонит именно Гриффин. Но это был не он.

Это была Джордан.

– Ты все еще на меня злишься? – спросила она. – И прежде чем ответить, пожалуйста, учти, что я составила целый список причин, почему ты должна меня простить, – в подражание моей любимой колонке. А вот и причина номер один: «Сто открытий» действительно моя любимая колонка. Вряд ли кто-нибудь написал столько же писем редактору, чтобы это доказать.

Я вышла на балкон, чтобы спокойно поговорить, наблюдая, как гости движутся за стеклянными дверями, словно актеры в немом кино.

– Какой смысл злиться теперь? – вздохнула я. – Пустая трата сил.

– Вот и отлично!

– Рада, что ты довольна.

– Даже не представляешь насколько!

– Но я оставляю за собой право разозлиться снова, когда меня перестанет болтать от смены часовых поясов.

– Договорились! А теперь рассказывай, как у тебя там.

Я посмотрела сначала на веселящихся гостей, потом на звездное небо. Сухой ветер приятно овевал мне лицо.

– Тепло не по сезону.

– Хороший знак! Очень хороший знак! Ты начинаешь работать на этой неделе?

– Завтра утром.

Я заметила в толпе Мелинду, что, в общем-то, было несложно. Она отплясывала чечетку, держа в руках большой шоколадный торт, а гости бурно аплодировали – не совсем понятно, ей или торту.

– Похоже, у меня классный босс, – сказала я.

– Отличный настрой!

– Думаешь?

– Конечно! Так держать!.. – Джордан немного помолчала. – Вы с Ником еще не виделись? Ты же знаешь, что он до сих пор в Лондоне?

Я чуть было не нажала на «отбой» – прямо так, без предупреждения.

– Ты уволена, – сердито бросила я.

– Тише, тише, не злись. Беру свои слова обратно. Извини. Не надо было спрашивать. Позвонишь ты ему или нет – неважно. Я просто рада, что у тебя все складывается хорошо.

Мелинда продолжала танцевать, то поднимая торт над головой, то снова опуская. Я посмотрела на гостей: на Питера и остальных редакторов, на многочисленных и приветливых друзей Мелинды. Все они так радушно меня приняли…

И мне невольно вспомнились слова, которые произнес шофер Томас всего несколько часов назад, когда мы стояли у окна гостиной.

– Жизнь под ключ, – проговорила я.

– А кто бы отказался от такой жизни? Ничего плохого тут нет.

32

На следующий день, слегка обалдевшая от смены часовых поясов и третьей кружки кофе, я сидела за своим новым столом в людной новостной комнате «Беккет-Медиа». Во владение мне достался небольшой, но уютный угол, отделенный перегородкой. Окно выходило на Букингем-Гейт и Гонконгскую ассоциацию с ее живописными садами, за которыми виднелись лодки на реке.

Я пыталась набросать план первой статьи – нечто совершенно новое и захватывающее, – но в конце концов сдалась и повернулась к окну. Река манила меня, и, глядя на нее, я чувствовала себя вполне счастливой. Хотя, пожалуй, «счастливой» – неподходящее слово. Если честно, я чувствовала себя скорее одинокой.

Кто-то подошел к моему столу и негромко по нему постучал. Подняв глаза, я увидела перед собой Мелинду, снова в юбке в горошек, но не красно-оранжевой, как прошлым вечером, а скорее вишневой, хотя разница становилась заметна, только если хорошо присмотреться.

– Отличная юбка, – сказала я.

– Отличный вкус! Ну как, нравится тебе твое рабочее место? Пришлось пересадить кое-кого из раздела об архитектуре, чтобы освободить для тебя угол с видом. Есть в этом некая ирония, не находишь?

Я улыбнулась:

– Все просто здорово, спасибо.

– Вот и замечательно! Итак, Энни, зайка… Называет тебя кто-нибудь «Энни, зайка»?

– Разве что мама, и то в детстве.

– Нет, такие воспоминания мне воскрешать не хочется.

– И правильно.

С высоты своего огромного роста Мелинда бросила мне ручку и блокнот, и я каким-то чудом умудрилась их поймать.

– Давай пройдемся, – сказала она.

Мы пошли по коридору. Длинноногая Мелинда шагала быстро, а я семенила рядом, изо всех сил стараясь не отстать.

– Вчера вечером, когда я наконец-то выпроводила за дверь последнего гостя, я прочитала все твои статьи…

– Все?!

Мелинда осторожно взяла меня под руку – не знаю, как ей это удалось, учитывая нашу разницу в росте.

– Все до одной. Честно скажу, я теперь твой фанат. Мы сделаем из этой колонки конфетку. Меня просто переполняют идеи!

– Приятно слышать.

– Знаешь, мне показалось, что все те места, где ты бывала, можно описать в одной большой истории. По-моему, нужно придумать какой-нибудь нестандартный ход и сделать колонку более глобальной, объединяющей разные страны и культуры.

– Думаешь?

– Уверена!

Я улыбнулась, невольно заражаясь энтузиазмом Мелинды. Я уже хотела рассказать ей о фотографиях – о целой коллекции домов, каждый со своей историей, – но тут же вспомнила, что фотографии навсегда для меня потеряны. А потом и о том, что я потеряла вместе с ними: близнецов, Джесси, Уильямсберг… Гриффина… Все это стремительно ускользало от меня, словно мираж, словно мир, которому я больше не принадлежала.

– О чем задумалась? Ну-ка, выкладывай.

– Нет-нет, это так, ничего.

– Как хочешь. Но имей в виду, что я открыта для новых идей. Знаю, многие так говорят, но в моем случае это правда. Я рада любым предложениям – плохим, хорошим… особенно хорошим.

Я улыбнулась.

– Ну, ты пока думай, а я расскажу, чего мне, собственно, надо. Я хочу упростить колонку и сделать из нее бренд. А для этого нужно, чтобы в ней было больше от тебя. Понимаешь, о чем я?

– Если я отвечу: «Возможно», это будет очень плохо?

Мелинда рассмеялась, откинув голову назад:

– Пока мои объяснения мало что объясняют, но ты, главное, продолжай думать.

– Это мне по силам.

– Вот и хорошо, – сказала Мелинда, останавливаясь перед дверями конференц-зала и высвобождая свою руку. – Грядут перемены. Большие перемены.

Она подмигнула мне и проскользнула в конференц-зал. Прежде чем дверь за ней захлопнулась, я успела мельком заметить Питера.

Я взглянула на блокнот, который дала мне Мелинда. Сверху она написала: «Энни-зайка = эксперт по путешествиям».

Ниже был нарисован план нескольких подразделений «Беккет-Медиа»: телепередачи о путешествиях, их веб-сайты и радиоверсии. Все это обведено кружком, в центре которого тоже написано: «Энни-зайка».

Такое впечатление, что никакой колонки и не было…

* * *

В пятницу вечером, чтобы отметить мою первую неделю в «Беккет-Медиа», мы с Питером решили сходить в театр в Вест-Энде, а потом поужинать в его любимой лапшичной.

Как только мы сели в такси, вечер нам слегка подпортили: мне на телефон пришел новый имейл. Сердце у меня забилось чаще: я надеялась, что это весточка от Гриффина. Чем больше времени проходило, тем сильнее мучила меня мысль: а вдруг он так и не напишет? Что же я хотела от него услышать? Что угодно. Все, что угодно. Но, к моему удивлению, письмо оказалось не от Гриффина, а от Ника.

Вот что он писал:

«Привет, А!

Не хочу на тебя давить. Просто знай, что я о тебе думаю. И не только когда ты замужем и живешь в Массачусетсе. Не только когда я не должен о тебе думать. Если тебе кажется, будто мне нужно просто тебя добиться, это не так. Мне нужно другое.

Я уезжаю из Лондона через неделю – в следующий понедельник. Надеюсь, мы до этого увидимся.

Надеюсь, у меня будет повод не уезжать.

Твой

«.

– Хорошее письмо, – заметил Питер.

Я обернулась и увидела, что он читает, заглядывая мне через плечо.

– Питер!

– Да ладно тебе, не поздно ли изображать из себя скромницу?

– В любом случае его письмо не имеет никакого значения.

– Почему?

– Не уверена, что могу выразить словами.

Питер потрепал меня по руке:

– И это говорит моя лучшая журналистка!

– Просто Ник утверждает, что хочет дать мне то, чего я сама хочу.

– И что тебе не нравится?

Ник бросил меня, а потом взял и вернулся в самый неподходящий момент. Но злилась я на него не за это. Просто я начала осознавать, что Ник предлагает мне не то, чего я хочу, а то, чего хотела – именно так, в прошедшем времени.

– Просто я сама не понимаю, чего хочу.

– Если ждать, пока поймешь, можно прождать всю жизнь.

– Спасибо, утешил!

Питер сжал мою руку.

Я воззрилась на него, не понимая и в то же время понимая, почему он это говорит.

– Питер, вы же с ним никогда не встречались.

– Поэтому он мне и нравится.

– Железная логика!

Он наморщил нос:

– С тех пор как ты вышла за Гриффина, ты сама не своя. Даже путешествовать не хочешь. А с Ником у тебя была полная свобода.

Свобода. Опять это слово. Все, включая меня, думают, будто мне нужно полное отсутствие границ, возможность в любой момент сорваться с места и поехать куда угодно. Но может, я просто не понимаю, что такое настоящая свобода? Может, это значит не стремиться вовне, а углубляться вовнутрь?

– Получается, речь о тебе? – спросила я. – О том, чего ты для меня хочешь?

– Нет, речь о том, чего ты сама для себя хочешь. Я просто говорю, что Гриффин всего лишь твой первый муж. Необязательно ему же быть и последним!

Питер отвернулся к окну, явно считая, что разговор окончен.

– Эффектная заключительная реплика, – язвительно заметила я.

– Послушай, любовь моя, можешь меня презирать, но вот что я думаю. У вас с Гриффином… все как-то слишком запутанно.

– Что ты имеешь в виду под словом «запутанный»?

– Запутанный – сложный, маловразумительный. С трудом поддающийся разрешению, уяснению, пониманию.

При одном упоминании о Гриффине в груди у меня что-то сжалось. Возможно, потому, что я никак не могла в себе разобраться. В Массачусетсе я постоянно была растерянна и сбита с толку. Почему же здесь, на другом конце света, я так остро испытывала нечто совершенно иное? Чувство, которого раньше не знала, – тоску по дому?

– И нечего на меня злиться просто потому, что хочешь с ним увидеться.

Я бросила на Питера негодующий взгляд:

– Не хочу я с ним видеться!.. Подожди, ты о котором из них?

– Сама знаешь о котором.

– Вообще-то нет.

Он сжал мою руку:

– Это же очевидно!

33

Той ночью я никак не могла уснуть.

Вот что связывало нас с Гриффином: одно увольнение, одно испорченное открытие ресторана, предложение руки и сердца от другого мужчины. Ни значительных поездок, ни дней рождения, по одной неловкой встрече с родителями друг друга. Холодный, ветреный, маленький городишко, где у меня нет ни шансов найти работу, ни будущего, зато имеется чокнутый брат мужа, полный дом скучающих по матери близнецов и пятьсот испорченных фотографий. Где слишком холодно, чтобы выходить на улицу после пяти, и слишком шумно, чтобы оставаться в четырех стенах. Где у моего мужа (если, конечно, он все еще себя таковым считает) есть бывшая девушка, красавица и рукодельница, есть мать, которая на дух меня не переносит, и новый безымянный ресторан. Где так беспредельно тихо, что слышны все мои страхи: а вдруг я выбрала эту жизнь, повинуясь минутному порыву? А вдруг я не смогу забыть свою прежнюю любовь? Вдруг не смогу забыть того, кто теперь предлагает дать мне все – впервые в жизни…

А еще во мне росло чувство, что лишь раз в жизни кто-то способен полюбить нас не за то, кто мы есть, а за то, кем нам только предстоит стать. И если мы потеряем его, променяв на новую работу, новый город, бывшего возлюбленного, который предлагает жить долго и счастливо до скончания дней, вместе с ним мы потеряем и шанс стать лучше.

34

В следующее воскресенье, за день до отъезда Ника из Лондона, я отправилась на вечернюю прогулку по городу. На мне были поношенные спортивные штаны и купленное в Массачусетсе пальто со стразами. Несмотря на дождь, я отошла довольно далеко от дома, не желая себе признаться, что иду на восток – в сторону вокзала Виктория и того района, где живет Ник и где я могу случайно его встретить. В конце концов я действительно оказалась в Пимлико, перед популярным гастропабом «Ориндж».

Я не собиралась никуда заходить и выставлять на всеобщее обозрение свое усыпанное блестящими сердечками пальто, но все-таки зашла и, хотя в пабе было полно народу, даже отыскала себе место у стойки, которое, как по заказу, только что освободила пожилая семейная пара.

Я поспешно села на табурет, пока его не занял кто-нибудь другой. Подошла официантка и принялась вытирать стойку, стараясь не глазеть слишком пристально на мой экстравагантный наряд.

Она не знала, что мне не остается ничего другого, как сидеть в пальто, ведь под ним у меня китчевая футболка с маленькими радугами и синей надписью: «Ниагарский водопад – ну полный отпад!» Я купила ее, когда только начала писать о путешествиях, и по сравнению с ней пальто с сердечками казалось верхом хорошего вкуса.

– Что будете заказывать? – спросила официантка.

Я быстро просмотрела меню, стараясь не вспоминать, что плотно поужинала всего несколько часов назад.

– Двойную порцию жареного картофеля с розмарином и что-нибудь выпить – на ваш вкус.

– Я хорошо готовлю мартини с базиликом.

Я улыбнулась:

– Что угодно, только не это. И, может, добавите немного бурбона и соли?

Она улыбнулась в ответ:

– Уже бегу.

Пожилая пара забыла на стойке выпуск «Гардиан», и я принялась читать, не замечая, что рядом с соседним табуретом стоит мужчина.

– Зря вы отказались от мартини с базиликом, – произнес он с явным американским акцентом.

В пабе гремела музыка и громко разговаривали люди, пытаясь друг друга перекричать, и на мгновение мне почудилось, будто передо мной Ник. Ник, которому я порывалась позвонить раз шесть и неизменно клала трубку, прежде чем набрать последние цифры номера. Я чувствовала: разговор с ним не даст мне того ответа, который я ищу. Борьба между Ником и Гриффином, Гриффином и Ником заключалась в чем-то другом, и дело было скорее во мне, чем в них. И все же мое сердце жадно ухватилось за мысль, что передо мной стоит Ник, словно знак свыше, послание от властелинов судьбы. Я как-то упустила из виду, что сама помогла этим властелинам, придя в самый популярный паб в районе, где он жил.

Но судьба предлагала мне нечто иное.

В одной руке незнакомец держал бокал мартини с базиликом, в другой – портфель и выпуск «Гардиан». Я бы не дала ему больше тридцати, несмотря на костюм и галстук, которые бы стоили мне целой месячной зарплаты. Начищенные до блеска туфли. Очки в проволочной оправе, как у Ника. И еще он был красив, словно кинозвезда: высокий, с волевым подбородком и решительной улыбкой.

А судя по тому, как незнакомец бросил портфель на стойку и сел рядом со мной, даже не спросив разрешения, он и сам прекрасно знал, что неотразим.

– Уверена, мне понравится то, что мне принесут, – ответила я. – Но все равно спасибо.

Вернулась официантка, неся в руке бокал с ярко-оранжевой жидкостью, из которого торчал еще более яркий желтый зонтик. Мой новый знакомый небрежно пододвинул ко мне свой мартини и сделал знак официантке принести еще один.

– Попробуйте, – сказал он. – Я к нему даже не притрагивался. Пусть это будет платой за аренду.

– За аренду?

– Табурета, – пояснил он.

Я улыбнулась и взяла бокал, а официантка уже несла ему второй.

– Спасибо, очень мило с вашей стороны, – сказала я.

Он чокнулся со мной:

– Ваше здоровье.

Незнакомец развернул «Гардиан», и я решила, что с ритуальными танцами покончено и можно вернуться к чтению, но он заговорил снова, не отрывая взгляда от газеты:

– Давно уехали из Америки?

– Недавно.

– Насколько недавно?

Я посмотрела на него, пытаясь решить, как лучше прервать разговор: пересесть на другое место или просто ответить что-нибудь односложное. Неужели мои стразы сигнализируют о том, что я расположена к общению?

– Чуть меньше месяца назад.

– А что привело вас сюда?

Он поднял глаза от газеты и посмотрел прямо на меня. Я пригубила мартини и попыталась ответить немного дружелюбнее. В конце концов, напомнила я себе, я теперь здесь живу.

– Работа. А вас?

– На сорок два процента – работа, на пятьдесят восемь – личные обстоятельства. Если примерно.

– Только примерно?

– Когда надо высчитать процентное соотношение, мне равных нет.

Я улыбнулась и открыла страницу с местными новостями.

– Получается, когда я видел вас на вечеринке у Мелинды, – он поднял палец, словно и тут высчитывал проценты, – вы только приехали?

Я растерянно взглянула на него:

– Простите, что вы сказали?

– Мелинда Мартин. Я так понимаю, вы работаете у нее в газете. – Он указал на мой номер «Гардиан». – Я никому не скажу – обещаю.

– А вы, собственно, кто?

Мужчина протянул мне руку:

– Друзья зовут меня Эли. Я хотел познакомиться еще тем вечером, но вы разговаривали по телефону. Вид у вас был довольно несчастный – даже несчастнее, чем теперь.

– Значит, я все-таки совершенствуюсь.

– Вот именно.

Я пожала ему руку:

– А чем вы занимаетесь в газете?

– Ничем. Я юрист по вопросам окружающей среды. Борюсь за правое дело – представляю интересы несправедливо обиженных корпораций.

Я рассмеялась и взяла со стойки бокал:

– Пытаетесь сделать мир лучше?

– Вношу свою скромную лепту.

– А как вы оказались на вечеринке у Мелинды?

– Моя жена работает в газете. – Эли немного замялся. – Вернее, бывшая жена.

Я с любопытством взглянула на него:

– Извините за нескромный вопрос, но зачем вы пошли на вечеринку с бывшей женой?

Эли сделал большой глоток, обдумывая ответ.

– Жизнь – сложная штука, – сказал он наконец.

– Это что, слоган вашей зловредной адвокатской конторы?

– Он бы вполне подошел. А как насчет вас? Были когда-нибудь замужем?

Я кивнула и, заметив, что Эли смотрит на мой безымянный палец, пояснила:

– Мы расстались. Но кольцо я не ношу не поэтому – его съел мой племянник.

– Пожалуй, не стану расспрашивать.

– Мудрое решение.

Эли посмотрел на меня с улыбкой – очень доброй улыбкой:

– Сочувствую. Расставаться всегда тяжело. Но со временем становится легче.

– Уверены?

– Абсолютно. Хорошо помогает переезд в крупный город вроде Лондона… или путешествие по Дублину, Эдинбургу и Риму… А лучше всего помогает картошка с розмарином…

И тут же, словно по сигналу, официантка принесла мне двойную порцию картофеля с розмарином, обжигающе горячего и источающего божественный аромат.

Я посмотрела сначала на тарелку, потом на Эли:

– Вы это подстроили?

– Боюсь, я не обладаю подобными возможностями.

С этими словами Эли – мой новый друг, судя по всему, – взял у меня из тарелки кусочек картошки и, перелистнув страницу, снова погрузился в чтение.

– Теперь можете спокойно есть. Я просто хотел поздороваться… и заказать вам мартини… и украсть кусочек картошки… А еще я говорю так много, что даже не удосужился спросить, как вас зовут…

– Энни, – ответила я.

– Энни… – Он протянул мне визитку. – Сохраните на случай, если захотите отдохнуть от работы… или от привычного отдыха… Я возьму вас поохотиться на картошку – заметьте, это ни к чему вас не обязывает.

– Поохотиться на картошку?

Эли указал на мою тарелку:

– Я так понимаю, вы женщина-картофелеманка.

Я сама не знала, что я за женщина, но определение «картофелеманка» меня вполне устраивало. К тому же я была бы не против провести еще один такой вечер.

Поэтому я взглянула на визитку.

На ней было написано название фирмы, где он работал, – не крупной адвокатской конторы, а… «Беккет-Медиа».

А рядом – его имя: Калеб Беккет.

– Вы – Калеб Беккет?

– Друзья зовут меня Эли, помните?

– Но я-то вам не друг! – И, словно в доказательство, я подняла руку с визиткой. – Я ваша подчиненная!

Он пожал плечами:

– Не совсем чтобы моя – не напрямую по крайней мере. Иначе мы бы познакомились гораздо раньше. Но раз уж на то пошло, я бы вам не советовал ходить на работу в стразах.

Я поплотнее запахнула пальто:

– А где ваш австралийский акцент? У вас правда есть бывшая жена? И что это за кличка такая – Эли? И вообще, зачем было врать?

Отвечая, Калеб Беккет загибал пальцы:

– Я избавился от акцента, еще когда учился на втором курсе Йельского университета. Моя жена, увы, не просто выдумка. Эли – распространенное сокращение имени Калеб в наших краях. Ну а врал я потому, что надеялся получить немного картошки.

Он снова потянулся к тарелке, и я шлепнула его по руке.

– Вечер становится все хуже и хуже! – воскликнула я.

– Не хуже и хуже, а лучше и лучше.

– Почему это?

– Теперь вы знаете, что мужчина, к которому вас тянет, не бессердечный адвокат, помогающий за непомерные суммы нехорошим корпорациям, а просто коллега по работе. Что тут такого?

– Во-первых, меня к вам не тянет.

– Разве нет? – с улыбкой спросил он.

– Нет. А во-вторых, если вы будете и дальше так со мной разговаривать, я всем в газете расскажу, что вы читаете «Гардиан»!

– Ну, раз вы твердо решили не обращать внимания на флюиды, я закажу себе отдельную порцию картошки.

– Вот и прекрасно.

– Вот и прекрасно, – улыбнулся он еще шире.

Калеб сделал официантке знак принести заказ. Затем он вернулся к своей газете, а я – к своей. Так мы и ели, сидя бок о бок, газета к газете.

А когда я пришла домой, то обнаружила в кармане визитку. На обратной стороне Калеб написал «Эли» и номер телефона, не совпадавший с рабочими.

Ах да, и еще кое-что: «Вас ко мне тянет. Уверен на 97 %».

35

Первые два года у колонки «Сто открытий» был эпиграф – сразу под моим именем шла цитата из Эрнеста Хемингуэя: «Путешествуй только с теми, кого любишь»[16].

По-моему, эпиграф был отличный, но в конце концов Питер его убрал. И не потому, что читателям он не нравился. Наоборот, многие делились с нами собственными жуткими историями о том, как путешествовали с малознакомыми людьми. Но подобные истории Питера не интересовали. Он считал, что в путешествии с человеком, которого не любишь или вообще не знаешь, есть своя прелесть – некое волнующее напряжение.

И Питер был прав. Только, по-моему, Хемингуэй писал не о жутких историях и недопониманиях – они случаются и между близкими людьми, – а о чем-то другом. Когда путешествуешь с малознакомым человеком, у тебя остаются лишь собственные воспоминания о поездке. Но если путешествуешь с тем, кого любишь, то получаешь гораздо больше: ты делишься с ним впечатлениями, и у тебя остаются и его воспоминания тоже.

На следующий день, едва я добралась до работы и села за стол, передо мной предстала Мелинда в очередной юбке в горошек – на этот раз дружелюбно-пурпурной.

Мелинда расплылась в улыбке, и не успела я даже поздороваться, как она уже сидела на краю стола, прикрывая рот рукой.

– Что? – спросила я.

– Что? Да ничего. Просто кое-кто произвел большое впечатление на моего кузена Калеба, вот и все.

Я опустила взгляд и уставилась в экран компьютера, изо всех сил стараясь не покраснеть.

– Он хороший человек, – продолжила Мелинда, – что бы там я о нем ни говорила, и редко кем-то увлекается.

«Я тоже, – хотелось мне ответить, но вслед за этой мыслью в голову пришла другая: – И я уже знаю одного хорошего человека. Прекрасного человека».

– Уверена, это пройдет, – сказала я. – Я часто произвожу хорошее впечатление, когда особо не стараюсь.

– И что происходит потом?

– А потом я начинаю стараться и все порчу.

Мелинда рассмеялась:

– Тогда будем ковать железо, пока горячо, и поскорее осуществим мой гениальный план. Да здравствуют первые впечатления!

– Что-то я не понимаю, о чем ты…

– У нас есть план, как преподнести твою большую историю. Готова? Мы сделаем из тебя влогера!

– Звучит устрашающе.

Мелинда потрепала меня по щеке:

– Влог – это видеоблог. Видеоколонка, если хочешь. А назовем мы ее «Планета открытий»!

– «Планета открытий»?

– Да! Ты будешь рассказывать об одной, самой главной достопримечательности города, которая делает его особенным. А раз достопримечательность только одна, расходы автоматически сокращаются. Гениально, правда?

Мелинда ослепительно улыбнулась, как бы в ответ на собственный вопрос, потом сложила руки домиком и продолжила:

– Энни Адамс – эксперт по путешествиям номер один в Европе!

– Кто сказал?

– Мы сказали! Это часть новой бизнес-стратегии «Беккет-Медиа» – та самая возможность сделать из твоей колонки бренд, которую мы искали. Тебя будут показывать в местных ток-шоу и новостных передачах, а со временем, когда освоишься, и по всему миру. Ну, как тебе?

– Я немного запуталась… Это все будет выходить вместе с колонкой «Сто открытий»? Что-то вроде видеодополнения?

– Нет-нет, не вместе, а вместо.

– Вместо?.. Получается, колонки больше не будет?

Мелинда хлопнула в ладоши:

– Вот именно! И улыбнись ты наконец! Что же с тобой будет, если я сообщу тебе плохую новость? Все ведь просто здорово!

– И я очень тебе благодарна, не пойми меня неправильно… Но вообще-то я видела будущее колонки немного по-другому.

– Давай рассказывай. Я открыта для новых идей.

«Сейчас или никогда», – подумала я и, вдохнув поглубже, выбрала «сейчас».

– Пока я вела «Сто открытий», я все время фотографировала дома́. Думаю, о них тоже можно рассказать целую историю: как люди живут в разных городах… как они путешествуют… и почему решают остаться.

Мелинда ненадолго задумалась.

– А знаешь, мне нравится.

– Правда?

Она кивнула:

– Так и вижу, как ты стоишь на фоне очередного дома и берешь у жильцов интервью, а потом его показывают в твоем влоге.

Мне уже изрядно поднадоело словечко «влог», но главное, что Мелинде идея понравилась.

– Думаешь, в этом что-то есть? – спросила я.

– Конечно! И это не пустые обещания. Мы обязательно объединим твою идею с нашей. Мне самой хочется попробовать!

Я видела, что Мелинда говорит искренне. Но столь же ясно я видела, что через минуту она уже утратила к моему предложению всяческий интерес.

– Но понимаешь, эксперт по домоводству у нас уже есть, и сейчас мне нужен эксперт по путешествиям. Так что давай оставим твою идею про запас и получим максимум удовольствия от нашей.

Получить максимум удовольствия… начать новую жизнь в Лондоне, двигаться вперед к чему-то совершенно новому – войти в дивный, новый мир, лежащий по другую сторону моего неудавшегося брака. Такой ведь у меня план, верно? Научиться быть смелой и найти ту жизнь, которой я хочу. А когда найду, ухватиться за нее и больше не выпускать.

Мелинда наклонилась ко мне, возвращая меня к реальности и помогая сделать первый шаг.

– А чтобы получить максимум удовольствия, можешь сама решить, куда поехать в первую очередь. Я серьезно: назови любое место на земле! Ну что? Куда бы тебе хотелось отправиться?

Куда бы мне хотелось отправиться больше всего на свете? Вариантов масса. Еще вчера Эли посоветовал мне Дублин, Эдинбург и Рим. Да я и сама могла бы привести сотню аргументов в пользу этих и многих других мест на земле.

Но когда Мелинда поставила меня перед выбором, аргументов у меня не осталось – по крайней мере, убедительных. Я знала, что есть лишь одно место, куда я хочу отправиться и где хочу остаться. Место, которое показалось мне не таким, как все, еще в тот, первый раз, когда мы ехали по сонной главной улице мимо церкви и почты, а повсюду стояли нарядные елки и легкий снежок падал и ложился на огромные сугробы – последствие вчерашнего снегопада. И внезапно я поняла – поняла, почему в тот день чувствовала себя такой счастливой. Дело было не в том, что я исследовала новое место, сбегала в новую жизнь. Дело было в человеке, который сидел со мной рядом. В этом человеке и в том, что между нами происходило.

И тут я встала со стула.

– Мелинда, спасибо огромное, что даешь мне такой шанс. Даже не знаю, как тебя благодарить…

Она одарила меня лучезарной улыбкой.

– …но я ухожу.

– Что?

Мне показалось, что она сейчас свалится на пол.

– Прости, пожалуйста. Наверное, нужно объяснить, но сейчас я ничего объяснять не могу.

Я принялась лихорадочно собирать вещи, потому что когда видишь правду, надо как можно быстрее за ней бежать, пока снова не потерял ее из виду.

– Энни, ты понимаешь, от чего отказываешься? Через год твое имя будет у всех на устах. Кому такое не понравится?

«Только тому, кого это больше не интересует», – подумала я. Только для такого человека предложение Мелинды не покажется шагом вперед, что бы ни значило это «вперед».

– Разве что ненормальному, – согласилась я и виновато пожала плечами: – Извини, мне надо идти.

Через пять минут, прижимая к уху телефон, я уже бежала по направлению к Риджент-стрит, чтобы хоть немного приблизиться к тому единственному человеку, которому должна была сказать: «Я наконец-то поняла, чего хочу».

А пока я делала звонок – звонок, который необходимо было сделать. Но меня перенаправили на голосовую почту.

– Привет, Ник, – сказала я после сигнала. – Перезвони мне, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить. Может, даже лично. В любом случае я хочу попросить тебя кое о чем… – Я уже хотела нажать на «отбой», но вдруг спохватилась: – Ах да, кстати… это Энни.

Я хотела остановить такси, чтобы добраться до своей квартиры, а оттуда сначала в Хитроу, потом в аэропорт Логан и наконец в западный Массачусетс – то самое место, где мне следовало быть. Но тут у меня зазвонил мобильник.

Зазвонил мобильник, и на экране высветилось имя, которое я никак не ожидала увидеть, и голос, который я никак не ожидала услышать, начал что-то торопливо говорить.

– Энни, тебе нужно вернуться, слышишь? Садись на самолет и возвращайся домой.

– Что случилось?

А потом время замерло, и Джесси рассказал мне, что случилось.

36

Даже если бы от этого зависела моя жизнь, вряд ли я смогла бы рассказать, как доехала до Хитроу (на такси, скорее всего), села на самолет (меня бы не пропустили без паспорта, но разве он был у меня с собой? Не помню) и добралась от бостонского аэропорта Логан до реанимационного отделения больницы «Кули Дикинсон Хоспитал». Ни за что не стала бы смотреть видео об этой поездке!

Но в конце концов я каким-то образом очутилась в холодной, плохо освещенной комнате ожидания и, оглядевшись по сторонам, заметила в углу сгорбленного Джесси и женщину, которой никогда раньше не видела. Зато такие же ярко-рыжие волосы я видела у Сэмми и Декстера. Шерил…

Они вскочили на ноги, стряхнув с себя оцепенение. Джесси обнял меня, явно обрадованный, что для него наконец-то нашлось дело, пусть и бесполезное – рассказать мне, что происходит.

– Это называется астматический статус, – заговорил он.

Только теперь, остановившись, я наконец почувствовала, как сильно колотится у меня сердце.

Шерил повернулась к мужу:

– Джесс, не пугай ее. От таких разговоров ей только станет страшно.

Я ощутила слабость в ногах от этого маленького, но такого необходимого проявления доброты.

– Проще говоря, у Гриффина тяжелое осложнение астмы, – пояснила Шерил мягким приглушенным голосом.

– Насколько тяжелое?

– Еще не знаем, – ответил Джесси.

Я отвела взгляд – как будто если не смотреть на Джесси, его слова перестанут быть правдой…

– У Гриффина отказали легкие, – продолжил Джесси. – Он был без сознания, когда его нашли на кухне.

– В ресторане?

Джесси кивнул:

– Вопрос в том, сколько Гриффин пробыл в этом состоянии, прежде чем мы к нему подоспели. Он поехал на работу, а ингалятор забыл дома. Если бы ингалятор оказался у него с собой…

– Понимаю, – проговорила я.

– С ним с детства такого не случалось.

– Гриффина подключили к аппарату искусственной вентиляции легких, – сказала Шерил. – На нем маска с трубками. Лучше тебе узнать об этом заранее – прежде чем ты к нему войдешь.

Она мягко дотронулась до моей руки, словно мы хорошо знали друг друга. В каком-то смысле так и было.

– Ты хочешь сказать, что все не так страшно, как кажется?

– Я хочу сказать, что пока все именно так страшно, как кажется, – ответила Шерил. – Врач говорит, что мы чуть его не потеряли. Неизвестно еще, обойдется ли без последствий.

Чуть его не потеряли…

И тут я заметила ее. Она вошла в комнату ожидания, держа в руках поднос, нагруженный безвкусной едой из кафетерия. Вид у нее был встревоженный – такой вид бывает только у матери, когда ее ребенок в опасности.

Эмили.

Она бросила на меня полный негодования взгляд, потом опомнилась и выдавила из себя слабую улыбку, но я уже поняла: ничто не прощено и не забыто.

Однако она все же прочистила горло и сказала:

– Мы будем рядом, когда вы вернетесь.

Как же мне хотелось броситься к ней на шею и разрыдаться…

– Я вам очень благодарна, – проговорила я и снова повернулась к Шерил и Джесси: – Куда идти?

Джесси махнул рукой, и я пошла.

* * *

Гриффин медленно приходил в себя. Я встала со стула, на котором спала, и подошла к больничной койке.

Он открыл глаза. Постепенно его взгляд сфокусировался на мне, а на лице выразилось удивление.

– Привет, – сказал он.

– Привет…

Я наклонилась и почти встала на колени, зависнув в этом неловком положении, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– Тебе позвонили? – спросил Гриффин.

– Да, – ответила я, понижая голос и стараясь не смотреть на мужа слишком пристально. Казалось, выражение моих глаз скажет гораздо больше о том, как он выглядит, чем многочисленные трубки, кислородная маска и пульсация подключенной к нему машины. Лицо у Гриффина было бледное, зеленые глаза – тусклые и вялые. И тут я начала осознавать, что делает Гриффина Гриффином, – свет, который он излучает. И еще я поняла, что происходит, когда этот свет гаснет.

Он снова закрыл глаза:

– Я просил тебе не звонить.

В груди екнуло, словно меня ударили. Разумеется, я все поняла: Гриффин не хотел, чтобы его болезнь повлияла на мое решение и я вернулась только поэтому. Может, рассказать ему, что я сделала выбор еще до звонка Джесси? Пожалуй, не стоит. Время неподходящее. И потом, вдруг, пока меня не было, Гриффин осознал, что хочет чего-то другого?

– Можно прилечь рядом?

– Конечно, – кивнул он.

Я легла на кровать, тесно прижалась к Гриффину и уткнулась лицом ему в грудь, слушая биение его сердца – слишком медленное, пожалуй. Хотя с чем мне сравнивать? Я никогда не обращала внимания на то, как бьется сердце моего мужа, и теперь это казалось особенно ужасным.

– Ты помнишь, что случилось? – спросила я.

– Не все… Только лучшее и худшее.

Я повернула к нему лицо:

– Правда?

Он кивнул:

– Я поехал в ресторан утром в понедельник, чуть раньше семи, чтобы провести инвентаризацию.

– И это худшее?

– Это худшее, – повторил он.

– А лучшее?

– Мне не пришлось проводить инвентаризацию.

Я улыбнулась и легла щекой ему на грудь. «Чуть его не потеряли…» – звучали у меня в ушах слова Шерил, и улыбку грозили вот-вот сменить слезы. Но я сдержусь. Я не заплачу…

– Это хорошо, – проговорила я.

– Я тоже так подумал.

Я почувствовала, что Гриффин засыпает, и обвила его руками, стараясь накрыть собой все его тело.

– Ты изменилась, – сказал он.

– Неправда.

– Нет, пожалуй, не изменилась. По крайней мере, не сильно.

Гриффин замолчал, и с минуту мы оба ничего не говорили.

– Ты будешь здесь, когда я проснусь? – наконец спросил он.

– Я буду здесь, когда ты проснешься.

Засыпая, Гриффин положил руку мне на спину и прижал меня к себе чуть теснее.

Я лежала рядом с мужем и слушала его дыхание, как будто от этого зависела моя жизнь. И в каком-то смысле так и было.

37

Проснулась я через несколько часов – от того, что кто-то тряс меня за плечо. А может, и не через несколько – я понятия не имела, сколько прошло времени, знала лишь, что Джесси стоит передо мной с двумя огромными кружками кофе в руках. Я взглянула на часы: пять ноль восемь. Вечера или утра? Определить было невозможно. Шторы почти не пропускали света, и в палате царил полумрак, словно в казино.

– Что случилось? – спросила я.

– Мне нужно кое-что тебе показать.

Я несколько раз моргнула, пытаясь прийти в себя и до конца осознать, что нахожусь в палате, а Гриффин лежит рядом со мной – вернее, подо мной – и дышит спокойно и ровно.

Я решительно помотала головой:

– Нет. Я обещала, что буду рядом, когда он проснется.

– Он уже просыпался, – прошептал Джесси. – Ты сильно отстала от жизни.

– Правда? – Я еще несколько раз моргнула. – А сейчас вечер или утро?

Джесси протянул мне руку:

– Пойдем, сама увидишь.

* * *

Оказалось, что все-таки вечер. Через десять минут мы уже сидели в стареньком автомобиле Джесси и ехали по шоссе номер девять, держа в руках кружки с кофе и слушая «Эветт бразерс» по радио.

Я повернулась к Джесси, который постукивал пальцами по рулю в такт медленной музыке.

– Может, все-таки скажешь, куда мы едем?

– А ты разве тут впервые?

– Вообще-то нет, – с улыбкой ответила я и опять стала смотреть на дорогу.

– Не удивилась, когда увидела Шерил в комнате ожидания? – спросил Джесси.

– В последнее время я стараюсь вообще ничему не удивляться.

– Слишком рискованно?

– Вот именно. – Я покосилась на него краем глаза, покусывая крышку на кружке с кофе. – Хочешь рассказать?

– А что тут рассказывать? – пожал плечами Джесси. – У нас будет еще двое.

– Детей?

– Близнецов. – Он улыбнулся и покачал головой. – Да-да, близнецов.

Челюсть у меня отпала и покатилась по полу.

– А что говорит по этому поводу статистика?

Джесси перестал улыбаться и задумался.

– Ну, вообще-то… статистика говорит, что если у тебя уже есть близнецы, вероятность родить еще одних становится в два раза выше.

– Уму непостижимо… А с виду ты вполне нормальный человек.

– Знаю, – ответил Джесси. – А еще мне недавно предложили место адъюнкт-профессора на кафедре физики и прикладной физики Массачусетского университета.

– Массачусетского университета?

– Его самого.

– Кошмар. Стоит девушке уехать на пару недель…

– Оказывается, желание обеспечить еще троих детей – отличная мотивация!

Лицо Джесси расплылось в такой довольной и гордой улыбке, что я заколебалась, стоит ли спрашивать о ребенке номер три.

– А Джуд Флемминг?

– В данный момент Джуд Флемминг мной гордится – место адъюнкт-профессора на кафедре физики и прикладной физики Массачусетского университета все-таки. Ну а с остальным мы как-нибудь разберемся.

– Да? И как же?

Джесси зыркнул на меня.

– Извини, – сказала я. – Само вырвалось.

– Да нет, все в порядке. Я и сам понятия не имею как. – Он вздохнул и снова уставился на дорогу. – Затишью вслед всегда приходит буря.

– Ты это к чему?

– Отсюда произошло выражение «затишье перед бурей». Источник неизвестен, но датируется XVI веком. Первоначальная версия нравится мне больше. Затишье не может длиться вечно, если ты живешь по-настоящему. Если живешь в полную силу, буря рано или поздно тебя настигнет.

– Хватит выпендриваться, профессор!

– Кому же, если не мне?

Я рассмеялась.

– Нелегко было убедить ее начать все сначала, – сказал Джесси.

– Шерил? – уточнила я. – И как же тебе это удалось?

Джесси смущенно улыбнулся:

– Когда выяснилось, что Шерил беременна, мы наконец-то смогли сесть и как следует поговорить, и я сказал, что в ее отсутствие раскрыл секрет.

– Секрет чего?

Джесси пожал плечами:

– Чего-чего? Любви!

– Ах, этого…

– Этого самого.

Но прежде чем я успела спросить, в чем же его секрет, Джесси остановил машину у обочины дороги позади небольшого здания, которое было мне прекрасно известно – ресторан Гриффина.

– Нам сюда? – спросила я.

– Угу, – ответил Джесси, выключая зажигание.

– Зачем?

Но вопрос мой был обращен в пустоту, потому что Джесси уже обходил машину, чтобы открыть мне дверцу.

– Иди за мной, – велел он, когда я шагнула на тротуар.

Так я и сделала.

Вслед за Джесси я подошла к парадному входу в ресторан и увидела над ним вывеску – ту самую красную вывеску, которая раньше лежала на земле. Теперь она висела на месте, и на ней появилось название, выведенное большими печатными буквами – красивыми черными буквами. Оно состояло всего из одного слова:

ДОМ

Я долго смотрела на вывеску, а потом сказала:

– Дом… Мне нравится.

Джесси только кивнул и как-то странно улыбнулся. Затем он открыл дверь и пропустил меня вперед.

Я вошла внутрь и обомлела. Как это объяснить? Как вообще такое можно объяснить – момент, когда все встает на свои места, а мир вокруг начинает двигаться одновременно медленнее и быстрее и ты полностью присутствуешь здесь и сейчас.

Стены ресторана больше не выглядели голыми: их покрывали удивительной красоты рамки: черные, металлические, деревянные, зеркальные…

А в рамках – мои фотографии.

Все мои фотографии, как будто с ними ничего не случилось. Как будто они не погибли среди кетчупа и черники от рук двух маленьких мальчиков. Как будто они всегда были здесь, всегда принадлежали этому месту.

Не веря своим глазам, я прикоснулась к стене. Величественный дом во фламандском стиле рядом с еще более величественным домом в стиле «искусства и ремесла» на острове Нантакет, современная квартира в Кейптауне рядом с бывшей церковью в Пренцлауэр-Берг…

– Как он это сделал?

Джесси стоял прямо у меня за спиной, скрестив руки на груди.

– Если готов приложить усилия, многое, оказывается, можно спасти.

Я была поражена, хотя «поражена» – слишком слабое слово, неспособное передать то, что я чувствовала.

Я повернулась к Джесси. По щекам у меня текли слезы.

– Так это и есть твой секрет?

– Что? – переспросил Джесси, склонив голову набок.

– Это и есть секрет любви?

– А! – кивнул он. – Нет, хотя звучит тоже неплохо.

Я засмеялась и обняла его, вытирая глаза рукавом. Через плечо я смотрела на стены – мои стены, – стараясь охватить взглядом все, что могла увидеть.

– Мой секрет проще, – сказал Джесси.

– И в чем же он?

– Иногда мы не ошибаемся с выбором.

38

Когда мы подходили к больнице, сквозь вращающиеся двери навстречу нам вышла Джиа. Вернее, так: навстречу нам вышли Джиа и Эмили – вместе.

Джесси резко сменил направление и заспешил к боковой двери.

– Ты куда? Они же нас видят!

– По барабану. Я сматываюсь.

Я схватила его за руку и сердито зашипела:

– Джесси! Даже не думай меня бросить! По-моему, мы это уже проходили!

Он высвободил руку и стиснул мое плечо:

– Точно. Где-то это уже было.

Джесси едва заметно махнул рукой и зашагал к боковой двери, но прежде наклонился ко мне и прошептал:

– Да, кстати, чтобы тебя не застали врасплох… Гриффина нашла Джиа.

– Что ты сказал?

Но Джесси уже исчез, а передо мной стояли Джиа и Эмили – бок о бок, словно единое целое, в одинаковых черных пальто и кашемировых двойках. Обе они выглядели как моя полная противоположность, и рука у меня невольно потянулась поправить растрепанные волосы и одернуть порванную водолазку.

Я улыбнулась:

– Здравствуйте…

Они улыбнулись в ответ.

– Гриффин сказал, что ты приехала, – заговорила Джиа. – С возвращением.

– Спасибо. – Я пыталась сообразить, как упомянуть о том, что она его нашла, не зная совершенно никаких подробностей. – И… спасибо.

– За что?

– За то, что нашла его.

Она опять улыбнулась, на этот раз более искренне:

– Тебе спасибо – за то, что вернулась. Ему уже лучше. Он стал опять сам на себя похож.

– Рада, что ты так думаешь, – сказала я, чувствуя, как внутри что-то расслабилось и отпустило.

Затем я повернулась к Эмили:

– Я только что видела ресторан – только что видела «Дом»…

Я хотела добавить, что ресторан смотрится потрясающе, но слово это казалось слишком блеклым по сравнению с моими чувствами, и я не договорила, надеясь, что Эмили все поймет по моему молчанию.

Как ни странно, она, похоже, поняла.

– Он отлично потрудился, правда?

– Правда, – ответила я.

Эмили кивнула, как бы соглашаясь с собственными словами. Это, конечно, не то же самое, что похвалить мои фотографии или хотя бы о них упомянуть, но и не то же самое, что совсем ничего не сказать. И я решила сосредоточиться на последнем.

– Пожалуй, мне пора домой, – сказала Джиа. – Брайан ждет.

Эмили заправила ей волосы за уши:

– Хорошо, милая. Еще раз спасибо, что зашла.

– Передайте Джи, что если ему что-нибудь понадобится, я всегда рядом.

– Обязательно, – ответила Эмили.

Джи? Она называет его Джи… Но это ничего. Просто еще одна мелочь, о которой я не подозревала. Она называет его Джи и знает – возможно, даже лучше меня, – когда он похож на самого себя, а когда нет. У них была своя история – долгая, глубокая история, – и она никогда не исчезнет.

Но теперь у нас тоже есть своя история, и она для нас гораздо важнее. Наш первый брак. Время, когда мы учимся делать все правильно.

«Жизнь – сложная штука», – сказал Эли в Лондоне. «Затишью вслед всегда приходит буря», – заметил Джесси всего несколько часов назад.

Глядя на мою свекровь и девушку, которую она хотела бы видеть своей невесткой, отрицать это было невозможно.

Но ведь мы можем все изменить, правда? Хотя бы иногда? Особенно теперь, когда мы едва не потеряли самое важное?

Разве не могу я – прямо сейчас – сделать свою жизнь немыслимо, немыслимо… чистой?

И, повинуясь этому порыву, я одарила их еще одной улыбкой – на сей раз бесстрашной.

– Я очень рада видеть вас обеих.

С этими словами я заключила их в объятия, словно ничего естественнее и быть не могло. Треугольные объятия. Причем две стороны треугольника стояли по стойке «смирно» и ждали, когда же это кончится.

Наконец Джиа неловко отстранилась.

Затем ее примеру последовала Эмили, поправляя юбку и безуспешно пытаясь скрыть изумление.

– Ну, – сказала она, – мы пойдем.

А все же хорошо, что я это сделала!

* * *

Я сидела на подоконнике и смотрела на спящего Гриффина. Маску с него уже сняли, трубок тоже стало меньше.

Гриффин спал уже несколько часов, а я смотрела на него и думала, как же сказать ему спасибо за ресторан. Как вообще можно отблагодарить за такую непоколебимую веру в меня, в мое будущее? Самое меньшее, что я могу сделать, это быть с ним честной.

И тут же Гриффин проснулся.

Он повернулся ко мне, загораживаясь ладонью от солнца, затем, когда глаза привыкли к свету, закинул руку за голову и улыбнулся.

– Привет, – сказал он.

– Привет. Как ты себя чувствуешь?

Гриффин немного помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Немного лучше, пожалуй… – решил он. – Нечто среднее между «немного лучше» и «гораздо лучше».

И выглядел он тоже лучше – Джиа была права. Настоящий Гриффин вернулся еще не полностью, но я видела, что семена уже дают ростки и пробиваются наружу…

– Это хорошо, – сказала я. – А у меня есть новость, от которой станет еще лучше: врачи говорят, что тебе можно вернуться домой.

– Сегодня?

– Не сегодня, но скоро. Может быть, завтра.

– Согласен на «скоро»… И на «может быть, завтра» тоже.

Я соскочила с подоконника, подтащила к кровати единственный в комнате стул и поставила его так, что спинка оказалась между нами.

Гриффин просунул руку между прутьями и взял меня за руку, обхватив мои пальцы.

– Расскажи мне кое о чем…

– О чем?

– О Лондоне.

Я посмотрела вниз, на наши руки, как будто они знали ответ.

– Не уверена, с чего начать…

– Начинать обычно лучше с начала.

– Ну… когда твой брат позвонил и сообщил, что с тобой случилось… что ты в больнице… я как раз уволилась с работы…

– И это у тебя называется начало? – поинтересовался Гриффин.

Я улыбнулась:

– Я бы вернулась в любом случае. Уехать я решила еще до того, как Джесси позвонил.

– Почему?

Я слегка пожала плечами:

– Это была работа мечты, но ты оказался прав – не моей мечты.

Гриффин кивнул, но не нарушил молчания. Он смотрел на меня и ждал, когда я расскажу ему, что собираюсь делать дальше.

– Когда позвонил твой брат, я как раз набирала номер Ника. – Я сделала глубокий вдох и продолжила: – Я поняла, чего хочу, и набирала номер Ника, чтобы сказать ему об этом.

– Сказать ему? – переспросил Гриффин.

– Наверное, стоит все-таки начать с начала…

Гриффин рассмеялся и сжал мою руку:

– И вот теперь… именно теперь она хочет начать с начала!

– Я должна была поехать в Лондон, Гриффин, потому что раньше я не знала всей истории.

– И чего же ты не знала?

– Почему я выбрала тебя.

Я встретилась с ним взглядом, чтобы он почувствовал: я говорю от всего сердца.

– Я выбрала тебя не по минутному капризу. Всю свою жизнь я соглашалась только на самое лучшее, самое достойное – мчалась на другой конец света, лишь бы найти то, что сделает меня счастливой. А потом я нашла тебя, и ты хотел одного: чтобы я считала достойной себя… – Я замолчала, еле сдерживая слезы. – И ради этого ты даже построил мне ресторан…

Гриффин улыбнулся и безуспешно попытался притянуть меня к себе прямо сквозь спинку стула.

– Иди-ка сюда, – сказал он.

Я кивнула и забралась к нему в постель. Мы оба лежали на боку, лицом друг к другу.

Гриффин поцеловал меня сначала в лоб, потом в обе щеки.

– Так что там насчет Ника? – спросил он.

Я попыталась объяснить Гриффину то, что узнала о Нике, хотя на это у меня ушло пять лет совместной жизни, болезненный разрыв и запоздалое предложение руки и сердца: мы любили друг друга (я – тормоз, знаю…). Но любовь наша была трудной и бесполезной, потому что мы любили друг друга по очереди, а не одновременно. Невозможно все время любить друг друга одновременно, но надо, чтобы получалось хотя бы иногда. В конце концов, разве умение любить, любить вместе – не самое главное?

Было и еще кое-что: после разрыва с Ником я стала другой. Гриффин сделал меня другой. Вот на что способна любовь! И я не хотела стать прежней и соглашаться на меньшее, чем могла получить здесь, с Гриффином: научиться поддерживать любимого человека и позволить ему поддерживать себя.

– Одного не понимаю, – сказал Гриффин, – если ты осознала все это еще в Лондоне, почему ты звонила Нику?

– Ах, да… – произнесла я, энергично кивая головой. – Потому что я поняла еще кое-что.

– И что же?

– Я хочу, чтобы он вернул мне собаку.

Грудью я почувствовала, что Гриффин улыбается. Не переставая улыбаться, он коснулся губами моих губ, и с минуту мы целовались. А потом он расхохотался.

– Что тут смешного? – спросила я и тоже развеселилась – от одного звука его смеха. Мы оба смеялись так громко, что я даже испугалась, как бы ему не стало хуже.

– Я надеялась забрать ее до того, как прилечу к тебе, но вышло по-другому.

– Я смеялся не над этим.

– А над чем?

– Мы с Джесси смотрели в окно, когда ты разговаривала с мамой и Джиа.

Я вытаращила на него глаза:

– Ты видел, как мы обнимались?

– Не только видел, но и сфотографировал!

Я зажмурилась:

– Я сейчас сгорю со стыда!

– Не надо. От такого зрелища я сразу выздоровел.

– Это жестоко, – сказала я, краснея, но все же расслабилась и прижалась к нему.

Впервые с тех пор, как мы расстались, я почувствовала, что могу по-настоящему расслабиться.

– Гриффин, – сказала я уже мягче, интимнее. – Я подумала еще кое о чем.

– Как, еще о чем-то?

– Еще об одном, – кивнула я.

Он посмотрел прямо на меня и отвел с моего лица прядь волос:

– Выкладывай.

Я прижалась к его руке, в которой он по-прежнему сжимал прядь моих волос:

– Знаю, это глупо, но я хочу устроить свадьбу. Хочу купить за сумасшедшие деньги пышное белое платье, надеть туфли для танго и станцевать на заднем дворе первый танец. Хочу сделать дурацкий снимок с нашими матерями и мучиться на следующий день похмельем. Хочу сказать, что между нами все всерьез.

С минуту Гриффин молча глядел на меня, потом кивнул:

– Я «за».

– Отлично. И я не говорю, что это надо сделать завтра, просто когда-нибудь…

– Да уж, завтра, пожалуй, не выйдет.

Я рассмеялась. Гриффин наклонился ко мне и прошептал:

– Но если ты скажешь это прямо сейчас, так и будет.

Прошла целая минута, прежде чем я поняла, что он имеет в виду, и еще одна минута, прежде чем я все-таки произнесла:

– Между нами все всерьез.

И тут же, словно по сигналу, вошла медсестра и сообщила, что мы можем ехать домой.

39

Наверное, самый важный урок, который я вынесла из работы над колонкой «Сто открытий», таков: идеальных путешествий не бывает. До какой-то степени я понимала это и раньше, но укреплялась в своем мнении каждый раз, когда очередной читатель задавал мне сакраментальный вопрос: «Если бы вы могли совершить только одно путешествие, куда бы вы отправились?»

Я бы могла не задумываясь выбрать Сицилию, чтобы еще раз посетить самый красивый водопад, какой мне когда-либо доводилось видеть; или столицу Венесуэлы Каракас, где есть маленькая лестница, ведущая в огромный зал для танго – вряд ли мне посчастливится танцевать в более великолепном зале; или крошечный бар в Брэтлборо, штат Вермонт, в котором я с радостью провела бы полжизни, и не только потому, что там подают самые вкусные в мире макароны с сыром; или лесную гостиницу в Биг-Сюре, где душа дышит свободно, ни у кого не спрашивая на то позволения.

Пусть никто не желает признавать, что все настолько сложно (или настолько просто), но в конечном счете в каждом месте можно найти свои особые сокровища и нигде не получить всех удовольствий сразу. Однако никто не хочет этого слышать, потому что тогда ответственность ложится на нас: мы сами должны решить, что выбрать, а от чего отказаться.

За день до моего тридцать третьего дня рождения, через несколько недель после того, как я переехала в Уильямсберг насовсем, я сидела на диване в гостиной и делала вид, что работаю.

Я делала вид, что работаю, а сама наблюдала в окно за игрой в детский бейсбол, которая, правда, давно разладилась: близнецы бегали друг за дружкой по заднему двору, а счастливая Мила прыгала вокруг с мячом в зубах.

Я засмеялась, глядя на них, и заставила себя повернуться к экрану компьютера. Я же сама решила, что не выйду во двор, пока не допишу введение к своей книге. Моя книга… Приятно произносить эти слова вслух. Приятно и немножко страшно, хотя на последнее я старалась внимания не обращать. Книга представляла собой альбом с фотографиями – фотографиями красивых домов. Она рассказывала о том, как одна журналистка нашла собственный дом и ее путешествие наконец-то закончилось. Или началось – как посмотреть.

– Тук-тук…

Я обернулась: на пороге гостиной стоял Гриффин, держа в руках огромную миску попкорна в сливочном масле.

– Как продвигается работа? – спросил он.

– Если бы ты принес попкорн сюда, я бы, пожалуй, ответила.

Гриффин подал мне миску, а сам примостился на краю дивана.

– Итак?

– Итак… – Я бросила взгляд на экран. – Пока я набрала пятнадцать.

Глаза у него расширились от удивления:

– Страниц?

– Слов.

Гриффин замолчал, что-то прикидывая.

– Хороших? – спросил он наконец.

– Неплохих.

– По-моему, ты заслужила небольшой отдых.

– Слава богу!

Я закрыла ноутбук и потянулась к Гриффину для долгого поцелуя. Он привлек меня к себе, и я прижалась ухом к его груди. Я по-прежнему постоянно слушала, как бьется его сердце. Наверное, со временем я перестану и стук его сердца больше не будет меня пугать. Но пока он меня пугал.

Гриффин поцеловал меня в макушку:

– Я тут подумал: раз у меня выходной, может, посмотрим кино?

– Звучит заманчиво.

– Правда?

Я зачерпнула большую пригоршню попкорна:

– Конечно. Что будем смотреть?

Вместо ответа Гриффин включил DVD-плеер. Диск уже был внутри, и на экране возникли первые кадры: четкие белые титры, звуки оркестра, виды Ватикана. «Римские каникулы»…

Я вытянула вперед руку, роняя на пол кукурузу:

– Нет!!!

– Да.

Я даже не отряхнула руки, прежде чем закрыть ими глаза.

– Ты с ума сошел? Что ты со мной делаешь? – воскликнула я неожиданно громко. – Я ничего не вижу! Эй, кто там меня слушает? Кто там заведует такими вещами? Я почти ничего не видела! Ничего, что может привести к несчастью!

Как ни печально, к этому времени я уже кричала в потолок, а Гриффин громко смеялся, заглушая мои крики (слава богу, сначала он все-таки нажал на паузу). Он со смехом отнял мои руки от лица, поцеловал сперва одну, потом другую, взял их в свои и положил к себе на колени.

– Ты мне доверяешь, правда? – спросил он.

Я посмотрела на Гриффина, на его красивое лицо и обворожительную улыбку – пожалуй, даже слишком обворожительную.

– Очень, – ответила я.

– Тогда поверь, что все будет хорошо. Обещаю.

– Ты не понимаешь. Как можно такое обещать? – Я указала на экран. – Если ты включишь этот фильм, мне останется только сидеть и ждать, когда произойдет несчастье.

– У меня есть идея получше.

– Что? Ты надеешься что-то изменить? Сделать так, чтобы после стольких лет «Римские каникулы» принесли удачу?

– Скорее я думаю, что несчастье произойдет в любом случае, так почему бы не посмотреть хороший фильм?

– Это ужасно!

– Это жизнь. «Римские каникулы» – отличный фильм. Разве тебе не хочется его посмотреть?

Конечно, хочется. Есть масса причин, почему «Римские каникулы» мне нравятся. И еще одна, которую я осознала только теперь: хотя бы на мгновение Одри нашла то, что искала. Во время безумного эксперимента – прожить день по собственным правилам – она нашла место, которое могла назвать своим домом.

– Так, поехали… – Гриффин снова нажал на паузу и прибавил звук. – А когда несчастье случится, я буду рядом, если это для тебя что-то значит.

Еще бы… И жизни не хватит, чтобы высказать ему, как много это для меня значит.

И все-таки я подхватила ноутбук и пулей вылетела из комнаты.

40

Той же ночью я снова сидела перед экраном ноутбука и писала Джордан письмо. В доме было тихо, темно, спокойно. Мила лежала рядом и согревала мне ноги.

В строке «Тема» я написала: «Последний выпуск колонки “Сто открытий”». В самом имейле говорилось следующее:

СТО ОТКРЫТИЙ

Автор – Энни Адамс

ПОЧЕМУ Я ЖИВУ В ЗАХОЛУСТЬЕ

С МИСТЕРОМ КАШЕВАРОМ

Открой глаза

И посмотри на него.

Вырвись за привычные рамки

Позволю себе процитировать приятеля Питера, господина Джона Стейнбека: «Мне приходилось жить в хорошем климате, и он наводит на меня смертную скуку. Я люблю погоду больше, чем климат». Надеюсь, что в скором будущем я смогу согласиться с Джоном Стейнбеком.

Попробуй особый соус

Непременно отведайте омлет с омарами, предпочтительно посреди ночи, сидя на холодном разделочном столе. Ничто не сравнится с предвкушением следующего кусочка, который, пусть это и кажется невероятным, всегда вкуснее предыдущего.

Выйди не в ту дверь

Кое-кто сказал бы, что западный Массачусетс и есть «не та» дверь. Особенно по сравнению с совершенной дверью, за которой ждет собственный дом в лучшем районе Лондона, головокружительная карьера, еще один бокал мартини с базиликом, новая жизнь, способная принести все, что угодно. Но вот что я поняла: вечное бегство – занятие захватывающее, но постепенно оно приедается. Особенно когда находишь в себе мужество выбрать нечто, от чего не хочется сбегать.

Найди изюминку

Я рассказала Гриффину про «Римские каникулы». Теперь знаешь не только ты, но и он. Гриффин попытался заставить меня посмотреть этот фильм вместе с ним, чтобы я поняла: теперь мы делим все пополам – плохое, хорошее и несуразное. И с ним я готова разделить и то, и другое, и третье… В общем, не волнуйся. Гриффин, правда, женат, но, как оказывается, женат он на мне. Так что, думаю, у нас все получится.

Я уже собиралась выключить компьютер, подняться наверх и лечь в постель рядом с Гриффином, оставив все прочее на завтра, но тут пришел ответ от Джордан.

Письмо редактору

Не стану скрывать, что колонка мне понравилась. Особенно последняя часть. Я очень рада, что больше не должна нести знание о сумасшествии Энни в одиночку.

Пожалуйста, передайте Энни: пусть заранее не радуется, но мы подумываем ее навестить. Ну ладно, мы уже точно решили приехать, так что пусть радуется сколько душе угодно.

Мы сами просто изнываем от нетерпения. Похоже, Захолустье – самое красивое место на свете, особенно когда листья начинают желтеть.

Благодарности

Я бы хотела поблагодарить свою семью и друзей, которые очень сильно поддерживали меня, пока я работала над этой книгой.

Спасибо великолепной команде издательства «Викинг пенгуин», которое уже стало домом для трех моих книг. Я благодарна всем его сотрудникам, особенно моему на редкость внимательному редактору Молли Бартон. Отдельное спасибо за мудрость и профессионализм Клэр Ферраро, Нэнси Шеппард, Шеннону Туми, Эндрю Дункану, Морин Доннелли и Стивену Моррисону.

Спасибо моим классным и очень мудрым агентам Гейлу Хохману и Сильви Рабино за их неоценимую помощь.

Спасибо моим первым читателям: Эллисон Уинн Скоч, Джонатану Тропперу, Дастину Томасону, Хезер Томасон, Бену Тишлеру, Дави Уоллер, Камрин Эджин, Майклу Фишеру, Джессике Борер, Эми Купер, Сэму Бауму, Джонасу Эджину, Бонни Каррабба, Лиз Скводрон, Бретту Форману, Мелиссе Райс, Алисе Молл, Кэролайн Эрси, Бекке Ричардс, Пауле и Питеру Ноа, Гэри Белски, Брендану и Аманде О’Брайан, Эндрю и Кристал Ли Коэн, Деборе Кан, Майклу Хеллеру, Шоне Сили и Дане Форман. Все они читали эту книгу бессчетное количество раз.

Большое спасибо чудесным книжным клубам и магазинам, где меня принимали с таким энтузиазмом и теплотой.

За любовь и поддержку спасибо моему брату Джеффу, а также семьям Дэйв и Сингер.

Отдельное спасибо маме и папе, Рошель и Эндрю Дэйв, которые привили мне любовь к чтению и литературному творчеству. Я счастлива быть их дочерью.

Наконец, хочу выразить благодарность и любовь Джошу Сингеру, моему любимому писателю, который не только уделял каждой странице этой книги не меньшее внимание, чем я сама, но и пел мне песни с альбома The Gleam всякий раз, как я его об этом просила. Он – лучшая часть каждого моего дня.

notes

Примечания

1

Венис – восточный пригород Лос-Анджелеса, построенный по образцу Венеции. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

«Путешествие с Чарли в поисках Америки». Перевод Н. Волжиной.

3

Камден-Таун – район Лондона, известный своими рынками.

4

«Пижамная игра» – мюзикл по роману Ричарда Биссела «Семь с половиной центов». Премьера состоялась в 1954 году.

5

«Алиса в Зазеркалье». Перевод Н. Демуровой.

6

«Искусства и ремесла» – художественный стиль, зародившийся в конце XIX века в Англии и популярный в Америке в начале XX века. Возник как протест против шаблонности и массового производства. Его приверженцы пропагандировали ручной труд, использование природных материалов, изящество и функциональность. Предшественник стиля модерн.

7

Кембридж – пригород Бостона.

8

Стюарт, Марта (род. в 1941 г.) – американская предпринимательница, писательница и телеведущая. Прославилась своими советами по домоводству.

9

Мидтаун – часть нью-йоркского района Манхэттен.

10

Большинство американских агентств не сдает машины напрокат водителям младше двадцати пяти лет.

11

«Путешествие с Чарли в поисках Америки». Перевод Н. Волжиной.

12

Строка из песни «Me and Bobby McGee».

13

Имеется в виду песня Wind Beneath My Wings.

14

Вероятно, речь идет о песне Келли Кларксон A Moment Like This.

15

Лас-Вегас-Стрип – семикилометровый участок бульвара Лас-Вегас, где расположено большинство крупных казино Лас-Вегаса. Находится за пределами города.

16

«Скотт Фицджеральд», из сборника «Праздник, который всегда с тобой». Перевод М. Брука, Л. Петрова и Ф. Розенталя.