home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



IV

Поэт Кумий сначала не хотел идти на пир Сервилии. После того как его выпустили из карцера, его все пугало – статуи и портреты Бенита, марши, несущиеся из громкоговорителей. Имена: Бенит, Макрин, Сервилия… Но в списке приглашённых (а список был длинный) он увидел и другие имена: Валерия и Верма – и не устоял. Со дня своего освобождения не видел он ни весталку, ни её охранницу. Они злились на него за предательство, он же стыдился проявленной слабости. Но ведь когда-нибудь придётся просить прощения. Почему бы не сегодня на пиру? Вино развяжет язык, он будет дерзким, Верма – более уступчивой, Валерия – почти снисходительной. Они должны его простить. Ведь его предательство было невольным. Лишь тот, кто выдержал допросы исполнителей и касторку с бензином, может осудить Кумия. Поэт – не Муций Сцевола, способный бесстрашно жечь на огне собственную руку. И ещё произносить дерзкие речи при этом. К тому же Кумий никогда и не хотел быть Сцеволой. Героизм не для него. Оставим это другим. Пусть Элий претендует. А он, Кумий, будет складывать слова – одно к другому. Жаль только, что за последние дни он не написал ничего нового. Настоящие слова кончились, из горла лезли словесные пузыри. И ещё жаль, что Кумию нечего надеть на пир к Сервилии – тога давно превратилась в серую тряпку (а во что она ещё могла превратиться, если Кумий сам её стирал, да ещё без порошка и мыла), туники – одна страшнее другой. Лишь одна более-менее приличная – с цветной вышивкой. И вышито на ней «Я люблю Бенита». При одной мысли, что её придётся надеть, Кумия затошнило. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Это будет полное уничижение. И одновременно насмешка. Да, да, это будет насмешка. Все поймут. Все.

Он испугался собственной дерзости и все же надел тунику с вышивкой. Здравствуй, Бенит, идущий на смерть поэт приветствует тебя!

На оставшиеся сестерции Кумий нанял таксомотор – не пешком же являться на пир Сервилии. Перед дверьми он, правда, занервничал – вдруг не пустят? Но, глянув на тессеру, привратник сделал приглашающий жест. И Кумий вошёл… Как давно его не звали! Вокруг все новые лица, молодые, дерзкие. Юноши с повадками гениев. Девушки, готовые решительно на все. Молодая поросль заполонила дом. Кумий хотел протиснуться к Сервилии и напомнить о себе. И… Не стал подходить и напоминать. Он здесь лишний и зван по ошибке. Сервилия это знает, и он знает, и все остальные – тоже.

Триклиний Сервилии недавно отделали заново. От обилия позолоты рябило в глазах. Все ложа были из литого серебра, все чаши – золотые. Казалось, за то время, пока он её не видел, супруга диктатора не состарилась, а похорошела. У неё появилась манера украшать себя золотом вызывающе и вычурно: по несколько колец на каждом пальце, роскошные серьги, ожерелье, диадема в волосах – она будто кричала о своём богатстве и могуществе. И ещё появилась манера растягивать слова, невольное подражание интонациям Бенита.

Место для Кумия нашлось за последним столом. Но он и не претендовал на большее. Обсуждали последнюю книгу Неофрона. Одна Валерия её не читала. Кумий постоянно острил и сам же первый смеялся, но никто не слушал поэта. Он намеренно поглаживал себя по груди – как раз по надписи на тунике. Но пирующие не замечали его жеста. Он постоянно бросал взгляды на Верму, но она была занята разговором со своим соседом. А соседом у неё был Марк Габиний. Вскоре Верма поднялась и вышла из триклиния. Кумий кинулся за ней. Но в перистиле никого не было. Журчала вода в фонтане. Выглядывавший из зелени лавровых роз сатир ухмылялся пьяно и нахально. Раздосадованный, Кумий вернулся назад и к своему изумлению обнаружил, что его место на ложе занято: какой-то тип с чёрными кудрями до плеч пил из кубка Кумия и вытирал губы его салфеткой. И Кумий не осмелился согнать наглеца. Он присел на табурет (где на самом деле должен был сидеть опоздавший наглец, занявший место Кумия), взял с подноса куриную грудку и принялся жадно её грызть – давным-давно он питался одним хлебом да кашей, будто римлянин во времена Катона Цензора.

И вдруг кишечник, испорченный касторкой с бензином, заставлявший Кумия постоянно страдать, издал отвратительный звук. И к тому же вонь… Запах уловил молодой человек, занявший место Кумия. Он обернулся, глянул на поэта и рассмеялся. И возлежавшая рядом с ним девушка тоже захихикала.

Кумий вскочил и выбежал из триклиния. Он отыскал латрины, уселся на стульчак и заплакал. Он плакал от отвращения к самому себе. Отныне твоё место здесь, Кумий. И поблагодари за это Бенита. Спасибо тебе, Бенит!


предыдущая глава | Северная Пальмира | cледующая глава