home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 19

Семь лет назад, когда мне еще не пришла в голову идея о скором приближении эры милосердия к животным, я приторговывал ширпотребом и изредка выступал за посредника. Кому-то позарез нужны были заглушки на 12, а кто-то терял рассудок от желания от них избавиться. И тут появлялся я. За небольшие комиссионные я сводил двух идиотов вместе и сразу после этого начинал искать других двух идиотов. Большой капитал таким сводничеством не наживешь, сегодня, во времена всеобщей компьютеризации и бесплатных журналов, такая профессия, как «посредник», теряет смысл. Сейчас посредники поумнели и стали называть себя, людей, делающих деньги из воздуха — чужого, заметьте, воздуха, — мудреными именами. Риелторы, маклеры, дилеры — это те посредники, кто успел. Я и многие тысячи других не успели, потому что не хотели успевать. Я понял, что для того, чтобы иметь настоящие деньги, нужно не торговать чужим товаром, а производить свой.

Вместе со мной терзался поиском идеи и мой старый знакомый, Илюша Калугин. Я не могу сказать, что он был моим другом. Среди моих друзей никогда не было тронутых. И вот сейчас, то ли после коньяка Гросса, то ли от двух бессонных ночей, теперь, когда я наконец-таки задал себе вопрос, для чего живу, я вспомнил об Илюше Калугине.

Для чего я живу?

Профессионалы из одного известного мне сектора утверждают, что такой вопрос начинает тревожить после третьего за вечер косяка. Знатоки из другого сектора уверяют меня, что после шестого стакана водки. Сам я мучаюсь над разрешением этой загадки, когда утром вижу спину удаляющейся от моей кровати Сабрины.

Для чего я живу?

У меня давно есть все, о чем профессионалы первого сектора мечтают после четвертого косяка, а второго — после третьего стакана. Я миллионер, я правлю бал в этом государстве. Понятно, что лишь в рамках отведенного мне графства, но когда я вхожу в мэрию, меня узнают. Я заработал все, что мне нужно для безбедной жизни, еще несколько лет назад, так для чего я живу сейчас?

Я вспомнил Илюшу Калугина, потому что мне уже никогда не стать таким полоумным, как он. Но на вопрос «зачем я живу?» нормальный человек не найдет ответа никогда. Для этого нужно быть немного сумасшедшим. Жизнь этого человека сначала казалась мне падшей, потом я стал проникаться к нему доверием. Потому что он стал править балом с тем же успехом, что и я, а потом вдруг с ним что-то случилось. Сейчас мне кажется, что он долго терпел, перед тем как сдвинуться окончательно, и в какой-то момент не выдержал и сорвался.

Илюшу всегда считали дурачком. Даже когда он правильно решал задачи на уроках алгебры в нашем восьмом классе, все были уверены в том, что он просто запомнил этот материал с прошлого года, когда учился в том же восьмом классе. Память у него была, тут уж ничего не скажешь. А вот тяги к знаниям, как ни всматривались в него педагоги — ни на грош. Никакого анализа в этой пустой голове. Сплошные рефлексы. Уроки он дома учил, точнее, читал учебники, да и то только потому, что боялся расстроить мать, которая после развода с отцом на глазах чахла и все чаще ложилась отдохнуть на кровать. Чтобы пореже слушать материн плач, Илья почти все время проводил на улице. Однако все потому же, что его считали дурачком, он не играл в футбол с одноклассниками на хоккейной коробке и не общался со сверстниками в беседках детского сада, где мальчишки его возраста проводили время с девочками, трогали последних за бедра и называли любовь «дружбой». Он находился среди тех, кто дурачка в нем не замечал. Детишки дошкольного возраста и первоклашки были очень рады тому, что дядя Илья строит им ледяную горку, заливает детскую площадку водой, изготавливая для них каток, или катает с ними мяч. Но через пару лет они узнавали, что Илюша Калугин, оказывается, дурак, отсталый умом парень, и уже не радостно приветствовали его появление во дворе, а смеялись, непременно дразня.

Девчонки, а потом и девушки, его сторонились, прятали улыбку и перешептывались промеж собой на предмет того, случится ли когда с Илюшей самое главное откровение жизни или нет. Тема эта была интересна и заманчива для девочек, когда же они становились девушками, а потом и женщинами, они просто прекращали обращать на Илюшу внимание. Мол, ничего тут не попишешь, есть в жизни исключения, которые следует принимать безапелляционно. Как смерть, дождь или судейство. Не дано ему ни с мальчишками с детства общаться, ни девчонок в беседках тискать. Не исключено, что так и помрет дурак, не сунув никому ни разу.

Удивительное дело, но Илья никогда не тяготился своим отступничеством. Понимал, что что-то неладно в его жизни, знал — не заладилось и не меняется, но сам это что-то менять не собирался и жил жизнью, которая была. Больше всего он любил детей. Наверное, чувствовала это детвора, а поэтому и рада была, когда он выходил из подъезда с футбольным мячом или с лопатой для обустройства снежного городка. Дети тянулись к нему, он тянулся к ним, потом дети вырастали, узнавали, что Илюша дурак, и больше не радовались. Но вот те, кому еще нет и десяти, их не проведешь. Не обманешь. И не внушишь чуждого. Илюша не пьет, не курит, матом не загибает — какой же он дурак? Дураки — вон они, в детском саду… Хотя по возрасту уже давно там быть не должны.

Постучится к нему в квартиру соседка: «Илья, погуляешь с моим, мне в магазин сбегать нужно?»

Илюша улыбается, качает головой виновато и идет одевать пятилетнего Вождя Краснокожих рыжего Митьку Щеглова. С этим непоседой разве что Илюша-дурачок только и может справиться.

«А с кем это ты Митьку оставила?» — удивляется в гастрономе другая соседка, никак не ожидавшая увидеть молодую маму без чада.

«А, — отмахнется та, — с дурачком».

Тогда понятно. Тогда можно не волноваться. Дурак — он и в обиду не даст, и выгуляет как надо. Забесплатно.

Илюша никогда не обижался. Он жил своими мечтами, преимущественно химерами, главной среди которых было желание разбогатеть, излечить от хандры мать и уехать из города, принесшего ему так много несчастий. Туда, где не знают, что он дурак. Его мечты не были простыми причинными грезами. Проживая день за днем и год за годом, он вынашивал планы превращения себя, человека невидного и одинокого, в личность состоятельную. В лицо уважаемое. Чтобы никто уже не смел называть его ни в глаза, ни за спиною дураком и не считал конченым человеком.

Дурак — прилипло к нему, и с этим вторым именем он шествовал по жизни. Жил скромно, запросы его никогда не превышали имеющийся достаток, словом, жил всегда на свой счет, икрой не переедался, джинсов трех пар не имел, и специальность имел весьма заурядную — строитель-каменщик. Матери к тому времени уже не стало, на хлеб, хотя и с натяжкой, хватало, а мечта все сопутствовала его ходу, не оставляя ни на минуту. В двадцать шесть, у нас с ним дни рождения тремя днями разнятся, он не имел ни жены, ни семьи, да и квартиру пришлось отдать. После смерти матери, в начале девяностых, когда всех захлестнул «ваучерный бум», взял Илюша ссуду под залог жилья, скупил ваучеров и направился в Москву, где ценные бумаги удачно продал, нажил вдесятеро больше, чем было, и уже собирался вернуться, чтобы превратить мечту в реальность, как вдруг подвернулся скверный случай, испоганивший ему и без того нелегкую жизнь. В аэропорту «Шереметьево» подружился он с тремя кавказцами — это ему тогда казалось, что это он познакомился, а не с ним познакомились, да выпил чарку, друзьями предложенную. Выпил и захмелел некстати. В аэропортах хмель кстати никогда не бывает, но это он понял позже, когда уже все случилось. Когда же в себя пришел, то ни друзей, ни денег, пачками которых были плотно заполнены карманы, не оказалось. Вот тогда и понял Илья, что его обманули. Как всегда. А он-то полагал, что все изменилось… Ничего не изменилось. Глупость какая-то сплошь и рядом. Жизнь-сука наказывает за промахи без пощады.

С мечтой, равно как и с квартирой, пришлось расстаться и переехать в старенькое общежитие для строителей, где была одна уборная на восемь комнаток, кухня с проржавелой плитой и умывальником, из которого вечно сочилась вода. Срывалась с сопливого крана и громко барабанила по жестяной раковине, разносясь зловещим эхом по всему коридору.

Минул год. Ничего необычного в жизни Илюшиной не произошло. С утра до вечера: работа, магазин, простая еда и, как и положено, одиночество. Одна отрада — изредка, в выходные, выбирался дурачок во двор с мячом, за зарплату купленным (соседи по общежитию пальцем у виска крутили — ну, не идиот ли? — концы с концами едва сводит, а мячи покупает!), да играл с мальчишками. С теми, что помладше. Играл до исступления, поддавался, пропускал и доволен был, когда малыши радовались удачно забитому голу.

Однажды только беда приключилась. Один из мальцов с тяжелой ангиной в больницу загремел. Родители к нему вечером пришли в приемный покой, а Илюша уже там. С настольным хоккеем. Денег занял на работе (давали — знали, отдаст), купил, принес. А к малому не пускают. Спросили — вы кем ему приходитесь? Он возьми бы да соври — отец, а он, дурак, так и сказал — никто. А «никого» в палаты, как известно, не пускают. Родители такому факту удивились, конечно, несказанно, в смысле — факту появления с дорогостоящим подарком у палаты их чада совершенно незнакомого мужчины. И даже в милицию на всякий случай позвонили — дескать, может ли быть такое, чтобы взрослый человек имел благие намерения и чужими детьми до такой степени интересовался, чтобы к ним в больницу ходил с хоккеями?

Илюшу по звонку, конечно, приняли, как положено принимать в райотделах подобных фигурантов, однако, поскольку было совершенно невозможно доказать, что он мерзавец, выпустили. Но хоккей отняли. В дежурке вечерами бывает такая тоска, что изъятие орудия едва не совершенного тяжкого преступления пришлось весьма к месту.

За неделю пребывания на казенных харчах он помочился кровью с месяц и, хотя самочувствие было не очень, вышел на работу — есть-то на что-то все-таки нужно. Но в СМУ уже позвонили и сообщили, что каменщик Калугин ведет себя подозрительно, был замечен при неприятных обстоятельствах дружбы с малолетними, и хотя вменить ничего не получилось, осадок в душе сотрудников правоохранительных органов остался чрезмерный.

Получил Илюша расчет, вернул долг за хоккей и стал искать место для жизни, потому как его из общежития, хотя бы и неуютного, выселили. Общежитие, известно, ведомственное, а лицам без определенных занятий в ведомственных общежитиях делать совершенно нечего.

До весны дурачок жил в компрессорной близ СМУ. Сторож знал, что Илюша, хотя и дурак, но человек ответственный, а потому, если он будет всю работу делать, «то пущай живет».

Зима миновала, за ней проскользнула весна, и жизнь его стала понемногу налаживаться. От нечего делать стал ходить он на рыбалку и проводить у воды все дни. Рыба давала обед и ужин, никто не досаждал, никто не подозревал, и не было слышно этого сдавленного: «Смотри, дурачок идет…»

Мечта долго не возвращалась. Месяц. Ушла куда-то, забрела настолько далеко, что стоит только ей замаячить на горизонте, не явственно, а так, намеком, чаянием, как вдруг заноют отбитые старательными милиционерами почки, заноет под сердцем, и впереди опять — пустота…

Все произошло нечаянно. Неожиданно, как и все в Илюшиной жизни. Возвращался он как-то по трассе с садком, полным жерехов, как вдруг притормозила рядом машина, большая, как дом, и голос, чуть хриплый, бывалый, прогудел:

— Почем, браток?

«Так я, это…» — начал было он, собравшись уже сказать, что, если людям голодно, то какие уж тут могут быть деньги.

— Хватит?

И в открытое окошко увидел Илюша пятисотенную, какую аккуратно получал каждую неделю кладки кирпича на стройке.

Машина давно уехала, вместе с нею и садок, а он все стоял у обочины и с удивлением рассматривал купюру. И когда вернулся в компрессорную, вдруг все понял. И утром был уже на реке. А в обед, с сеткой, полной рыбы, на дороге.

К зиме на него ловили рыбу уже пятнадцать подрядчиков, а он имел с десяток договоров с магазинами и ресторанами.

Через год он имел в городе свой рыбный магазин. Через два — шесть по области, и называли его теперь Ильей Игнатьевичем.

Деньги шли к нему, как идут на магнит рассыпанные по полу иглы. Дело он держал крепко, воровать у себя не позволял, хотя никогда и не отказывал, если люди приходили в нужде. Дурачком его никто более не называл даже вполголоса. Только за спиной, на большом расстоянии, чтобы ветер ни слова не донес. «Повезло дураку», — сокрушались одни. Другие мудро замечали: «Дождался идиот своего часа. Навалилось. Теперь не упустит».

И Илюша не упускал. Большие дела требуют не столько большого ума — тем паче что откуда ему взяться-то, уму, сколько разящей хитрости — этого хватало. Он стал выдержаннее и проникновеннее. Соберется с кем дела делать, поговорит по душам, да и расскажет будущему партнеру какую правдивую историю из жизни своей в третьем лице. Расскажет, посмеется и выжидает, что ему скажут на это. Пойдет партнер на поводу, не разберется по существу, что к чему, скажет, мол — дурак он, знакомый ваш, вот тут и конец партнерству. Не любил Илья Калугин людей поверхностных, пустых, ненадежных. А задумается собеседник, промолвит: «Как тут судить можно — эту жизнь чужую почитай от начала до конца прожить нужно, чтобы поступок человека понять и рассудить», — считай, договор уже подписан. И редко когда дурачок ошибался. Вряд ли он тогда читал труды Миши Гринфельда, хотя мне известно, что в ту пору Михаил уже начинал зомбировать бизнес нейролингвистическим программированием, но действовал Илья-дурачок мастерски.

Два года назад он купил себе большой дом на Рублево-Успенском шоссе, взял жену с конкурса красоты, да беда вышла: не смогла она понести, как ни старалась. А он о ребенке думал, мечтал, как будет его на спине катать да в футбол во дворе дома играть. Вспоминал лица детворы в те годы, когда выходил из подъезда с новеньким мячом, и грезил о мальчугане, с которым теперь сможет играть до конца дней своих, не боясь того, что тот однажды дерзко рассмеется ему в лицо и назовет дурачком.

Я вот сейчас спрашиваю себя: «Для чего я живу?», понимая прекрасно, что вопрос риторичен, и думаю, имел ли когда Илья намерение кидануть конкурентов из «Рыб-столицы» или «Морпродуктов». Задвинуть тему, чтобы тем жилось несладко, прижать персонал, чтобы икал, а не петухов на экране расстреливал.

И больше склоняюсь к той мысли, что нет, не имел. Мне кажется, он знал, для чего живет.

«Краса России» оказалась на редкость бесплодной, и тем сильнее горе Илюшино было. Брось ее да уйди к другой, нормальной роженице — принесла бы ему целую футбольную команду, успевай только обеспечивать, — вот так и поговаривали за его спиной. Но не умел Илюша больно людям делать. Разве же виновна она, девочка эта, что не может ему сына родить?

Но он рук не опускал, возил молодую жену по докторам, по знахарям, и довозился до того, что однажды шепнул ему один добрый человек, что не в бесплодии дело, а в намерениях. Девочке этой фигуру портить, когда у нее на сотни тысяч контракты с журналами и косметическими фирмами… — ты что, Илья Игнатьевич, дурак, что ли, не понимаешь?

Не сказал ничего он жене, уехал на неделю в Ниццу, словно бы в командировку насчет рыбы — той дуре и такой отмаз прокатил бы за тему. А рыба Илью и не интересовала вовсе. Сидел он там на пляже и смотрел, как малыши-пузаны без плавочек от воды к мамам косолапят. Так и вернулся домой с ноющим сердцем, с болью не отходящей, с тоскою насевшей.

А через неделю он стоял на светофоре, ожидая, пока загорится зеленый, и смотрел, как воспитатели ведут через дорогу десяток детишек. Малыши в одинаковых, словно картонных, платьицах, шортиках и рубашках — не больно-то разоденешь малышей в детском доме. Засмотрелся Илюша и вдруг все понял. Как тогда, на дороге, с пятисотенной. Все оказалось столь просто… Еще проще, чем наловить рыбы. И бог с ней, с красавицей, даст он ей столько, сколько она и планировала изначально с дурачка взять… Да и пусть освободится от гнета семейного. А сам он воспитает мальчишку и без нее — к чему она, пустота бездушевная? Вырастит если не футболиста, то человека — точно. И не позволит голодать. И джинсов у пацана будет столько, сколько тот захочет. Господи, как он раньше не додумался до этого?.. Не к этому ли он шел, не об этом ли думал тогда, когда на мать отходящую смотрел и плакал?..

И увидел Илюша, как по встречной, не замечая красного, летит самосвал. Мчится и не думает тормозить.

А детишки — вот они, и половины дороги не перешли…

Десять холщовых рубашонок, накинутых поверх безгрешных душонок…

Выжал Илюша сцепление, ударил по педали газа. Вылетел из ряда навстречу грохочущему железу, схватился рукой за ручной тормоз и развернул свой «мерин» полукругом. Так, что в левом окошке ребятишки видны были, а в правом — радиатор «ЗИЛа». И фара его правая, круглая, пыльная, треснувшая наискосок…

Наискосок, до хруста. Как и вся жизнь.

— Дурак, честное слово… — рассказывал мне кое-кто потом, как ошалело прошептал стоявший в соседнем ряду на таком же черном «мерине» парень. Ранее он никогда не задумывался над тем, во что может превратиться новенький, сияющий лаком «шестисотый». — Ох, мать… Дурак ты проклятый… Они тебе что, родные были, что ли?..

Мне сейчас тошно от всего, что со мною стало. Я не пьян, я просто устал. Для чего я живу? Для экскурсий по местам, где режут сотрудников моей компании? Для бегства от прокуратуры? Для зарабатывания денег, которые потом у меня крадут из-под носа? Для чего я есть? Я бы хотел вот так, как Илюша-дурачок, чтобы раз — и навсегда! Чтобы потом дураком называли, а считали человеком. Человеком, чью жизнь прожить кишка тонка. Но смогу ли?! Предоставит ли мне Господь случай такой?!

Врезав ногой по педали газа, я рванул на себя ручной тормоз и раскрутил руль влево.

Визг, скрежет, резиновая гарь…

Отлетев в обратную сторону, я упал грудью на руль.

А кругом — ни души.

Где я, черт бы меня побрал?..


Глава 18 | ИМ ХОчется этого всегда | Глава 20