home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 14

Она никогда не думала, что подбор фотки для вручения мужчине по времени может быть похожим на розыск следов скифов в Закарпатье. Сразу после тюрьмы она направилась не к Боше, который ждал ее и нервничал, поглощая воду из сифона, а домой. Она вынула из комода все семь своих альбомов ровно в четыре часа, стрелки на часах приближались к одиннадцати вечера, а из полутысячи фотографий она не могла выбрать нужную. Снимки были разложены в комнате, она сидела на них и перебирала каждый, рассуждая таким образом, как бы его поместить на обложку «Вог».

Она подняла одну и подумала, не пошла ли по второму кругу.

На снимке была она, она сидела на песке Майами, и сидела так, что трусиков от купальника не было видно вовсе, а бюстгальтер лишь чуть-чуть. Это была замечательная фотография. Она смеялась на ней — в тот момент, когда ее парень нажимал на спуск «Никона», проходивший мимо араб вытирал своей обезьянке нос. Он подрабатывал на пляже фотографированием, и в тот момент, когда шел мимо Жени, обезьянка ела мороженое. Заметив это, араб вытер ей нос — ну, совсем как ребенку. И Женя расхохоталась.

Решив, что дарить находящемуся в одиночной камере мужчине фотографию, хотя бы и свою любимую, но такую, где она обнажена, бессердечно, Женя отложила ее в сторону.

Не подошла и та, где она сидит за своим рабочим столом. Вряд ли Лисину будет приятно видеть в ней конторскую служащую. Он не потому просил ее снимок, что страдает ностальгией по офису.

Вспомнив, что все телефоны отключены, она заметила, что уже ночь, чертыхнулась и побежала в коридор. Схватила вилку со шнуром, вставила ее в гнездо, и тотчас в комнате запиликала трубка.

— Черт возьми, Женя! — кричал Боше. — Ты что, медитируешь?! Ты куда пропала?!

— Прости, я засиделась над материалом.

Боше тотчас поутих. Он любил людей, занимающихся работой дома.

— Получается что-то интересное?

— Надеюсь на то. А сейчас, если можно, не мог бы ты положить трубку? Я как раз занимаюсь сведением концов друг с другом.

— Надеюсь, это означает именно то, что ты работаешь с материалом Лисина.

— Никакая твоя пошлость не помешает моей работе.

— Завтра после интервью будь на работе. Я хочу видеть то, что ты там свела.

Попрощавшись, она бросила трубку на кровать.

Итак, какая?

Она решила больше не упрямствовать. Вытянув из кипы ту, где она была в коротком красном платье, без улыбки, такая как есть, она положила фото в сумочку и легла на кровать.

Следующим утром в одиннадцать часов и пять минут к ней привели Лисина.

— Я добавлю эти пять минут времени нахождения здесь, — зловеще пообещала она, обращаясь к надзирателю.

Тот не ответил, просто вышел.

— Я принесла, что вы просили, — и, щелкнув замочком, она выложила фото на стол.

Он долго смотрел на него, не касаясь, и она не могла понять, о чем он думает. Этот человек был непроницаем для взгляда, как свинцовая пластина для рентгеновского луча. Пора бы было начать разговаривать, но ей не хотелось его торопить. Ей нравилось, что он молчит и, не отрывая глаз от глянца, смотрит на ее лицо.

Но вдруг он сам отодвинул карточку в сторону и голосом, как будто не было ни снимка, ни самой Жени рядом, заговорил:

— Моховая. Дом, который назвал Гейфингер…

…Моховая. Дом, который назвал Гейфингер. На первом этаже этой старой, сталинской постройки виднеется небольшое крылечко. Скорее, не крылечко даже, а приступок, обозначающий крыльцо. Поручни длиной в метр, подчеркивающие особый статус этого крыльца, а вокруг тонированные окна, их два. Та часть фасада, что принадлежит офису Гейфингера, отделана сайдингом. Рядом с дверью неброская табличка с золотыми буквами: «Детективное агентство ГОЛДФИНГЕР». Я понимаю Рональда.

Поднявшись на крыльцо (сделав один шаг наверх), я увидел кнопку звонка и нажал. Звонок был мне хорошо слышен, а вот реакции на него мне услышать не пришлось. Я нажал еще раз. Ответом снова была тишина.

Смылся мерзавец , подумал я и взялся за ручку двери. Нажал ее вниз, и дверь распахнулась. Не понимаю, зачем крепить рядом с дверью звонок, если дверь открыта.

Потянув дверь на себя, я шагнул в прихожую и закрыл за собой створку.

Клацанье за моей спиной было достаточно громким для того, чтобы вернуть меня в сознание после шока.

Шок наступил сразу, едва я оказался в прихожей.

Нет, никакая это была не прихожая. И кабинет за дверью был вовсе не кабинетом. Просто однокомнатную полногабаритную переделали под офис, и получилось так, что прихожей, то есть приемной, стала кухня, а комната — офисом детектива Гейфингера. За его «офисом» был еще коридор, если я правильно представляю себе планировку сталинских квартир, и там, скорее всего, стоял диван, на котором от трудов праведных и не совсем отдыхал мистер Гейфингер, не исключено, что вместе со своей любопытной секретаршей. Для входа прорубили стену дома, замуровав настоящий вход в подъезде.

Секретарша, та самая, наверное, что каких-то шестьдесят минут назад выслушивала мои неучтивости по телефону, сидела в своем кресле. В левой руке она сжимала трубку, а на табло традиционного плоского «Панасоника» белого цвета чернела цифра «0». Глядя на нее, нельзя было с уверенностью говорить о том, что следующей и последней цифрой должна была быть двойка. Я бы на ее месте первым делом спешил набрать тройку.

Чтобы она не кричала, кто-то вонзил ей нож в правое легкое. И когда крик сорвался, он ударил девочку в шею. Рана была так глубока, что все вокруг секретарши — стена за ее спиной, стол, «Панасоник», репродукция картины Ярошенко «Курсистка» слева от стола, — все было залито кровью. Я так думаю, что одним ударом кто-то располосовал ей и сонную артерию, и яремную вену. После того, как первый алый гейзер затих, кровь стала сливаться под стул, там собираться в озеро и расплываться по всей прихожей. И теперь я смотрю в это озеро, но не вижу своего отражения, потому что озеро подернулось пленкой и помертвело.

Странно, но в этот момент я стал думать не о том, чтобы добрать правильную цифру на телефоне, и не о Гейфингере, в кабинет которого меня ноги вообще не несли. Я думал о курсистке, шагающей сквозь промозглый мрак улицы с подозрением в глазах. Темная улица, ни зги не видно, и в свете единственного фонаря выписан быстрый шаг девушки в темных одеждах, шагающей по тротуару с какой-то книжкой в руках и плохо скрытой ревизией во взгляде. Мне подумалось в этот момент, что секретарша за столом — не просто волнистый попугайчик, отвечающий привычными ответами на привычные вопросы. Мне кажется теперь, что в работе Гейфингера эта девочка принимала самое активное участие. За кем-то пройтись, кого-то дождаться, кому-то подсуропить…

Мой взгляд выхватил на почерневшем столе предмет, который выглядел настолько неуместно среди этого безумия, что я немедленно взял его в руку. Пачка сигарет KISS розового цвета.

Мои раздумья — ирония судьбы это или подсказка, посланная то ли сверху, то ли снизу, были прерваны зачастившими у крыльца шагами. Кто-то, я подумал, что это мужчина, торопился ступить на крыльцо. Бросив пачку, я кинулся к двери, стараясь не пачкать туфли разлившейся по всей приемной жидкостью. Взявшись за ручку, я бесшумно (слава те, господи!) провернул ключ, торчащий в замке.

И едва я успел отпустить ручку, как она затрепыхалась пойманной рыбой. Кому-то позарез нужно было попасть внутрь. Я стоял у двери не меньше минуты. А он, мужчина, все звонил и звонил в дверь. Не знаю, отчего он был так настойчив. То ли Гейфингер поклялся всеми святыми, что сейчас — я посмотрел на часы, — в половине четвертого, он обязательно будет у себя, то ли мужчина был из тех, кому всегда не слишком рады в гостях и открывают лишь после получаса его настойчивых требований, дабы не беспокоить соседей. Как бы то ни было, я оказался настойчивым более тех, кто ему открывал. Через минуту я опять услышал шаги, но на этот раз удаляющиеся.

Прильнув к окну, я раздвинул жалюзи и увидел коренастого, крепко сколоченного седовласого мужчину. Весь дерганый из себя, решительный, он уселся в серый «Ауди» и дал газу. Не исключено, что у Гейфингера наготове были снимки его молодой жены в объятиях какого-нибудь красавчика, и теперь заказчику не терпелось на них взглянуть. Еще через минуту в кабинете детектива зазвенел телефон. Я представил, каково будет мое самочувствие, если в мертвой тишине этого помещения я услышу через дверь: «Детективное агентство „ГОЛДФИНГЕР“, слушаю вас!»

Ступая на островки суши, разбросанные по всей прихожей, я добрался до его двери и толкнул ее. Она распахнулась, и мне стало еще хуже.

Нет ничего более ужасного, чем после ночи возлияний дышать человеческой кровью и смотреть ужасы не на экране, а любоваться ими воочию.

Я не знаю, чего хотели от Рональда Гейфингера. Не исключено, что это была месть. Еще один сгорел на работе. Так, кажется, говорят о людях, почивших в бозе в связи со своей профессиональной деятельностью. Вспоминая «Курсистку» Ярошенко, я подумал о том, что весь этот кошмар на Моховой вполне мог стать реакцией какого-нибудь психа на удавшуюся попытку жены доказать его невменяемость и отнять деньги или ребенка. Девочка и Гейфингер хорошо сработали, застали психа за мастурбацией в присутствии ребенка или за соитием с мужчиной, и главную причину своих несчастий псих увидел в людях, испортивших ему жизнь.

Гейфингер лежал на полу, и не было на нем, кажется, ни одного чистого места. Пиджак его, видимая часть рубашки, галстук, лицо — все было пропитано кровью. Даже зубы, которые, я уверен, при жизни детектива были белоснежны, теперь розовели на фоне черной дыры рта.

Помимо ножевых ранений, которых я насчитал на детективе не менее двадцати, а специалисты, я уверен, разыщут еще пару-тройку, у Гейфингера не хватало на правой руке трех пальцев. Остались большой и указательный. Судорога выпрямила их, и я машинально взглянул туда, куда показывал указательный.

Ничего, кроме распахнутого настежь сейфа, в том направлении я не обнаружил. Был сейф огромных размеров, точно такой же, как у меня в офисе, Juwell, дверца его была открыта, а все бумаги, которые там хранились — договора, пикантные фото, у которых в любое другое время я непременно бы задержался, — все было разбросано по полу. Казалось вероятным, если не очевидным, что кто-то что-то у детектива просил. Складывалось такое впечатление, что Гейфингеру задавали вопрос, а когда получали неправильный ответ, резали пальцы. Я уверен, что если бы такая система обучения укрепилась в вузах, каждый второй в нашей стране был бы академиком, и никто бы не служил в армии.

Сейф был пуст. И было уже не вероятно, а вполне очевидно, что тот, кто просил, желаемое получил. В этом нет никаких сомнений. Перекошенное лицо Гейфингера свидетельствовало о том, что он после безымянного пальца понял — убьют его все равно, так зачем терпеть такую боль.

Больше в этом офисе мне было нечего делать. Все сделали до меня. Кто это был — мне, конечно, неизвестно, ясно лишь, что человек этот был настроен более решительно, чем я.

Я заметил на подоконнике полотенце и вытер им сначала руки, а после все, чего касался — ручки дверей, оба стола и дверцу сейфа. Я бы стер и следы своих подошв, но как сделать это, когда весь пол залит кровью?..

Меня мутило. Закрывая за собой дверь и выхватывая из кармана темные очки, я с трудом сдерживал тошноту. Чтобы та не прорвалась неожиданно, как это всегда бывает, я прижал ко рту платок и быстро подошел к машине.

Это была не самая приятная из встреч, на которые я приезжал президентом компании «Глобал».

Я не знал, куда ехать, поэтому поехал в первый же подвернувшийся клуб. В офисе я сошел бы с ума от тишины. Дома — от одиночества. Мне было все равно, какой это будет клуб, и через двадцать минут я причалил к «Македонии» на Большой Никитской. Я был уверен, что в это время народу там будет немного, чтобы не сказать — не будет вовсе, и за рюмкой-другой водки, которые мне сейчас необходимы, я смогу обдумать то, что происходит.

Так и вышло. За стойкой скучал и протирал и без того сияющие алмазными гранями бокалы бармен, за столиком в углу сидели пятеро девочек. Здесь не было кричаще-яркого, сияющего иллюминацией освещения. Наверное, потому что был день. Клуб словно отсыпался после ночных делишек, которые по пробуждении и вспомнить-то не сможет. Пол был чист, и выпавшие из трясущихся рук таблетки экстази, пакетики с коксом и прочие прибамбасы, которые остаются после ухода посетителей, уже давно были подобраны персоналом и приготовлены для сегодняшней продажи. Я махнул бармену, чтобы тот послал ко мне официантку, и уселся в самый темный угол помещения. Говорили в баре одни девочки, так что мне хорошо было слышно, о чем речь.

Речь была об Англии. Точнее сказать, о том, что они о ней думают. Через минуту я понял, что стал свидетелем бредового хвастовства. Три девочки с серьезными лицами сидели напротив двух, разговор всей пятерки пестрил междометиями, не прерывался ни на секунду, и я быстро вычислил их бессмысленную тему. Все без исключения красотки всерьез вспоминали, когда же они в последний раз были в Англии. Даже сквозь муть в голове я сообразил, что три из них в Англии никогда не были, а двум оставшимся уличить их во лжи не удастся, поскольку в Англии они были, но видели ее только изнутри отелей и бутиков. Очень трудно познавать Англию, лежа в ониксовой ванне апартаментов. Разговор длился бесконечно, и я впервые в жизни обрадовался появлению на моем столе рюмки водки и блюдца с порезанным лимоном. Быстро выпив, я попросил еще.

Когда спиртное опустилось вниз, а после поднялось парами вверх и увлажнило жизнью мои пересохшие от потрясений глаза, я почувствовал себя способным рассуждать.

Три темы для меня были ясны, словно я был их автором.

Коломиец не мог звонить Гейфингеру вечером ни в первый раз, ни во второй, через двенадцать минут. К тому времени он уже шесть или семь часов был мертв. Таким образом, само понятие «группа Коломийца» приходится признать несостоятельным. Если Саша что-то и мутил в моей компании, то не в этот раз. Это значит, что если он и передавал информацию Гейфингеру, то не руководил бригадой, решившей связаться с «Джейсон бразерс», чтобы погубить мой бизнес. Звонил детективу кто-то другой, и я точно знаю, кто звонил во второй раз. У детективов есть одна особенность, без которой они, будучи детективами, будут не процветать, а ходить вечно голодными и злыми. Они способны подмечать важные частности среди лавы информации. И если Гейфингер сказал мне по телефону, что голос и умение рассуждать Коломийца, позвонившего в первый раз, отличались от голоса и умения говорить Коломийца, позвонившего спустя четверть часа, то у меня нет видимых причин детективу не верить.

Рональд Гейфингер был весьма способным детективом. Его слух быстро вычислил неестественные способности Лукина выражаться замысловато и серо. Я думаю, что детектив обратил на это внимание еще и потому, что первый звонок отличался эмоциональными красками и спешкой. На его фоне нельзя не удивиться рассудительности Лукина. Но я-то знаю, что если Вите Лукину что-то втолковать, он тут же начинает говорить внятно. До такой степени внятно, что становится даже противно.

Лично я представляю себе так схему его последних разговоров с Гейфингером. Кто бы ни был тот, по чьему указанию он звонил, он выслушал первый разговор Лукина с детективом и сказал Вите: «Лукин, у тебя все дома? Тебя о чем просили? А ты что говорил?» — и двенадцать минут этот неизвестный потратил на то, чтобы талантливому менеджеру по продажам Лукину объяснить простые истины. После того, как до Лукина дошло, он заговорил уже понятно и напыщенно. «Принять как факт» и т. д…

Я вынул из кармана телефон и посмотрел на него так, как смотрел, наверное, папа по фамилии Морозов на своего сына по имени Павлик. При нынешнем развитии электроники и серьезности намерений людей, взявшихся соединить мою компанию с «Джейсон бразерс» и выхлопотать тем самым теплое место, прослушивать мой телефон не составляет никакого труда. Остается только вспомнить, с кем и о чем я разговаривал еще по своей трубке. Ничего не припоминалось, и я залил в себя еще пятьдесят граммов.

Но что мне не успел рассказать Гейфингер?

Я думаю, что если бы я успел на встречу и прижал его, он добровольно отдал бы мне то, что кто-то вырвал из него пытками. Что же это было, черт возьми, если детектив сломался аж на четвертом пальце?..

Теперь не стоит мучить себя вопросами. Гейфингер не встанет и не заговорит. Связать его труп и труп его секретарши с делами в «Глобал» никто не сможет. Доказательства унесены — я видел открытый сейф, и никто не знает, что это он качал информацию.

И, наконец, третье.

Сделав дело, товарищи теперь подчищают помарки. Результат такого подчищения до сих пор перед моими глазами — два трупа в море крови. Это те, кто мог хоть что-то сказать. Их держали на контроле и оставляли им жизнь до тех пор, пока не стало ясно, что я вышел на детектива. И его тут же убрали. Но это был второй эпизод. Первый случился на лестнице между этажами. Через десять минут после того, как Коломиец сказал Гроссу, что собирается идти ко мне с разоблачением Факина, он умер. Его прирезали.

Сквозь паутину уже случившихся после смерти Коломийца событий я стал вспоминать разговор как единственную возможность разыскать какую-то зацепку. Совсем недавно я имел не зацепку, а целый информативный поток в виде Гейфингера. Но его мне перекрыли, и сделано это было с тем усердием, которое было ориентировано, несомненно, на то, чтобы я понял, насколько плохи мои дела. Кто знает, не соберу ли я после визита к детективу чемодан, не плюну на компанию и не умчусь в Англию с ониксовыми ваннами, довольствуясь тем, что у меня пока не отобрали, — сотней миллионов на счету в «Бэнк оф Нью-Йорк»? Для покусившихся на мой бизнес плохих парней это был бы идеальный исход. После моего исчезновения можно было смело травить меня Генпрокуратурой, заведомо зная, что та меня из туманного Альбиона не вытащит никоим образом, и делать с «Глобал» все что заблагорассудится.

Я уверен, в том разговоре с Гроссом Саша произнес какую-то фразу, которая его погубила.

Но как мне, перепуганному президенту, превратиться сейчас в рассудительного логика и восстановить услышанное? Если бы не окурок, упавший на мое плечо, я бы помнил сюжет куда лучше. Но дрянь, выплюнувшая бычок, ввела меня в ярость и вышибла из памяти нюансы. А мне нужно вспомнить именно нюансы, поскольку общий смысл я впитал хорошо.

Коломиец Саша, мой начальник отдела продаж, угнетенный невыносимой атмосферой, собирался идти ко мне и свидетельствовать против человека, который, по его мнению, мог погубить и меня, и компанию. Звучала при этом фамилия: Факин.

Коломиец говорил, что Факин быстро сошелся с Лукиным, об этом же мне говорила и мой секретарь, Риммочка. Впрочем, не стоит искать крайних — об этом говорили все. Как раз тот редкий в компании случай, когда говорят все , и это является истиной. Теперь мне припоминается и последний разговор с Лукиным, в котором примеривший себе корону начальника отдела менеджер ходатайствовал передо мной о назначении Факина своим заместителем. Он просил принять это как факт.

Господи, как же вспомнить тот разговор!..

Невероятно мешают шлюшки за тем столиком. Пять ртов трясут губами, и я уверен в том, что в случае необходимости этот рот не будет знать никаких ограничений в выборе слов.

Стараясь абстрагироваться от их бессмысленного щебетания — так трещат сороки над осколком стекла, я напрягаю память.

Говорю тебе наперед — через месяц Факин задавит Лукина, и продажи рухнут. Ты бы видел, что он предлагает в качестве новой концепции сбыта…

Помню, это помню. Но тут ни слова о том, что могло бы говорить о Коломийце как о носителе секретов.

Я имею в виду, что Факин не тот, кто есть на самом деле. И я найду доказательства этому. Прямо сейчас…

Да, Коломиец говорил это. Да только в этих его словах, напротив, доказательство того, что он ничего не имеет на Факина. Или на кого-то еще.

— …Мой босс, — доносится до меня, — сделал мне в Лондоне подарок. Он познакомил меня с Лагерфельдом.

— А Лагерфельд разве не немец?

— Березовский тоже не англичанин, а живет в Англии. Так вот, он познакомил меня с Карлом. Ниче так пацан. Есчесно, я себе его другим представляла. На гуманоида похож. Мы пожали друг другу руки, а с Каримом он переговорил о каком-то деле.

Я голову готов дать на отсечение, что в ближайших трех фразах телка непременно употребит выражение «я не думала, что». Для меня «я не думал, что» есть верный признак того, что человек говорит в несвойственной ему манере. То есть лжет.

— Они все как-то странно одеваются. Но блеск, не вопрос. И парфюм такой, знаете… помните, Прохоров в Куршевеле вечеринку в «Ле Кав» устраивал? Кажется, тот же букет. Я не думала, что этот терпкий аромат сейчас в моде…

Я хочу знать, откуда эта сволочь появилась и с какой целью. И когда мне будут известны ответы на эти вопросы, я пойду к Лисину и…

Ничего. Пустые слова.

Ты напрасно веселишься. И тебя коснется. Догорая, свеча вспыхивает и освещает помещение. Но потом гаснет навсегда…. Очень скоро начнутся перемены, по сравнению с которыми моя и Гудасова попытка убрать Факина покажутся детской невинностью…

И — очередное подтверждение того, что у Коломийца ничего не было. Стоит ли дальше напрягать память? Для меня два подряд доказательства одного факта уже есть канон истины, а тут их три. Едва я успел так подумать, как медленно, но отчетливо всплыло:

У меня уже есть о чем поговорить с Игорем…

Я дернул головой, пытаясь вытряхнуть из нее несуразицу, да заодно стряхнуть бред, оседающий на нее с соседнего столика.

Ты сказал, у тебя уже что-то есть?

— А мне тоже босс подарок к лету сделал. Мы в июле едем в Ниццу.

«Вот, сука! Ну, кто там тебя ждет?!»

Да.

На Факина?

К сожалению, нет. Но кто знает, не связан ли он…

Ты имеешь в виду, что причина не в одном человеке, а в нескольких?

Именно это я и хочу сказать.

И ты говоришь, что у тебя на этих людей что-то есть? Какие-то доказательства их злого умысла, направленного на «Глобал»?

Ты все правильно понимаешь…

— Мы будем кататься на яхте. Он мне говорил название, я не помню, — говорит еще одна сказительница, приготовившаяся следовать в Ниццу и повествующая об этом из кабака на Большой Никитской.

Ей только остается изумить всех новостью о том, что босс ее, яхтовладелец, как раз здесь с ней и познакомился. Он всегда так и живет — то в «Македонии» отдохнет, то в Ницце. В общем, богатый мужчина.

Я хороший руководитель, но плохой сыщик. У меня не было времени заняться оперативным образованием, а потому мне кажется, что я сейчас уловил что-то важное для дела, но, проворачивая этот короткий диалог снова и снова, я не нахожу видимых причин заподозрить хоть что-то.

Единственное, что снова вселяет в меня уверенность в важности того разговора на лестнице, это неадекватность Коломийца. Он то, словно боясь проговориться, говорит о том, что у него ничего нет, то вдруг срывается и оглашает новость, которую тогда я принял бы за паранойю, а теперь это для меня совсем не новость. Коломиец за несколько минут до своей смерти говорит о том, что «Глобал» угрожает группа людей. Сейчас я знаю, что так оно и есть, но Коломиец узнал об этом ранее. И об антенне, и еще о чем-то… Антенна — ладно, об этом действительно все знали, кроме меня. Но об угрозе «Глобал»?! А не сыграл ли здесь свою роковую роль случай? — Коломийцу нечем было крыть и, чтобы не выглядеть перед Гроссом, который не был инициатором этого разговора, маньяком, обиженным половинным жалованьем, спонтанно толкнул идею, которая пришла ему в голову как самая успешная и реальная? Саша на это способен, когда обстоятельства жмут…

— М-да… — бормочу я и заказываю кофе. На табличке перед входом написано: «Лучший кофе на этой улице». Если не знать прикола, то сие заявление явно не располагает к заказу. Но вся соль в том, что напротив тоже есть кафе, названия которого я не помню точно так же, как и нимфа за столиком напротив не помнит названия яхты своего босса, да только по другим причинам, и на вывеске этого кафе вывеска: «У нас лучшие сорта кофе в мире».

В мире, понимаете… А здесь — всего лишь на этой улице . Но я полгода назад впервые прочел и то, и другое и вошел сюда. Вот это я называю активной рекламой. И придумал это не креативный директор с высшим образованием и доходом в шесть тысяч в месяц, а, скорее всего, бармен с восемью классами из «Македонии», подрабатывающий на чаевых.

Так где же петелька в том разговоре, за которую я могу зацепиться крючочком подозрения?

Я приподнял чашечку и глотнул дымящийся напиток. Кофе был горячим. Больше о кофе ничего нельзя было сказать.

Ну, не могли, не могли они убить Сашку в таком экстренном режиме без этого разговора! Ничто к тому не располагало! Он умер через семь или десять минут после прощания с Гроссом, и тот, кто прожег мой «Зегна», этот разговор слышал! Он услышал в разговоре то, чего не услышал я, и мгновенно сообразил, что мероприятие по сдаче в плен «Джейсон бразерс» под прямой и явной угрозой.

Да что же испугало девчонку, курящую двумя этажами выше меня ненавистные мне «KISS»?!.

— …Так ты думаешь, у него к тебе любовь? — спросила та, что считает немцем Лагерфельда, у той, которая не считает Березовского англичанином.

— Есчесно, мне очень хочется в это верить. Я не думала, что все будет так серьезно.

И тут…

Рука моя дрогнула, чашка вырвалась из пальцев, и лучший кофе на Большой Никитской мгновенно впитался в кремовую скатерть.

Надо было сразу заказывать кофе. Это действительно лучший кофе в мире. Лишь глотнув его, я услышал в разговоре начальника отдела продаж с туповатым кладовщиком то, что убило Коломийца.

Оставив на столе деньги за выпивку и испорченную скатерть, я поднялся и быстро вышел из кафе.


Глава 13 О чем он не мог рассказывать | ИМ ХОчется этого всегда | Глава 15