home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 9

Девочка в синеньком платьице, кривозубенькая, косая и со слюной в уголках рта, с грязными косичками, веснушчатая, с белесыми ресницами…

…да что же ты мне всю ночь снишься?!

Она преследовала меня всю ночь. Не отходила ни на шаг, и что бы я во сне ни делал, она шепеляво смеялась и шла следом. Я проваливаюсь в пропасть — она летит надо мной. Я еду на мотоцикле (каком мотоцикле? при чем здесь мотоцикл? — я сроду на мотоциклах не ездил…) — она сидит сзади и держится за мою спину. Перебирает коготками, сволочь, и этот скрип меня то и дело заставляет переворачиваться с боку на бок. „Спасибо за то, что выручили меня в тот раз“, — говорит мне неизвестно откуда появившийся Факин, а эта дрянь с притворной робостью, с доведенным до идиотизма почтением добавляет:

— Игорь Игоревич порядочный человек. Я-то знаю…

— Что это ты знаешь? — взрываюсь я. — Ты, вообще, кто такая?

И она поддакивает в самых разных интонациях, имеющих тот только смысл, что нет и не может быть сомнений в правоте Игоря Игоревича. И что действительно она ничего не знает, и она вообще никто…

Мой сон был пропитан перегаром, запахом потного женского тела, и в тех местах, куда я время от времени переносился, была одна и та же картина — с нее-то, по всей видимости, Верещагин и писал свой „Апофеоз войны“. И теперь я знаю, откуда мастер черпал свое вдохновение. Красивая женщина Гала тут не при делах вовсе — если какая муза и помогала парню с ворошиловскими усами рисовать такие картинки, то эта муза — редкозубая тварь в синеньком платьице и грязных носочках.

Гора черепов — улыбающихся, поддакивающих, качающихся в согласии, клацающих зубами — эта гора жила своей жизнью, а вокруг нее летали выбитые из черепов корпоративной тиранией зачатки его мыслей. Живая гора черепов — вот то, что виделось мне в первую очередь, когда по разработанному кем-то сценарию моего сна я переносился в новый его эпизод, и дрянь в синем платьице в горошек — во вторую.

Это бесполое существо — я все больше и больше склоняюсь к той мысли, что это именно она прожгла мой „Зегна“, бежит за мной и что-то клокочет. То забежит вперед и, спустив до коленей трусы, на которые глаза бы мои не смотрели, расставит широко свои кривые ноги, покажет мне что-то и прокричит:

— Прокладки Discreet! Я СБРОСИЛА ВСЕ ЛИШНЕЕ! ОСТАЛСЯ ТОЛЬКО КОМФОРТ! — то намажет морду чем-то красным и рычит: — ОБЪЕМ, С КОТОРЫМ ХОЧЕТСЯ СТОЛКНУТЬСЯ! БУГЖУА-А…

Я представляю, какое отвращение испытывал Боб Хоскинс, когда ему приходилось делать несколько дублей с такой тварью-мультяшкой в истории про Кролика Роджера.

Тьфу!..

И я снова встаю, чтобы выпить. Нужно напиться до той степени, когда возможность потерять сознание станет равновелика желанию трахнуть эту, в синеньком. Тогда, быть может, увидев меня таким, какой я есть на самом деле, она сама убежит.

Нечего и говорить, что просыпался я часто, принимал стременную за стременной, качался в седле с все большей амплитудой, но никак не мог отъехать. Лишь время от времени снова проваливался в бездну, но не навсегда, а лишь на секунду. И когда оказывался на дне ее (на дне бездны — ха!..), опять начинался пламенный кошмар. Но что бы со мной там снова ни происходило, два факта оставались постоянно неизменными — гора черепов и кривоногая тварь в синеньком платьице, цепляющая меня за рукав и не вытирающая пену с губ.

Когда я в своем сне дошел до ручки, я услышал звонок. Сначала мне показалось, что час пробил и меня наконец-то отволокут в ад, где в котле со смолой я могу в спокойной обстановке подумать и о черепах, и о девочке. Я ждал прилета парней с пятачками между глаз и вилами в копытцах, но они не летели, а звонок все звучал и звучал. В конце концов до меня дошло, что это звонок моей двери и это вовсе не черти, поскольку даже черт не беспокоит человека, когда тот пьет или спит.

Когда я, порядком поддатый и в халате нараспашку, отворил, на пороге стояли не черти, но я куда с большим удовольствием впустил бы сейчас чертей.

Хмурый следователь прокуратуры и с ним угрюмый дядька лет сорока стояли плечо к плечу, как два Колобка из мультфильма.

— Те же и незнакомец, — прохрипел я, откидывая руку в сторону и поднося ее к лицу, чтобы понять, что показывают стрелки на моих „Лонжин“. — Вы в курсе, что сейчас пять минут четвертого?

— Пройдем в квартиру, — сказал следователь, и он не просил, а приказывал.

Затворив за ними дверь, я поплелся следом, и полы халата развевались за мной, как туника Нерона.

— Ботиночки следовало бы снять, — поглядывая поверх коротко стриженных голов, заметил я, и на этом закончил формирование в себе едкой неприязни, которая теперь, я знаю, меня не покинет.

Швондеры сели в мои кресла без разрешения, я же предпочел остаться джентльменом и подошел к бару.

— Напитки какой крепости предпочитаете пить в это время суток? — Сыграв колокольчиком, дверца обнажила мои запасы. Клянусь богом, эти любители погулять по ночам не пили ничего из того, что сейчас видели.

Употреблять они не стали и мне не рекомендовали. На том основании, что разговор предстоит серьезный. Я надеюсь на это, потому что в противном случае просто не пойму смысла этого визита.

— Я повторю свой вопрос, который задал вам в офисе, Игорь Игоревич, — и следователь постучал коготками по подлокотнику кресла. — Были ли враги у Коломийца?

Присев на край кровати — больше присесть было некуда, разве что на пол, я улыбнулся:

— А я повторю свой ответ в офисе — вы мне нравитесь.

— Приберегите свои шуточки для других дураков! — взрычал вдруг его спутник, который, кстати, мне не представился, и из этого следовало, что я с ним мог вообще не разговаривать.

— Для других дураков у меня и шуточки другие.

— Он нарывается на неприятности, — объяснил сообщник следователя следователю.

— Я спал в своей квартире, вам своим храпом не мешал, однако вы вломились ко мне и говорите, что я нарываюсь на неприятности. Пошел вон отсюда, — как можно спокойнее сказал я угрюмому.

Следователь почувствовал непреодолимое желание вмешаться. Мне показалось, что он и сам несколько тяготился присутствием своего спутника. Положив руку на его плечо, следователь объяснил мне:

— Игорь Игоревич, это начальник уголовного розыска, мы все сегодня немного устали, и потому есть предложение закончить разговор быстро. Поверьте мне, вы нуждаетесь в этом даже больше, чем мы.

— Серьезно? Тогда давайте заканчивать. Меня заждалась маленькая шлюшка в синеньком платьице.

Начальник уголовного розыска с бешенством посмотрел сначала на следователя, потом на меня, а потом встал и направился в ванную. Из ванной он прошел во вторую комнату, пробыл там некоторое время — я слышал, как там из-под кровати выезжает мой отпускной чемодан, потом посетил туалет, после чего изучил кухню. Не найдя то, что искал, он вернулся на свое место.

Пока он гулял по моей квартире, я успел спросить у следователя: „Он идиот?“ — и получить ответ: „Вы сами себе жизнь портите“.

— Где она? — спросил угрюмый.

— Кто?

— Та самая.

— Шлюшка в синеньком платьице?

— Да, — он с ненавистью впился взглядом в мое заспанное лицо.

— Она придет, как только вы уйдете.

— Откуда она?

— Не знаю. Я шел по Шаболовке, она сидела в песочнице. Ее губы были разорваны, из носа текла кровь, перед собой она держала ладони, в которых лежали зубы. Увидев меня, она сказала: „Ни фуя себе, дяденька, как я чихнула!“ Я ее пригрел, и по пятницам она ко мне приходит, чтобы послушать сказку.

Мысленно пообещав забить меня до смерти, когда придет его очередь, — я только так могу понять выражение его лица, он затих и отвалился на спинку кресла. Следователь начал, как я понимаю, издалека:

— Были ли у вас в компании проблемы личного характера?

— У меня с кем?

— Не обязательно у вас. Вообще.

— Любая компания кишит личными конфликтами, — растерев лицо, я вздохнул. — Офис — это аквариум, в котором хозяин держит рыбок. Эти рыбки иногда дерутся из-за корма, за место под лампой, у компрессора… Из-за этого часто случаются недоразумения. И наиболее сообразительные рыбки ждут своего часа. Однажды утром вы просыпаетесь, подходите к аквариуму, а в нем несколько рыбок плавают вверх брюшком. Это те, кто не прижился в коллективе. Приходится брать сачок и, сожалея о вложенных в них деньгах, выбрасывать их в мусоропровод. Но это закон природы, с этим приходится смиряться.

— Оттого-то вы так невозмутимы?

— В каком смысле? — не понял я.

— Одна из рыбок по фамилии Коломиец всплыла вверх брюшком — ха, беда какая. Менты приедут, черпнут сачком и увезут в морг. А в аквариум впустим другую — верно? — спутнику следователя хватило несколько секунд, чтобы сказать это.

— Нет, не верно, — как можно спокойнее ответил я. — Коломиец был со мной пять лет. Все то время, что я возглавляю компанию. Даже если не касаться личных отношений, а руководствоваться лишь корпоративным соображением, я потерял специалиста. Плакать и рвать на себе волосы, вы правы, я не буду. Когда-нибудь и меня найдут мертвым. Не исключено, что в крови. Но чтобы не ронять случайную искру подозрения на сухие дрова ваших мозгов, скажу, что Коломийца я ценил.

— Вам все в нем нравилось? Между вами не было разногласий?

— Конечно, были. Но не разногласия. Между президентом компании и его подчиненным не может быть разногласий. Если подчиненный не желает видеть мир таким, каким его вижу я, он перестает быть моим подчиненным.

— Значит, между вами было непонимание?

— По-вашему, разногласия и непонимание — это не одно и то же?

Следователь поискал что-то в папке, нашел, прочитал, положил обратно.

— Игорь Игоревич, вы честолюбивый человек?

— Обязательно, — проглотив виски, торопливо согласился я. — Если бы я не был честолюбив, „Глобал“ прекратила бы свое существование еще несколько лет назад. Почему вы спросили?

— Вас часто можно увидеть на пресс-конференциях, на экране телевизора. Вы, наверное, возненавидели бы того, кто помешал бы вам видеть себя на экране?

Поставив стакан, я прошелся по комнате. Они сами виноваты в том, что молодой человек в домашнем халате собирается читать им лекцию по маркетингу.

— Один умный человек, имя его Курт Воннегут… не напрягайтесь, товарищи, это имя не значится в ваших базах данных… так вот, он однажды высказал мимолетную мысль, которая отныне и во веки веков является девизом всех бизнесменов. „Однажды большая сумма денег, — сказал он, — сменит своего владельца. Постарайся оказаться у нее на пути“. Взлетят ли активы „Глобал“, увеличатся ли продажи, может зависеть от того, кого я однажды встречу на вечеринке в министерстве или в электричке сообщением „Москва — Тербуны“. Любой босс, и я не исключение — мы не любим терять много времени на принятие решений, которые возникают внезапно. Поэтому работать над этим, совмещая приятное с полезным, мы начинаем загодя. Нам кажется, что люди приятной внешности, с харизмой, должны быть умнее и порядочнее, чем те, кто ведет замкнутый образ жизни. Одна положительная черта — приятная внешность и доступность для миллионов телезрителей сразу вызывает подозрение о присутствии в нас несметного числа добродетелей… Выступая на пресс-конференциях или давая интервью на ТВ, я демонстрирую людям свою приятную внешность, то есть одно из положительных качеств. А они придумывают мне еще сто и идут в „Глобал“ за покупками.

— Что-то я не заметил, как меня потянуло бы за покупками в магазины „Глобал“ после просмотра пресс-конференции с вами, — процедил начальник уголовного розыска.

— Я не уникален по своей природе, — продолжил я, не обращая на него внимания и обращаясь непосредственно к следователю. — Быть у всех на виду — главный принцип думающего бизнесмена. Мы даем возможность случаю пересечься с нами. Коломиец в этом отношении был исключением. Он не любил светиться под софитами, но все равно работал по принципу Воннегута. Просто ему не было смысла светиться, поскольку не президент. А еще, мне кажется, он стеснялся. Мне приходилось силой тащить его под камеры и отвечать на вопросы. Вот и все противоречия. С разногласиями, если вам угодно… А то, что вашего партайгеноссе не тянет за покупками в магазины „Глобал“, так это только потому, что он животных не любит. Да и людей, как я уже успел заметить, тоже.

— Как же вы работали вместе пять лет? — спросил следователь.

Я читал о перекрестном допросе. Не думал только, что и эти двое об этом тоже читали.

Я усмехнулся.

— Послушайте, вы пришли сюда в начале четвертого утра не для того ведь, чтобы высказывать глупые мысли? Что значит — „вы работали вместе“? Коломиец — наемный работник, которого я, если бы он мне не нравился, мог выставить из компании в любой момент. Однако не выставлял, что прямо противоречит существу заданного вами вопроса. Однако даже если чисто гипотетически представить, что мы были бы на равных… Судите сами… Даже вас раздражает человек, с которым вас должно связывать куда большее, чем меня с Коломийцем. Мы с Александром, по вашему мнению, заколачивали бабло, мы — буржуа, готовые продать друг друга в любой момент, но вы-то, конечно, родину защищаете, санитары общества… Очищаете мир от человеческих отбросов. Вот и посмотрите — вам, казалось бы, делить нечего, однако ваш спутник своим экстравагантным поведением портит всю обедню. То встрянет не к месту, то пытается выглядеть серьезным, когда вас больше устроила бы в нем кротость. То на детсадовскую шутку поведется, после чего о нем как о человеке серьезном думать не приходится… — Я выдержал паузу, чтобы заставить их напрячься. — Ваша бы воля, вы бы оставили его за дверью, то есть — внутренний корпоративный конфликт налицо. Но вы все равно претесь ко мне ночью вместе, заведомо зная, что разговаривать вам вдвоем со мной будет очень сложно. Так вот, если завтра вашего друга свалит шальная пуля, следует ли полагать, что причина этого кроется в ваших с ним отношениях — не совсем гладких и прозрачных? Почему бы вам не предположить, что причин таких много и дело вовсе не в вас? Не исключено, что ваш спутник довел до белого каления своим хамством другого вашего коллегу и тот пустил ему в голову девять граммов свинца… Если рассуждать так, как рассуждаете вы, то можно без труда предположить, что я конфликтую со всеми сотрудниками без исключения. Правила придумываю я, они не всем нравятся, но я плачу больше других работодателей. Мои законы суровы, оттого и жалование выше. Поэтому идут ко мне, планируя не бесконфликтную жизнь, а высокий доход.

— Скажите, а как вы планировали свой вчерашний день с тринадцати до четырнадцати часов? — встрял угрюмый, которому явно не пришлось по душе мое предвидение его ближайшего будущего.

— Это что за период такой?

— Это время, которое определил судебный медик как время смерти Коломийца.

— Как прикажете понимать это? — я посмотрел на следователя.

— Где вы были в указанный период времени? — нехотя поддержал угрюмого следователь.

— Зачем вам это нужно?

— Свидетели показывают, что вы сидели за обеденным столом вместе, — снова встрял угрюмый. — Значит, вы были последним человеком, который видел Коломийца живым.

— Нет, последним человеком, который видел его живым, был, я полагаю, его убийца, — подкорректировал я его предположение. — И если вы выслушаете меня внимательно, то вам станет ясно, что предпоследним человеком, который видел Коломийца живым, был, вероятно, заведующий складом Геннадий Гросс.

Просто немыслимо, как быстро в руках этих парней появляются блокноты. Если они таким же образом выхватывают и свои „макаровы“ из кобуры, то все, кроме меня, могут и дальше спать спокойно.

— Гросс, — пробормотал следователь, ставя точку. Очень уж короткое предложение у него получилось, как я заметил: „Геннадий Гросс“, и — жирная, со спичечную головку, точка.

— А откуда вам известно, что Гросс встречался с Коломийцем за несколько минут до смерти последнего? — спросил угрюмый.

— А я не говорил вам, что Гросс встречался с Коломийцем за несколько минут до смерти последнего. Если вы справитесь у своей памяти, то непременно вспомните мои слова о том, что Гросс был, по всей видимости, предпоследним, с кем Коломиец виделся. Между этими двумя предположениями существует очевидная разница.

— Расскажите, Лисин, — попросил следователь.

И я передал всю атмосферу тех приятных минут нахождения на лестнице, пока Гросс беседовал с Александром. Я рассказал все, за исключением того эпизода, когда Коломиец высказывал свои параноидальные предположения о подозрительных манипуляциях Факина за тыльной стороной плазменного телевизора в холле.

— А потому я и не понимаю, каким образом мое личное время с тринадцати до четырнадцати часов вчерашнего дня и ваш бесцеремонный визит в мой дом в начале четвертого утра могут хоть каким-то образом быть связанными со смертью Коломийца, — закончил я свой рассказ.

— Я не спорю, — пытаясь утихомирить мою раздражительность, согласился следователь, — быть может, они никак не связаны. Но мы сверяем факты. И, как видите, следуем верной дорогой. Побывав у вас, мы теперь знаем, что нужно непременно поговорить с… — он посмотрел в блокнот, — Гроссом и Лукиным. Гросс не может не пересказать ваш рассказ, а Лукин вряд ли откажется вспомнить, как вы демонстрировали ему прожженный пиджак.

— А вам не кажется, что вы сами-то не лучшим образом планируете свое время? Спроси вас, где вы находились сегодня между тремя и четырьмя часами ночи, вы вынуждены будете сказать, что вломились в квартиру человека, чтобы просто сверить факты!

— А у нас не как у вас, — по-прежнему ненавидя меня, поспешил вмешаться угрюмый, — с десяти до восемнадцати! Мы работаем круглые сутки!

— Мне кажется, что вам и этого времени не хватает, — с едва заметным сарказмом произнес я.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что, дослужившись до седин, своей манерой разговаривать с людьми вы только мешаете установить истину.

— Да? — иронично воскликнул он и поерзал в кресле. — И что же в моей манере, по-вашему, мешает установить истину?

— Отбрасывая мелочи, я бы выделил за главное неуважение к человеку.

— К человеку? — еще более иронично переспросил он, посмотрел на следователя, ища поддержку, и рассмеялся гадким хохотком. — Это уже становится смешным!

— Я счастлив оттого, что мне удалось повеселить вас в четыре часа утра.

— Быть может, вам покажется еще более веселым тот факт, что под сидящим на полу трупом Коломийца найдено золотое перо „Паркер“ с отпечатками ваших пальцев? — зловеще улыбаясь, угрюмый выдвинулся из кресла. — Горю от нетерпения узнать, как этот факт скажется на вашем умении шутить, господин Лисин!

Я посмотрел на следователя. По желвакам, шевелящим выбритую кожу щек, можно было предположить, что если бы не врожденная сдержанность, он уже сейчас встал бы и врезал папкой по голове угрюмого.

— Где ваше перо, Игорь Игоревич? — справившись с шоком, полюбопытствовал он.

— Мое перо?..

— Минуту назад мне показалось, что вас и более сложный вопрос не поставит в тупик.

— У меня готов ответ, я медлю, чтобы дать вам время на осмысление того, что вы от меня требуете. По-вашему, если в настоящее время у меня не найдется „Паркера“, то это я убил Коломийца?

— Я всего лишь спросил, где ваше перо.

— Что ж, извольте…

Поднявшись и дойдя до стола, я вытянул верхний ящик, вернулся с ним к оккупированному гостями столику и вывалил на него содержимое. Канцелярская мелочь, несколько презервативов в упаковке, пара компакт-дисков, еще что-то и пяток подарочных „Паркеров“ — все это, грохоча и перекатываясь, задробило по столу и постепенно замерло.

— Таким образом, алиби у меня достаточно еще на несколько трупов, господа. А то, что на ручке следы моих пальцев, то, если я напрягу память, я обязательно вспомню, как за час до смерти Коломийца я подписывал его пером какой-нибудь документ. Где-нибудь в коридоре, остановленный без пиджака. Или в туалете. Или в столовой, когда я сидел с ним за одним столом в тот самый день и в то самое время, которое вы ошибочно считаете за факт последнего контакта с живым Коломийцем.

Бросив ящик на кровать, я отошел к светлеющему окну и скрестил на груди руки.

— Как видите, я был с вами предельно честен и вежлив. А теперь, когда вами все факты сверены, не могли бы вы избавить меня от своего присутствия?

— Придется потерпеть еще некоторое время, Игорь Игоревич, — твердо возразил следователь и посмотрел на угрюмого.

Тот незамедлительно вынул из кармана телефон — какой-то тяжелый, как пистолет, „Нокиа“, набрал номер и стал командовать так, словно у меня в квартире был узел связи:

— Макеев! Срочно езжай к Лукину и расспроси, не показывал ли ему Лисин свой пиджак в кабинете. И что при этом говорил. А пока суд да дело, установи адрес некоего Гросса, он в „Глобал“ заведующий складом. Нажми и выясни, разговаривал ли он с Коломийцем на лестнице между часом и двумя. Мне нужно знать, о чем был этот разговор.

Черт возьми , пронеслось в моей голове, мне следовало об этом подумать! Мне срочно нужен…

— „Суд да дело“ — это бестолковое нахождение вас в моей квартире? — уточнил я.

— Каждый видит мир по-своему, господин Лисин, — чуть усмехнувшись, напомнил следователь.

Я отвалился от стены и направился к бару.

— Не следует этого делать, Игорь Игоревич, — немного тревожно заметил он, увидев, как стакан заполняется виски больше того уровня, который он считал за нормальную дозу.

— А вы меня заставьте.

Угрюмый и следователь промолчали. Они, видимо, думали о том, как со мной, невменяемым, разговаривать, если вдруг Гросс не припомнит разговора на лестнице, а Лукин пиджака.

Выпив, я отправился к компу и на всю катушку врубил „Смоуки“.

Heartbreak Angel

Heartbreak Angel

You’re the best I’ve ever known!..

— Лисин, мать твою, ты офуел?!

— Им больше нравится Агузарова, — объяснил я, тыча пальцем в стену.

Heartbreak Angel

Heartbreak Angel

Don’t leave me this way

Don’t leave me alone!..

— Лисин, я мусоров вызову!..

— Игорь Игоревич, вы же серьезный человек…

— „Heartbreak Angel“ Алана Силсона. Девяностый год. Моя любимая, — объяснил я, стараясь, чтобы мой голос звучал громче музыки. — Господа, когда мне свинством отвечают на порядочность, я веду себя соответственно представлениям этих людей о порядочности.

Когда в дверь зазвонили, а потом и забарабанили, я остался сидеть у стола, пощелкивая пальцами по клавиатуре и наслаждаясь музыкой.

„Старик“ — писал я в окне электронной почты, — где бы ты ни был, срочно появись в холле и вынь из-за мудаты то лишнее, что там есть!»

Когда конверт улетел, я отключил почту. Через мгновение после того, как письмо окажется на сервере, оно будет переадресовано на мобильник начальника СБ «Глобал»

Следователь тяготился звуками легендарной группы. Он посмотрел на угрюмого, и тот, бросив на меня пламенный взгляд, отправился открывать.

Товарищи… — донеслось до меня щебетанье угрюмого. — Милиция… оперативный эксперимент… прощения…

— Да ты охерел, что ли?! — совершенно отчетливо доносилось из коридора до того места, где мы со следователем сидели. — Выруби свой эксремент, пока я с тебя погоны не снял!..

В моем доме живут удивительно влиятельные люди.

Хлопнув дверью, угрюмый подошел к компьютеру.

— Выключи, — прорычал он, зависая надо мной.

— Объясни зачем.

Дернув щекой, он схватил мышь и стал с ней играть. Через несколько секунд музыка затихла.

— Вот таких президентов персонал обычно атакует и уничтожает. Я просто уверен в том, что ты уже давно бы командовал московской милицией, если бы в тебе было хоть чуть-чуть от руководителя. Но твое место среди стафа.

Не обращая внимания на мои слова, угрюмый уселся на место. Но кое-что его все-таки зацепило.

— Среди чего?

— Среди — «кого», а не «чего». Персонала низшего звена. Андроидов, которые функционируют только в рамках заложенной в них программы, — объяснять второе значение слова «стаф» — «отребье, хлам», я не стал, — и не склонны к творчеству. Ты делаешь, не объясняя, почему ты делаешь это именно сейчас и зачем это нужно вообще. Поэтому я тебя не понимаю. И когда между нами возникает конфликт, ты считаешь, что виной тому являюсь я. Между тем вам, входя в мою квартиру, всего лишь стоило извиниться и сделать то же самое, но с моего разрешения. И конфликт был бы улажен, поскольку не в моих интересах было вам отказывать — это же очевидно. Точно по такому же сценарию вы пытаетесь искать убийцу Коломийца. Но как вы его найдете, если его смерть — результат его профессиональной деятельности, а вы отказываетесь вникать в смысл корпоративных отношений? За одну минуту я продемонстрировал вам, что случается в компании, когда одни требуют, не опускаясь до объяснений, а вторые сознательно идут на конфликт, поскольку им есть что терять.

Следователь не без интереса посмотрел на меня, и я понял, что он не прочь послушать. Спиртное гуляло во мне, вдохновляло, и я был не против поболтать.

— «Сиди и говори», — пришли и сказали мне вы. «Не пей», — сказали. «Выключи музыку». А с какого чуя я должен в собственной квартире исполнять распоряжения каких-то лузеров, у которых штаны на заднице лоснятся и нагрудные карманы у пиджаков провисшие, словно они в них стаканы совали? Хотя бы и из прокуратуры…

— Полегче на поворотах, — побагровев, посоветовал угрюмый.

— А я и не думал сворачивать. Если бы я не хотел, чтобы нашли Сашкиного убийцу, я бы с вами вообще не разговаривал. И что бы вы мне сделали?.. Я знаю об убийстве не больше, чем моя техничка тетя Даша. Но она не объяснит вам того, что могу объяснить я. Сейчас мы с вами на равных. Я не ваш президент, а вы не мои начальники. Но история заставила нас общаться. Точно так же происходит и в офисе. Равнозначные должности занимают разнохарактерные люди, не подчиненные друг другу. И с этого момента они обязаны доказывать руководителю корпорации, что лучший он, а не другой. Конфликт неизбежен. Каждый хочет получать большую, чем другой, зарплату, лишние привилегии. Достигнуть этого можно двумя способами: работать на совесть и доказывать право на бонусы трудом, и другой способ — создавать помехи сопернику искусственно. Я, президент, понимаю это, и для того чтобы у этих двоих оставалось как можно меньше времени для создания искусственных препятствий другому, загружаю их работой по самые уши. Им некогда интриговать, потому что если заняться интригой, то упустишь фронт работ, а бонусы я выделяю лишь по результатам труда. Но рано или поздно приходит момент, когда вожжи ослабевают. Я не могу уследить за всеми. И тогда начинается моббинг.

У бара я налил себе еще.

— Мне, менеджеру Лисину, не нравится менеджер Иванов. И я делаю так, чтобы он выглядел некрасиво. Иванов только что стоял у двери и извинялся перед соседями за свинство. Он объяснялся, значит, он виноват. Раз попал… Потом я привел Иванова к тому, что он вынужден был проговориться о «Паркере», после чего я пошел к президенту компании и продемонстрировал ему десять «Паркеров» в качестве доказательства своей невиновности. Тему инициировал Иванов, значит, он виноват. Второй раз попал… В итоге Иванова никто не любит. Следователь, конечно, не президент, да и Иванов не менеджер… хотя и похож… но вам не трудно представить, что подумает об Иванове настоящий президент, если увидит гору «Паркеров» на своем столе и поймет, что Иванов в его компании мутит воду. Но больше всего президенту не понравится, что Иванов постоянно лезет с инициативами, которые президент был бы не против выдать за свои идеи, но в свое время . И третий раз попал… И бедный Иванов, который по сути абсолютно прав! — он резонно предъявлял мне претензии в виде отпечатков пальцев, и который к громкой музыке не имеет никакого отношения, оказывается в заднице! Повышение ему не светит, с коллегами у него отношения разлажены, и ему гадят все кому не лень. И тогда в нем закипает справедливый гнев. Он понимает, что честными способами соперничать с Лисиным невозможно, и он начинает мыслить аморально…. Вы, вообще, догоняете, о чем я сейчас толкую?

Следователь размял шею и уже устало спросил:

— То есть вы хотите сказать, что убийцу Коломийца следует искать среди его соперников по бизнесу?

— Нет, это я его убил, потому что он мне не понравился как начальник отдела продаж. Он так плохо работал, что я решил его не увольнять, а убить. Чем не версия? Ему нравится! — я кивнул в сторону угрюмого.

Рыкнуть на меня последнему помешала вдруг завывшая милицейской сиреной трубка.

— А версия о том, что менеджер убил менеджера за бонусы к Новому году, нам, по-вашему, должна нравиться больше? — спросил следователь, пока его спутник бубнил в трубку. — Президенту есть куда больше что терять, чем рядовому сотруднику.

— По вашему вопросу видно знатока. Но подумайте сами — зачем президенту убивать врага в собственной компании? Не лучше ли заплатить, чтобы его убрали в другом месте?

— А непредвиденные обстоятельства? Мгновенный шантаж — и вот президент потерял голову от страха. Он хватается за нож и…

— Ну, что же вы, продолжайте, — я улыбнулся. — Он хватается за нож, который всегда носит с собой, и режет Коломийца. Я ведь знал, что в это утро случится непредвиденный шантаж, и поэтому принес нож на работу. Я, признаться, всегда так делаю, когда чувствую, что меня собираются мгновенно шантажировать…

— Да ладно вам, — поморщился следователь, — понесло…

— Это вас несет куда-то… И еще хочу сказать, что равнозначная должности Коломийца должность вовсе не рядовая. Шесть тысяч долларов в месяц плюс премии, плюс проценты… Получается что-то порядка ста — ста десяти тысяч долларов в год плюс перспективы роста, то есть увеличение этой суммы еще на порядок. Уход из компании означает переход на совсем другой уровень жизни. Двадцать-сорок тысяч долларов в год и никаких перспектив первые пять лет. Вам трудно понять разницу между этими суммами, поскольку и сорок тысяч в год для вас слишком много. — Я кивнул на его спутника: — Посмотрите-ка на своего начальника уголовного розыска. Именно так и выглядит человек, зарабатывающий в год двадцать тысяч. Подержанный костюм, подержанная машина, квартира по ордеру, холодильник в кредит… Поверьте мне, если бы он почувствовал, как живется на сотню-другую, вы бы его из этой жизни никакими бубликами не выманили. А попробовали бы силой, я не поручусь за то, что он не воспринял бы это как угрозу жизни и не наточил бы нож…

Чем дольше угрюмому что-то наговаривали в трубку, тем мрачней он становился. Думаю, он посветлел бы от радости, если бы обо мне ему сейчас говорили плохо. Есть такие ублюдки, которые тем счастливее, чем хуже говорят обо всех людях, которых они знают лично. В головах таких людей всегда царит нравственный беспорядок, такой прочный и непоколебимый, что им самим он кажется порядком.

Закончив говорить, начальник уголовного розыска многозначительно посмотрел на следователя. В этой многозначительности я прочитал: «Зацепиться не за что». Прочитав то же самое, следователь постучал пальцами по папке.

— Откройте свой сейф.

— Чего ради? — возмутился я.

Следователь разозлился:

— Того ради, что я подозреваю, что там лежит окровавленный нож!

— А не мозги ли запасные ты там хочешь найти?

— Послушай, мальчик, — по лицу его пробежала судорога. Она перечертила обе его щеки, как в мультике. — Делай, что тебе говорят, если не хочешь, чтобы я тебя сейчас увез в райотдел! Открой свой долбаный сейф, чтобы я мог его осмотреть!

— Постановление на обыск, — я протянул руку.

— Он умный, — напомнил начальник уголовного розыска.

— Он не умный, он просто не дурак. Это разные вещи. — Я видел, как прокурорский пышет прорвавшимся гневом. Вжикнув замком и вынув из папки бланк, он стал его заполнять. — Нужно постановление, будет. Только теперь я переверну всю твою квартиру…

— Черт с вами, валяйте. — В мои планы не входило общение с ними до обеда, и я направился к мебельной стенке. Набрав на панели код, я выслушал: «Hello, boss», и распахнул дверцу.

— Выкладывайте! — приказал следователь, заметив, что сейф битком забит документами.

Я радовался тому, что пакет из «Бэнк оф Нью-Йорк» на работе и этим парням придется рассматривать лишь мои старые записи да считать охотничьи патроны.

Они читали документы так, словно точно знали, что их интересует. Но я-то понимаю, что таким образом они хотят меня, человека сонного, поучить уму-разуму. Им-то явно не до сна, так лучше уж сидеть в теплой квартире, чем в пахнущем пылью кабинете или провонявшей бензином тачке.

— Вон-вон, смотри, нож побежал!

Начальник уголовного розыска сначала действительно посмотрел себе под ноги. Потом успокоился и стал слюнявить пальцы дальше. Ненавижу типов, слюнявящих пальцы. Есть влажная подушечка, а нет подушечки под рукой — отщипывай страницы на изломе. Зачем мазать слюнями чужие бумаги, животное?..

Сейф они осматривали ровно сорок минут. За это время можно было обыскать всю мою квартиру. Мстительные какие…

Они поднялись, как по команде, и угрюмый, не прощаясь, естественно, направился в прихожую. Следователь же пожевал губами и, уже немного любя меня за то, что я им все время, оказывается, говорил правду, начал прощание так:

— На всякий случай, Игорь Игоревич…

— Я смотрю фильмы. Я не должен никуда выезжать из Москвы.

Он кивнул и, сказав «до свидания», тоже вышел вон.

Чего мне не хочется, так это нового свидания с ними.

Нечего и говорить, что остаток рассвета я провел в отвратительном настроении, с больной головой и неспособным ехать в офис. И тут я вспомнил, что сегодня, черт возьми, суббота и поэтому никуда ехать не нужно. Быть может, эти двое и приперлись ко мне потому, что боялись моего исчезновения на выходные?

Но тогда им стоило сообщить об этом, а не играть в премудрых тиранов. Так что все сказанное мною им выше — в силе.

Прежде чем вырубиться хотя бы на полчаса, я завалился на кровать и, не глядя, зацепил лежащую рядом трубку.

— Старик, ты был в холле?

— Я был там.

— Ты что-то нашел?

— Я нашел.

— И что это было, Старик?

— Это была карта памяти, прилепленная к корпусу телевизора жвачкой.

Я почувствовал, как к голове моей приливает кровь.

— И ты, конечно, уже выяснил, чья это карта…

— Это карта Коломийца.


Глава 8 | ИМ ХОчется этого всегда | Глава 10