home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 20

С Ириной действительно было все в порядке. Она накормила меня и мы вместе отправились спать. «Что случилось?» — спросила она, заметив, что я подрагиваю. Полстакана коньяка ситуацию не поправили, меня потряхивало, как при малярии. «Переутомление», — ответил я, хотел добавить, что пора съездить к морю, но тут же осекся, потому что какое уж тут может быть море…

Утром, сразу после часового заседания в конференц-зале, я сгреб со стола портфель и направился в офис Молчанова. Мое появление он воспринял спокойно, хотя в глазах его появилось то выражение удивления, какое появляется у людей, увидевших в окне вагона между тысячным и тысяча первым мелькнувшим столбом корову.

Ему нужно отдать должное. Отреагировал он достойно — тут же показал на стул и кнопкой вызвал Леонидаса. Эту невозмутимость я тут же отнес на счет его удовлетворения: наверное, он только что хотел идти за мной, а тут вдруг такая необходимость отпала.

— Ну? — выдавил я.

Молчанов вскинул удивленные брови и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Что «ну», Герман?

— Хорош дурака валять. Давай, показывай снимки.

Посмотрев по стенам, словно ища у них поддержки, он пожал плечами и полез в ящик стола. Вот, сука…

Поиграв с колодой цветных фото, я бросил их на стол.

— Эти я уже видел. Давай, показывай новые. С Тополевой.

Почесав кончик носа всеми пальцами правой руки по очереди, он покачал головой.

— Что случилось, Герман? Вы на себя не похожи. Какие снимки, с какой Тополевой?

Расхохотавшись, я бросил портфель на стол и посмотрел на немого Леонидоса, вносящего паривший поднос.

— Молчанов, снимки, где я стою в квартире Марины, где я сотрясаю проклятьями двор, где я ступаю по луже крови…

Начальник СБ поиграл щекой и кивнул Леонидосу, чтобы тот пропал.

— Какая Марина, Чекалин?

С отвращением чувствуя, что меня снова начинает трясти, я уложил руки на стол и с ожесточением заговорил:

— В квартире Марины, бывшей сотрудницы статистического, которую вы вчера прирезали за минуту до того, я вошел. Хватит играть со мной в подкидного, Молчанов! — кровь отхлынула от моего лица. — Скоты, она же на сносях была!.. Тебе я нужен?! Почему же ты других режешь?!

Он долго смотрел на меня, и со стороны, не зная Молчанова, могло показаться, что он пытается что-то сообразить или вспоминает номер телефона срочной психиатрической помощи. Чтобы картина не выглядела однобоко и неубедительно, он добавил следующий набор действий: откинулся на спинку кресла, снова вернулся, провел рукой по лбу и только потом покачал головой:

— Ты был в квартире Зигмунтович и видел ее мертвой?

В меня вселился бес. Я рассмеялся:

— Нехорошо! Нехорошо, Молчанов! Разве можно юриста за идиота выставлять!

Он поморщился и потряс кистями, как если бы играл на пианино.

— Черт возьми! Я на самом деле ничего об этом не знаю! — повысил он голос. — Тебе не пришло в голову, что после Менялова мне что-то скрывать от тебя как бы глупо?

На меня вылили ведро воды. Меня не нужно выставлять за идиота, потому что я и есть тот идиот. Побывав в квартире Маринки, я там натоптал, позвонил в «Скорую», оставил свой почерк и как минимум двадцати ее соседям предложил принять участие в конкурсе на составление фоторобота на приз начальника МУРа.

— Но она мертва… — хрипло проговорил я, не догадываясь, что выгляжу глупо.

— Наследил? — тревожно полюбопытствовал Молчанов.

Мне не хочется говорить то, о чем я только что подумал. А Молчанов поднял брови и покачал головой.

— Что за время… — прошептал он и вздохнул. — В жестокие времена живем, Герман. Но вы тоже хороши. Кстати, почему вы оказались в той квартире?

Если бы он не задал этот вопрос, я бы восхитился его предыдущей реакцией. Но он был встревожен не менее меня. Действительно, что я делал в той квартире?

— Я раскопал бумаги, которые были переданы ей на хранение. Сегодня пытался найти через… — язык уже собрался плести чушь дальше, но на имени «Кристина» я ударил по тормозам. — Через статотдел. Ничего не вышло.

Молчанов тут же подтянул к себе малахитовый прибор с откидным календарем, выдернул из него ручку и занес ее над одним из листиков.

— Номер документа, дата?

— Я не помню… Молчанов, какой номер, какая дата, когда я вам говорю об убитой женщине?!

— В Москве ежедневно происходит семнадцать убийств. Треть жертв — женщины. Если я буду реагировать на смерть каждой, меня надолго не хватит. Но вы не можете не помнить содержания документа, верно? — и он потряс пером.

— Я могу не помнить номера документа, — упрямо пробормотал я, глядя ему прямо в глаза.

— Ладно, я спрошу в статотделе, — и он невозмутимо воткнул ручку на место и взялся за телефон. — Они же искали. Значит, помнят.

Через минуту кто-то, я понял, что это была Виктория Марковна, сообщил ему, что Чекалин приходил и искал утратившие силу договора из отдела рекламы дочернего предприятия СОС в Питере «СОС-медиум».

Если бы я сказал ему это сразу, он вряд ли бы выдохнул с таким облегчением.

— Герман, я желаю вам только добра. Перестаньте резать свою жизнь на части. Я не помню, спрашивал ли вас о том, чего вам не хватает?

— Спрашивал, — я ответил машинально, потому что мозг мой кипел. Если бы Молчанов имел отношение к убийству Маринки, то ему представился бы еще один шанс доказать, что он всесилен. И что мне дешевле выйдет поджать хвост. В его ситуации трупом больше, трупом меньше… Все равно никто ничего не докажет, а заикнись я где, что людей убивают, дабы я не нарушал свои служебные обязанности, меня тут же примут за сумасшедшего. Лично я, приди ко мне на прием такой фрик, принял бы сразу и безоговорочно. Примут и тут же направят в институт психиатрии имени Сербского для выяснения моей адекватности. Поскольку выяснится, что здоров, меня преспокойно этапируют куда-нибудь в Мордовию, где и двигает идеи СОС мой начальник. Разница лишь в том, что он скоро вернется, а я не вернусь уже никогда.

— Так я еще раз спрошу. Быть может, денег платят маловато? Ну, давай, решим вопрос. Я формально делегирую тебе часть обязанностей и сообщу об этом Старостину. Тебе добавят. Я человек, я пойму. У меня у самого родители старые, их поддерживать нужно. Ребенок опять же болеет… Если разобраться, то добавлять нужно мне, а не тебе. Но я люблю тебя, Герман, ты тот малый, с каким можно делать большие дела. Плохо лишь то, что из-за твоих дурных привычек, — он полез в стол и вытащил какую-то кипу бумаг, я не видел какую, я смотрел ему в глаза, — приходится вечно натягивать твои поводья. Вот, смотри…

И он, словно в голодный год делясь хлебом, доверительно склонился ко мне и выложил на стол… конечно, фотографии. Сердце мое взвыло, потому что на них я ожидал увидеть себя, стоящего над телом Маринки. Свой оскал, трактовать который можно как ненависть к ней, да мало ли чего мог поймать объектив, когда меня накрыл амок!

Однако когда я разглядел, идентифицировал время и факты на этих фото, в глазах моих поплыли темные круги. Я посмотрел на Молчанова — лицо его от этих кругов казалось разукрашенным, как у шахтера…

Когда я доверчиво склонялся к голове начальника СБ, я ожидал увидеть вещи страшные, но мне и в голову не приходило, что от них земля уйдет у меня из-под ног…

— Признаюсь, Герман, я уже не знаю, как тебя оберегать. Ты ходишь по темной дороге, беззащитный, с одним портфелем… В Москве семнадцать убийств за сутки… Ну, плюс-минус одно-два. В столице девять миллионов плюс приезжие, кто же заметит в такой суете исчезновение одного? — он поморщился. — Кажется, это я тоже уже говорил. Но что еще мне сделать, чтобы мы наконец-то стали добрыми приятелями? На дружбу я уж и не рассчитываю…

Вчера он говорил, что меня ненавидит, и если бы не настойчивость Старостина, меня бы в СОС не было. Сегодня он уверяет в своих симпатиях, и из этого следует, что он прав. Молчанов действительно не знает, что со мной делать. Кажется, он исчерпал все средства. Остается только разящий меч, но слишком уж много на меня потрачено, чтобы прирезать, как Менялова, слишком много…

— Что нам делать с этими фотографиями? Поверь, я не могу сжечь их и карту памяти, не могу переодеться ламой и уйти в Тибет. Я должен работать здесь, для компании. Тем же должен заниматься и ты. Как ты думаешь, эти фотографии образумят тебя, или… Или, черт возьми, прости, что говорю об этом, после того, как говорил о дружбе, но — или тебя придется вразумить другим способом?

Кофе тут совершенно ни при чем. Причина того, что кровь прилила к голове и сердце сейчас стучит, как поршень, — фотографии. Я ожидал всего. Наверное, многое я смог бы вынести. Мог бы и дальше ходить по темному лесу с одним лишь портфелем в руке. Пока есть здоровье, портфель не хуже ножа. Есть ум, что тоже важно. Да мало ли чем я могу отбиться от Молчановых и им подобных?

— Леонидас, кофе остыл. Замени чашки, — услышал я рядом, и это помогло лучше любой таблетки. Кровь сошла вниз, мозг освободился от ее избытка и сердчишко заколотилось в привычном ритме. — Вам же было сказано: в течение шести последних месяцев каждый ваш шаг был под контролем СОС. Уже из этого следовало сделать вывод о том, что нужно быть предельно лояльным организации, которая знает столько ваших секретов, сколько неизвестно, пожалуй, вам самому. Что-то вы забываете за минованием надобности помнить, а компания не забывает ничего.

Лакей вошел снова с подносом, и тот снова дымил. Зайдя слева, он наклонился и поставил поднос на стол. Меня обдало ароматом цветочного лосьона после бритья, и я невольно повернул в сторону Леонидоса голову. И подумал о том, что, окажись он в другом месте в другое время, мог бы стать героем какого-нибудь сериального мыла. Но секунду спустя изменил свое мнение, потому что увидел плохо выбритый кадык.

Вряд ли такой чистоплотный снаружи и невнимательный к себе внутри молодой человек мог заинтересовать приемную комиссию ГИТИСА…

Немой Леонидас, виновато улыбаясь, чувствуя, видимо, свою лакейскую вину за то, что кофе остыл, суетливо расставлял блюдца и цокал по ним чашками.

Я сгреб со стола лежащее рядом с бумагами Молчанова шило и с размаху всадил его в бедро не подозревающего о таком коварстве Леонидоса.

От боли и ужаса он открыл рот, но не издал ни звука. Лишь руки его тряслись от неожиданности и зрачки разошлись от болевого шока.

— Немой, немой, — подтвердил Молчанов, и я вгляделся в его зрачки…

В них, как на экране кинотеатра, демонстрировался жуткий фильм. Вот у подъезда серого, неприметного здания в девять этажей останавливается машина. Из нее выходит очень похожий на Леонидаса человек, говорит тому, кто остался в машине: «Я понял, понял»… Поднимается на второй этаж, звонит в дверь и говорит хозяйке: «Здравствуйте, я из СОС. Руководство пересмотрело свое решение о вашем увольнении». Так он оказывается в квартире. А через несколько секунд, захватив голову женщины, вонзает ей в шею лезвие. Кровь хлещет из разверстой раны, но человек бросает тело на пол и выходит. На выходе он сталкивается плечо в плечо с кем-то, вошедшим в подъезд, извиняется и садится в машину. Кроме молодого человека в дверях подъезда, его никто не видел, но этот свидетель не страшен, потому что свидетель скоро сделает все возможное для того, чтобы стать подозреваемым.

Вырвав из раны шило, Леонидас морщится, бросает на меня не очень теплый взгляд и уходит, бренча подносом.

Я глупец. Я слабак. Мне противостоят гении. И им ничего не стоило убедить меня в том, что к убийству Марины из статистического я имею отношения больше, чем кто-то другой. И даже теперь. Когда не сказано ни слова, но ясно, что преподан еще один урок, Молчанов не выдал себя ни словом, ни жестом. А я — дурак, оставшийся наедине с трупом женщины.

Они убрали из-под моего носа человека, единственного, пожалуй, человека, который мог бы указать юристу Чекалину правильную дорогу.

И я вспомнил красивую, славную девушку Кристину, имя которой не произнес, потому что не желал ей беды…


Глава 19 | Про зло и бабло | Глава 21