home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 13

Дотянувшись до мультифоры, я вынул лист и пробежал глазами текст. Я клялся не разглашать коммерческой тайны СОС, пока в ней работаю, и еще пять лет после увольнения, если таковое случится. Я обещал не совать нос в двери, на которых написано «Вход запрещен», не стучать в двери, помеченные голубым треугольником, не подходить к дверям с желтым и даже не смотреть в сторону тех дверей, на которых был изображен треугольник красный. Моя подпись внизу свидетельствовала, что прочитанное я понял буквально и смысл до меня дошел.

— Вы же понимаете, что это все говно на палке? — спросил я, вынимая из кармана «паркер». Обычно бумаги такого содержания я подписываю без ремарок, поскольку все написанное в них — незаконно. А никто не может заставить меня нарушать закон, который я, кстати, хорошо знаю.

— А ты подпиши и нарушь хотя бы один пункт, — зловеще напутствовал меня Молчанов. — И сразу поймешь, что делать этого не стоило.

Подмахнув, я поставил дату.

Меня всегда умиляло стремление всех без исключения руководителей компаний придумывать свой флаг, герб и законы. Позабыв о том, а, точнее сказать, сознательно позабыв о том, что за сожжение этого флага и герба никто никакой ответственности не понесет, они, как в старые добрые времена, ограждают свою территорию частоколом и придумывают свои конституцию и федеральные законы. Тупоголовое стадо, не знающее законов родной страны, уверено, что их законы и есть те единственные, которые следует соблюдать. Иногда старание корпораций заставить стадо щипать траву просто умиляет. Сначала отдельно взятого барана вводят в корпоративный «приход» текстом, который не вызывает кривотолков даже у специалистов-псхологов. Выглядит это примерно так. На всех видимых пространствах корпорации вывешиваются лозунги и тексты по примеру того, как в милиции вывешиваются на стены выдержки из «Закона о Российской милиции». Везде, где ходит, справляет нужду, обедает и общается с коллегами корпоративный работник, со стен в его натруженный бесполезной работой мозг проникает:

Мы считаем, что работа должна быть чем-то большим, чем просто зарабатыванием денег. Работа должна не только нравиться, не только приносить удовлетворение, но и приближать человека к пониманию смысла жизни и своего места в ней…

Наши ценности — это то, к чему мы стремимся, то, чего мы хотим.

Мы разделяем следующие ценности (то, что для нас хорошо) на:

экономические — получение прибыли, рост объемов продаж, рост доходов, рост компании, повышение уровня вознаграждения;

социальные — уважение личности, справедливость, взаимопонимание, поддержка;

нравственные — ответственность, обязательность, добросовестность, честность;

эстетические — хорошо отлаженные системы, качественное обслуживание, хорошо сделанная работа…


Мы не понимаем тех, кто недоволен компанией, но не хочет изменений и продолжает у нас работать. Мы не понимаем тех, кто ради единодушия и спокойствия сглаживает накопившиеся конфликты и противоречия…

Смыслу этих лозунгов противостоять невозможно, ибо сие есть идеальное описание трудовой деятельности любой корпорации. Открытостью форм компания убеждает в своей чистоплотности и прозрачности, и приходящий работник уже понимает, что всю жизнь куда-то шел, петлял, и вот, наконец, нашел то, что нужно. И лозунги так крепко западают в голову человека, уже готового стать частью стада, что когда ему предлагают расписываться в других документах и когда его начинают знакомить с настоящими внутренними требованиями, он все равно будет рассматривать их в свете втиснутой в его мозг убежденности в том, что это и есть уважение личности, честность и справедливость.

Я только что подписал документ, запрещающий мне входить в двери с голубыми, желтыми и красными треугольниками. Требовать от меня подобного может только идиот, поскольку если я вечерком пройдусь по зданию компании с ведром краски, то поутру вся деятельность компании будет парализована. Дураков, желающих быть уволенными, нет, а потому все будут стоять, как бараны, и смотреть на новые ворота. Дурацкие корпоративные правила — неотъемлемая часть их бытия. Из-за непреодолимого желания подчинить коллектив и выжать из него максимальную прибыль корпоративные идиоты своими внутренними инструкциями и порядком управления деморализуют и без того обалдевших сотрудников.

Я знаю фармацевтическую компанию, принадлежащую янки, в которую меня сватали поначалу. Тамошний президент распорядился устраивать через каждые 3 часа работы оперные распевки с педагогом по вокалу. По его мнению, это должно повышать тонус и настраивать на серьезную работу.

Мне рассказывал мой приятель, что в сингапурской компании, занимающейся продажей оргтехники, президент придумал общие кофейные перерывы. Все сотрудники по сигналу бросают дела и начинают пить кофе и оживленно болтать. Перерыв длится ровно шесть минут и заканчивается тоже по сигналу. Можно себе представить: вот ты наконец-то после пяти месяцев ожесточенного сопротивления склоняешь все-таки сотрудницу компании к сексу, и уже почти стянул с нее на столе трусы, как вдруг над ухом раздается гонг и бодрый голос кричит в динамик: «Кофе! Кофе!»…

И попробуй не приди пить кофе. Уволят к бениной маме.

Так и здесь: нельзя входить в двери, помеченные краской. И я не понимаю, зачем такое разнообразие цветов, если равновелико категорически запрещено входить в дверь как с голубым, так и с красным треугольником. Наверное, красный обозначает — ну-у, за это тебе вообще кабздец!

— Будь здоров, Молчанов.

— Я всегда здоров. Ты тоже береги себя, Чекалин.

Мы оба знали, что каждый из нас знает — это было предупреждение: мне не стоит больше ломать голову над тем, кто такая Милорадова. Дверь с цифрой № 14 охраняется достойно. Мы оба знали, что каждый из нас знает — Молчанов не живет в квартире № 15. Тогда кто там живет и чьи это, черт бы их побрал, хомяки?!

Стоило ли сомневаться в том, что через два часа я опять окажусь в этом доме и на этом этаже?

Конечно, я приехал сюда снова.

Перескакивая через две ступеньки, я поднимался по знакомой лестнице. Вот рыба, вот картошка, вот окно, проем которого загораживал в начале девятого Молчанов…

Если дверь сейчас откроется и я увижу его на пороге, я скажу: «Слава богу, ты дома. Я забыл у тебя свой „паркер“.» Не зря же я оставлял его на нижней полке журнального столика. Если Молчанов будет в трусах и челюсти его, перемалывая котлету, остановятся, а после, когда мы пойдем в комнату, заработают снова, если я не увижу в квартире никого больше, а еще лучше — увижу какую-нибудь бабу, то вопрос с квартирой будет наполовину решен. Значит, начальник службы безопасности СОС по случайности, которая бывает один раз на миллион случаев, поселился в десятимиллионной Москве именно в тот дом, и в квартиру именно на той лестничной клетке, где проживает женщина, которой ежегодно и уже в течение многих лет спускается по три с половиной миллиона долларов. Я не верю в такого рода совпадения, особенно в Москве, но убеждение заставит меня забыть запашок, исходящий от одного малого и полностью соответствующий обстановке этой квартирки.

Позвонив в дверь, я ждал около минуты. Какой-то гад, сидящий внутри меня, стучал ножкой по дну моей души: «Еще, еще звони!» Я позвонил еще, и раздались шажки. Так ходит старушка, потерявшая мужа в роковые тридцатые, или старик, подставивший всех в тридцатые, и потому уцелевший. Шорк-шорк, шорк-шорк…

— Кто?

— Ты воду в кухне закрыл?!

Я постарался, чтобы в этот крик была вложена вся ненависть великого московского коммунального индивидуализма.

Шорк-шорк, шорк-шорк…

Пресвятая богородица, он не открыл, а пошел смотреть кран… Больше, Чекалин, так никогда не делай. Это не одесский квартал, где тебе сразу открыли бы и крикнули в лицо: «Специально так завинтил, чтобы и у тебя не шла!»

— Закрыл.

Но я уже был готов к этому. В глазок меня не разглядеть, потому что никакого глазка нет, и я могу назваться даже Лужковым.

— У меня на кухне потоп! Сейчас вызову милицию и будем ломать дверь!

— Подо мной Николай Степанович живет, — робко возразил человек, намекая на то, что голос мой по тембру несколько отличается от голоса Николая Степановича.

— У него инфаркт! Устроил ты ему в кухне Царское Село, негодяй!

Он все-таки решил открыть. Видимо, отталкивался он от того, что воры не могут знать про Царское Село. На том и погорел.

Едва дверь приоткрылась на длину цепочки, я тут же врезал по ней ногой и на лестничную клетку вылетел тапок.

Войдя, я осторожно притворил створку, и на тот случай, если, помимо молодого человека, в квартире находятся нежелательные мне персонажи, громко произнес:

— А где Молчанов? Я тут перо золотое забыл.

Обойдя квартиру и не найдя Молчанова, я смахнул со столика предусмотрительно позабытый «паркер» и вернулся в прихожую.

Человек сидел на полу, кашлял и мацал себя по ляжкам. Он искал карман, в котором находится ингалятор. Вернувшись, я разыскал его брюки и вынул баллончик. Этот парень еще тогда, в лифте, показался мне нехорошим. В смысле — очень больным. А сейчас, прыская себе в рот, он и вовсе выглядел не жильцом.

Ожидая, пока он отдышится и обретет способность мыслить после нокаутирующего удара дверью, я обошел жилище, не забыв заглянуть на кухню, и успел его как следует оценить. Это очень интересная квартирка, и не нравится она мне тем, что в ней, как и на том свете, можно встретить и убийцу, и убитого.

— Кто вы? — Исхудалое тело в мятых трусах, лохматая голова, торчащая из ключиц, как елка из треноги, проступающие ребра и белесая кожа — вот что имело способность говорить и нажимать кнопки этажей в кабине лифта.

— Это неважно. Где Молчанов?

— Какой Молчанов? — существо натянуло брюки, чтобы обрести независимость, и принялось за рубашку. В кухне я обнаружил коварно блестящую теплую на ощупь сковороду, убедившую меня, что на ней совсем недавно были пожарены яйца. Мне почему-то подумалось — «одно яйцо». Больше он ни за что бы не потянул.

— Такой большой, около ста девяносто сантиметров и не менее ста десяти килограммов. Профессионал в области гончарного искусства начала второго тысячелетия. В свободное от склеивания черепков время он подрабатывает начальником СБ СОС.

— Я вас не понимаю…

Усевшись на стол, я свесил ноги и стал болтать ими как второгодник.

— Сейчас я заберу у тебя ингалятор и врежу в грудину. Тогда поймешь.

На лестничной клетке раздался какой-то шум, сердце мое учащенно забилось, а в глазах астматика засветилась надежда. Но шум стал удаляться, а вскоре затих и вовсе. Глаза лифтера Менялова погасли, и на них влагой выступила тревога.

— Чья это квартира, приятель? Только не говори, что Молчанова, а тебя он подрядил хомяков кормить. Для этого не обязательно раздеваться до трусов. Если ты, конечно, хомяков только кормишь…

Я устал слушать молчание. Мой новый друг уже не страдал удушьем, и это молчание было следствием не приступа, а невообразимой упрямости.

— Как хомячки чистят свои шкурки? Отвечать, быстро!

Менялов вздрогнул и не успел переключиться.

— Они вылизывают себя и друг друга…

Не дождавшись ответа, я направился в ванную и вернулся оттуда с лаком для волос. Я знал наверняка, что он там. Человек, зарабатывающий восемьсот долларов в месяц, дома имеет вид снятого с креста мученика, а на службе имеет прилизанный вид того, кто на кресты вешает. При этом гель для него слишком дорог — за работу с крестами платят, по обыкновению, немного, а потому приходится пользоваться более доступными средствами. Им оказался лак «Прелесть», на другое, впрочем, я и не рассчитывал. Было бы несерьезно надеяться встретить в этой квратире Taft «Три погоды» или что-то в этом роде.

Отщелкнув пальцем крышку, я потряс баллон и занес его над клеткой.

— Вы сумасшедший?! — он бросился ко мне, но, посчитав, что жизнь сорока хомяков все-таки дешевле одной его жизни, остановился на полпути.

— Я жду ответа на свои вопросы, иначе хомячки начнут вылизывать себя и друг друга.

— Что вы хотите узнать?!

— Что здесь делал Молчанов полтора часа назад — это первый вопрос.

— Мне дали жить в этой квартире… Они хорошие люди… — лживые глазки забегали, как шары в «Спортлото». — Это фирмы жилье… Как работнику… СОС платит…

Все понятно. «Кура жареная, подается с гречей». Деревня Свистуново Тульской губернии. Если этого малого взяли в СОС благодаря каким-то его индивидуальным качествам, то не интеллектуальным, это очевидно.

— У вас здесь что, общежитие?

Не отрывая взгляда от моего пальца, лежащего на распылителе, как на спусковом крючке, лифтер неровно заговорил:

— Здесь я живу! Молчанов только приходит… Чтобы никаких женщин не было! Он следит…

— В смысле, чтобы ты не приводил женщин? — сомневаясь, уточнил я.

— Именно.

— Но ты, видимо, приводишь, и доверия к тебе никакого, поскольку Молчанов здесь постоянный гость?

— Я не нарушаю инструкций! Я не нарушаю свода правил! Я исполнительный человек, так и передайте!

Удивление заставило меня свести брови. Кажется, лифтер имеет мнение, что я послан для его проверки на вшивость.

— Кто у тебя в соседях, Менялов?

— Ничего не скажу! Внутренняя инструкция запрещает разговаривать с неуполномоченными людьми!..

Мой палец сорвался и в квартире раздалось зловещее: «Пшик…» Прозвучало тихо, но лифтер заревел, как лось в брачный период.

— Вы убиваете жизнь! Вы хуже… — и он замолчал, сообразив, что в запале начинает говорить лишнее. — Вы хуже Гитлера.

Всех он делит на хороших людей (СОС) и Гитлера. Я поморщился, потому что понял всю глубину своей ошибки. Мне следовало догадаться сразу. Сорок хомяков, «хорошие люди», залитые «Прелестью» волосы, ступор в глазах, Гитлер, истерика… Я разговариваю с ненормальным и своим поведением усугубляю ситуацию, рискуя стать свидетелем судорог или чего похуже.

— Я был здесь чуть больше полутора часов назад, — другим тоном произнес я и надел на аэрозоль колпачок. — Мы разговаривали в этой квартире с Молчановым. Я просил его не делать этого, но он взял одного хомячка и раздавил ему сердце. Он хороший человек?

Ничего не боясь, лифтер подбежал с расстегнутой ширинкой к клетке и, к моему величайшему изумлению, через секунду заплакал.

— Тридцать шесть… Их тридцать шесть, — сказал он и указал мне пальцем на клетку. — А их было тридцать семь! Тридцать семь! Молчанов убил!

Он сел рядом со мной на стол и стал раскачиваться, как полоумный. Собственно, о чем это я? — лифтер и был полоумным. Плюс к этому астматиком.

— Кто живет в соседней квартире, Менялов? Если я услышу ответ, я прикажу Молчанову, чтобы он сюда больше не приходил.

— Женщина живет. Богатая женщина… — он качался. Вел тело вперед — начинал говорить. Назад — заканчивал. — Ее охраняют добрые люди…

— Что, они все живут в четырнадцатой квартире?

— Нет, они живут в тринадцатой. Я живу в пятнадцатой, а женщина — в четырнадцатой… — для этой фразы ему пришлось качнуться дважды. — Молчанов приходит, когда хочет… У него ключи от всех квартир…

Я посмотрел на часы.

— А чем занимается женщина?

— А куда Молчанов дел тридцать седьмого?

Взглянув в его глаза, я поначалу решил, что Менялов решил устроить торг — информашка за информашку такой же ценности. Но, когда мне стало ясно, что он меня практически не слышит, я решил отложить разговор на потом.

Покидал я эту квартиру с величайшим удовольствием. Когда я вышел на загаженный смогом воздух, мне показалось, что ноздри мои в кислороде. Я не мог надышаться и несколько минут провел у «Мерседеса», не садясь за руль.

Странно все это. Больной лифтер с сумасшедшинкой в глазах, виртуальная баба, которой за что-то платят немыслимые суммы, лестничная площадка, как явка гестапо в Берне, исчезающий и появляющийся там начальник СБ…

Я могу спокойно работать, когда понимаю, что делаю. А сейчас я не понимаю, зачем должен работать на Старостина. От меня что-то скрывают, и я точно знаю, что рано или поздно, и обычно рано, чем поздно, таких вот слабо информированных потом сливают, выдавая за зиц-председателей. Юрист Чекалин делал то-то и то-то, полагая, что исполняет обязанности, обозванные Говорковым «функциональными», а на самом деле он участвовал в какой-то афере, и теперь ему светит немало.

Кажется, в своих поисках истины я двигаюсь в правильном направлении, и завтрашнее совещание должно пролить на ситуацию свет. Речь пойдет о новациях в приеме на работу новых сотрудников, помимо директората, на совещание приглашен я (начальник в Саранске — что он там делает, ума не приложу), Молчанов и другие.

И вдруг меня словно ударило молнией!

Боже мой…


Глава 12 | Про зло и бабло | Глава 14