home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 7

И вот оно, совещание!

Как и было обещано, на следующее утро. Впрочем, совещания здесь проводятся ежедневно, так что удивляться этому нечего. Со стороны к участию в этом вече допускаются лишь те, в ком назрела необходимость. Но члены совета директоров, начальники департаментов и топ-менеджеры заседают каждый день. В этой стране так принято. Две недели выходных после Нового года, еще тридцать праздников, плюс профессиональные, восемь дней каждого месяца, за год последних набегает девяносто шесть, итого: около 130 дней в году россияне отдыхают. Сюда следует прибавить, конечно, «короткие» рабочие дни, те, что следуют сразу после четверга, а это еще двадцать пять рабочих дней. Таким образом, среднестатистический россиянин не работает ровно половину года, но получает заработную плату. А сейчас я буду выглядеть законченным крохобором: каждый рабочий день проводятся заседания, которые длятся до двух часов. Для сравнения можно вспомнить, что в Северной Корее, к примеру, товарищи отдыхают два раза в году. На день рождения дорогого вождя Ким Ир Сена и в день республики. Говорят, что некоторые расслабляются и в день рождения любимого вождя Ким Чен Ира, но это строго пресекается. Товарищ Ким Чен Ир категорически возражает против культа его личности.

Мой номер шестнадцатый, но сижу я все-таки не в коридоре, как остальные приглашенные, а в зале высшего света СОС. Видимо, сказывается передача мне в собственность некой недвижимости. Раисамаксимовна неподалеку от Старостина, на меня она не смотрит, и это понятно. С такими, как я, разговор короткий, и обращать внимание на ничтожество можно лишь тогда, когда о нем зайдет речь.

Старостин объявляет заседание открытым и тут же объявляет минуту молчания. Я встаю и не знаю, как себя вести. Так обычно чувствуешь себя, когда приглашен на чужие свадьбу или похороны. Вроде бы радоваться надо (скорбить), но не радуется (не скорбится), потому что чего радоваться-то (скорбить), если людей этих в первый (последний) раз видишь и, быть может, будут (были) они в будущем (прошлом) такими сволочами, что заздравный (заупокойный) тост этот долго еще вспоминать будешь.

Через десять секунд коллективное прослушивание кондиционера заканчивается, и Старостин провозглашает повестку дня. Кажется, она не меняется уже много лет, потому что Сергей Олегович оглашает что-то около пятнадцати вопросов, смысла большей части которых я не понимаю, и все начинают выступать с места, следуя укоренившимся в компании демократическим принципам.

Бредятина льется мне в уши со всех сторон, я лишь выдергиваю из контекста общие фразы и иногда, когда улыбается удача, я догадываюсь об общем смысле… Процентная характеристика кварталов текущего года позволяет судить о некотором росте темпов продаж, однако последний месяц подтверждает общую тенденцию к падению интереса к продукции, из чего следует сделать бесспорный вывод о недостаточно эффективном продвижении товара по линии рекламных акций и необходимости установить стационарные автономные пункты по сбыту продукции в поликлиниках и специализированных лечебницах…

— Работа с телевидением акцентирована на корректный захват рынка медикаментов, — говорит, когда подходит его очередь, директор РR-департамента. — Продвижение «Убийцы рака» благодаря систематической инфильтрации идеи здорового образа жизни повысила показатели продаж на два с половиной процента.

— Что у нас со страховыми случаями? — вопрошает Старостин, посматривая сквозь очки на мрачного типа, который, по моему мнению, заниматься страховыми случаями не имеет права из-за внешнего вида, у меня он уже сейчас убивает всякое желание разговаривать с ним насчет страховых случаев.

— Со страховыми сертификатами в управления СОС в регионах обратилось за текущий месяц две тысячи пятьсот сорок два человека. Семьдесят из заявлений удовлетворены, сто двадцать из тех, кому было отказано по различным причинам, обратились в суд.

Старостин наконец-то ловит меня в прицел своих очков, но потом, вспомнив, видимо, что это, как говорит юрист Володя, «не моя компетенция», кивает и переключается на селекторную связь с начальником юротдела, находящимся где-то далеко.

Мой босс заверяет руководство, что юрист Володя в состоянии низкого старта и что он разберется со всеми вопросами четко и слаженно, во взаимодействии с судебными органами. И из заявления этого мне становится ясно, что с судебными органами Старостин работает уже давно, и те еще ни разу его не разочаровывали.

Через час у меня начинает дымиться крыша, еще через полчаса я понимаю, что если не выйду на свежий воздух, деградирую. Однако, слава богу, доходит очередь и до моего шестнадцатого номера…

Раисамаксимовна пышет жаром. Ее лицом можно прижигать открытые раны. Она потрясает в воздухе DVD-диском, и головы членов совета директоров дергаются вверх-вниз, словно взгляды прилипли к коробке. Свидетельствуя о саботировании мною корпоративных требований к сотрудникам СОС, стерва движется к установленному в зале проигрывателю как на роликах.

Я слышу скрип сидений. Это задницы членов вдавливаются поудобнее, и на лицах многих такое выражение, словно им предлагается просмотреть клубничный ролик. Старостин смотрит на меня внимательно, и я пожал в ответ плечами, словно не понимаю, о чем речь.

Экран плазменного полутораметрового телевизора вспыхивает голубым светом, и некоторое время все, и я в том числе, видят офис юротдела с потолочной высоты. Потом входит Володя и садится за стол. Раисамаксимовна нервно прокручивает запись, и вот я вижу специалиста по финансовому мониторингу СОС Чекалина.

— Да, я ваш новый юрист.

— На какое направление вас поставили?

— Финансовый мониторинг.

— Тебя как зовут?

— Владимиром.

— А почему такой нервный? Ты похож не на юриста, а на затравленного юристом распространителя.

Хохоток среди членов.

— Я не затравленный, у меня насморк, — и камера добросовестно показывает, как Володя брызжет себе в нос распылителем.

— Ладно, хватит придуриваться. Нам вместе работать. Раису я ненавижу, здесь для того, чтобы на хлеб зарабатывать. Этого достаточно?

Камера бесстрастно свидетельствует, как юрист Чекалин садится на стол юриста Говоркова и что-то шепчет ему на ухо.

Юрист Говорков без чувств валится под стол.

Дрожащей рукой Раисамаксимовна крутит запись. Палец ее иногда не попадает на нужную кнопку, и запись возвращается обратно.

Дальше эпизод с раком, женской ногой и березовой рукой, протягивающей пациентке стакан.

Хохот Старостина заставляет некоторых вздрогнуть. Через минуту хохочут все, хотя я готов биться об заклад, что не засмейся Старостин, а закричи, и все они загалдели бы, как чайки. Они и смеются так, как обычно пишут в книгах: ха-ха-ха. А в глазах — ужас от содеянного юристом Чекалиным. «Она отказалась от соса…»

Я поднимаю глаза и останавливаю их на Старостине. Он продолжает улыбаться, и даже сейчас, когда предыдущий эпизод позабыт, его плечи продолжают вздрагивать. Я смотрю на него и не вижу никакой другой реакции.

— Вы так говорите, Володя, потому что предупреждали меня в туалете о том, что все наши разговоры в офисе слушают, или действительно не знаете? — Камера не могла показать совету, что я показываю Вове руку, зато камера безупречно показывала бледное лицо юриста, когда я напоминал ему о его мнимых откровениях в туалете. Члены переглядывались и смотрели на Старостина. С хищной усмешкой Сергей Олегович грыз дужку очков…

— Вы так говорите, Володя, потому что не хотите, чтобы руководство узнало, как вы писали Марине из статистического исковое заявление в суд? — прозвучало в самом начале, еще до смеха.

Раисамаксимовна стоит и смотрит в пол. Кажется, Володя из тех, кому ей можно верить на слово, но камера, сволочь, показывает не то, что нужно, а когда это как раз не нужно, демонстрирует лицо Володи, который реагирует всегда лицом.

На столе его раздается стук, и юрист смотрит куда-то перед собой. Когда объектив наезжает на то место, куда он смотрел, стол чист, и пластмассовая табличка стоит на прежнем месте.

Вова уходит.

Дальше — истеричный крик Раисымаксимовны, мой спокойный голос и ее обещание меня уволить на сегодняшнем заседании. В общем, если не считать моего посыла Вовы туда, куда Макар телят не гонял, Раисамаксимовна выглядит полной дурой. Идиотка даже забыла стереть наш последний с ней диалог, так она верила словам юриста Володи.

Старостин должен что-то сказать, и он говорит:

— Пересадите Говоркова в другой офис.

На Раисумаксимовну страшно смотреть. Если бы все это происходило в Древнем Риме, ей вслед неслось бы улюлюканье и разочарованная толпа показывала бы большим пальцем вниз.

Я сделал главное. Прибыв на службу в компанию с консервативно-корпоративными настроениями, я нажил себе кровного врага и заработал авторитет одновременно. Теперь можно спокойно работать.

Перед тем как объявить совещание закрытым и распустить всех на обед, Сергей Олегович с чертиком в глазах громко спрашивает:

— Герман, что такого вы сказали Говоркову, что он оказался под столом?

— Я сказал, что видел, как он в туалете, чтобы помочиться, переключил на себе тумблер.

Члены совета смотрят на Старостина. Старостин хохочет. Члены начинают хохотать.

К этой тормозной реакции я скоро привыкну. Хочется на это надеяться, иначе всякий раз, когда буду чувствовать паузу между реакцией президента и реакцией зала, меня будет тошнить. Как бы то ни было, я вынес из этой истории хороший урок. Откровения курильщиков в туалете и подпольная критика руководства не что иное, как провокация. Если бы я хоть как-то отреагировал или хотя бы шевельнулся, об этом тотчас стало бы известно руководству. При этом дело было бы обставлено таким образом и к нему пришили такие факты, что мое досье сотрудника СОС перекочевало бы на стеллаж начальника СБ.

Потом было еще много разговоров в туалетах, курилках, коридорах. И я с объяснимым чувством отвращения понимал, что эти люди не выполняют задание конкретного лица, а действуют из соображений личной убежденности. Это как система подсчета баллов в НХЛ, где степень полезности игрока определяется количеством проведенных на льду минут. Если в то время, когда ты на льду, команда забивает, тебе плюсуют балл. Если тебе забивают — минус балл. Сумма плюсов и минусов дает конечный результат. Таким образом, если в СОС ты настучишь десять раз, а на тебя настучат восемь, то твой коэффициент полезности будет равен +2. В конце концов я окончательно уверился, что критическая коридорная болтовня в компании имеет особый смысл, а потому главным является не то, что ты услышал, а то, что будет сказано о твоей реакции в отчете. Мой ход был великолепен: теперь, когда в моем присутствии заговаривали о постном, я произносил — «Не стыдно?», и уходил. Моя душа ликовала, когда я представлял, как эти шныри ломают голову над тем, что я имел в виду. Ошибка в отчете дорогого стоила. Для них.


Глава 6 | Про зло и бабло | Глава 8