home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 6

К лету 2006 года штат компании «Алгоритм» разросся до трех тысяч человек, и с этим нужно было что-то делать. Арт знал что: расширять его до четырех. Иначе производство просто бы захлебнулось. «Алгоритм» вот уже десять лет как перестал быть фондом. Свою задачу он выполнил, всосав в себя миллионы в годы первых лет ельцинского беспредела. В 1993 году, когда стать миллиардером было так же легко, как и покойником, Арт и Рита выжили. Шесть месяцев спустя после приобретения текстильного комбината, их держал под неусыпной опекой Аркаша Яковенко. К «Алгоритму» была заказана дорога всем, кто имел право херить любые фонды и конторы. Само собой разумеется, что не альтруистические сердечные порывы рождали желание Яковенко быть полезным разрастающемуся текстильному предприятию. Не ударяя пальцем о палец и лишь изредка поднимая трубку, чтобы позвонить то в МВД, то на Большую Дмитровку, Аркаша получал по меньшей мере восемьдесят тысяч долларов ежемесячно. В конце концов случилось то, что в годы, когда покойником было стать легче, чем олигархом (тогда это слово только вошло в моду), случалось повсеместно. Справедливо рассудив, что непосредственное участие в управлении комбинатом может принести ему куда большую прибыль, Аркаша дерзнул. Причин тому было несколько, и главной была та, что новый премьер с заплетающимся языком, Черномырдин стал делать попытки реформировать старые экономические связи.

Было понятно, что это всего лишь кратковременная эрекция перед глубоким засыпанием, но никто не мог знать наперед, сколько эта эректильная функция продержится. Аркаша занервничал и стал искать пути отхода. Ледоколом, как свой босс Чубайс, он не был, впрочем, тогда еще никто не знал, что Чубайс вообще непотопляем, и близкие к нему соавторы приватизации пришли в движение. Арту было предложено принять его в учредители «Алгоритма», что уводило от Артура и Риты порядка трети доходов.

— Послушай, Арт, милый, — тревожилась Рита, — нам нужно что-то делать. Эта свинья сожрет нас.

Это было очевидно. Артур знал, как спасти ситуацию. Но понравится ли это Рите?

Надо будет как-то объяснять. Айзмана еще не было. Уже был «девичник» и поездка к мертвой тетушке, но фамилия Айзман для Арта еще не была синонимом неожиданных открытий.

— Мы можем его накрыть.

— Каким образом? — оторвался от раздумий он.

— Ты помнишь, что было 24 июля 1993 года! Меняли по тридцать тысяч рублей на человека, и ты помнишь, сколько мы заработали тогда!

Арт помнил. Еще бы… Такое не забывается. Сразу после указа Ельцина народ двинул в сберкассы и банки, и он, менеджер «Инкомроса», в условиях кратковременного кадрового голода был задвинут за стол кассира. Денег у будущего электората было куда больше, чем тридцать тысяч, и где-то в середине дня Арт понял, что он единственный, кто в банке не зарабатывает. Первым его партнером оказался абхазец с «дипломатом», битком набитым упаковками десятитысячных купюр. За сто миллионов он просил всего один. Сделка состоялась через четверть часа после того, как абхазец встретил Арта в коридоре банка. Лещенко похлопал его по плечу, похвалив, что хотя и поздно, но Артур Чуев сообразил, как поступить правильно. Девяносто девять миллионов были тщательно отмыты и поделены, в результате чего Рита едва сохранила чувство юмора, когда ее муж принес домой чековую книжку, позволяющую свободно распоряжаться двадцатью миллионами новых русских денег. Это был результат восьми кратковременных контактов менеджера банка Артура Чуева с гражданами, желающими спасти не все имеющиеся у них деньги, а хотя бы часть их. Это бескорыстие в привлечении президента Лещенко к разделу ясака и было положено в основу будущего назначения Арта на должность начальника отдела внешнеэкономических связей. Лещенко не забывал своих людей. А пять из двенадцати менеджеров, которые людей с чемоданами привечали, а в кабинет босса заходить забывали, были с чистой душой и открытым сердцем сданы в прокуратуру, ибо уже имелось постановление о борьбе с коррупцией во время обмена денег. Лещенко проявил себя во всей красе, сдав самое большее количество коррупционеров (тогда слово «коррупция» еще не достало всех с той же силой, что и слово «менструация»).

Через два дня условия обмена ельцинская команда изменила, разрешив обменивать по сто тысяч. Но Лещенко вдруг запретил носить ему чемоданы. Приятно иметь своих людей в других инстанциях: наученная горьким опытом (да не таким уж, собственно, и горьким, ибо приятно иметь своих людей в других инстанциях…) прокуратура уже имела в банках и сберкассах своих соглядатаев.

Заодно почистили и штат банкиров с работниками сберегательных касс. Чтоб два раза не ездить.

Вот тогда-то и завязалась тесная дружба между Лещенко и набиравшим силу в руководящих кругах Яковенко. Командный технократ Аркаша еще возбудил в себе страсти к беллетристике, но к ценным бумагам уже пристрастился порядком. Результатом этой дружбы явилась покупка средней величины виллы в Австрии на имя Аркашиной жены, и лучшего вложения старых рублевых бумажек придумать было сложно. По стечению обстоятельств, во время отпускного гуляния Лещенко по долине Гиза, где он вместе с семьей предавался философским изысканиям вблизи пирамид, вице-президент стал приводить в порядок завалявшиеся бумаги. Воодушевленный вхождением в состав правительства и Совет министров глава Банка Геращенко занялся естественной в таких случаях вздрючкой всех находящихся рядом с ним, и в банках начались повальные ревизии. Вместе с кипой документов в руках Арта оказались и уложенные рукой Лещенко в дальний угол странные бумаженции. Их содержание довольно-таки отчетливо рисовало весь ход обмена Аркашей плохих деревянных на хорошие, а потом хороших деревянных на доллары. В сумме, явно превышающей допустимые ельцинским указом нормативы.

Сначала Арт хотел вернуть документы Аркаше лично, потом передумал и на всякий случай решил присвоить. Так, на всякий случай. Но после недолгих раздумий и разговоров с Ритой было решено выбрать промежуточный вариант. Документы были отксерокопированы, а подлинники вместе с кипой других бумаг возвращены «вицеру». Так они снова оказались в распоряжении вернувшегося загорелого и окрепшего, но ничего не подозревающего Лещенко.

И теперь эти документы представляли собой бомбу замедленного действия, закрепленную под креслом Аркаши в Белом доме. О них и говорила Рита, напоминая Арту события середины лета 1993-го.

— Это единственный способ приструнить этого зажравшегося мерзавца, Арт.

— Это один из множества способов снести две головы! — рассмеялся он.

— Две?

— Да! Твою и мою!

Обняв Риту и усадив себе на колени, он прижался к ее груди щекой. Сердце билось ровно и чуть учащенно, немного не попадая в ритм с его, и он думал о том, что будущее, не далекое, как находящееся за седоглавым Бен-Невисом пропитанное неизвестностью Лох-Несс, а близкое, рядом. Оно совсем близко, к нему можно прикоснуться. И, прикоснувшись, увидеть, как в месте соединения ладони с оболочкой его образуется легкое, почти эфирное колебание. Но оболочка примет отпечаток только с одной руки, прикосновение другой будет означать ошибку. Сработает система охраны от незаконного доступа к будущему, и оно отодвинется на расстояние, превышающее сегодняшнее в разы. И никто не знает, на какой руке Арта запечатлен правильный капиллярный код.

Он приложил руку к груди Риты и почувствовал, как в него проникает тепло.

— Мы сделаем по-другому, родная… Милая моя, единственная… Я сделаю иначе.

— Иначе — это значит, что мы не воспользуемся документами Лещенко?

Он посмотрел в окно, и зрачки его, встретив свет, сузились до острия булавок.

— Ты должна понять простую истину. Те, кому ты собираешься передать документы, компрометирующие Яковенко, приумножили свои богатства тем же способом, что и он. С помощью тех же людей, что и он. По той же схеме. Реформы делаются для кого-то, Рита… — Он убрал ее с колен и направился к стеллажу с книгами. — Единственная гарантия того, что приумноженное ими находится в безопасности, это обливание всех свидетелей точно таким же слоем грязи. Появление того, кто захотел бы открыть для всех истину, будет воспринято ими как угроза их правильному существованию. Нас сотрут. Не в порошок, нет. Нас сотрут, как два ненужных и мешающих на рабочем столе файла.

— Что же делать?

— Я попробую что-нибудь придумать…

На самом деле все было давно придумано.

Когда Рита заснула, Арт позвонил по телефону и сказал:

— Ты хотел продать свое заведение и пожить год-другой в Германии. Этот час наступил.

— Вообще-то я планировал перебраться в Берлин следующей осенью.

— Если ты не сделаешь это в течение сорока восьми часов, следующую осень ты встретишь в «Лефортово» или на «Красной Пресне».

— Все так серьезно? В принципе, покупатель уже есть…

— Тогда сделай ему небольшую скидку и исчезни. Будет лучше, если ты уже утром получишь деньги и покинешь Москву.

Через пятьдесят шесть часов после состоявшегося разговора руководитель одного из отделов аппарата правительства Аркадий Яковенко был в срочном порядке вызван в…

Когда он стоял у поста охраны, где его тщательно досматривали двое крепких пацанов в штатском, Аркаша чувствовал, как по спине его, по бокам и груди струятся капли холодного, еще не липкого, но уже начинающего сгущаться пота.

— Мы сядем, посмотрим кое-что, — сказал Кое-Кто, охранявший Кое-Кого, и Аркаша понял, что смотреть они в компании с его боссами и хозяином кабинета будут не комедию.

Боссы имели озабоченный вид, иногда на их лицах появлялись симптомы гнева, и когда кино началось, Аркаше срочно понадобился валидол.

— А когда ты шлюхам свою пустышку сосать давал, тебе валидол не нужен был? — спросил Кое-Кто и сделал звук громче. — И дайте ему кто-нибудь за щеку.

"…А что Хозяин… — говорил с метрового экрана Аркаша, рукой помогая проститутке совершать фрикции головой. — Хозяину недолго осталось… Скоро все изменится, вот увидите… Чаще, чаще, детка… Он зарвался… Дочуру советником по имиджу пристроил… Это ж надо — сам подписывает указы о недопустимости служения в госаппарате родственников, а сам… Вот так, вот так… Писатель опять же… У нас примета — как кто мемуары рисанет, так сразу — у-ля-ля… «Пока мы живем так бедно и убого, я не могу есть осетрину…» Первоисточник: «Записки сума…» Простите, «Записки Президента», страницу не помню… Осетрину он есть не может… Но вот за виллу «Шато де ла Гарон» во Франции отдать одиннадцать лимонов баксов очень даже может. И конюшенку в «Горках-9» класса люкс на сорок коней за один лимон построить тоже может себе позволить… Вы видели эту конюшню?.. Это для кентавров, а не для лошадей! А осетрина в рот не лезет! Епт!.. Ты чего кусаешь?!»

Аркаша чувствовал себя плохо, так плохо, что когда на экране появился пришедший из парилки Лещенко, и камера взяла крупным планом банкира, легче ему не стало.

«Куда это (рябь в изображении, свист вместо прекрасного звука)…запропастился?»

«Не волнуйся, он на людях стыдится. Его сейчас белокурая прокачивает».

Лещенко и тот Аркаша смеются, а этот Аркаша чувствует такую знакомую и неприятную нехватку воздуха…

"…Баранникова от должности освободил? Освободил… Дунаева-мента освободил? Освободил… За что? За то, что ихние жинки прокатились по загранице за счет доброго еврея Бирштейна! Но вот в Стокгольме хозяйская жена и хозяйская дочка зашли в магазин «Моде Пэлс», где прикупили две норковые и одну каракулевую шубки, а также три норковых шапочки из новейших коллекций «Сага Селектед» и «Сага Рояль». Ненамного, правда, всего на двадцать тысчонок зеленых. А расплатились платиновыми «Мастеркард»…»

«Для получения такой кредитки нужно внести залог минимум в десять тысяч долларов», — подтвердил Лещенко, промокая промежность простыней.

«Вот вам, товарищи, и осетрина. В рот не лезет… Такие вот парадоксы нынешнего бытия, пацаны…»

Кое-Кто отключил видеомагнитофон, и на экране появилось голубое, как обморочная пелена, поле.

— Отвезите его в больницу, что ли. И пусть полечат до следствия. Где Скуратов? Сам получил порнуху, сам пусть и расхлебывает! И пусть вся страна посмотрит как мы парадоксы дезактивируем!.. Чин-чин, в бога душу мать твою, засранец!..

За два часа до этого просмотра Арт позвонил Лещенко.

— Вам лучше срочно покинуть страну.

— Что… случилось?

— До меня дошли плохие новости. Сделайте это прямо сейчас.

Потом Яковенко исчез с политического олимпа, а Лещенко даст о себе знать только в следующем тысячелетии. Премудрый банкир надеялся на большие перемены после ухода Ельцина и рассчитывал вернуться. Но не случилось. Перемены оказались незначительными. А запись, уже подчищенную спецами лишь до слабой визуальной узнаваемости главных актеров, вся страна действительно увидела.

А вместе с нею и Рита, приехавшая домой как раз к новостному выпуску и включившая телевизор, чтобы не так лень было раздеваться.

Арт вернулся домой за полночь. Он ждал вопросов, но не готовил ответы. Все для него было как в лотерее: ни к чему заранее нельзя быть готовым. Ни к срыву джекпота, ни к фиаско. Он просто ждал вопросов, но не дождался их. Просмотревшая передачу Рита не сказала ни слова и наутро выглядела как обычно подвижной и артистично вдохновленной. Можно было предположить, что она вообще ничего не видела, но сегодня была единственная за долгие годы ночь, когда на попытку обнять ее она тихо прошептала:

— Арт, я безумно устала.

Он хотел услышать: «Я узнала Андреевскую сауну. Я видела, чем занимались те, с кем ты был. Ты можешь меня убедить в том, что не занимался тем же?»

И он произнес бы слова, от которых душа его покрылась бы инеем, ибо он представлял себе, как будет говорить, а ему не будут верить:

«Рита, разве я позволил бы крутить это видео на всю страну, если бы был виновен перед тобой?»

«Дай мне руку», — сказала бы она, и он бы дал.

Рита не поверила бы ему, но, как десять лет назад, все равно бы не перестала любить и не пожалела бы ни об одном дне, ни об одной ночи, проведенных вместе с ним…

Но она не сказала ни слова. И тогда еще не было Айзмана.

Яковенко отскочил от «Алгоритма», который собирался сожрать, Лещенко растворился в тумане, а Вадик Морозов, директор «Андреевских бань», бежал в Германию раньше намеченного срока.

Морозов был удивительной личностью. Уехав в начале девяностых в Берлин, он организовал там свою компанию, быстро развил ее, и в тот момент, когда дела пошли в гору, ему бы удержаться, принять порядок жизни таким, какой он есть там, у немцев. Но он поволок ношу вверх, руководствуясь внезапно появившимися и радостно им принятыми в родной стране принципами построения бизнеса.

Очень скоро на него открыла охоту тамошняя полиция и охранные структуры компаний, с которыми он имел честь работать и которые имел честь кинуть. Он ринулся было в Беларусь, но едва унес оттуда ноги. Все прилегающие к Германии страны уже были информированы о задержании крупного афериста Морозова. До Интерпола дело еще не дошло, менты и братва общались по-тихому, ибо никому не хотелось сажать Вадика, всем хотелось вернуть украденные у них миллионы.

Все закончилось тем, что Морозов осел в безопасном для себя месте — в Москве. Всем, кто его знал в России, он сообщал, что живет в Германии, всех, кто знал его в Берлине, он информировал, что в Москве. Ищущая его братва охерела от непоняток и последние три года искала его больше по привычке повторять его маршруты, чем от уверенности найти его в их конечных пунктах.

Морозов никогда не имел друзей. Его жизнь отрицала наличие близких людей. Любитель авантюр и получаемого от их реализации капитала и адреналина, он не был женат, возможно, не имел детей, и единственной его подругой была неправда. Сразу после того как Арт предупредил его о необходимости бежать, продав сауну, он уехал, конечно, не в Германию. При данном стечении коварных обстоятельств для него Москва и немецкая сторона были равновелико непригодны для проживания. И он уехал…

Никто не знает, куда он уехал. Появлялся он всегда неожиданно, объявлял дату отъезда, но всегда исчезал раньше. Между тем он помнил дни рождения всех, с кем имел дело и кто еще не имел желания привязать его к стулу. Он помнил имена их детей, даты их рождения, имена жен, родителей и поздравлял, напоминая о себе постоянно. Видимо, такая жизнь его устраивала. Вероятно, она манила его своим драйвом и непогашенной опасностью. Справедливости ради нужно сказать, что он никогда не гадил тем, кто радовался его звонкам. И, если быть уж до конца откровенным, «душу распахнуть», как писал Шукшин, ничего для них не жалел. В общем, странной и не поддающейся характеристикам личностью был Вадик Морозов.


Глава 5 | Privatизерша | Глава 7