home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 11

Никто не понимал, почему они не уезжают из Марьина. Квартира старухи уже давно была превращена в апартаменты класса люкс по примеру лондонского Челси. Серое убогое здание постройки сорокового года — года-мгновения между всеобщим ликованием и зверским террором и началом объединения страны на войну с врагом — это время вписалось в каменное изваяние, куда была переселена изгнанная с Мясницкой бабка. Она выжила лишь благодаря тому, что сумела уничтожить доказательства своей причастности к семье. К детям своим, родителям и братьям. Во времена великой инквизиции конца тридцатых ей удалось убедить следователя, что она всего лишь приживалка, нанятая на работу кухарка. К статье „58“ родственникам старухи прилепили еще и тунеядство (дворянский род, как принято теперь говорить — категория А, высший свет, — этот род и не подозревал, что должен работать как-то иначе, кроме как офицерствовать, инженерить и состоять в советниках при царе), а приживалку, сдавшую всех и подписавшую все, переселили из их родового гнезда, с Мясницкой, в Марьино. Вскоре умерли все соседи, и бравая девушка обзавелась знакомым в Московском горкоме партии. Женатый партийный руководитель изредка заскакивал к подружке, но остаться насовсем не мог. Во-первых, он был членом партии, во-вторых, горячо любил свою семью и двоих детей. Но зато бабку (тогда совершенную в красоте девушку) не уплотняли, не репрессировали и вообще старались не тревожить.

Обо всем этом за несколько месяцев до кончины старуха рассказала Рите. Прошли годы. Но ни Рита, ни Арт ни разу не обсудили тему переезда. В этой квартире их никто не трогал. По многометровой площади преставившейся старухи летал какой-то ангел, не то белый, не то черный. Привыкший охранять всех, кто здесь живет, он исполнял свои обязанности и теперь.

Здесь впервые Арт полюбил Риту. Здесь она впервые испытала суетливое блаженство от близости с мужчиной. Здесь все для них было впервые. Они не говорили об этом, но оба понимали: уехать отсюда означает изменить прошлое. И кто знает, не вызовет ли это простое обоснованное решение — перебраться куда-нибудь на Рублевку или Кутузовский — решение обыденное, похожее на колебание крыльев мотылька, — не повлечет ли оно разрушительных последствий, губительных для них. Представители того первого класса бизнесменов, что пережили немало потрясений и чья жизнь подчас не вписывалась в рамки логических обоснований, они помимо бога, таясь своими мыслями, верили и в непредсказуемость. Жизнь в этой стране приучила к неожиданностям, неожиданности редко являются следствием случайных ошибок. Ход истории запрограммирован, допустимы лишь небольшие сбои. С каждым из людей случается то же, что и с миллионами похожих на него. Разница лишь в том, что от реакции каждого зависит, как в будущем разовьется его настоящее.

Кто бы знал, что на пост вице-премьера невероятной по размерам страны будет назначен директор завода стеклотары? Случайность? Нет, это было предсказуемо. В 1917 году. Вера в приметы и суеверия — ничьи привычки, существующие сами по себе, — они постепенно сблизились со всеми теми, кто во времена Великой Революции начала 90-х изменил свое будущее.

Уехать из Марьина… Арт думал об этом, думал не раз, и знал, что идея эта не обходит стороной и Риту. Каждый должен жить рядом с себе подобными. Это не кураж, это обоснованная необходимость. Но Арт, помимо воспоминаний о первой близости с любимой женщиной, имевших прямое отношение к квартире в Марьине, боялся изменить судьбу. Кто знает, не вызовет ли это тихое, неприметное действо легкое потрясение пространственно-временного континуума. Он вздрогнет, почувствовав сбой в программе. И сбросит ртутный столбик прожитой жизни на ноль. И тогда Арт и Рита будут жить, а где-то рядом, в другом измерении, будут жить они же, но только более счастливо или, напротив, куда хуже. Заглядывать в параллельно двигающуюся настоящую жизнь Арт не хотел. Позавидовать — означало разочароваться в жизни здесь, а сочувствие худшему неминуемо привело бы к желанию помочь себе там. В обоих случаях это бытие претерпело бы изменения, а как раз этого Арт не хотел с той же силой, с какой хотел увидеть в окне родильного дома конверт, перевязанный синей лентой.

Но ночами он часто лежал и думал о том, что было бы, если бы они все-таки переехали и встряхнули градусник времени. Совсем рядом, может быть, в метре от него, может, в километре, жил бы Артур Чуев с Ритой, по утрам те отводили бы сына в детский сад, а вечером, собравшись дома, играли бы с сыном. Рита не переспала бы с тем парнем, ее не лишили бы детородной функции, а тот Артур не имел бы нужды участвовать в малоприятных операциях по спасению своего будущего. Те двое просто бы жили, любили ребенка, и любовь этих троих уводила от всех невзгод. Этот Арт заходил бы к тому Арту, и тот, возможно, позволял бы играть со своим — его, малышом…

В тысячный раз добравшись мыслями до этого момента, Артур почувствовал, что дыхание сбилось, а в глазах стоят слезы. И он в тысячный раз, чтобы не перепугать дремлющую Риту, перевернулся на бок.

Медленно достав рукой переносицу, он пальцами с ресниц стер появившиеся от обиды слезы.

„Та Рита, — подумал он, — наверное, избежала еще одного удовольствия: близости с Морозовым, который и в той его жизни отирался, верно, рядом, но не так близко, как в этой“.

А может, на самом деле стряхнуть? Пусть эти Арт с женой живут как люди. Пусть тот, к которому сердце Артура рвется, будет не его, но он хотя бы будет ласкать его. Но как потом от него уходить из гостей в реальность?..

Выпростав из-под одеяла ноги, он встал с постели и, прослушав, как что-то пробормотала во сне Рита, вышел из спальной и направился в кабинет. Там набрал номер и стал ждать.

— Здравствуй, Вадик. Ты где, дорогой?

— В Америке, — по голосу чувствовалось, что голос Большого Вада тяжел. В трубке почти запахло спиртным. — Зачем ты спрашиваешь, ты же набрал мой домашний?

— Просто я спал и вдруг вспомнил о тебе. Видимо, я еще не проснулся… Слушай, дружище, я тогда тебя в суете даже забыл спросить — ты свое заложил в процент Гордона?

— Конечно, — последовал незамедлительный ответ. — Не волнуйся, все в порядке.

Морозов вел Гордона к Чуеву. Из этого автоматически следует, что свой интерес он должен был закладывать в интерес Гордона. Вад, как и всякий посредник, мог поживиться еще и на стороне Арта, но не сделал этого, поскольку был уверен в том, что эта идея неосуществима. Дружище Чуев из добродушного рубахи-парня за столом, заставленном бутылками, мгновенно превращался в дельца, едва речь заходила о деле. Решив не испытывать судьбу и не тревожить Гордона своим некорректным поведением, он даже не предложил Арту выщемить для него малую толику. Вся надежда была на Гордона, уговор с которым до встречи в Дейтона-Бич стоил триста двадцать тысяч долларов в год в том случае, если сделка состоится. Морозов был уверен, что Гордон заинтересует Арта. Так и получилось — Гордон Арта заинтересовал. Но старый знакомый, которому в свое время была оказана неоценимая услуга по избавлению от смертельного врага, вернул должок не совсем той же монетой. Урезав долю Гордона в предприятии в два раза, он лишил Большого Вада участия в сделке. Проклятый Арт спросил: „А что у вас за бизнес?“ — и Гордон сразу понял, потому что обязан был понять, что Вад — не полноправный участник будущих дел, а просто сводник, который даже не взял на себя труд объяснить Чуеву, кто такой Бен Гордон.

Через неделю после того, как Арт принял документы в Дейтона-Бич и увез в Москву для изучения, меж ним и компанией „Гордон и Сын“ был заключен договор о намерениях. Теперь формальности уже не могли помешать заключению главного договора. Большой Вад узнал о достигнутой договоренности только через два дня после случившегося и в полном недоумении связался с Гордоном.

— Мистер Морозов, на известный мне счет в банке на ваше имя перечислено пятьдесят тысяч долларов. Сумма достаточная, для того чтобы оплатить посреднические услуги. Надеюсь, вы не заставите меня объясняться по поводу изменения моих планов?

— Что это значит, Бен? — хрипло спросил Вадик. — Что это значит, черт побери? Вы дали мне слово, а теперь, кажется, уже нарушили его?

— Я давал слово человеку, который заявил, что владеет ситуацией. На деле выяснилось, что вы просто позвонили мне, потом позвонили Чуеву и назначили встречу в ресторанчике Майами. Я могу узнать, в чем вы видите свое участие в наших с Чуевым делах? Каким образом вы собираетесь поддерживать и продвигать этот проект?

— Разве эти вопросы не стояли перед вами, когда вы предлагали мне триста двадцать тысяч долларов чистой прибыли ежегодно?

— Стояли. Но вы заявляли, что являетесь поверенным лицом Чуева. В ресторане выяснилось иное. Вы даже не сообщили Морозову, кто я такой.

— Черт возьми, я сообщил!.. Я не знаю, что на него нашло!

Гордона переубедить было сложно. То есть невозможно.

— Закончим на этом, мистер Морозов. Очень жаль, что вы заставили меня объясняться по поводу изменения моих планов. Но, чтобы попытаться хоть как-то убедить вас в том, что пятидесяти тысяч достаточно для оплаты ваших услуг, я задам вам один вопрос… Разве не вы говорили, что Чуев в обязательном порядке согласится на передачу мне двадцати процентов активов в виде облагаемой налогами прибыли?

— Чтоб тебя перекосило, сука… — простонал Большой Вад, видя перед собой почему-то не Гордона, а Арта.

Два потертых монстра переговоров только что побрили посредника. Вадик и сам делал так не раз, он пользовался этим приемом часто, но ему и в голову не могло прийти, что пройдет немного времени, и на месте трясущегося от гнева участника общего бизнеса может оказаться он.

Прошло три месяца — и Гордон с Артом заключили контракт. Процесс пошел. Была еще какая-то надежда на то, что оба смилостивятся. Морозов рассчитывал уже на это. Триста с лишком тысяч в год, ну, пусть не триста, пусть сто — сумма, позволяющая перебороть обиду. За эти деньги можно играть роль обиженной снежинки в массовке в блокбастере, в котором ты намеревался сыграть роль второго плана.

Но никто доброй воли не проявил. Его просто забыли. И этот звонок Арта спустя три месяца — словно уксус в почти зажившую рану. Чуев никогда не звонит просто так, проснувшись и испытав колебания оболочки ауры. На него надета задубевшая шкура, которая не то что колебаться от сновидений не может, а которую из дробовика не пробьешь.

Ответ на вопрос, почему с ним так поступил Арт (Гордон — не в счет, Гордон действовал по обстановке, которую зарядил Арт), был только один. Рита все-таки рассказала ему о происшествии в ванной комнате Бедакера. Только это могло заставить Чуева так поступить с человеком, который стоял у колыбели будущего Чуевых.

— Артур, Артур… — просвистел, как сломанный кларнет, Большой Вад, — а когда-то мы доверяли друг другу больше…

Через две недели после телефонного разговора самолет, на борту которого находился Морозов, коснулся шасси бетонной полосы аэропорта Лондона. Хитроу принял Большого Вада с тем же равновеликим равнодушием, с каким однажды его принял аэропорт Джона Кеннеди.

К вечеру он был на месте. Человек, которого он искал и показать местонахождение которого вызвался худощавый и бледный, словно высосанный вампиром, дворецкий. Влад, знающий понаслышке, что все дворецкие молчаливы, с удивлением обнаружил обратное. Этот болтал без умолку. Казалось, что он только и ждал того, когда к его хозяину, махающему нахлыстом на берегу искусственного пруда, приедет американец со славянским акцентом. За время пути от особняка до пруда Большой Влад успел узнать, что хозяин недавно приболел и лечился водкой с перцем ("…с перцем, понимаете, сэр?» — спрашивал сопровождающий и делал такие глаза, словно перец — это ингредиент, входящий в состав цианистого калия). Хозяин месяц назад купил пони. Хозяин неделю назад был во дворце. Хозяин посылает всех na huy и в последнее время ни с кем не общается.

— Ну, со мной он общаться захочет, — впервые за все время пути ответил Морозов, сообразив, что его подводят к дилемме: идти к хозяину или вернуться обратно.

Хозяином оказался шестидесятилетний мужчина. В короткой спортивной куртке, в сапогах и короткополой шляпе, он занимался странным делом. За то время, когда он успел попасть в поле зрения Морозова, и до момента, когда он увидел Морозова, мужчина успел поймать две форели и выпустить их обратно.

— Хозяин скучает, — отметил дворецкий, после чего окликнул босса и подвел Вада, как телка.

— Сэр, этот человек уверяет, что знает вас и имеет к вам неотложное дело.

Тот пережевал сигарету из одного угла рта в другой и осмотрел Морозова полным безразличия взглядом.

— Иди, Николас, — разрешил рыбак, — иди, дорогой. Приготовь кофе.

— Виски?

— Я сказал — виски?

— Нет, — смиренно ответил Николас.

— Тогда зачем ты говоришь «виски»?

Николас поклонился и ушел. Морозов смотрел ему вслед и думал, идиот он на самом деле или же это часть какой-то игры, начавшейся давным-давно.

— Что вам угодно? — Этот вопрос был адресован уже к Большому Ваду.

Тот уронил на землю дорожную сумку и нашарил в карманах сигареты. «Наверное, неплохо живет сейчас этот старик», — подумал он. Особняк, издали, от ворот огромного парка, напоминающий дворец, вблизи он напоминал дворец еще больше. Прогуливающийся по парку пони. Клумбы с розариями. Садовник чешет траву граблями. Вид у садовника — одухотворенный. Старику здесь хорошо. Сомнительно только одно: что здесь, в тысячах километров от места, где он родился, он пропитывается благодатью. Скорее, в своей катящейся под уклон жизни он пытается найти ответы на вопросы, которые не смог найти на родине.

Вад принюхался к пьянящему аромату яблонь, очерчивающих главную дорогу от ворот к дому, и затрепетал от вдохновения. Это хорошо, что ветер. Хорошо, что цветет. Фон, как частность, всегда благополучно влияет на главное. А главным была, несомненно, беседа.

— Четырнадцать лет назад с вами в России произошла неприятность. Виною тому стала пленка, отснятая в «Андреевских банях». Один успешный банкир, перспективный политик, журналист и банковский служащий отдыхали, пили дорогие напитки, нежились в обществе красивых женщин. — Чиркнув колесиком, Морозов закурил. — Но на следующее утро все вдруг изменилось. Женщины куда-то ушли, на смену покою и умиротворению пришла тревога, и вы вдруг поняли, что не всем в этом мире можно доверять. Один из четверых оказался сволочью. Всячески ускользая от вмонтированных в стены камер, и стараясь говорить как можно меньше, он был вместе со всеми, но при этом его как бы и не было… Ночью вам позвонил человек, который по просьбе этого невидимки писал на видео все, что происходило в бане. Он сказал вам, что в жизни каждого человека бывают только два несчастья: успеть и не успеть. В вашем случае, сказал звонивший, лучше успеть. И той же ночью вы покинули Москву, убыв в неизвестном для большинства знающих вас людей направлении. Четырнадцать лет вы живете здесь под другим именем, и можно разве только догадываться о том, как ненавидите человека, погубившего вашу жизнь. Я приехал, чтобы поговорить с вами об этом…

Мужчина покрутил в руках удилище и посмотрел на Большого Вада. Не было никаких сомнений, что звучавшую русскую речь он понимал, поскольку она была его родной речью.

— Вы умеете обращаться с нахлыстом?

— Что?

— Я спросил — умеете ли вы обращаться с нахлыстом.

Морозов поводил языком во рту и бросил сигарету в пруд.

— Я приехал, чтобы назвать вам имя человека, который погубил вашу жизнь. Он губит сейчас и мою. А вы спрашиваете, умею ли я обращаться с нахлыстом?

Седой мужчина, сохранивший все признаки человека успешного, выглядел на все сто. Он был на рыбалке выбрит, и было видно, что к нему не раз прикасались руки хирурга-косметолога. Скинь он свою рыболовецкую робу, и Влад вряд ли бы удивился, если бы под ней оказался костюм от Бриони и сорочка с запонками из белого золота.

Мужчина вынул из кармана телефон и набрал номер.

— Николас, дорогой, отставить кофе. Принеси нам бутылку виски и стаканы. Что?.. Я сейчас произносил слово «лимон»? Нет, тоник тоже не нужно.

Спрятав трубку, хозяин имения взмахнул удилищем, и над берегом петлей скользнул шнур. Улетев вперед, шнур, нарисовав над водой восьмерку, вернулся. Морозов смотрел на эти пассы и молчал. Сводя разных людей, он приучился сам быть разным. Чтобы иметь успех, нужно уметь быстро настраиваться на волну собеседника. Этот имел особенность говорить пространными фразами и любил, кажется, рыбалку.

Николас пришел с маленьким столиком, квадратной бутылкой и парой хрустальных стаканов. Разлив спиртное, он сцепил руки за спиной и стал ждать у столика.

Мужчина кивнул Морозову, и они выпили. По лужайке на берегу разлился аромат пахнущего бочкой спирта.

— Знаете, почему я держу при себе этого парня? — мужчина показал пальцем на дворецкого.

— Потому что он заранее знает, что хозяину нужно виски, а не кофе, а сейчас держит за спиной в салфетке нарезанный на дольки лимон?

— Нет, — покачав головой, мужчина дотянулся до бутылки и на этот раз наполнил стаканы сам, по-русски, от души. — Я держу его, болтливого и суетливого субъекта, просто потому, что люблю. Он напоминает мне меня четырнадцать лет назад. Так же хитер, настолько же ловок. Не прочь поживиться за чужой счет. То есть мой. Но все преходяще. Когда-нибудь его за его качества накажут. И он превратится в меня сегодняшнего. — Опустошив стакан, он поставил его на стол и потянулся к руке дворецкого, прячущей лимон. Разжевав ломтик, он сплюнул кожуру в ладонь и свалил на столик. — Я догадался, кто вы. Это вы позвонили мне той ночью и предложили покинуть город. И вы знаете… в чем дело… Дело в том… — растерев сок в ладонях, мужчина поднял на Морозова глаза. — Дело в том, что благодарен я не вам, а Артуру Чуеву, который, собираясь погубить чиновника Яковенко, наносил удар и по мне.

Большой Влад снова принюхался. Виски отбило с лужайки аромат яблочного цвета. Совершенно безвкусный ветер прогуливался по его лицу и не производил более никакого впечатления благодати. Всего лишь воздух. Не имеющий ни цвета, ни вкуса, ни запаха.

— Посмотрите. — Подняв с травы удилище, Лещенко ловко махнул им, и желтая петля скользнула над его головой. — Я пускаю шнур вперед, а потом возвращаю его. Это очень похоже на общение с людьми. Смотрите: запускаю… и — возвращаю… Он возвращается. Все возвращается. Если я брошу мушку в воду, ее возьмет форель. Я вытяну ее и выпущу. И вы знаете, в чем парадокс? Завтра или послезавтра я ее, ту же самую, снова выволоку на берег. Я возьму рыбину при тех же обстоятельствах, на очень похожую мушку. Рыбу ничто не учит. Она в своем стремлении получить весь комплекс минеральных веществ не делает никаких выводов из прошлого. Рано или поздно она меня разозлит, и я ее зажарю. То же самое происходит с людьми. Я наживался на уме молодого банкира Чуева до тех пор, пока ему это не надоело. И он стал запускать в мою сторону нахлыст.

— Это что, урок философии?

— А разве вы приехали ко мне не для того, чтобы прочесть лекцию об этике?

— Я приехал сделать вам деловое предложение.

— Разве я похож на человека, которого могут интересовать деловые предложения лица, запятнавшего свою репутацию съемкой компромата сексуального характера? — И Лещенко улыбнулся. Впервые за разговор. — Я знаю, зачем вы приехали. Вы как та рыба, которая оказалась на крючке Чуева. Он уже несет вас в садке на кухню.

— А разве вас он не нес на кухню? И разве не донес бы, если бы я не помог вам пронести чашу сию мимо?

— Но до сегодняшнего дня вас, кажется, все устраивало. Общение с Чуевым не доставляло вам хлопот. Дайте-ка я догадаюсь о том, что произошло. Однажды вы решили кинуть Чуева, будучи его компаньоном. Он вас раскусил и кинул, то есть наказал справедливо — в данном случае вас. И вы воспылали гневом. И поехали по свету собирать всех тех, кого в свое время обидел Чуев. Но при этом вы совершенно не задумываетесь о том, что меня-то он обидел как раз благодаря вам. И вы с наглым лицом приходите ко мне и говорите: давай накажем козла? Справедливо, да? Но дело в том, мистер, не знаю как вас, — что козлом-то как раз окажусь я.

— Разве все не так в бизнесе? — угрюмо проговорил Большой Вад. — Разве все это, — он махнул рукой, охватывая одним движением и дворец, и пруд, и пони, — все, чем вы пользуетесь, не результат деяний того козловского характера, от которого вы так яростно сейчас открещиваетесь? Чего же вы не пошли по миру после моего звонка? Отчего не уехали в Лондон, дабы предаться рыбной философии, с одной зубной щеткой и томиком Канта?

Мужчина плеснул в стакан виски, но теперь, прежде чем выпить, съел лимон.

— Вы плохо понимаете то, что я вам говорю… Через месяц после того как я был вынужден переехать сюда, растеряв половину своих активов, я воспылал ненавистью. Мне не составило труда понять, кому я обязан эмигрантством. — Приложив руку ко рту трубочкой, Лещенко со свистом плюнул в озеро. Зернышко лимона, словно пуля, вылетело из его руки и плюхнулось в озеро. И тотчас вода закипела. Мгновение — и снова образовалась тишина.

— Удивительное дело. Каждый раз, когда я что-то бросаю в пруд, я всегда попадаю в центр круга… Вы собираетесь мстить… Несчастный человек. Я о вас. Вы — несчастный. Ибо понятия не имеете, что такое месть. Однажды испытав чувство наслаждения от нее, я безвозвратно потерял возможность наслаждаться чувством прощения. Что, по-вашему, может причинить Чуеву наибольшее страдание? Вам известно?

— Потеря «Алгоритма».

Лещенко смотрел на Большого Вада достаточно долго для того, чтобы тот догадался, что к нему испытывают жалость.

— Вы действительно несчастный человек. Чуеву плевать на деньги. Ваша месть направлена не на тот объект.

— А вам известен тот самый, — саркастически выдавил Вадим.

Вздохнув, Лещенко посмотрел в пруд.

— Мне — да. И я нанес однажды удар по нему. И только спустя десять лет понял, насколько ничтожен.

— Вот видите, вам Чуев тоже кажется ничтожным, — злорадно отметил Морозов.

— Я ничтожен, мистер хороший, я, — и Лещенко провел по груди Большого Вада отсутствующим взглядом. — А, значит, и вы, коль скоро не понимаете главного…

Вадик поежился. Виски распарило нутро, оттого ветер комнатной температуры казался прохладным. Этот разговор ему уже показался законченным. Следуя сюда, он не думал, что встретится с сумасшедшим.

— Если бог меня простит за Чуева, это будет счастливый день. Но пока, чувствую, господь не на моей стороне. Ваше предложение прозвучало?

Морозов посмотрел на Лещенко и сообразил, что его выставляют вон.

— Конечно. И ответ на него я получил. Прощайте.

— Всего хорошего.

— Сука безмозглая… Маразматик кривой, — бормотал Вадик, выходя за ворота в полном одиночестве.

Таксист включил двигатель и повез странного клиента в Хитроу. Очень странный клиент. Прилетел рейсом из Вашингтона, поговорил с кем-то и снова улетает в Вашингтон. Таксист крутил руль и вспоминал, кто по национальности Белл. Это он, кажется, впервые изобрел телефон — Белл. По всему выходило, что американец. Очень странно.


Глава 10 | Privatизерша | Глава 12