home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 8

День у меня действительно не заладился. Радовать же девочку своим невежеством у меня не было ни малейшего желания. В университете я в восемнадцать лет не учился, я был трудным ребенком, в отличие от Лиды Полесниковой, а потому вуз — истфак педагогического окончил в двадцать шесть. И теперь, с высоты проведенных в общежитии лет, имею полное право развязно отхлебнуть из своей фляжки и только потом начать говорить.

— Патмос, или Патнос, — это небольшой остров, имеющий около восьми километров в длину, но очень узкий. В античные времена Греции он процветал и был очень густо заселен. В римскую эпоху он славился как невероятно удобное место для пристани. По правилам мореплавания той эпохи Патмос был первой страницей для путешественников, идущих из Эфеса в Рим, и последней для следовавших из Рима в Эфес. — Чиркнув колесиком «Зиппо», я понаблюдал за реакцией девушки. Взгляд ее, как мне показалось, потеплел. Женщины любят умных мужиков, я знаю. — В силу того что для современной истории остров Патмос важен лишь по одной причине, я, удивленный и растерянный, осмелюсь предположить, что моя юная гостья имеет в виду одного человека, жившего там много веков назад. Я полагаю, что это не кто иной, как святой апостол Иоанн. Он же — пророк Иоанн.

— Кажется, я не ошиблась, — прошептали ее губы.

Я же, вдохновленный первой из ее уст похвалой, продолжил:

— На этом острове в 69-м году был написан Апокалипсис, творение, до сих пор терзающее умы ученых мужей. Есть мнение, что написал его святой апостол Иоанн. Потом бытовало мнение, что работа выполнена одноименником апостола. Третья версия заключается в том, что дерзновенный труд сочинил и изложил какой-то писатель, пожелавший выдать себя за апостола Иоанна. Однако же маловероятно, что кто-то из современников святого апостола при жизни этого столпа христианства решился использовать его имя, а потому думается, что Апокалипсис — произведение святого апостола Иоанна. И написано оно было именно на острове Патмос.

Я посмотрел на порозовевшую и ставшую еще прекраснее девушку и встретил в ее глазах не то восхищение, не то просто предложение продолжить общение. Она сидела и мягко барабанила по столу пальцами. Теперь этот перестук вызывал у меня какое-то расслабление и истому. Ничего удивительного в этом нет. Когда пальчики прекрасной девушки прикасаются к чему-либо, это всегда вызывает восторг. Прикосновение — как импульс, передающийся на расстоянии.

Мне было значительно лучше, чем десять минут назад. Кажется, здесь продают коньяк не дурнее, чем в Москве.

— Это все, что я знаю о Патмосе, юная леди с высшим образованием, — признался я. — Если вы спросите о чем-либо еще, что с ним связано, буду вынужден сообщить вам, что вы обращаетесь не по адресу.

— Я услышала то, что хотела, — проговорила она, продолжая почти бесшумно постукивать по столу. — Известен ли вам текст Апокалипсиса?

— Смутно, — я поморщился и снова приложился к фляжке. — Мне всегда были не по нраву античные вероучения и легенды. Я атеист-педант, если угодно, и изучал Древний мир исключительно ради положительной оценки в зачетной книжке, — закурив третью по счету сигарету, я решил подводить итоги. — Но кое-что все-таки помню. А потому давайте же наконец определимся относительно вашей книги. Речь, полагаю, идет не об оригинале Апокалипсиса, исполненном пером автора?

— Нет, — сказала Лида. — Эта книга гораздо старее.

— Это хорошо, поскольку книг в те времена еще не было. Но что может быть старее Апокалипсиса, если и он был выполнен в виде пергаментных свитков? Слово «книга», моя милая студентка, во времена Нерона не было известно свету.

Она снова замялась, но не от смущения. Казалось, Лида просто выдерживает паузу.

— Артур Иванович, книга существует. Мне трудно объяснить вам необъяснимое, но, если мы отправимся в путь, мы найдем эту книгу. Найдем несмотря на то что книг в то время действительно не было. Но она была. То есть существует.

— Милая девушка, нельзя найти то, чего не существует, как нельзя и потерять, между прочим. Вы не находите рационального зерна в моих логических цепях, так восхваленных Ангелиной Антоновной?

— Господи, — вскричала она, — да почему же вы такой тупой!

— Я не тупой, — миролюбиво возразил я. — Я образованный. И у меня поэтому подозрение, что вы одержимы какой-то идеей, но у меня вместе с тем есть надежда на то, что с возрастом она может покинуть вас и без медицинского вмешательства. — Я снова заглянул в ее глаза, они были полны яростного света.

— Вы говорили, что знакомы с Писанием пророка Иоанна, — вдруг проговорила, освежая мою память, она.

Меня пошатнуло, и на какое-то мгновение картину передо мной застил туман.

— Верно, — с трудом выдавил я, приходя в себя. Хорош коньячок…

— Тогда вы должны вспомнить хотя бы несколько первых абзацев этого Писания. Вы в состоянии это сделать? Не нужно дословных цитат! — Она говорила громко и убедительно. И это меня пугало. Я знаю, насколько убедительны бывают сумасшедшие. — Что такое Апокалипсис, господин Бережной?!

Меня только что качнуло, и это неспроста. Такое случается либо когда выпьешь мало, либо когда перепьешь. Перепить я не мог, а потому недвусмысленно потряс фляжкой в воздухе. Она была пуста. Если не считать того, что было вылито на пол, меня сейчас грело что-то около ста пятидесяти граммов хорошего спиртного. Самое время начать беседу о Судном дне, а в ходе разговора сходить на кухню для использования внутренних резервов.

— Апокалипсис — процесс кары господом земных существ, согрешивших и нераскаявшихся, — сказал я, не веря, что разговариваю об этом с девочкой. — Потерявший терпение Агнец, удостоверившись в том, что все коленопреклоненные христиане оказались в Царствии его и уже не связаны с грешной землей, начинает последнюю интермедию…

Меня снова качнуло, на этот раз уже с хорошей амплитудой. За стеной, на улице, послышались голоса, и я вдруг понял, что голоса тревожны.

— Лида, — сказал я, взявшись за край стола, — если позволите, я схожу на кухню, где охлаждается мой портвейн. Мне казалось поначалу, что для пересказа окажется достаточно и того, что я выпил, но теперь уверен в том, что придется вынуть бутылочку славного винца.

— Вы из тех, кто без опаски смешивает коньяк и вино?

— Знаете ли, быть может, после того как я закончу, мне захочется прочистить желудок и отрешиться от всего сказанного и без этого коктейля, — возразил я, уже вынимая из холодильника бутылку. — Пригубите?

— Самую малость.

Замечательно. Когда мужчина и женщина пьют вместе, между ними не случается противоречий. Речь идет, разумеется, о людях, выпивающих редко и помалу.

— Итак, господь — на престоле… — напомнил я, разливая рубиновую жидкость по стаканам. — Вокруг престола двадцать четыре второстепенных седалища, или, по-нашему, сиденья. На них восседают двадцать четыре старца, облаченных в белые одежды и с золотыми венцами на головах. Это избранные представители человечества, нечто вроде небесного сената, постоянный двор Предвечного.

Перед престолом горит семь огненных светильников, вокруг престола четыре чудовищных животных, описать которых современной мыслью не представляется возможным. Воспаленное воображение Иоанна столь склонно к азиатским изысканиям, что нам остается лишь догадываться о том, насколько ужасны эти четыре зверя…

Престол окружают тысячи, сотни тысяч ангелов, существ, стоящих ниже старцев и животных. Они умиротворенно держат склоненные головы и ждут своего часа…

— Вечный грохот грома исходит из престола, — сказал я, напрягая память и вспоминая уроки христианской словесности. — Четыре чудовища, обозначающие все виды живой природы, ни днем ни ночью не имеют покоя, непрерывно трубя и взывая: «Свят Господь Бог Вседержитель, который был, есть и грядет…»

Двадцать четыре старца, представителя человечества, присоединяются к этому песнопению, падают ниц и возлагают венцы свои перед сидящим на престоле Создателем.

Христос впервые появляется среди этого небесного двора. И мы очами пророка Иоанна впервые становимся свидетелями этого явления.

Справа от Сидящего на престоле появляется…

— Ну? — дождавшись, тихо произнесла Лида. — Что же вы замолчали?

Сглотнув образовавшийся в горле комок, я продолжил:

— …книга в виде свитка, исписанная как внутри, так и снаружи, и запечатанная семью печатями. Это…

— Вы опять прервались, Артур Иванович. — Ее ноготки цокали по столу постоянно, но раздражения во мне это не вызывало.

— …книга божественных тайн, великое откровение, которую никто не достоин ни раскрыть, ни даже посмотреть на нее. Никто из живущих на земле и на небе. И Иоанн, святой апостол, начинает плакать, ибо понимает, что будущее, единственное утешение истинного христианина, ему не откроется…

Но один из двадцати четырех старцев ободряет его. «Крепись, святой человек, — молвит он, — жди, и дождешься…» И Иоанн с воодушевлением начинает понимать, что сейчас свершится нечто, что ранее было недоступно взору живущего на земле. Он видит того, кто откроет книгу Великого Откровения…

Он видит Иисуса…

Христос, через которого должны будут распространиться символы семи духов, подходит к трону Предвечного, берет в руки книгу… Вы с ума сошли, Лида…

— Говорите же дальше! — незнакомым, холодным голосом приказала мне она.

Не бог весть какое серьезное распоряжение, конечно, но я продолжил:

— И тогда на небе происходит сильное волнение… Волнение сильное происходит! — повысил я голос, давая ей понять, что говорить-то буду, да только не нужно вот так усердно выискивать на лице моем каких-то впечатлений. — Четыре животных и двадцать четыре старца падают на колени перед Иисусом. Каждый из них имеет в руках гусли и золотые, полные фимиама чаши. Они поют новую песнь: «Достоин Ты взять книгу и снять с нее печати, ибо Ты заклан, как Агнец, и кровью Своею искупил нас богу…»

Тысячи ангелов присоединяются к гимну, признавая Иисуса достойным семи великих достоинств: Силы, Премудрости, Богатства, Чести, Славы, Крепости и Благословения.

Все создания, находящиеся на небе, на земле и под водою, присоединяются к церемонии и возглашают Сидящему на престоле и Иисусу благословение и честь, славу и державу во веки веков…

И Иисус возводится на высшую ступень небесной иерархии…

Он поднимается на ступени престола божия, берет книгу… да, книгу! — именно книгу! — и что с того?! — она находится по правую руку бога! Христос прикладывается к книге и начинает снимать с нее семь печатей… Апокалипсис начинается…

— Полагаете, что на этом и довольно? — насмешливо спросила она.

— Нет, я сейчас начну пересказывать труд Иоанна, состоящий по нынешним меркам из ста пятидесяти книжных страниц! — Мне пришлось возмутиться, чтобы настроить девушку на более продуктивное мышление. — Вы чего добиваетесь, Лида? Можно я вас буду называть просто Лида?

— Вы уже сорок минут это делаете.

— Сорок минут назад я разговаривал просто с милой девочкой, вошедшей в мой дом, чтобы согреться! — радостный оттого, что мне представилась возможность по-настоящему объяснить разницу в моем поведении, воскликнул я. — Сейчас же я разговариваю с христианской проповедницей, забравшейся в мой дом для того, чтобы освежить мою память и заставить поверить и в Христа, и в его воскресение, и — на всякий случай — в то, что случится со мною и остальными, не освежившими и не поверившими!

— А вы разве не верите в Христа? — по-детски удивилась она и опустила край пледа так, что я имел возможность увидеть ее изящную шею и бархатную кожу. До сих пор у меня были перед глазами лишь кисти ее рук.

— Я верю. Но… не страстно.

Она улыбнулась:

— Вас не затруднит продолжить рассказ?

Признаться, я был порядком огорошен. Не знавший доселе растерянности, я почувствовал в руках какую-то неуверенность и украдкой бросил на девушку взгляд. Как бывает со всеми, внезапно ставшими мнительными людьми, это не укрылось от ее внимания, и Лида вдруг… убрала из-под пледа и положила мне на запястье свою теплую, мягкую ладошку.

— Вы хороший человек, Артур Иванович. Ваш гнев наивен, а желание выглядеть грубым смешно. Как и у всех добрых людей. Просто вы из тех, кто легко приспосабливается к среде, но с трудом возвращается к своим истинным душевным порывам.

Ну и что теперь я должен ей сказать? Что она ошибается? Мне известно, кто будет глупо при этом выглядеть. Между тем заставлять ее повторять просьбу мне почему-то не хотелось. Хотя еще мгновение назад я был готов всецело отдаться этой затее. Меня уже не удивляет, что она в девятнадцать окончит МГУ. Могла бы и раньше, наверное, да что-то помешало. Мудрость, наверное.

— Будь по-вашему, Лида… Да только у меня к вам просьба. Наш разговор мало похож на беседу взрослого человека с ребенком, а потому, если вас не затруднит, обращайтесь ко мне на «ты»…

Она кивнула и снова заползла под шерстяное покрывало, показывая мне всем видом, как ей у меня хорошо и уютно. Хотелось бы в это верить.

— Итак, юная проповедница… Прошу прощения, если я чего перепутал, так виной тому, простите за каламбур, не вино, а память человеческая, которая со временем имеет обыкновение дряхлеть и изнашиваться, — забурчал я. — В двадцать восемь трудно дословно помнить то, чему тебя учили в двадцать.

Она понимающе улыбнулась, и за улыбку эту, уговори я ее повторить, прямо сейчас отдал бы все, что имею.

Двумя осторожными глотками Лида пригубила вино, невольно поморщилась и снова выпростала из-под пледа ладошку. Обхватив руками стакан, она стала терпеливо его греть. Все правильно. Ледяной портвейн пьют только такие грубые мужики, как я.

— Мой отец, закрывая сегодняшним вечером за мной дверь, сказал: «Спроси у этого человека, что он думает о Белом Коне и всаднике, восседающем на нем». И сейчас, Артур, я выполняю его просьбу.

Мне очень нравится эта девушка. Наверное, даже больше, чем я могу себе это позволить. Я точно знаю, что, когда она уйдет, сердце мое опустеет и я не буду находить себе места до тех пор, пока не забуду ее или пока не добьюсь с ней новой встречи. Мое сознание, согретое холодным вином, заставляет обнажать мысли и не рядить их в обманчивые одежки для самого себя. Согретый стаканом портвейна, я честен перед собой, и честно же признаюсь — она нравится мне. А потому гораздо больший грех, чем любование ее красивыми ногами, — ложь. В желании понравиться ей я смог бы, наверное, заплести симпатичную косу из размышлений о том, что пророк был прав, что Иисус живет в моем сердце гораздо большей жизнью, чем со стороны это может показаться, и что мы с нею — две души, которые на этой благодатной почве единого понимания веры должны непременно воссоединиться. Наверное, я добился бы своего. И наши души действительно воссоединились. Несмотря на ее ум и зрелость, восемнадцать — это все равно не двадцать восемь. Чего-чего, а умения завоевывать сердца гордых единоверок у меня не отнимешь. Однако тогда я выглядел бы как козел на Тверской, а она — среди многих тех, кто должен этого козла устроить и ублажить. Для меня понимание этого настолько мерзко и презренно, что я сейчас поступлю так, как должен поступить — честно.

— Кто же ваш отец?

Она не ответила, но взгляд ее красноречиво говорил мне о том, что я скоро узнаю. Установив свой вспотевший стакан на столик, я спокойно прошел в прихожую, щелкнул замком и распахнул входную дверь…

В ноздри мне ударил спертый, пряный запах гари. Опять малолетки костры палят. Или рачительные активисты — старшие по домам вокруг школы — жгут листву на зиму…

— Лида, когда вы входили в этот дом, вы видели над дверью крест?

Заметив, что вопрос дошел до ее понимания, я захлопнул дверь, поморщился от гари и прошел в комнату.

— А здесь вы видите красный угол, киот с ликами Иисуса и Божьей Матери? — развернувшись, я указал на книжные полки, заставленные литературой. — Или, быть может, вы сможете найти здесь христианскую литературу и Новый Завет?

Рухнув в кресло, я схватил стакан.

— Ничего подобного здесь вы не найдете. Впрочем, если хорошенько покопаться во глубине мой души, что я сейчас и попробую сделать… — Проникнув рукой за отворот пуловера, я освободил пуговички от петель и вытянул за цепочку крест. — …то можно разыскать в ней вот это. Но это все! — все, благодаря чему во мне живет вера. Скудно, согласен. Но зато отражает силу моей веры ярко и доходчиво. Так что же я могу сказать о всаднике-власти на Белом Коне?.. То же самое, что об одном из четырех чудовищ, образ которого Иоанном позаимствован у серафимов Исайи — орел с шестью распростертыми крыльями, все тело которого покрыто очами. Все тело в глазах, получается. Выражаясь словами нынешних продюсеров, «замешено круто». Присутствует и фэнтези, и экшн, и триллер, и фантасмагория. И все это замешено на больном, отчаявшемся воображении апостола, который видел и казнь Христа Пилатом, и лютую казнь Нероном апостолов Петра и Павла, и страдания появившейся на свет новой веры.

Я дотянулся до бутылки и наполнил свой стакан на треть. Будь сейчас один, я поленился бы постоянно дергаться к столу и налил бы до краев. Но сейчас передо мной была девушка, и выглядеть перед ней алкоголиком, которым, кстати, я не являюсь, не хотелось.

О, если бы я знал подлинную причину того, почему разговариваю с девушкой об Апокалипсисе, я уже давно бы бежал сломя голову к Костомарову! Но в том-то и причина, что я не мог о ней рассуждать…

Девушка посмотрела на меня сожалеющим взглядом, и мне стало за себя обидно. В последние месяцы мне не удавалось говорить мудреными мыслями, все больше приходилось чеканить штампы, от воспоминания о которых мною постоянно овладевало отвращение. И сейчас, когда я в неожиданной для себя теме разговора выглядел более чем пристойно, восхитившая меня девушка смотрит на меня, словно просчитывая коэффициент моего умственного недомогания.

Между тем недомогание пришло на самом деле. В голове моей от мерной речи милой девочки пополз туман.

— Это вы удачно, с дверью, — совершенно неприятным мне, сердитым голосом проговорила она. — Очень удачно. Мне бы не пришло в голову привести такой наглядный пример.

Откинув от себя мою шотландскую гордость, Лида сбросила с дивана свои изумительные ноги и, даже не вставая в тапки, прошла в коридор. Через мгновение я услышал клацающие звуки открываемого замка.

— Так идите же и смотрите, воинствующий атеист!.. — И она толкнула от себя дверь, пропуская в берлогу отвратительный смрад горящей пластмассы, резины и дерева…

Послушно добравшись до выхода, я посмотрел на город.

Школа № 1 расположена на пригорке, и смотреть на расстилающуюся панораму городка мне не мешали даже клены.

Все, что было вблизи меня, отодвинулось на задний план. Все, что виднелось вдали, приблизилось, словно повинуясь клюшке крупье.

Сотни огней вспыхнули в моих глазах… Тысячи криков врезались в мой слух, вороша воображение. Я стоял и смотрел перед собой, не в силах сдвинуться с места.

Я видел город семь дней, пытаясь в него влюбиться. У меня почти получилось, и потому я никогда не хотел бы видеть его таким, каким видел сейчас.

Я вижу тысячи людей, обезумевших от злости. Они держат в руках обрезки арматуры, вывороченные из мостовой булыжники, они бьют стекла в зданиях, кричат и в этом безумном единении кажутся одним, движущимся по всем улицам округа животным. Животным, которое не способен был бы описать даже пораженный бессилием и болью разум апостола Иоанна…


Глава 7 | Downшифтер | Глава 9