home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Эпилог

Я дочитал этот роман, когда за окнами редакции забрезжил рассвет и стали слышны робкие, еще сонные посвистывания птах. Залив две ложки кофе остатками кипятка, я стал искать сахар, но не нашел. Недельный мой запас сахара растворился в кружках, пока читал этот роман.

Во мне кипело бешенство, и не проходило чувство, что мне показали фигу. Такое иногда случается, когда берешь в дальнюю поездку интересный роман и к концу его прочтения начинаешь с опаской понимать, что страницы заканчиваются быстрее, чем следовало бы. И когда открываешь последнюю, с яростью видишь, что нескольких, а то и десятка, не хватает. И чем закончился роман, который ты читал всю дорогу от Барнаула до Владивостока, неизвестно.

То же самое чувство неприязни кипело во мне и сейчас. Только винить нужно было уже не придурка, который вырвал последние страницы, чтобы использовать их не по назначению, а самого автора. Прочитав последние строки произведения, я понял, что в романе нет главного. В нем нет конца. И если приезжавший ко мне вчера горе-писатель действительно хотел увидеть свою книгу на полке магазина, то ему следовало, видимо, принять это во внимание.

Читая роман, я тут же делал пометки, а к окончанию романа стало ясно, что они ни к чему. Тут и без пометок понятно, что человек сел писать, но так и не окончил.

Вспомнив про озимые, я пришел в уныние окончательно. Ответ на вопрос, который я только что поставил, придется ждать три месяца. Не исключается, что ответа вообще не будет. Ведь автору не нужно ни гонорара, ни собственного имени на обложке. При таком подходе к делу, думается, ему и судьба романа безразлична.

Вставив диск в бокс, я положил его в пустой ящик стола и вспомнил о нем только тогда, когда за девяносто последующих дней он оказался придавленным стопкой материалов, преимущественно новыми идеями Ынгарова, который, увидев в моем интересе к сливу завуалированный отказ, теперь казнил редакцию прибором для поедания мороженого и зонтиком для пива. Прибор вращал мороженое, и любителю сладкого оставалось только держать язык неподвижным. Весил прибор восемнадцать килограммов, зонтик — два. Последнее изобретение Ынгаров предлагал использовать на пляже для предохранения напитка от попадания в него прямых солнечных лучей.

Время от времени я вспоминал рукопись, и искушение мое дописать конец самому было столь велико, что однажды я едва не сел его додумывать. Ровно через три месяца в редакции раздался звонок — к телефону подошел ответственный за сектор здоровья и после короткого разговора попросил меня взять трубку, переключив абонента на мой аппарат.

Нужно ли говорить, что я разволновался, когда услышал голос того молодого человека, который вручил мне рукопись! Но, вспомнив об обиде, я решил быть сдержанным в эмоциях.

— Я позвонил на день раньше, простите, — сказал молодой человек. — Но в следующий раз я буду у телефона через месяц, а это уже больший моветон. Понимая, какой ущерб наношу освещению вопроса озимых, я все-таки не удержался и решил спросить, как обстоят дела с моим романом.

Я превратился в индюка:

— А никак. Молодой человек, вы обманули меня дважды в открытой форме и обманывали несчетное количество раз в романе. Могу ли я отправлять куда-либо вашу рукопись, которая вызывает чувство досады?

— Чем именно вызвана ваша досада? — даже не удивившись, поинтересовался он, и я услышал в трубке какой-то шум: не то прибой, не то сильный ветер.

— Во-первых, давайте знакомиться сначала. Меня зовут Виктор Тихонович, и я главный редактор газеты, куда вы изволили обратиться. Теперь я хочу услышать ваше имя. Да только не говорите, что это неважно для романа. Это действительно неважно для романа, но важно для меня.

— Ну, хорошо. Артур Бережной, к вашим услугам.

— Вот так… — Чувствуя, что одерживаю первую победу, я чуть охрип. — Зачем это было нужно скрывать?

— Вот это действительно неважно, — отрезал он. — А что по существу второй неприкрытой лжи?

— Ваш роман не закончен.

Молчание на том конце телефонного провода было достаточно долгим для того, чтобы подтолкнуть меня к подозрению, что связь прервалась.

— Если бы вы этого сейчас не сказали, я посчитал бы обращение к вам ошибкой.

Я похлопал ресницами.

— В моем романе действительно не хватает последней главы. Без нее все написанное теряет смысл и обретает другой. Это была бы исповедь уже другого человека.

— Когда же я получу эту главу? — тихо спросил я, даже не думая в последующем говорить о том, что читать буду три месяца, потому что на носу жатва.

— Сейчас. Вы услышите ответы на все вопросы. — И я снова услышал шум.

У меня мгновенно вспотели руки, потому что я свои вопросы не помечал, не надеясь в будущем на такой разговор. Но зато я помнил их наизусть, благо список невелик.

— Послушайте, Артур… Эта концовка… Вы уезжаете с Лидой… Я понимаю — вы вступили в бой с системой, но ваш отъезд не выглядит победой. Вы просто бежите дальше, по дороге лишившись имущества. В чем дело? Откуда столько восхищения собственной беспомощностью? Или это тоже часть жизненного кредо отступника?

— Что вы называете беспомощностью? — услышал я.

— В город, который вы посчитали своей пристанью, приезжает ваш бывший босс и отнимает ваши деньги, отбирает вашу квартиру. Плохой пример для тех, кто собирается покинуть корпоративный мир, вы не находите?

— Нет, не нахожу. Квартира не досталась Брониславу. Не достался и дом, и деньги со счета он не получил.

— Но в романе вы уверяете, что Бронислав обладает таким авторитетом, что может даже без вас, но с документами и вашим паспортом оформить сделку!

— Так оно и есть. И так бы он, верно, и сделал, если бы не одно обстоятельство. Реестровый номер на свидетельстве о регистрации, который был исправлен троечником Жорой, ничего, кроме удивления, в управлении юстиции не вызовет. Когда Бронислав поймет, что с номерами вышло недоразумение, он перестанет настаивать на сделке, поскольку можно оформить на него квартиру с чужим паспортом, но невозможно этого сделать, если реестровый номер в договоре не совпадает с реестровым номером моей квартиры.

— Вы испортили подлинник документов на свою квартиру?

— А зачем мне подлинник? В любой момент я могу получить дубликаты…

— Деньги со счета?

— На счете к моему отъезду из столицы оставалось десять рублей. Реквизиты мне нужны были для того, чтобы держать их вместе с документами на квартиру. То же самое с реестровыми номерами в документах на дом. Первый, наверное, случай в истории, когда мошенник приезжает в госучреждение с бумагами, чьи номера из подлинных исправлены на несуществующие. Так что предлагаю исключить из списка ваших претензий вопрос о моей беспомощности.

— Скажите честно, Артур… Зачем вы приехали в тот городок?

Бережной тяжело вздохнул, и несколько секунд я слышал прибой.

— Открою вам небольшой секрет, Виктор Тихонович, если это ваше настоящее имя, конечно… Система никогда не прощает тех, кто принадлежал ей, а потом вдруг стал ее отрицать, ну, как спиртное, скажем. Менеджера со склада уволят, лишив части заработка. Начальника отдела снабдят плохой характеристикой и попросят вернуть все, что было выдано, — карточки на бензин, автомобиль… С человеком моего уровня будут разбираться уже по-другому. Я знаю систему от ее дна до сияющей верхушки, и мой уход воспринимается уже как предательство, связанное с будущей угрозой. Вице-президент крупной компании — источник невероятной по силе информации, носитель чудовищного компромата, и, пока я жив и способен распоряжаться накопленными мною средствами, я опасен. Я вообще не понимаю, зачем вы об этом спрашиваете, если ежедневно по телевизору вам рассказывают и о более известных людях. — Бережной помолчал, словно предоставляя мне право додумать ответ самому, но потом решил, что будет лучше, если он сделает это сам. — Уезжая, я был уверен в том, что меня будут преследовать. Я унес с собой много чего, мне не принадлежащего, а именно — информацию. Таких, как я, на вольные хлеба не отпускают. Но в Москве против Бронислава я бы не потянул… К сожалению, это так… И я заставил его биться со мной на моем поле боя.

Это был ответ не совсем на тот вопрос, который я задавал, и я едва не крякнул от удовольствия, когда он произнес:

— Но я прошу вас не объяснять мой приезд исключительно тактическими соображениями. Я действительно желал уехать, однако передо мной стояло препятствие, которое следовало убрать. И я убрал его. И теперь наслаждаюсь жизнью, каковой вы ее еще, уверен, не видели. И которую вряд ли поймете… Но меня устраивает тот факт, что вы сочли роман недописанным. Значит, вы поняли, что ведет таких людей, как я.

Я покачал головой, словно мой собеседник мог это видеть.

— Вы не указали в романе, откуда отец Александр узнал о точном количестве оставшихся в схроне денег.

Он замолчал, и чувствовалось, что на этот раз ответа не будет. Так и вышло.

— У меня нет ответа на этот вопрос, и я не хочу искать его, — сухо ответил Бережной. — Мне кажется, что я сумею найти его, и тогда вам придется дописывать к роману еще одну главу, и делать это будете именно вы, потому что писать против своей воли я не смогу.

Щеки мои горели — я понял, о чем он говорит, и, чтобы отойти от этой темы, я перешел на другую.

— Я не понимаю таких людей, как вы. Если мыслить творчески, то можно предположить, что вы уехали на край света, где вода цвета бирюзы, где люди общаются друг с другом посредством чувств, а не долларов и понимают язык деревьев. В таком случае непонятно, зачем вам там отвоеванная в кровавой схватке квартира, дом и деньги со счета. Зачем миллионы тому, кто не боится ступать по траве босиком?

— У меня нет миллионов. У меня нет ни цента. Я преподаю историю, а Лида в той же школе учит детей английскому.

Я почувствовал неладное. Этот неприятный холодок по спине я ощущаю всякий раз, когда меня хотят обвести вокруг пальца.

— А где же тогда квартира и все остальное?

— В квартире сейчас живет не тронутая системой двенадцатилетняя девочка, отца которой считают сумасшедшим. Но дай-то бог всем нам быть такими сумасшедшими, как он…

— Девочка… — прошептал я. — И сколько же она там будет… жить?..

— Сколько ей захочется. Уезжая, я оформил на нее завещание и вселил в квартиру. Через пять лет Артура Бережного, точнее, человека с именем, под которым он известен в Москве, в суде признают умершим, и тогда откроется завещание, на которое претендовать будет только она…

— Дом, — пробормотал я, — счет в банке?..

И вдруг ко мне пришла догадка, которая затеплилась, как лампада, к концу романа и которая сейчас вдруг засияла пасхальной свечой.

— Бережной… Я давно хотел вас спросить… Точнее, недавно… В общем, и не хотел вовсе. Сейчас вдруг подумалось… Вы… взяли те деньги?

— Четыре с половиной миллиона предоплаты питерской компании?

Я кивнул в трубку.

— А на какие средства, если не на эти, строится церковь в городке, где убили отца Александра? И на эти, и за дом…

Я задохнулся.

— Прав я или нет, я узнаю, когда для меня наступит момент истины. А сейчас она только начинает передо мной открываться. Хотите поговорить с Лидой?

Я задрожал от волнения. Кто она, девочка, из-за которой можно сойти с ума? Кто она, с радостью поменявшая миллионы Бережного на любовь с ним без привилегий?

— Здравствуйте, это Лида…

— Сегодня вы хороши, как никогда, Лида. — Я улыбнулся и закрыл глаза…

Мне никогда не увидеть этих людей, но я стал частью их жизни, хотят они этого или нет. Думаю, особых неудобств они от этого не испытывают. Если же мысли на расстоянии все-таки имеют право на жизнь, то ничего, кроме тепла, эти двое не почувствуют.

И вдруг мне захотелось поступить так, как поступил бы, наверное, опытный редактор, ведущий криминальную рубрику.

— Лида, — прошептал я, — пока нас никто не слышит… Откуда ваш отец узнал, что тысяч было восемьсот? После аварии вы хотели что-то сказать Артуру — что именно?

— Видели бы вы, какие здесь пальмы, — в восторге вздохнула она, и мне почему-то показалось, что где-то там, среди пальм, в ее зрачках вспыхнул и сразу погас огонек желания поскорее забыть что-то, что знает она одна. — Ветер перебирает их листья, словно гадает… Приехали бы посмотреть, а, Виктор Тихонович?

И мир перевернулся во мне, и снова засентябрило.

Что же касается романа, то я подчищу его, не изменив в нем ни слова. Оставлю и пометки свои, как оправдание собственной невнимательности. Не мое это дело — править чужие судьбы, и автор невиновен в том, что рассказывал так, а не иначе, поскольку он вовсе не обязан был проявлять хороший вкус к правдоподобию, не описывая события так ярко и подробно.

Через два дня я услышал из новостей, что в городке, где строится церковь, арестован главврач местной больницы. По наводке неизвестного лица в лесу обнаружилась заляпанная кровью одежда доктора. Уже на первом допросе он признался в совершении нескольких убийств и все время ссылался на какого-то Артема Морилова, приезжего из Москвы. Диктор сообщила, что Морилов был учителем истории в средней школе этого городка, и в дни тех трагических событий он пропал без вести. Диктор сказала, что теперь следствие проводит следственные мероприятия по выяснению причин исчезновения молодого педагога. Краем уха я уловил, что главным образом те мероприятия сводятся к тому, чтобы ту причину услышать из уст как раз доктора Костомарова. От описываемых диктором совершенных врачом злодеяний должна свертываться кровь, но у меня она не свернулась.

Круг, как любил говаривать Артур Бережной, замкнулся. И теперь не стоит, наверное, искать ответа, как узнал священник о восьмистах тысячах, как нет нужды говорить о том, что стало недостающей сотней в роковом числе 600 Журова. Куда как лучше помнить только хорошее, нежели искать причины для воспоминаний о плохом. Главное, что жизнь продолжается, и благодарить за свою веру и крепость нужно всех, кто встретился на твоем пути. А если знать точные ответы на все вопросы, то рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, появится он, всадник на Белом Коне. Именно по этой причине я, приезжая теперь в Москву по служебным делам, стараюсь не смотреть на герб этого города, украшающий каждый его перекресток. Куда как приятнее наблюдать за тем, как из года в год становятся милее москвички…


Глава 28 | Downшифтер | Примечания