home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 24

Школа шумела окружившими ее тополями и стояла в стороне от всего происходящего. Что бы ни происходило в мире, школы всегда ни при чем. Это не школа воспитала Костомарова, и, хотя Ханыга и Лютик тоже, видимо, ходили с ранцем за спиной, школа все равно не при делах. Стараясь идти так, чтобы меня не было видно из окон учительской и директорского кабинета, я обошел здание и перелез школьную ограду. Если бы меня сейчас видел мой предшественник, который не прекращал трезвонить в магазинах и клубе, что ему обещали туристическую палатку, но так и не подарили, а подарили часы, которые ему совершенно не нужны, поскольку свои, подаренные ему еще при поднятии целины, еще ходят, он пришел бы в восторг и тотчас побежал к директрисе. «Вот видите, — злорадно говорил бы он, подтаскивая педагогов к окну, — кому вы доверили рассказывать о золотом веке Екатерины!» Прыгнув с забора, который, слава богу, играл роль скорее не забора, а обозначения школьного двора, я захромал к полосе препятствий. Жору я уже давно заметил, и, к счастью, второго дурака крутиться на турнике рядом ним не нашлось.

— Жорка!

Услышав родное имя, неплохо окрепший от ежедневных занятий паренек соскочил со снаряда и огляделся. Голос он узнал, да только понять не мог, откуда его мог звать учитель истории. Разглядев наконец среди зарослей акации знакомое лицо, он с сомнением подумал о том, не мерещится ли ему, и пошел ко мне той говорящей походкой, которой ходят подростки, делая одолжение взрослым.

— Здравствуйте, Артур Иванович…

— Сколько сегодня?

— Двенадцать. На следующей неделе думаю довести до четырнадцати.

Для непосвященных — разговор о подъемах переворотом. Жорка думает, что космонавту в первую очередь необходимо уметь переворачиваться.

— Армстронга тренировали по другой программе, Георгий. — На лице моем светилось — я был уверен — сожаление.

— Это которого? Который на Луну первым ступил? — Жора историю покорения космоса знает на «хорошо».

— Его. НАСА считает, что в первую очередь космонавт должен уметь соображать, а уже потом быть сильным.

Жора почесал огненно-рыжий затылок и взглядом дал мне понять, что не совсем понимает тему.

— Артур Иванович, я хотел спросить вас… Продавать котов на рынке — не западло?

Я тоже почесал затылок.

— Ну, если это твои коты. А откуда у тебя столько котов, что возникла потребность из оптовой продажи?

— Вообще, это не коты, а котята, пять штук. Оксана родила.

— Какая, Жора, Оксана?..

— Кошка наша. Так вот, я думаю, если по полтиннику за штуку — это не дорого? В смысле, не западло?

— Ну, продавать, если ты отвечаешь за свой товар, никогда не западло, что же касается цены… Я, признаться, недостаточно хорошо знаком с кошачьим рынком. Впрочем, есть известная тактика, и я думаю, что она применима и к котам тоже.

— Расскажете? — с мольбой посмотрел мне в глаза Жора, уверенный, что глупость я не присоветую.

— Без проблем. Во-первых, твоя позиция и политика ценообразования на котов вполне ясна. Ты собираешься продать котов за самую низкую цену, которую только сможет найти твой покупатель. Дело в том, что котов на рынке много, и покупатель всегда ищет самых дешевых котов. Но эта позиция опасна. Покупатель может не купить самого дешевого кота, подозревая, что ему впаривают кота плохого.

— Это понятно, — согласился Жора.

— Во-вторых, слишком высокая цена на котов отпугнет покупателя.

— Базара нет. Пахан в прошлом месяце выставил «Урал» за тридцать тысяч, так никто даже не позвонил.

— Как же навяливать свою цену, чтобы она устроила всех? На прошлом уроке я рассказывал вам о Пикассо. Так вот, однажды одна дама попросила Пикассо сделать с нее набросок за небольшую плату. Тот согласился и через три минуты попросил у дамы десять тысяч франков. Та смутилась и напомнила художнику, что тот потратил на это всего несколько минут. «Нет, мадам, — ответил ей мастер, — я потратил на это всю жизнь». Так что, называя цену за котов, говори о том, что торгуешь ими уже пять лет.

— Это круто.

— А если без теории, советую следующее. Я бы продавал котов так. Первого выставил за полтинник. Если никто не пожаловался и сразу купил, я бы тут же поднял цену до семидесяти, потому что если никто не жалуется на цену за котов, значит, они слишком низкие. Если почти каждый ими недоволен, значит, они слишком высокие. Если котами поинтересовались сорок человек и дорогими котами назвали только четыре человека, смело повышай цену на второго. Если число недовольных перевалит за десять, снижай. Постановка цены похожа на закручивание гайки. Небольшое сопротивление — хороший признак. Но мой тебе совет… Продавай одного, а других держи в коробке. Это главное правило маркетинга.

— В смысле? Но тогда человек не выберет кота, который ему понравится.

— А ты расхвали того, что у тебя будет в руках. Объясни, что он первый запрыгнул тебе на руки, вероятно, он самый подвижный и умный. Показав всех котов, ты запутаешь своего покупателя, усложнишь ему задачу, вселишь в него страх совершить ошибку при выборе, и, скорее всего, он отойдет от тебя без кота.

— Вот вы сейчас все растолковали, и сразу так легко стало… А чего это у вас рука перевязана? И губа того…

С губой все понятно, но как он узнал, что рука перевязана? Я не ошибся, Жора очень сообразительный мальчик.

— Я думаю так, Георгий. Пятерку по истории за четверть ты заслужил. С таким упорством грех не знать историю, если бы ты ее учил… Но, в конце концов, к чему космонавту история, верно?

— Я сам не понимаю. — Он тут же оживился, и я с сожалением понял, что вклинился, сам того не подозревая, в самую больную тему его размышлений. — Вот, говорят, учи физику, учи химию, литературу учи… А мне когда там, на орбите, книжки читать?

— Это свежая мысль, — похвалил я. — В общем, пятерка у тебя, считай, есть, Жора… Но экзамен на сообразительность я у тебя приму сейчас.

— В каком смысле? — Само слово «экзамен» вызывает у Георгия приступы меланхолии.

— Ты знаешь, где больница? Никому ничего не говоря, тебе нужно будет прийти к кабинету доктора Костомарова и дождаться момента, когда он выйдет. Когда поймешь, что можешь войти и тебя никто не заметит…

Жорка — удивительный парень. В свободное от тренировок на космонавта время он, на тот случай, если в космонавты не возьмут по здоровью, тренировался на шпиона. Надо сказать, получалось у него неплохо. Однажды, взяв в руки его дневник и заметив, что отработанные дни он зачем-то зажимает скрепкой, я скрепку снял, и моему вниманию предстало зрелище. Достойное умиления. Дневник Жоры, троечника, плохо обучаемого, ученика, именуемого в учительской среде трудным подростком, пестрел исключительно положительными оценками. Среди прочих я обнаружил две пятерки по истории за моею подписью, и я готов поклясться, что ему их не ставил. Жора совершенно не воспринимает на слух политику России во времена восстания Болотникова, и те тройки, которые я ему ставил, были уважением к той старательности, с которой он готовился в шпионы и космонавты. Между тем пятерки стояли, и выглядели они как настоящие. Троечник Георгий позволял учителям проставлять в свой дневник посредственные оценки, после чего мастерски переправлял их на положительные, после чего нес дневник отцу, встречавшему сына после школы каждый раз с ремнем. Не знаю, видел ли Жора картину «Опять двойка», но доводить себя до такой крайности он себе не позволял. Между тем отец его, завхоз городской администрации, мог бы быть поскромнее в своих претензиях к сыну за плохую успеваемость. Я не раз слышал, проходя мимо администрации, как он орал на приунывших от его появления, пахнущих вермутом грузчиков:

— На фуя до фуя нафуярились?! Уфуяривайте на фуй отсюда!

Поскольку я слышал «отсюда», сказать, что разговаривал Жорин папа только матом, я не могу, однако эти придирки к тройкам по русскому, регулярно получаемым сыном и которые я считаю подвигом, выглядели в его устах совершенно необоснованно.

— Но… черт возьми… как?! — задохнувшись от увиденного в дневнике, спросил я, и Жора рассказал, поскольку я поклялся никому не выдавать тайны.

Все дело в лезвии, желательно не «Нева», а «Жиллетт», отбеливателе для стирки и обыкновенном ластике. Пригласив однажды Жору к себе в пристройку, я предложил ему для эксперимента разноцветный бланк установленного образца, и он за десять минут переправил мне номер государственного документа с: 77:35:064366:62:01688 на: 77:35:001360:62:04688.

При этом Жора рассуждал, как заправский автовор:

— Лучше всего исправлять 6 на 0, а 1 на 4. С дневником, — он вздохнул, — труднее. Шестерки не ставят… Приходится тройки исправлять на пятерки, хотя лучше было бы, конечно, на четверки, потому что не подозрительно.

Я вам скажу, что четверка и Жорка — это очень подозрительно, впрочем, он прав, конечно, потому что Жорка и пятерка — это вообще из ряда вон.

Через три с половиной часа на берегу реки, на том самом месте, где я размышлял о судьбе Журова, Георгий, сын завхоза администрации, рассказывал мне следующее.

Короче, он пришел в больницу. Короче, дождался, пока доктор свалит из кабинета, забыв запереть дверь, и быстро заскочил внутрь. Под столом ничего не было («Ну, еще бы», — подумал я), но в шкафу его внимание привлек как бы целлофановый пакет (целлофановый и был, на всякий случай), набитый так туго, что распирали завязанные двойным узлом ручки. Разорвав их, он увидел, что пакет содержит в себе все, что перечислял я, Артур Иванович. Короче, он взял пакет под мышку и выпрыгнул в окно кабинета врача, потому что кабинет врача, сказал Жора, на первом этаже. Но он прыгнул бы, даже если бы это был второй этаж, потому что Жора полгода в прошлом учебном году прыгал с турника на землю, чтобы приучить себя к приземлению в капсуле. Короче, вот пакет, и ему неплохо было бы еще раз услышать, что ему будет по истории за первую четверть.

— Ты молодец, Жора, — похвалил я, с некоторым волнением перебирая в пакете окровавленные одежды Костомарова, любезно предоставленные историку Бережному после каждой отдельной неприятности. Троеручицы в пакете не оказалось, но я на это и не надеялся, поскольку вряд ли найдется такой пакет, чтобы в него вошла такая икона. Я вспомнил, с каким педантизмом главврач надевал на руки резиновые перчатки, прежде чем взяться за икону, для того чтобы спрятать ее в мешок. И тут же понял, что заверения его о том, что ножка от стула с моими отпечатками выброшена в реку, а икона уничтожена, не более чем часть коварного плана. Невольно улыбнувшись предприимчивости доктора, я подумал, с каким удовольствием сыщики местного уголовного розыска вскоре найдут в школьной пристройке — месте проживания учителя истории — и икону, и ножку с моими отпечатками. Неискушенный коварными преступлениями провинциальный ум местных «муровцев», привыкший обосновывать лишь кражи телят и велосипедов, не станет заморачиваться объяснениями задержанного убийцы Бережного. Против его слов есть вещественные доказательства, и это такие доказательства, что впору самому Бережному верить в то, что смерть священника из церкви с улицы Осенней и отца Александра — дело его рук. Дальше пойдет по накатанной. Ввиду того что последний раз убийство в городке совершалось полтора года назад, — скажет прокурор, — а сразу после приезда учителя истории их случилось аж пять за неделю, то не стоит, верно, гадать, кто убил и старуху Евдокию. Когда же снимут отпечатки из ванной комнаты и отождествят с моими, все станет на свои места. Ну, ладно, Ханыга и Лютик — самозащита, а старуха-то с попами чем тебе грозили? — спросит прокурор. Так что в свете последних доказательств есть основания полагать, что и приезжих из Москвы ты прикончил, исходя из корыстных побуждений.

Словом, все, чего я добился, реализуя план с Жорой, это убедился в том, что Костомаров хранит вещи, которые хранить не стоит ни в коем случае. Я хотел увидеть икону и ножку от стула, но их не было. Значит, эти главные вещдоки Костомаров хранит в более надежном месте, чем свой кабинет. Но шмотки не выбрасывает — жадный тип. Он их отстирает и снова будет носить. Что же касается ножки и иконы, то они переберутся либо в школьную пристройку, либо в другое место, которое укажет милиции Костомаров, поклявшись перед этим, что видел, как я их туда прятал, как только он получит мое имущество — квартиру и т. д. Бережного заметут, и заметут навсегда. За пятерку трупов придется переехать в другой провинциальный уголок — санаторий «Черный лебедь» в Оренбургской области.

Скверно. Я узнал все, что хотел: доктор бережлив до чертиков, и он скорее переживет два года следствия, чем расстанется с двумя штанами и двумя рубашками. При этом он делает ужасное лицо и суетится, словно сходит с ума. Руки его, когда он укладывает икону в мешок, трясутся, речь лающая, глаза выпуклы. Он невероятно напуган, но при этом в его шкафу лежат залитые кровью жертв копеечные шмотки, и выбрасывать их он не торопится.

— Спасибо, Жора. — Я показал ему разлапистую пятерню: — Можешь на это рассчитывать.

И он ушел крутить подъемы переворотом, а в голове его наверняка крутился вопрос, нельзя ли еще за какую услугу получить хотя бы четверку по физике. А я стоял и удивлялся тому, как порой посмеивается жизнь над не самыми умными людьми: у доктора — доказательства моего присутствия в церкви отца Александра, а у меня — его одежда со следами крови жертв с улицы Ленина. Сядут все!

Закурив последнюю сигарету, я с удовольствием затянулся и выбрался на улицу. Улица чиста, и если за мной сейчас кто и следит, то только из космоса.

В последнее время я работаю, как крот. Вырыв палкой яму и уложив принесенные Жорой шмотки Костомарова, я присыпал их землей. Разве это лелеял я в мечтах, уезжая в не тронутые цивилизацией края? Разве этим думал заняться? Я представлял, как начну учительствовать, а в каникулы буду содержать крошечный магазинчик близ какого-нибудь водопадика, где за смешные деньги буду продавать рвущимся из каменных джунглей на природу туристам снасти и наживку для ловли хариуса. Но пока я занимаюсь тем, что становлюсь свидетелем убийств и войны за мои деньги. Я приехал сюда не как свой, я приехал как наживка.

Еще полчаса ничего не происходило.

Я зашел в магазин, купил сигарет и спустился к реке. Последняя тысяча из тех, что лежали в моем паспорте, и которая среди десяти остальных мне была выдана в качестве «подъемных», была разменяна. Вечером больницу ждет большой переполох. Костомаров держит Лиду под прицелом, точно зная, что приду я за ней тогда, когда решу распрощаться с городом навсегда. Сославшись на дела, я ушел, и сейчас доктор дожидается моего появления, не догадываясь о том, что давно просчитан. Придя вечером в больницу, когда персонал уйдет домой, а больные угомонятся, я буду решать две проблемы. Триста тысяч мне уже не вернуть. Блестящий Костомаров подставил отца Александра под убийство священника из церкви на улице Осенней, подбросив в его келью деньги. Сообразительный врач решил, что восемьсот тысяч — лучше, чем триста. Вот эти восемьсот мне и нужно будет выколотить из доброго доктора. Перед моими глазами до сих пор стоит искаженное мукой лицо отца Александра, и я не вижу необходимости применять к Костомарову какие-то другие способы разговора, если есть уже проверенные. Мне не жаль этого человека…

И вот тут-то это и произошло.

Как это случилось, мне непонятно. Не исключено, что господь, слушая все эти мои бредовые рассуждения, изредка присылает мне e-mail. Так случилось с одеколоном Костомарова, то же самое произошло и сейчас…

Неприятное чувство зашевелилось во мне, и память услужливо подсказала неприятные подробности, чего никогда, конечно, не сделала бы, если бы подробности были приятными.

Вспомнив об отце Александре, я вспомнил и наш с ним последний разговор, случившийся по телефону сразу после того, как мы с Лидой побывали под самосвалом.

«Почему вы меня до сих пор не сдали Брониславу? — в запале кричал ему я. — Вам нужны все деньги, а не обещанный за мою поимку гонорар?»

«Вы сошли с ума, — отвечал мне отец Александр. — Если я выведал у вас тайну захоронения восьмисот тысяч, тогда почему бы мне, пользуясь теми же средствами, не выведать тайны местонахождения четырех с половиной миллионов?»

Помню, как меня передернуло от глупости святого отца, совершающего дважды подряд роковую ошибку. Я никогда не говорил ему о том, что в тайнике сумма, равная восьмистам тысячам рублей!

Я помню, как он замолчал, и даже не было слышно его дыхания. И потом он попросил меня приехать, у него возникла невероятная надобность поговорить.

В суматохе последующих событий я совершенно выпустил этот разговор из виду. Согласитесь, за их стремительной чередою мне нетрудно было упустить из виду мелочь!

Но как я мог выпустить из виду ключевой момент?!

— Черт возьми!.. — вырвалось из меня, и я быстро нашел глазами лавку у городского клуба. Я добрался до нее и рухнул, как куль картошки. — Да разве это мелочь?!

— Вам помочь? — услышал я за спиной голос.

— Не затрудняйтесь! — не глядя, отмахнулся я, продолжая сотрясаться от догадки.

Как же так… Ведь если отец Александр знал точную сумму находившихся в тайнике денег, значит… Он имел непосредственное к ней отношение!

Схватившись за голову, я тер уши ладонями, пытаясь сосредоточиться.

Как же так… Запах Костомарова в церкви… Я был уверен в том, что священник Александр не брал моих денег из тайника. Если это так, тогда как он узнал, что тысяч было восемьсот?

Кажется, у меня начинается нервный криз. Если брал он, тогда не брал Костомаров. Если Костомаров не брал, тогда чего стоят мои…

— Простите, Артур Иванович, но мне кажется, что помощь вам все-таки нужна.

Несколько мгновений я сидел, оглушенный. Мне и без того было нехорошо, эти же слова и вовсе выключили меня из процесса соображения. Развернувшись, я похолодел и потерял дар речи окончательно. За спиной моей стоял незнакомый мне мужчина в костюме, но без галстука, а за спиной его тот, кто стал причиной похолодания моих конечностей. За его спиной стоял Гома. Чуть поодаль, метрах в тридцати, у самого начала парковой зоны, прилегающей к клубу, сверкал великолепием и острыми формами джип «G500». Черный «Мерседес» пугал своим видом легкомысленный вид провинциальной улочки, и правая распахнутая дверца приглашала продолжить беседу в приватной обстановке.

— Вы думали, что неуязвимы? — спросил мужчина. — А убийство двух недоумков лишь укрепило вас в этих мыслях. Но вы не правы. Нам все-таки придется продолжить разговор.

Когда первый шок миновал, я посмотрел по сторонам. Заметив мое движение, оба обошли лавочку и оказались передо мной.

— Не стоит уповать на помощь этих остолопов, — догадался мужчина, вынимая из кармана и распахивая перед моим лицом красные корочки. Там было написано что-то про майора милиции какого-то управления какого-то подразделения МВД, еще что-то, однако меня не слишком заботили сейчас подробности, главное, что в солидном мужчине в штатском я безошибочно узнал майора в помятой форме, что проверял мои документы и билет на перроне Казанского вокзала в день моего отъезда. — Милицию в таких городках уважают и чтут, Артур Иванович. Тут за шерифа пятидесятилетний капитан, а я майор из Москвы. В последний раз здесь майора видели в сорок пятом. Так что, если вы закричите о помощи, а я покажу удостоверение, поверьте, повяжут вас.

— Сдается мне, вы тут не в командировке?

Некоторое время майор смотрел на меня как на дурачка, а потом рассмеялся и полез во внутренний карман. Вынув листок, он развернул его и поднес к моим глазам, как только что подносил удостоверение. У меня, наверное, действительно помешательство, поскольку я читаю командировочное предписание, выданное майору каким-то ОРБ, и в предписании указан этот город.

— Волна убийств захлестнула тихий городок, — объяснил майор. — И на помощь местным оперативникам брошены лучшие силы страны.

— Вам, наверное, дорого стоило, чтобы из лучших сил выбрали именно вас? — предположил я. — Впрочем, дайте мне сто баксов, и я на Черкизовском рынке достану вам не только такое предписание, но и удостоверение с вашей фотокарточкой.

— А у вас разве нет ста баксов? — тревожно спросил майор.

— Теперь нет и пятидесяти.

Оглянувшись столь же внимательно, как и я, из чего следовало, что майор не уверен, кого будут вязать в первую очередь, он прихватил меня за локоток.

— Пойдемте, нам есть о чем поговорить.

Бежать?

Ну, и куда я убегу? Водитель сейчас даст газу, и к рассеченной моей губе добавится переломанная нога.

Поднявшись, я последовал в джип.

Уже там я получил от Гомы один удар в грудину и второй по шее. Не исключено, что он тяжело переживал утрату двоих верных помощников. Я согласен, другую такую сладкую парочку ему разыскать будет трудно.

— Не тратьте силы попусту, — предупредил Гому майор, который находился в этой командировке, по-видимому, за старшего. Уверен, что предписание дано ему на тот случай, если вдруг он заинтересует местных ментов. А на самом деле человек сейчас в ежегодном оплачиваемом отпуске. Я даже думаю, что он и место отдыха указал — Алтайский край, чтобы ему потом оплатили дорогу. Такие люди копейками не разбрасываются. — Силы нам еще понадобятся.

Улица Ленина — пособник приезжающих для свершения противоправных деяний лиц. Всему виной, верно, присутствие на ней многоквартирных домов. Понятно, что пытать и жить в частном доме неудобно: вышел облегчиться — и уже десять человек узнали, куда и зачем ты пошел. Чем чаще мелькаешь, тем лучше запоминаешься. Дом, в который мы приехали, был третьим по счету на улице Ленина от того, где я совершил угодное обществу деяние — избавление оного от бывших санитаров и по совместительству некрофилов из московского морга Ханыги и Лютика.

На этот раз квартира была трехкомнатная, и в одной из комнат, самой маленькой, изолированной с одной стороны кухней, а с другой — комнатой, меня тотчас примотали к стулу по заведенной здесь традиции — скотчем. Я уже даже как-то привык к этому.

Первые слова, которые произнес майор милиции (а может, и не майор, и не милиции), убедили меня в том, что на этот раз заниматься глупостями никто не будет. Видимо выслушав доклад Гомы о результатах последней операции, Бронислав направил ко мне более авторитетного переговорщика, чем Гома. И майор сказал сразу и без обиняков:

— Артур Иванович, ваша жизнь зависит от вашей искренности. Вы говорите, на каком счету замаскированы четыре с половиной миллиона долларов, мы же дарим вам свободу и, что самое главное, жизнь.

— А разве жизнь и свобода — это не одно и то же?

Майор (я все-таки буду называть его майором, хотя и уверен, что никакой он не майор, однако называть его как-то иначе невозможно, потому что фамилию этого ублюдка я прочитал и сразу забыл) вздохнул.

— Я вам сейчас выстрелю в лоб, и вы тотчас станете свободным от всего. Но разве это жизнь? — И он на самом деле вытащил откуда-то из своих складок ствол и прижал его дульным срезом к моей переносице.

— Не жизнь, — вынужден был согласиться я. — Но станет ли вам легче от того, что вы выстрелите мне в лоб, а четырех с половиной миллионов долларов не получите?

— Вот для того-то я сюда и приехал, — вздохнул он во второй раз, — чтобы получить. — Скажите, вы любите боль?

— Не понимаю вас…

Он почесал подбородок:

— Когда приходите к стоматологу и он спрашивает, что колоть — лидокаин или новокаин, вы не говорите ему, что колоть вообще ничего не нужно?

— Я прошу колоть самый сильный препарат.

— Ага, значит, боль вам не нравится. Я так и думал. — С этими словами он опустил пистолет и нажал на спусковой крючок.

Сначала я услышал хруст в своей ноге, потом выстрел, и только потом мозг пронзила острая, как разряд тока, боль.

Закричав, я так накренился вместе со стулом, что, если бы Гома меня не удержал, я рухнул бы на пол.

С дрожащими от шока коленями я наклонился и посмотрел вниз. Пуля прошла в отверстие сандалии, пробила стопу насквозь и вонзилась в пол. Мое изумление от случившегося было столь велико, что я даже пошевелил пальцами, чтобы удостовериться в целости костей. Они были целы…

Подтянув стул, майор сел на него, как на коня, и положил огромную, как у мастифа, голову на руки. В какое-то мгновение мне даже показалось, что он не выдержит и лизнет мне лицо.

— Я вам расскажу одну историю, Артур Иванович, — сказал он тоном, каким обычно очумевшие от ночной смены дикторы «Маяка» рассказывают об очередном успехе бригады сталеваров из Череповца. — Когда мне было шесть лет, у меня была восьмилетняя сестра. Однажды она отняла у меня голубого ослика, и тогда я откусил ей губу. Сестру свою я люблю больше всех на свете, но о поступке своем я ничуть не жалею. Не нужно ей было забирать чужую игрушку. Мораль же сей истории такова: представляете, что я могу сделать с человеком, к которому питаю неприязнь?

— Уверен, что эта история о голубом ослике еще не стала достоянием психологов ГУВД Москвы.

Майор вздохнул и взял «макаров» со стоящего рядом с нами стола. Когда он стрелял во вторую мою ногу, я молил о том, чтобы пуля и на этот раз прошла меж костей. Так оно, собственно, и вышло, но впечатление было такое, что кость пострадала.

— Понимаю, расставаться с четырьмя с половиной миллионами, — сказал он, — особенно когда они не твои, не хочется. Но надо.

Поставив пистолет на предохранитель и перехватив его за ствол, он наклонился и со всего размаха опустил рукоять…

— Терпеть не могу, когда я разговариваю, а рядом шевелят пальцами, — раздраженно пробормотал мой собеседник, заглядывая мне в глаза и, кажется, наслаждаясь моим воплем.

Я боялся посмотреть вниз. Когда попривык к боли, продышался и сквозь тошноту сказал:

— Послушайте, все это очень… очень, очень глупо… Я не крал предоплаты питерцев. Я не приближался к этим деньгам!.. Вы можете убить меня, но последние слова, которые я произнесу, будут: «Не брал!..»

— Немыслимо, — поразился майор и оглянулся на Гому. — Ваша компания потеряла невероятной крепости бизнесмена. С таким человеком можно проворачивать любые сделки.

— Вас сюда не для работы с кадрами прислали, — огрызнулся Гома, и я подумал: как хорошо, что меня доверили майору.

— Именно — с кадрами, — не обиделся майор и в раздумье почесал подбородок. Он только и делал, что утирал с лица пот, чесался, думал, а между этими основными занятиями причинял вред моему здоровью. — Ладно, о себе Артур Иванович не думает. Быть может, он подумает о своем друге?

Друге? — мысленно встрепенулся я. Каком друге? Разве у меня есть друзья?

Гома ушел, и вскоре я услышал скрежет. Это скрипели по крашеному полу ножки стула. Когда примотанного к нему человека развернули лицом ко мне, я непроизвольно сжал челюсти.

На стуле сидел Костомаров.


Глава 23 | Downшифтер | Глава 25