home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 12

Утро наступило неожиданно. Причиной тому явилось то, что на мой зов: «Костомаров!» — в спальную вошла Лида. Это было полбеды. Вероятно, менты совершили ту же ошибку, что и я. Во всяком случае совершенно безобидное и невинное на вид создание к себе они решили не увозить.

— А где Костомаров? — осторожно полюбопытствовал я, убирая на всякий случай ногу под одеяло.

— Какой Костомаров?

— Главврач местной больницы, Игорь Валерьянович Костомаров, где он?

Она со смиренной улыбкой Марии Терезы подошла и заботливо поправила на моей груди одеяло.

— Ты, главное, не волнуйся, Артур, — произнесла она страшные для меня слова, добившись совершенно обратного эффекта. — Кстати, папа разрешил тебе выпить кагора. — И, не дожидаясь моей реакции, она подошла к бюро, распахнула створку и чем-то забулькала. При этом я слышал совершенно реальный звук позвякивающего стекла.

— А… где сейчас папа? — в третий раз спросил я, принимая в руку теплый стакан.

— Ждет тебя в гостиной. — Она присела на кровать, довольно долго смотрела на меня, бессмысленно поправляя на пододеяльнике складки, а потом вдруг склонилась и поцеловала в щеку.

Я не утверждал бы, что после всего со мною сделанного я испытал от этого прикосновения удовольствие, однако стоило мне совместить ее появление сейчас и присутствие в моем доме, как неприязнь исчезла.

Совершенно не понимая, что происходит, я, помня наставления Костомарова, поставил нетронутый стакан рядом с наполненными минералкой бутылками, стянул с шеи пудовый крест, оделся, пользуясь тактичным уходом Лиды к окну, и спросил, где мне можно умыться.

И через десять минут, пахнущий мылом и соображающий, что еще мне предложат в качестве выпивки люди в этом доме, спустился из флигеля пристройки к церкви в знакомую мне залу.

Отец Александр сидел в кресле напротив компьютерного монитора и был занят. Однако, увидев меня, он тотчас закрыл экран и подъехал в кресле к пустующему столику, обозначив таким образом место нашего предстоящего разговора. Тянуть время, как вчера, я не стал. Усевшись напротив, я заговорил резко:

— Значит, так, святой отец. То, что я прямо отсюда направлюсь в Комитет по наркоконтролю, удивления у вас, думаю, не вызовет. Однако отправить вас за решетку вместе с дочерью, оставив в умах паствы сомнения относительно справедливости приговора, считаю невозможным. А потому сразу из Комитета свяжусь с управделами патриарха Всея Руси. Душа моя, быть может, покоя уже не обретет никогда, но понимание того, что осиное гнездо мною разорено, будет облегчать мою боль и страдание.

Священник выслушал мои неприятные слова спокойно. Я бы даже сказал, смиренно. Так выслушивает наставления инспектора по делам несовершеннолетних мальчишка, нашкодивший в чужом саду. Где-то в середине моей тирады он кивнул, словно соглашаясь со всем сказанным, а в конце вдруг замотал головой, не соглашаясь. Когда же я собирался встать и уйти, он выбросил перед собой руку. Крест на груди качнулся и глухо стукнул о столешницу…

— Артур Иванович… Вы правы и не правы… Прежде чем вы покинете этот дом, позвольте и мне опустошить душу признаниями…

Не понимаю, что меня остановило, но я остался в кресле. Может быть, мне хотелось открыть секрет своего выздоровления…

— Вы правы, обвиняя меня в моем грехе… — сказал отец Александр и снова качнул головой. — Я поступил жестоко, безбожно, но только бог мне судья… Придет час, и, быть может, он простит мне все мои прегрешения. Это я просил свою дочь Лидию прийти к вам и влить в напиток концентрат «Аманита мискария». Девочка ни в чем не повинна, поверьте. Она доверилась своему пастырю, как делала это всю свою жизнь… И я знал, что содержание галлюциногена таково, что не вылечивается медикаментозным путем… — Поп бормотал, глядя прямо мне в глаза. — Но если вы согласитесь задержаться еще на полчаса, мнение ваше и обо мне, и о ней может измениться. Да что там — может? — оно изменится, поверьте! — дайте же только договорить!.. Вы сможете уйти без опаски, что болезнь повторится. Во время приступа я влил вам в рот антидот, и теперь беспокоить вас будет лишь память о тех страшных минутах, что едва не вырвали из вас душу… Вы можете выпить вина, Артур Иванович… Лида!

Девочка, к красоте которой я стал уже привыкать, как привыкает в музее ротозей к Данае, поставила перед нами два простых граненых стакана, до середины наполненных бордовой жидкостью. Священник дотянулся до ближнего, перекрестился и медленно выпил. Даже не могу объяснить почему, но я тоже поднял свой стакан и влил содержимое себе в рот. Великолепный кагор. Не исключено, что из того же магазина, где отовариваюсь я.

— Выслушайте меня… Я старше вас на столько же, на сколько вы старше Лиды, — сказал поп, и я вдруг отчетливо понял, что он совершенно прав. Раньше об этом я не задумывался, поскольку для меня священники не имеют ни национальности, ни возраста. — Мама Лиды умерла, когда ей исполнилось два года, и по облику моей девочки вы вправе судить о том, насколько красива была ее мать. Это не просто моя дочь, это точная копия моей умершей жены, и с того момента, как я понял это, сердце мое заполнилось ею и только ею. Когда Лидии исполнилось два года, я уже окончил исторический факультет МГУ и готовился пойти в аспирантуру. Меня страстно интересовала история христианства, античный мир и все, что с ним связано: наука, религии, искусство. Но смерть жены перечеркнула все мои планы. Я посчитал себя оскорбленным небом. Господь всегда забирает к себе лучших в расцвете их сил — так считал я, и был близок к тому, чтобы наложить на себя руки. Меня удержало от этого страшного поступка лишь присутствие рядом невинного дитяти и его беспомощность. Я вместе с нею уединился от мира, и однажды, во время очередного посещения церкви, в пристройке к которой сейчас происходит этот разговор, я был замечен тогдашним священником, отцом Елизаром…

Батюшка помолчал, словно убеждаясь в том, что предыдущие слова достигли моего понимания, и снова заговорил:

— Через четыре года я закончил православное церковное училище и начал службу. Еще через пять лет стал священником, и Синод дал разрешение на то, что священником церкви Рождества Богородицы станет столь молодой человек, совсем недавно удалившийся от светских утех… И вот уже семь лет я служу господу и людям в этом храме, и до сих пор мне не в чем было упрекнуть себя за содеянное. Но однажды приключилась история, перевернувшая не только мою жизнь, но и, думается мне, могущая перевернуть жизнь всех… Вы нечасто бываете в церкви, Артур Иванович, я знаю. Но, когда все-таки вам приходится бывать там, вы заглядывали хотя бы раз в глаза священника?

Я готов был поклясться, что нет.

— Эти глаза полны веры и чистоты. Силы и уверенности, — говорил он, и я почему-то забыл о намерении выйти вон, хотя только что собирался это сделать. — Зверь, он рядом. Он следует по пятам каждого, да только не каждый знает об этом или, зная, полагает, что Зверь отстанет. Но Зверь не отстает. Он дожидается того мгновения, когда сила веры в бога в вас становится ничтожной, когда вы начинаете захлебываться в алчности или блуде, гневе или гордыне… и в этот момент он появляется перед вами, предлагая условия, не принять которые для вас равносильно смерти. Борьба Бога и Зверя за душу человека происходит каждое мгновение, внутри каждого человека…

Для меня все сказанное было дико, но я продолжал слушать. Причиной тому было нежелание расставаться с Лидой.

— Посмотрите вокруг, Артур Иванович! Распахните свои глаза и вспомните о Всаднике на Коне Белом! Этот вопрос Лидия задавала вам дважды, и дважды же не дождалась на него ответа. Чья-то рука уже лежит на первой печати! Кто-то уже создал для этого все условия!.. Власть гибнет, рушится, гниет, даже не задумываясь о том, что это дело рук и помыслов Зверя, прокравшегося в души многих и одурманившего их.

Помолчав, священник поднял на меня глаза, заговорил тише:

— Я дал вам вчера возможность увидеть то, что произойдет очень скоро. В сущности, это уже происходит. Вы видели это в страшной болезни: бушующий пожар, разрушение, безумие людей, порок, овладевший ими… Я объясню вам это доходчиво, как только может объяснить понимающий священник не доверяющему всецело церкви, но крещеному прихожанину. Когда у вас слабое зрение, врач выписывает вам очки. Надев их, вы начинаете различать все цвета красок, правильно понимать происходящее рядом и делать правильные же выводы. Без очков же вы слепы, как крот, и доверяете только тому, что вам всовывают в руку. Вам втиснут десять рублей, сказав, что сто, и вы будете в это верить до тех пор, пока обман не выяснится при особо неудобных для вас обстоятельствах. Например, в магазине. Но искать того, кто вас обманул, уже поздно. Позавчера, заставив вас против своей воли принять яд, я надел вам очки, сквозь призму которых вы увидели то, что происходит на самом деле. Вчера, опять же против вашей воли влив вам в рот противоядие, я эти очки снял. Но я свидетельствую об этом перед вами и дочерью своей. И готов свидетельствовать перед кем угодно. Разница между мною и лжецами, о которых я веду речь, лишь в том, что я делаю это из благих намерений, они же никогда в этом не сознаются, потому как в этом погибель их и крах.

— Вы не перебираете в своей проповеди, отец Александр? — с сомнением проговорил я, чувствуя между тем непоколебимую логику.

— Перебираю? — задумчиво отозвался священник. — Давайте просчитаем шансы мои и шансы ваши, сомневающегося… зачем вы сюда приехали?

Я замер.

— Вы потеряли веру в то, чем занимались в Москве. Жизнь следовала за вами по пятам, не давая возможности ни на мгновение остаться одному. Вы перестали думать. Вы прекратили читать. Вы превратились в существо одержимое, и целью всей вашей жизни стало накопление. Разве не так?

— Кто вам сказал? — глухо спросил я, точно зная кто.

— Вы правы — Евдокия, — не думая делать из этого тайны, ответил священник. — Скажите мне, чем вы занимались до приезда сюда?

— Я работал.

— На кого?

Моя рука, лежавшая на подлокотнике, дрогнула и сползла с него…

— Я задал сложный вопрос?

— Вы задали… странный вопрос.

— Не может быть. — Отец Александр поднялся из кресла и подошел к окну. — Спросите меня, на кого работаю я, и я, ничуть не сомневаясь, отвечу вам: на вас. Чем же сложен мой вопрос? Но я поставлю его иначе. Что именно вы делали?

— Я торговал смесями, — щелкнув суставом, не так уж уверенно, как минуту назад, выдавил я. — Сухие каши — клубничные, банановые… Люди их покупали и употребляли в пищу. Так что вам нечем меня упрекнуть.

— Неужели? — Священник приблизился и склонился над моей головой: — Тогда ответьте: видели ли вы хотя бы одну старушку, кушавшую вашу кашу? Или знаете хотя бы одну мать, приготовлявшую вашу кашу в пищу своему ребенку? И напоследок такой вопрос: как русский народ все это время обходился без ваших каш?

Я почувствовал, как по лицу моему пробежала судорога, но я точно знал — это не остаточные явления мухоморных возлияний.

— Торгует весь мир. Я не крал и не грабил. Я торговал и был полезен компании, я руководил ею… Торговать Христос не запрещал…

— И голос скажет Всаднику на Вороном Коне: «Хиникс пшеницы за динарий, три хиникса ячменя за динарий, елея же и вина не выдавать…» — произнес он, совсем уже приблизившись губами к моему уху. — Это? Я знаю, вы читали Апокалипсис…

— Вы мне можете объяснить, что происходит? — прохрипел я. И до этого разговора я был осведомлен, что слуги церкви имеют над людьми невиданную власть, но убеждаться в этом воочию и на себе мне приходилось впервые. Передо мной ставились факты, противоречить которым означало противоречить естеству. — Я вам не верю… — тусклым голосом добавил я, прекрасно понимая, что лгу.

— Вы можете счесть меня сумасшедшим, ваше право. Вы можете подняться сейчас и уйти. Вы совершенно здоровы, и отрава более не имеет над вами силы. Но я все-таки прошу вас задержаться еще на несколько минут, поскольку я не сказал вам главного.

Не знаю зачем, но я увел глаза в сторону и с надеждой, что тут все настоящее, посмотрел на Троеручицу в серебряной цаце.

— Хорошо, я останусь, чтобы дослушать вас. Но предупреждаю: наш разговор мне интересен исключительно по причине вашего таланта рассказчика.

— Пусть так! — лихорадочно вздохнув, словно с него свалился гнет, воскликнул отец Александр. — Пусть так… Вы помните Апокалипсис, и я безмерно счастлив этому. Значит, мне не нужно говорить вам то, от чего невежа сочтет сумасшедшим не пророка, а меня. Вы помните, что происходит, согласно Писанию, когда Христос снимает четвертую печать?

— Агнец снимает печать и вылетает Конь Бледный, — повторил я давно когда-то заученную истину. — Всаднику на нем имя Смерть. Ад следует за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли умерщвлять мечом и голодом, мором и зверями земными.

Проговорив, я потяжелел еще больше. И это уже когда-то… было. Еще ближе по времени, если начать ворошить учебник истории…

Я знал все это, но, убежденный просьбой священника, молчал и слушал. Я смотрел в его глаза, и воображение рисовало мне страшные картины, происходившие в них в тот момент, когда отец Александр рассказывал и о четырех ангелах ветров, вставших по краю земли, чтобы удерживать до поры гнев божий, и о вскрытии седьмой печати, когда вместо окончательной развязки на небе наступает безмолвие…

Живые картины двигались в глазах священника, и я даже больше следил за событиями в его страстных глазах, нежели слушал звуки из его уст.

Он прервал историю Апокалипсиса, не доведя ее до конца. Из этого мне следовало думать, что пока моей задачей является лишь осознание сказанного. Истории разрушения планеты, последнего трубления над нею ангелов, взрывов и вспышки я так и не дождался. Но я видел их в его глазах, уставших порядком к тому моменту, когда он закончил говорить.

Все это было, безусловно, великолепно. Я словно снова пролистнул страницы страшного видения апостола Иоанна и оказался свидетелем раскрашенных событий. Но меня ожидало впереди нечто еще более страшное. То, что я никак не мог прочитать в Апокалипсисе Иоанна…

— Вы благодарный слушатель, — заметил священник усталым, но по-прежнему уверенным голосом. — Позволите сказать вам главное?

Пришлось вынужденно усмехнуться. Возразить этому было нечем, да и не было в том нужды. Отца Александра моя ухмылка привлекла, и он тоже улыбнулся, в отличие от моей улыбки в его сарказма не было никакого.

— Я вам сейчас начну говорить вещи, от которых ваше желание уйти только усилится. Но я по-прежнему настаиваю на том, чтобы вы остались, поскольку вы заинтересованы в благополучном исходе дела в первую очередь.

— Почему я? — повторил я свой вопрос суточной давности.

— Потому что каждый человек, задумывается он об этом или нет, заботится в первую очередь о себе. Это естественное чувство самосохранения и продолжения рода. Я сейчас говорю не о духовном — о физическом.

— Надеюсь, вы меня не сильно напугаете. Хотя, после вчерашнего… — Я поколебался. Страшнее вчерашнего дня в моей жизни действительно ничего не случалось.

Лида подошла, и я впервые за все время разговора подумал о ней. Наверное, она хочет поднять с пола стакан. Но произошло иное. Девушка подошла, положила руку мне на плечо. От этого прикосновения упругой, еще никем не тронутой девичьей груди сердце мое сжалось и затрепетало… Мне все время думалось, что дети посредников между небом и землей ведут более целомудренный образ жизни.

— Вы чем-то привлекли мою дочь, — спокойно заметил священник, и я не заметил у него в глазах той отцовской тревоги, которая всякий раз случается, когда отчие уста произносят такие фразы. — Не скрою, мне вы тоже симпатичны.

— Отец Александр… — начал я, соображая, как задать вопрос, чтобы он выглядел соответственно заведению, в котором я находился, — я хочу спросить вас…

— Не безумен ли я?

Поиграв бровями для приличия, я сказал:

— Вообще я хотел сказать — «спятил», но синоним, вами предложенный, вполне пригоден. У меня глубочайшее подозрение, что у вас и у дочери вашей небольшое…

Он выставил перед собой руку, предупреждая мои дальнейшие слова. То же относилось, видимо, и к девушке, которая сжала мое плечо так, что я был вынужден поежиться. Невольно, я думаю, сжала…

— Вы пришли из мира, истинную суть которого разглядели лишь тогда, когда стали по-настоящему очищаться. Когда с вас пала маска фарисея. Но для этого вас пришлось отравить, поскольку ни вы, ни любой из тех, кто остался в вашей компании и продолжает на кого-то работать, не захочет видеть плоды своей работы добровольно. Ни одно лекарство не бывает сладким, разве что яд в виде сухих клубничных каш. И мне пришлось вам дать это лекарство. Прежде чем стать святым апостолом Павлом, Савл сказал: «Убейте его!» И это он говорил убийцам своего дяди. Но он увидел Христа по дороге в Дамаск, очистился, и он пришел в Рим проповедовать. Вы же, решив, что очистились, приехали сюда, чтобы набраться сил перед новым искушением.

— Я не понимаю, что вы говорите… — пробормотал я, слушая биение своего сердца.

— О нет, вы понимаете. Когда перед вашими глазами перестанут мелькать цифры отчетов и компьютерный сленг перестанет вас напрягать, вы снова вернетесь в свой мир. Но тот, кто пришел за вами следом, останется здесь пожирать всех, кого вы облагодетельствовали своим появлением, молодой человек…

— О чем вы говорите? — оглушенный, шептал я и чувствовал, как шумит в моей голове ураган мыслей.

Он поднял на меня усталый взгляд, и я не услышал, а лишь увидел, как шевелятся его губы:

— Неужели вы не видите того, кого привели за собой в этот город?..

Я обернулся. За моей спиной, поглаживая мои плечи, стояла девушка.

— Лида…

— Она встала меж вами, чтобы вы слышали только меня.

Мне стало нехорошо.

— Он завладел душой вашего товарища, и тот убил себя. Он завладел и вашими помыслами. Разве не вы помогли несчастному наложить на себя руки?..

Я беспомощно оглянулся и посмотрел на Лиду. Она не ответила мне ни жестом, ни словом.

— Вы вошли в здание, которое посчитали за храм, и подарили деньги.

— Я жертвовал на церковные нужды… — пролепетал я.

— Это не церковь. Это секта. И сразу после вашего ухода алчность овладела несколькими ее членами. И один из них убил другого. Вряд ли кто-то, кроме нас, знает истинную причину этого убийства.

— Но я не знал, что это секта.

— Конечно, не знали. Ходящий за вами по пятам водит вас только туда, куда угодно ему. Это вы его не видите… А я его вижу очень даже хорошо… Мы старые… друзья, Артур Иванович… очень старые, — бормотал священник, поглядывая куда-то поверх головы Лиды. — И пока он не затмил ваш разум окончательно, пока этот город не погрузился во мрак, я решил вернуть вам зрение. Вчера ночью вы прозрели и увидели творение рук его.

— Я не верю вам… — И голова моя против моей воли стала качаться из стороны в сторону.

— Когда вы станете ему не нужны, он убьет вас. Смерть ходит по правую от него руку и только ждет команды. Вы приехали, чтобы заняться трудом, который не будет вас утомлять, но вы ни разу не подумали о том, какие это повлечет последствия. Вот эта река, — он показал в окно, — этот родник, этот лес… Разве они заслужили, чтобы умереть? А люди, с которыми вы теперь общаетесь и не приносите ничего, кроме несчастий? Сколько вас, покинувших суетный мир, возвращающихся и возвращающихся в него всякий раз, когда заканчиваются средства? Мода — придумка Зверя, и отречение от суеты без очищения еще хуже, чем просто творение зла. Кто-то, решив, что накопил достаточно, уезжает на остров, кто-то в тайгу, кто-то в тихий городок, как вы… Но едва вас заест тоска по хорошему вину и праздной жизни, вы тотчас вынете из кармана сотовый телефон или золотую кредитную карту. Вы ведь тоже не с пустыми руками сюда приехали, Артур Иванович? Думается мне, что кое-что вы припасли и для отступления, верно?..

Я молчал, потрясенный.

— Дауншифтинг — это называется, не так ли? Слуге господа не возбраняется смотреть телевизор, раз патриарху Всея Руси разрешено говорить в микрофон… Вы ополоумели уже до того, что не можете выразить мысль русским слогом. Дауншифтинг — переключение на низшую передачу — это из автосленга, если не ошибаюсь… Уход от накопления капитала в спокойную жизнь, понижение жизненных оборотов, мысли о душе и племени… Но это вы так думаете. На самом деле дословный перевод с английского — «движение вниз». Но так вы не переведете никогда, потому что сие немодно. И невыгодно. В том мире, откуда вы прибыли, падающих вниз презирают. Да и вам вряд ли интересно опускаться в преисподнюю, вместо того чтобы приближаться к богу? Прибывая в не тронутые дьяволом места, вы увешиваете свои скромные жилища иконами из зданий, на которые жертвуете средства, вы даже не задумываетесь над тем, кому жертвуете, и Матерь Божья, видя, как вы губите все, к чему прикасаетесь, рыдает. А вы думаете — мироточит…

Я молчал, глядя на пустой стакан, на дне которого застыли рубиновые капли, а священник, трогая рукой крест, сказал:

— Вы недурной человек, но вы погубите этот город. Я чувствую смерть…

— Что же мне делать, уехать? — прохрипел я.

— Чтобы привести вашего спутника в другую обитель? — С минуту он стоял у окна в раздумьях, а потом развернулся и прошел к столу.

— Расскажите мне все, — решительно сказал он. — Не утаите ни одной детали. Если вы ходили в поезде в туалет, то я хочу знать, кто ожидал за вами своей очереди. Я хочу знать, что вы оставили в Москве и кто может иметь на это виды. И не причиняли ли вы неприятностей кому-либо из тех, кто, не задумываясь, может приехать сюда, ища вас. Первая смерть уже случилась. Но я чувствую запах следующей… Вы видели этот город во власти своего поводыря, так не дайте же увидеть город таким тем, кто вас приютил.

Поднявшись из кресла, я снял пиджак. Сидеть в мокрой от пота рубашке было уже невыносимо. А священник подошел к бюро и стал щелкать какими-то кнопками. Когда шторы сами собой сдвинулись, я понял, что с автоматизацией процесса отпущения грехов здесь все в порядке.


* * * | Downшифтер | Глава 13