home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



14

Отправив Екатерину с детьми в Москву, Аристарх Павлович никуда из дому не выходил, дежурил у телефона. Было много дел в городской администрации, связанных со строительством развлекательного комплекса, да и на аэродроме никак не могли смонтировать вентиляцию в хранилищах из-за нехватки электромоторов; он сделал лишь одно дело – заказал столяру гроб. К обеду столяр – один из конюхов институтской фермы, сделал гроб, принес его и поставил у парадного входа под балки лесов.

К вечеру Аристарх Павлович начал понимать, что гроб, по всей вероятности, не потребуется: если тела Алеши нет в моргах, значит, его уже никогда не найти. Чтобы уменьшить число погибших у Белого дома, их могли вывезти и зарыть где-нибудь бульдозером. И искать особенно-то не пойдешь, никто не станет разговаривать, да и доказать, что Ерашов был в Белом доме и там погиб, практически невозможно – не выдавать же свидетелей…

Вырвавшихся из Белого дома офицеров Аристарх Павлович отвел на аэродром и спрятал в подземном хранилище ГСМ. Там была насосная – приличная комната, которая запиралась тяжелой стальной дверью, способной выдержать ядерный удар, и имела запасной выход – вентиляционную шахту с лестницей-скобами по стене. Наружу она выходила на опушке молодого березника и напоминала старый заброшенный колодец, прикрытый замшелыми досками. Офицеры сами выбрали это помещение, протянули кабель и поставили калорифер. Аристарх Павлович принес им несколько кип пустых мешков, чтобы устроить постели, картошки, моркови и ящик свежих яблок из хранилища. В вентиляционной шахте ночью можно было разжечь костерок и сварить еду. Но самое главное, сегодня он обещал принести пенициллин и разовые шприцы для раненого.

И никак не мог отойти от телефона. Он заказывал гроб, договаривался с водителем грузовика, чтобы съездить в Москву за телом, и одновременно все-таки надеялся, что Екатерина позвонит и скажет – он жив! Я нашла его!.. В воображении Аристарх Павлович как бы продлял жизнь Алеши, и пока видел его живым, теплилась и надежда…

На улице уже смеркалось, а телефон молчал. Валентина Ильинишна приготовила сумку с продуктами и лекарства и порывалась пойти на аэродром сама. Она хорошо знала окрестные леса, потому что каждый год летом прочесывала их в поисках улетевшего и привившегося семени редких пород деревьев из Дендрария, чтобы, заметив место, потом выкопать саженец и вернуть на родину. Она знала и этот заброшенный колодец, в устье которого ждали Аристарха Павловича. Когда совсем стемнело, Аристарх Павлович позвал Олега, не посвященного в тайну, и решил послать вместе с Валентиной Ильинишной.

– Понимаешь, Олег, мы вынуждены прятать троих человек, – начал осторожно он, но Олег перебил:

– Да знаю я, отец…

– Они были вместе с Алешей…

– Знаю.

Нагруженные сумками, они ушли на аэродром, и впервые за свою жизнь Аристарх Павлович остался один во всем доме! Соседи Безручкины, оба оформленные на работу в ерашовское предприятие, уехали в Вологодскую область покупать и вывозить срубы для бань. От тишины в ушах застучала кровь. Хоть бы мышь поскреблась! Он затопил камин, но и огонь не скрасил одиночества и не прибавил уюта. Тогда он тихо запел:

– Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная…

Голос зазвучал одиноко и пугливо, как чужой. Аристарх Павлович замолчал и, оставив дверь открытой, чтобы слышать телефон, вышел на крыльцо. Над Дендрарием густо орало воронье, заглушая все на свете, и этот нескончаемый многогласный крик казался единственным звуком над всей землей. Он хотел уйти назад, однако вдруг заметил на центральной аллее фигуры, теснящиеся под одним зонтиком. И скорее угадал, кто это.

– Катя! – закричал он и устремился навстречу. – Я же твоего звонка жду! Ну что, что?!

И остановился. Сомкнутые в одну тень фигуры рассыпались, едва только вышли из-под облепленных птицами крон, и Аристарх Павлович узнал Аннушку.

Она бросилась к нему на шею, но не заплакала – замерла на мгновение. Аристарх Павлович проводил взглядом Кольку с Мишкой, спросил тихо:

– Где же вы с Катей-то встретились?

– У Белого дома… Прости, отец, что я так уехала… За мной Кирилл приезжал. – Она подняла безнадежно испорченный зонтик.

– Кирилл?! Когда же он приезжал?..

– Ты видел его под моими окнами, – сказала Аннушка. – Это он шляпу потерял… Пойдем домой, все расскажу.

Аристарх Павлович слушал Аннушку и смотрел в огонь. Тепло от пламени напрямую улетало в трубу, и лишь его малая толика, способная согреть лицо и руки, оставалась в комнате, но не могла натопить огромного холодного пространства – отопление еще не включили. И мысли Аристарха Павловича улетали вслед за огнем…

– Я завтра уйду от вас. – Аннушка тянулась к камину – не могла согреться. – Мне жаль расставаться, я привыкла… Но уходить нужно сразу и навсегда, без оглядки.

– Не оставляй Кирилла, – вдруг попросил Аристарх Павлович. – Попробуй перешагнуть через себя.

– Перешагнуть? А во имя чего, отец? – Она отпрянула от огня – обожгла колени. – Сегодня утром попыталась потянуть за собой. Хотела помочь ему очиститься, освободить душу… А он бежал, как последний трус!.. Я уверена, он и от Екатерины сбежит.

– Не стану неволить тебя, – проговорил Аристарх Павлович. – Но пока Кирилл не появится в доме – прошу, не уходи. Хочу сам все увидеть и услышать… Нельзя отгонять его, отвергать… даже если он убил брата.

Аннушка вскочила, замотала головой:

– Не понимаю тебя, Аристарх Павлович…

– Да я бы и сам в другое время не понял. – Он усадил Аннушку. – И сам бы проклял и открестился… А теперь думаю: прогоним, отринем его, но прибудет ли мира от нашего праведного гнева? Нет, врага сделаем из него, лютого врага. Как ты думаешь: знай он, что Алеша в Белом доме, стал бы стрелять? Пожалуй, нет… А отторгнем – в следующий раз и это не остановит. Нельзя его отдавать, Аннушка. Сама говоришь, мучается, страдает. Значит, дострелялся, сам в себя попал… Знаешь, ведь кровь ему еще отзовется. Пройдет год, а то и меньше, за этот расстрел кого-то придется наказывать. Кто приказ давал – вывернется, а кто стрелял… Хорошо, если тюрьмой обойдется. Так давай хоть мы его пожалеем.

– Он же всех Ерашовых опозорил! – возмутилась Аннушка. – И еще гордится этим… Орден надел! Погоны капитанские… Знала бы я тогда, что Алеша погиб!.. Я бы ему там устроила!

– Но он тоже не знал…

Аннушка съежилась, сжала кулачки, замерла. Лишь огонь плясал в ее глазах…

– Не могу! Не могу простить! – выкрикнула она и ударила кулачками. – Не прощу! Никогда! Знаю, не по-христиански… Но если бы ты побывал возле Белого дома… Я никогда не лезла в политику и ничего в ней не смыслила. Но сегодня увидела и многое поняла… Бабушка Полина говорила: мир погибнет от разжижения мозга. Воцарится хаос, первозданное состояние природы. Люди станут поедать друг друга, как рыбы, и в этом не будет греха. Хаос освобождает от совести и закона… Только с рыбьими мозгами можно творить подобное зверство и не ужасаться ему. И еще получать награды, торжествовать победу!.. Ну да, рыбы же не ведают, что творят. И страшно, что они в человеческом образе!.. Я теперь не могу жить спокойно, как прежде, Аристарх Павлович. Разжижение мозга – болезнь заразная, а состояние хаоса привлекает к себе полной свободой и полной безответственностью. Можно делать все, что угодно! И жить без Бога… Есть один-единственный способ борьбы с этой болезнью – увеличить притяжение Земли, чтоб мозг уплотнился и извилины бы не расплывались в студне. Усилить земное притяжение! Мир погружается в мрак хаоса… Было терпимо, когда из лошадей качали кровь, но это – грань. Нельзя дальше… И слышу, из мертвых детей, из выкидышей уже получают вещество, лекарство. А мы спокойно живем!.. Миленький Аристарх Павлович! Это ужасно. Мы перешагнули грань! Вот посмотришь, немного погодя мы смиримся с людоедством. Смирились же, когда человеческое тело разбирают на запчасти!.. Сначала станут есть как лекарство. Нет, не от голода! От переедания, от поиска острых ощущений… Потом сделают человечину признаком богатства и роскоши…

– Что с тобой, Аннушка? – Аристарх Павлович встряхнул ее: глаза сверкали нездорово, на лбу от каминного жара не успевала высыхать испарина.

– Погоди! Не мешай мне… – пробормотала она, освобождаясь от рук Аристарха Павловича. – Ты только слушай меня… Я потом забуду. Чувствую, я снова заболеваю, как в прошлый раз…

– Тебе надо в постель! Я дам успокоительное!

– Нет, сейчас не нужно… Потом дашь. Выслушай меня. Это не бред! У меня совершенно чистое сознание, только тело болит. – Аннушка отерла лицо. – И свечечки перед глазами… Перемещение металлов! Нарушаются геомагнитные свойства Земли, ослабевает гравитация, и начинается разжижение мозга… Нельзя перемещать металлы, особенно редкие. Нельзя скапливать их там, где не было никогда либо было очень мало. Где больше всего металла, там меньше притяжение Земли и мозг становится, как асфальт в жаркую погоду. Он теряет форму и свойства… Страсть к насилию – признак хаоса. Железные столбы в Индии! Знак! Символ естественного состояния металлов в природе. Древние это прекрасно знали… Нет, погоди, Аристарх Павлович! Я не о том хотела… Золото! Я думала о золоте… Почему так рассеяно по Земле? Почему сверхпроводник? Почему вечная тяга к нему и такой удельный вес?.. Золото обеспечивает не бумажные деньги, а состояние нашего разума. Если собрать его в одном месте – человечество погибнет. Легенда о скупом рыцаре? Гибель сознания, потеря образа и подобия Божьего… Где больше золота – там больше крови, сумасшествия, самоубийства. Земля мстит? Нарушена гармония металлов в природе… У человечества есть возможность возрождения и подвига. Рассыпать золото по земле! Бросить деньги в пыль… Это будет, Аристарх Павлович. Жалко, мы не увидим. Потому что миром сейчас управляют рыбы. Состояние хаоса – естественное состояние для них. А в мутной воде легко пожирать других… – Она вдруг спохватилась: – Аристарх Павлович! Почему ты один? Где Валя, Олег? Почему ты их отпустил?

– Скоро придут, – ласково сказал он. – Пойдем, я уложу тебя, дам настойки пустырника…

– Мне еще нужно накормить детей…

– Я сам! – решительно сказал Аристарх Павлович. – Пойдем. У тебя опять начинается лихорадка.

– Мне холодно, – слабо пожаловалась она. – Я давно уже зябну, не могу согреться… Возле свечей только тепло…

Аристарх Павлович уложил Аннушку, напоил пустырником и дал снотворного. В глазах ее накопились слезы, потекли по вискам.

– Иди, Аристарх Павлович, – проговорила она. – А я поплачу… Так плакать хочется!.. Поплачу и усну.

Колька с Мишкой, непривычно подавленные, сидели в своей комнате в разных углах – скорее всего подрались, косились друг на друга.

– В чем дело? – спросил Аристарх Павлович.

– Жвачку вместе покупали, а Колька себе больше захапал! – всхлипывая, сообщил Мишка.

– Ничего и не больше! – запротестовал старший. – Ты две штуки в грязь выплюнул, когда пузыри учился надувать. А одну к стеклу прилепил в электричке.

– Я одну выплюнул!

– Нет, две!

– А зачем пузыри надувать? – сдерживая гнев, спросил Аристарх Павлович.

– Интересно же, – замялся Мишка. – Все умеют, а я не могу…

– Не можешь, так нечего жвачку переводить! – отрезал Колька.

– Я научусь!

– Давайте-ка мне вашу жвачку. – Аристарх Павлович протянул руку. – Сейчас я разделю по справедливости.

Мальчишки вытащили по горсти тонких пластинок в яркой обертке, доверительно высыпали в руку. От тепла в карманах резинка размягчела, сжалась в комок, словно глина. Дети вытаращили глаза.

– За мной! – приказал Аристарх Павлович и пошел. Мальчишки боязливо двинулись следом. Аристарх Павлович бросил ком жвачки на угли в камин. Пластмасса затрещала, растекаясь, и начала пузыриться – серое, бесформенное вещество…

– Отец вас порол? – спросил он.

– Нет, – почти в голос отозвались присмиревшие братья.

– Правильно делал, – согласился Аристарх Павлович. – Вас нельзя пороть, потому что вы – столбовые дворяне, краса и гордость России.

– Папа говорил, – заметил Колька, – мы старого боярского рода.

– Вот, боярского, – подтвердил Аристарх Павлович. – А знаете, кто такие бояре были? Лучшие мужи, самые первые. Раньше так говорили: Николай – бо ярый муж. И Михаил – бо ярый муж. Значит, яркий, яростный. Все яркие мужи и стали бояре.

– А ты тоже боярин? – спросил Мишка.

– Боярин.

– И столбовой дворянин? – с какой-то ревностью поинтересовался Колька.

– Столбовые дворяне, они по всему государству как столбы электрические стоят, – объяснил Аристарх Павлович. – И всюду свет несут. А я – опорный дворянин. Видали высоковольтные опоры? Железные? С толстыми проводами? Ну вот, я и есть опорный.

– Это как царь? – не поверил Мишка.

– Нет, не царь. Царь – это электростанция, которая ток вырабатывает. На мне только провода висят.

– А кто у нас тогда будет царь? – не отставал Мишка. – Президент, что ли?

– Президент – не царь, – заметил Аристарх Павлович. – Он – динамо-машина: когда ее крутят – она ток вырабатывает. А если не крутят – кусок железа. А царь должен сам крутиться и ток по проводам пускать. Он один как целая электростанция.

– Кто же будет у нас царь? – спросил Колька.

– Ты и будешь!

– Я?

– Ты! Ты будешь Николай III, государь российский.

– А я? – потянулся Мишка к брату. – Кто тогда буду я?

– А ты – великий князь, – объяснил Аристарх Павлович. – Я вам одну тайну открою. Только молчать! Государственная тайна!

Мальчишки огляделись. Аристарх Павлович склонил их головы к себе, сказал полушепотом:

– Мне доверено воспитать из вас царевичей. Жребий пал на вас! Будет новая династия Ерашовых. Были Романовы, теперь Ерашовы.

– Ну да! – неуверенно засмеялся Колька. – Почему на нас? Придумал!..

– Потому что вы – боярского рода! – строго сказал Аристарх Павлович. – Мужи бо ярые! Придет время – сядешь на престол и станешь править.

– Как президент?

– Как государь!

– А кто меня посадит? Всем же хочется царями…

– Всем хочется, но выбор-то на вас упал! Соберется Земский собор в Москве, а я вас приведу и покажу, каких воспитал царевичей. Народ и посадит. Может, Николая по старшинству, а если не подойдет – Михаила.

– Почему не тебя? – спросил Колька. – Ты же сказал, тоже боярин.

– А меня, брат, в детстве сильно пороли, – признался Аристарх Павлович. – Кого пороли – тому уж царем не быть.

– Как ты нас будешь воспитывать? – поинтересовался Мишка. – Если мы – царевичи, то ведь все нас должны слушаться!

– Вот уж, Михайла Алексеевич, хрен тебе с редькой! – отрезал Аристарх Павлович. – Покуда вас не признают за царственных особ на Земском соборе – мне велено держать вас в полной своей власти.

– Значит, жвачки не будет, – тоскливо проронил Мишка.

– Какая там жвачка! – отмахнулся Аристарх Павлович. – Только особо приближенные могут видеть, как царевич кушает. А государь – так подавно. Представь себе, сидишь на престоле, а во рту у тебя – резина! Мочалка!

– А Клинтон жует, – заметил Колька. – По телевизору видел…

– Клинтон ведь всего-навсего президент, даже не боярин. Пока он добрался до своего кресла, его сто раз выпороли. Президенты, они все поротые, потому их часто и меняют.

– Кто их порол? – не поверил Мишка.

– Кто? – задумался Аристарх Павлович. – А сначала родители, потом начальники. Потому они и жуют резину. Жевать – дело не царское.

– У нас же демократия! – вспомнил Колька. – При демократии никого не бьют. А при царе били.

– Нет, брат Николай Алексеевич, не прав ты оказался. – Аристарх Павлович потрепал его по затылку. – Демократия – это когда поротый президент управляет поротым поголовно народом и все делают вид, будто никто их сроду пальцем не трогал. А если царь сам с рождения битым не был, то вокруг себя битых держать не станет и других бить ему не с руки. Не поротому стыдно людей унижать. Это же все одно, что себя выпороть.

Мишка вдруг смутился, погрыз ноготь и спросил с надеждой:

– Это же неправда, что Кирилл папу убил в Белом доме? Неправда же?

– Конечно, неправда! – заявил Аристарх Павлович. – Кто тебе сказал?

– Колька слыхал…

– И слыхал! – подтвердил Колька. – Аннушка маме рассказывала про Кирилла, а мама Аннушке – про папу. Кирилл приехал на танке и расстрелял папу из пушки.

– Ну вот что, царевичи, – прервал Аристарх Павлович. – Ваш дядька в самом деле приезжал на танке и стрелял. Его обманули. Ему дали много-много жвачки и сказали – стреляй. Вы же подрались из-за нее? Подрались! Из-за жвачки все дерутся. Вот и Кирилл тоже купился и пошел против брата. Потому что не царевич.

– Почему не царевич? – засомневался Мишка. – Он тоже боярского рода.

– Потому что дядя ваш жил в детдоме, – объяснил Аристарх Павлович. – И его пороли. После этого всякий боярин становится не яркий муж, а просто яростный человек. Надо его помиловать. Казнить-то просто, раз – и голова с плеч. А миловать приятно. Долго помнишь, кого миловал. А казненных приходится поскорее забыть.

– Мне что-то не верится, – вдруг сказал Колька. – Какой из меня царь?

– Сейчас-то никакой, – согласился Аристарх Павлович. – Просто балбес пока. Но вот я вас вскормлю, и будете вы царские особы.

– А мы есть не хотим, – заявил Мишка.

– Я вас пищей кормить не буду. Пусть мать кормит.

– Почему говоришь – вскормлю?

– Потому что царей всегда вскармливают, – объяснил Аристарх Павлович. – У лодки есть нос, а есть корма, и человек, который правит, называется кормчий. Я и буду вскармливать вас, править вами, чтобы куда попало не занесло. Для начала, например, я вам советую помиловать дядьку своего.

В дверь позвонили. Аристарх Павлович бросился открывать – пришла Валентина Ильинишна.

– Есть не хотите – живо в постель! – приказал он детям.

– Мы подумаем, – сообщил Колька. – Может, и помилуем.

– К утру чтоб проект указа был готов! – Он закрыл за ребятами дверь. – Ну, как там у них? Где Олег-то?

– Олег остался с ними, – сказала Валентина Ильинишна. – Говорит, раненого буду выхаживать.

– Занятие себе ищет… Пусть, как раз для него. – Он помог раздеться жене, усадил поближе к огню. – Сейчас чай поставлю…

– Не уходи, – попросила она. – Знаешь, шла по лесу… Темно, тихо, дорога знакомая, деревья. Все как было раньше… Но отовсюду веет страхом, полное ощущение войны. Могут выстрелить из-за дерева…

– Не бойся. – Аристарх Павлович обнял ее. – Это ты на офицеров посмотрела, на раненого…

– Катя приехала?

– Катя в Москве осталась. Аннушка детей привезла.

– Не нашли Алексея?

– Звонка нет, значит, не нашли. Теперь с Кириллом беда, Валя…

– Что?!

– Да жив он, – опередил вопрос Аристарх Павлович. – Но мертвому Алеше лучше, чем ему…

– Все ясно, – вдруг расслабла она. – Не хотела тебе рассказывать… Шестого числа прихожу на работу, женщины говорят – Кирилла вашего по телевизору видели. Стоит у танка, воду пьет, Белый дом горит. Я их еще давай уверять, что ошиблись… А где Аннушка?

– Заболела опять, как в прошлый раз, – проронил Аристарх Павлович. – Поди сегодня к ней, побудь рядом…

– Надо за детьми посмотреть, – вздохнула Валентина Ильинишна. – Без матери они там на головах ходят…

– Они сейчас указ сочиняют, – сообщил Аристарх Павлович. – О помиловании дядьки… Валя, ты их теперь по имени-отчеству называй, теперь они царевичи. Пусть привыкают.

– Такую игру придумал?

– Как сказать… Пока игру.

Валентина Ильинишна подняла голову, посмотрела с затаенным восторгом, но вдруг прислонилась лбом к его молодой, начавшей курчавиться бороде.

– У нас с тобой скоро… наследник будет, – призналась она. – Потому я сейчас всего и боюсь… Даже вот темных окон боюсь.


Кирилл с Екатериной маялись в вестибюле морга, заставленном пустыми гробами, – ни присесть, ни облокотиться, а ноги уже гудели от московских улиц. Им велели чего-то ждать и словно забыли о них. Раза четыре подъезжала «скорая», привозили покойников. Кирилл отворачивался, когда их вносили, но видел обитые красной тряпкой гробы. Находиться здесь можно было лишь с закрытыми глазами…

Он каждое мгновение ожидал приступа – все тут было насыщено знаками смерти, однако память словно затвердела, спеклась на огнях свечей у Белого дома, и вместо мучительного кошмара сознание постепенно наливалось незнакомой и какой-то неуместной яростью. Он будто протрезвел и сейчас, похмельный, с головной болью, не мог вспомнить, что было вчера, на бесшабашном пиру, но твердо знал одно – сотворил великий грех, и все то горе, что горит свечами вокруг, лежит на его совести. И не было того навязчивого желания забыть все, откреститься, спрятаться где-нибудь и переждать этот вселенский потоп скорби. Он словно долго убегал от наказания, блудил по каким-то закоулкам, таился, хитрил с преследователями, пока сам не очутился на лобном месте, перед палачом. И бежать уже было некуда, и уворачиваться не имело смысла, как и оправдываться. Все равно не сносить головы…

Наконец их позвали, но не в ледник, где хранились тела неопознанных, а в кабинет с медицинскими шкафами. За письменным столом сидел седой и от этого заметно румяный мужчина в белом халате. И по тому, как он стремительно и цепко осмотрел их, Кирилл сразу понял, кто он и зачем тут сидит. Однако Екатерина приняла его за администратора и с порога заявила:

– Я ищу мужа. Он погиб возле Белого дома.

– Соболезную, – холодно проронил седой. – Кто ваш муж?

– Ерашов Алексей Владимирович, бывший военный летчик.

– Почему вы решили, что он погиб возле Белого дома? – Голос седого странным образом обезоруживал.

– Мне сказали…

– Кто сказал?

– Люди! Возле Белого дома! – Екатерина начинала терять равновесие. – Покажите мне неопознанные трупы.

Седой оставался хладнокровным и непроницаемым, как покойник.

– Кто конкретно вам сообщил о гибели вашего мужа? Фамилия, имя? При каких обстоятельствах погиб?

– Это что, морг при ГПУ? – возмутилась Екатерина. – Что вы меня допрашиваете? Я ищу мужа! И ничего не знаю!

– Вам придется ответить на мой вопрос, – с настойчивостью машины сказал седой. – Иначе я не могу предъявить вам тела для опознания.

– Что вы к ней пристаете? – одержимый той самой незнакомой яростью, спросил Кирилл. – Он погиб. Возле Белого дома. И это известно.

– Минуту, молодой человек! – прервал седой. – Кем вам приходится Ерашов?

– Мой брат…

Седой молча встал, взял Екатерину за плечи и повел к двери.

– Подождите там, мы все уладим, – ласково сказал он и, затворив дверь за Екатериной, мгновенно стал ледяным и жестоким. – Откуда тебе известно? Отвечай быстро!

– Видел! – задиристо сказал Кирилл. – Своими глазами!

– Документы! – будто выстрелил седой.

Кирилл бросил ему на стол удостоверение личности офицера. Седой раскрыл, профессионально сверил фотографию с личностью.

– Значит, ты тоже был в Белом доме четвертого октября?

– Был!

– И что же там делал? – Холодный тон перелился в мягкий, куражливый. – А, лейтенант Ерашов? Кирилл Владимирович?

– Капитан Ерашов.

– Капитан? – Седой перелистнул страницу в удостоверении. – Верно, капитан… Так что делал, капитан?

– Стрелял.

Седой несколько смутился, видимо, не ожидал такого признания.

– И брат стрелял?

– Не знаю… Ну вот что! – Кирилл оперся на стол. – Я не намерен отвечать на ваши вопросы…

– Будешь отвечать! – неожиданно рявкнул седой и вскочил. – В Лефортовской тюрьме!

– А ты на меня не ори! – взвинтился Кирилл, ощущая, как ярость сознания ударила в кровь и стремительно растекается по телу. – В гробу я тебя видел! Сажай!

– Лицом к стене! – скомандовал седой и взбагровел. Рука его запуталась в застежках халата. Наконец он выхватил из плечевой кобуры пистолет, наставил на Кирилла.

– Стреляй! – драчливо сказал Кирилл. – Положи рядом с братом.

– Руки на стену! – Одной рукой он схватил телефонную трубку, сверкая глазами, стал набирать номер.

А кровь уже горела от ярости! Кирилл повернулся к стене и неожиданно, боком прыгнул к седому. Тот молниеносно ударил Кирилла по горлу. Дыхание перехватило, и следующего удара, рукояткой пистолета по голове, он почти не ощутил. Что-то мягко толкнуло в темя, и линолеумный пол оказался перед глазами. «Хорошо…» – подумал он, словно в дреме, перед тем как крепко заснуть.

Он очнулся в машине, на заднем мягком сиденье, с запрокинутой на спинку головой. Перед глазами теперь была чистая, белая обшивка потолка. С трудом поднимая тяжелую, гудящую голову, огляделся: по бокам сидели двое гражданских в светлых пальто, очень похожих друг на друга, как братья-близнецы. Седой – на переднем сиденье, точно в таком же пальто, как в униформе.

Руки оказались в наручниках…

А за окнами машины была та же, прежняя Москва, залитая светом негреющего солнца, только уже предвечернего, багровеющего. «Хорошо…» – снова подумал Кирилл, ощущая неуместную радость.

Машина въехала в какой-то двор и остановилась. Кирилла небрежно вытащили из машины и повели в двери. Он бы мог идти сам, но умышленно обвисал, как мешок, чтобы эти «близнецы» повозились с ним. Потом его провели каким-то коридором и втолкнули в камеру, где можно было лишь сидеть, и то колени упирались в стену. Кирилл ощупал голову – на темени вспухла большая мягкая шишка, и было еще больно глотать: кадык на горле, казалось, вмялся в горло.

– Ну гады! – с прежней яростью сказал он. – Ну сволочи!..

Хотелось курить, но карманы оказались совершенно пустыми. Даже ключи от квартиры забрали. Как же, преступника поймали! Стрелка! Эта проснувшаяся в нем ярость была непривычна тем, что как бы лишала его желания думать, вспоминать прошлое. Она будоражила сознание, и хотелось только действовать, будоражить все, что его окружает. Кирилл стал дергать и рвать наручники; их клыки все сильнее и сильнее закусывали запястье, до боли стискивая кистевой сустав, а он продолжал рвать и этим удовлетворял свою страсть к действию. «Хорошо! – злорадно думал он. – Очень хорошо!» Потом он начал бить в дверь ногой, монотонно и упрямо, как маятник. Подошвы ног уже горели, когда охранник открыл камеру:

– Чего стучишь?

– Тебя не спросил! Пошел отсюда! – заорал Кирилл.

Охранник молча вытащил из-за пояса дубинку, перехватил ее как лом и ударил в живот. Кирилл согнулся от боли. Второй удар пришелся по спине, наискось – будто каленым железом ожгло. Охранник хладнокровно затворил дверь, щелкнул замком.

Минут десять Кирилл дышал через раз, справляясь с болью. Затем медленно разогнулся, вытер слезы о рукав плаща.

– Ну, сука!.. Хорошо!

И застучал снова, реже, но сильнее. Боль отдавалась в спине, но лишь добавляла ярости. На этот раз дверь открылась неожиданно, так что Кирилл едва не вывалился из камеры. Пришли двое, уже с дубинами в руках, и молча, без вопросов, начали молотить его прямо в дверях. Кирилл хотел крикнуть – хорошо! – но от ударов по спине задохнулся. Тогда он попытался перехватить дубинку, потянулся скованными руками и отлетел к задней стене. В левом ухе хлопнуло, словно воздушный шар, и зазвенело.

– Хочешь – еще постучи, – спокойно бросил охранник и затворил камеру.

Онемевшее тело казалось чужим, неуправляемым, перетянутые руки посинели, но распиравшая его ярость не угасла, а будто сжалась в комок и затаилась горящим красным углем. Перед глазами возник афганец – тот самый, что рвался пострелять из танка и карабкался на броню. Его так же били дубинами, а он не чувствовал боли, вертелся под ударами как резиновый и что-то орал.

Вместе с бесчувственным телом очужело и время. Кирилл не помнил, не замечал его: ни к чему стало знать, вечер сейчас или ночь и сколько он находится в этой камере. Ему было хорошо, потому что уголь ярости вновь начал разгораться и притягивать к себе чувства. Вдруг дверь открылась, и охранник – тот, что бил, или другой: все они стали казаться на одно лицо, – бесстрастно скомандовал:

– Выходи! Лицом к стене!

Кирилл вышел, разминая затекшие в неудобном положении ноги. Пристукнул каблуками, словно хотел сплясать.

– Лицом к стене!

Похоже, охранники и вся служба безопасности насмотрелись американских боевиков про полицейских и теперь до смешного копировали все их действия, команды, и потому их поведение казалось ненастоящим, а голоса звучали как голос переводчика – развязно, нудно и порой торопливо. Кирилл усмехнулся и выматерился с солдатской простотой – опять нарывался, однако страж насильно приставил его к стене и наскоро ощупал одежду и карманы.

– Иди вперед!

Его привели в кабинет на четвертом этаже, посадили на стул перед пустым столом. Поигрывая дубиной, охранник маячил за спиной, ждал хозяина. Не зря все-таки два года качал мышцы! Небольшая прогулка по коридорам и лестницам восстановила нарушенное движение мышц и их силу. Только бы сняли наручники, чтобы отошли руки…

Вошел хозяин – тонкий, узкоплечий человек в огромных очках, по пути к столу хмуро распорядился:

– Наручники снять.

Охранник разомкнул челюсти железных браслетов, козырнул и скрылся за дверью. Кирилл усиленно растирал отекшие руки.

– Ерашов Кирилл Владимирович?

– Я! – откликнулся Кирилл.

– Руководство приносит вам официальные извинения за незаконное задержание, – проговорил очкастый, глядя в сторону. – Вы сами виноваты. Нашего сотрудника смутило ваше неадекватное поведение.

– Какое? – задиристо спросил Кирилл.

– Неадекватное! – раздраженно повторил очкастый. – Все, вы свободны. В соседнем кабинете получите вещи, отобранные при обыске.

– Нет, погодите! – взъярился Кирилл. – Мне ваши извинения!.. Где тело моего брата?

Очкастый сжал губы, приблизился к нему вплотную:

– Нам это неизвестно.

– Вам все здесь известно!

– Не знаю, где тело вашего брата, – отчетливо выговорил очкастый. – Я не стрелял по Белому дому. Вы – стреляли! Должно быть, и известно вам больше. Идите, ка-пи-тан…

Очки его словно увеличили ненависть в глазах, к нему, к Кириллу, ненависть, тяжелую, как ртуть, и холодно застывшую. Она гасила его ярость сильнее, чем резиновые дубинки охранников.

Может, и били его из ненависти…

Кирилл вышел из подъезда на пустую ночную улицу и только тут вспомнил, что еще действует в Москве комендантский час и центр города наверняка кишит патрулями. И сразу понял, что его специально выпустили ночью, чтобы подставить под дубинки ОМОНа. Кирилл обернулся к зданию, погрозил кулаком:

– Хорошо!

И, не скрываясь, побежал по тротуару. Москва, словно огромная рыбина, заглотившая добычу, стояла на стремнине и слегка шевелилась жаберными крышками, пропуская воду; стояла с остекленевшими глазами, прислушиваясь к своему чреву, где переваривалась невидимая пища, где происходила незримая и мучительная работа. А мелкие рыбешки, проплывая мимо, принимали ее за мертвый камень…

Кирилл бежал с ожиданием окрика «Стой!» либо выстрелов в спину, однако скоро стал задыхаться – дубинки охранников не прошли даром. Он остановился, и приступ глубокого астматического кашля скрутил его пополам. Отплевавшись, он с трудом унял его и вытер губы – на ладони была кровь…

И эта своя кровь словно привела его в чувство. Он забрел в какой-то двор, протиснулся между мусорных баков и сел на пустой ящик. Долго держался, чтобы не курить, и, едва закурив, ощутил, как вместе с дымом закружился в легких щекотливый позыв к кашлю.

С окончанием комендантского часа он вышел на улицу, с трудом остановил машину и за большие деньги поехал домой. Он чувствовал усталость во всем теле, а вместе с ним как бы и ярость притомилась в крови и сознании. Он хотел только спать, а выспавшись, не знал, что станет делать дальше. Привыкший все время думать о будущем, так или иначе рассчитывать свой следующий шаг, сейчас он был лишен этой способности вместе с больной памятью прошлого. Суть всей жизни очень емко укладывалась в текущую минуту, и она, как лучик лазерного прицела, скользила в пространстве, выискивая цель.

Он едва поднялся на двенадцатый этаж: стариковские одышка и кашель мучили его на каждом марше. Он открывал мусоропровод и сплевывал кровь. С ключами наготове Кирилл подошел к своей двери и остановился.

На крашеной железной двери была надпись: «Здесь живет убийца».

Не веря глазам, он потрогал рукой буквы, написанные ярким суриком: краска еще не просохла и липла к пальцам.

– Хорошо, – проронил он и сел на ступеньку лестницы.

И затылком почувствовал рдеющие красные буквы.

Частная машина, на которой он приехал сюда, стояла у обочины.

– Поехали? – спросил Кирилл.

– Поехали! – довольно отозвался частник и отщелкнул кнопку на двери. – Что, здесь облом?

– Облом, – подтвердил он. – Гони к трем вокзалам.

– Что-то плохо выглядишь, командир, – посочувствовал частник, выруливая на пустынную по-утреннему магистраль. – Не заболел?

– Нет, я брата убил, – признался Кирилл.

– Брата?.. Шутка, что ли? – натянуто улыбнулся частник. – Впрочем, да, по лицу видно, убил кого-то…

Руки на баранке стали нервными, хотя он не показывал виду.

– Не бойся, тебя не трону, – успокоил Кирилл. – Свези на вокзал.

– Да уж не убивай, – попросил частник. – Я извозом промышляю… От нужды, трое детей, жена по сокращению… Вообще-то я кандидат технических наук, в оборонке работал. Не «жигуль» этот – с голоду бы сдохли… Я утром выезжаю – жена целый день трясется. Сейчас многие убивают, сажать страшно… Посадишь и сам трясешься.

– Не трясись, не убью, – еще раз заверил Кирилл. – И заплачу. У меня денег много.

– Затрясешься тут. – Один глаз его смотрел на дорогу, другой на Кирилла. – Затылок холодит…

– Если боишься – высади…

Он мгновение подумал и уже ногу сбросил с педали газа, однако вновь наддал.

– Ладно… Сколько заплатишь?

– Двести.

– Свезу, командир, – согласился частник. – За что брата-то…

– Ни за что…

– Сейчас много ни за что убивают. Человеческая жизнь потеряла свою цену. Когда жизнь дорожает – человек дешевеет. При коммунистах люди дороже были. Чуть какого диссидента еще только арестуют – на Западе визгу! Американцы готовы авианосец к нашим берегам поставить. Тоже ценили наших. А теперь вон средь бела дня из орудий расстреливают – хоть бы кто слово сказал. Полная поддержка. Мусор у нас стал, а не народ.

– Это я стрелял, – признался Кирилл.

– Где – стрелял? Куда?

– По Белому дому, среди белого дня…

Частник недоверчиво посмотрел, покачал головой, пожал плечами:

– Не пойму никак… Шутишь или нет?

– Спать хочу, – вдруг сказал Кирилл. – Глаза закрываются…

– Лучше поспи! – одобрил частник. – А то я от разговоров вспотел весь…

Он дотерпел все-таки до вокзала, рассчитываясь, сказал осмелевшему частнику:

– Фамилия моя – Ерашов, запомни. Потом, когда станет все известно, обязательно услышишь. Детям расскажешь – убийцу подвозил.

– Запомню, – пообещал тот, защелкивая дверь.

В электричке лучик прицела скользнул по головам пассажиров и угас.

Его разбудила какая-то женщина. Электричка стояла на городском вокзале, мгновенно перемещенная в пространстве. Кирилл вышел на перрон, зажмурился от яркого солнца и, смаргивая солнечные зайчики в глазах, побрел по направлению к Дендрарию. Только сейчас боль в избитом теле начала проявляться всей своей тяжестью. Каждое движение отдавалось в позвоночнике и вспухшем левом ухе, однако он, как мазохист, повторял про себя единственное слово – «хорошо!».

Вдруг кто-то окликнул его по имени. Слышало только правое ухо, и потому он не понял, откуда зовут.

– О! Не обозналась! Кирилл! – Перед ним оказалась та рыжая девушка с косинкой в глазах, которая купалась с ними в ночь перед крещением Аннушки. И вместе со всеми топила его, играя в русалок.

Он смотрел то в один ее глаз, то в другой и не мог понять, который косит и который смотрит прямо.

– Ты почему такой хмурый, Кирилл? – спросила она. – И бледный какой-то… Ах да, ты же расстался с Аннушкой!

– Откуда ты знаешь?

– Я все про тебя знаю! – засмеялась рыжая и взяла его под руку. – Ну, не переживай!

– Ну откуда ты знаешь? – Кирилл остановился. – Кто тебе сказал?

Она потянула его вперед, сообщила доверительно:

– Я с того самого дня, вернее, ночи слежу за тобой.

– А, понял, – обронил Кирилл.

– Ничего ты не понял! – засмеялась она. – Хочешь, развею твои печали? И тоску разгоню? Хочешь снова почувствовать жизнь во всех красках?

– Хочу, да поздно, – признался он.

– Ничего не поздно! – с многозначительной улыбкой заявила она. – Пошли со мной!

– Купаться?

– Брр! Купаться сейчас холодно!.. Хотя можно! Если тебе это поможет!

– Не поможет, – вымолвил Кирилл. – Я знаю, кто ты.

– Кто? – Глаза ее разбежались от любопытства.

– Ведьма.

Она счастливо рассмеялась.

– Ты не оригинален! Мне это говорили!.. На самом же деле я добрая фея и являюсь к людям, когда им тяжело. Смотри! У меня же солнечный цвет волос! Смотри, какие они прекрасные! – Она сдернула берет, и тугой свиток волос мгновенно рассыпался по плечам и лицу. Они были действительно прекрасные – яркие, огненные и блистающие; они горели на солнце большим веселым костром без единого дымного следа, словно артиллерийский порох.

– А косые глаза, между прочим, – без комплексов, заразительно смеялась рыжая, – для того, чтобы видеть все вокруг. И потому я – всевидящая! Хочешь, я посмотрю твое будущее?

– Не хочу, – вымолвил Кирилл.

– Знаю, почему не хочешь. Считаешь, что его нет, – заключила она. – Но будущее у тебя есть! Я тебе подарю его. Бескорыстно, потому что я – добрая фея.

– Подари, – попросил он. – Но ты же не избавишь меня от прошлого.

– А поцелуй меня? – игриво сказала она и, подставив губы, прикрыла глаза.

Кирилл взял ее за плечи, приблизил к себе и на мгновение залюбовался ею: опущенные веки скрыли косоглазие, и лицо ее стало очаровательным. Но вдруг сквозь приоткрытые губы высунулся ее красный язык, удлинился до невероятных размеров и стал искать его губы. Кирилл оттолкнул ее, попятился и побежал.

– Напрасно! – засмеялась она в спину. – Без меня ты избавишься и от прошлого, и от будущего!

Она завела его в какое-то незнакомое место – деревянные дома, тротуары, картофельная ботва на плетнях. Прежде чем выбраться, Кирилл поплутал по закоулкам и неожиданно очутился перед знакомым железобетонным забором институтской конефермы. За ним высились полуобнаженные кроны деревьев Дендрария.

Он шел по центральной аллее. В полном безветрии с дубов неслышно облетала золотистая листва, лес был светлый, пронизанный солнцем и каким-то покойным торжеством. Справа он услышал звон воды и будто зачарованный этим единственным звуком пошел на него.

Из пня поваленного Колокольного дуба бил фонтанчик. Кто-то вырубил, а точнее, хотел вырубить чашу – ножка ее была не обработана, но уже намечен ее контур, опирающийся на огромные, в обхват, корни. Под корнями земля была аккуратно забетонирована, тоже в виде чаши, и обе они – деревянная и бетонная, были вровень с краями наполнены водой. Тонкие ее струйки равномерно срывались с краев, и бесконечный звон их далеко разносился в прохладном осеннем воздухе.

Вода из бетонной чаши стремительно уходила в крупный, ноздреватый песок.

В нижней, бетонной чаше Кирилл вымыл руки и лицо, попил из деревянной.

– Хорошо, – проронил он, чувствуя облегчение.

Поверженный Колокольный дуб лежал, как каменная гора. Обрубленные ветви валялись в стороне и казались чужими. От ствола была отпилена огромная и плоская чурка со старыми следами топора и уложена на землю, как курган. Свежий спил был довольно ровным, и от красноватой сердцевины, как от солнца, во все стороны разбегались золотистые лучи. Кирилл ощупал шероховатую древесину, попробовал посчитать годовые кольца, но тут же сбился со счета: в глазах рябило от прожитых деревом лет…

Дома его не ждали. Он вошел через боковой вход, почему-то не запертый, и напугал Екатерину.

– Господи!.. Неужели тебя отпустили?

– Отпустили, – проронил он.

– Ну, снимай плащ… Аннушка заболела!

– Где она?

– У себя, – пугаясь его вида, махнула рукой Екатерина.

– Алешу… не нашла? – сдерживая подступающий кашель, спросил Кирилл.

– Нет, не нашла…

Не раздеваясь, Кирилл вошел в комнату Аннушки. Она лежала в постели, голова на высоких подушках, в руках какая-то книга в мраморном переплете.

Восстановленная статуя Афродиты стояла в углу, лицом к стене…

Мгновение они смотрели друг на друга, но вот магнитное поле взглядов распалось и перестало существовать.

– Прости меня, – сказал тихо Кирилл, глядя в пустое пространство. – Я вернулся… Тебе больно?

– Ничего, я скоро встану на ноги, – сдержанно проговорила она.

– Я тоже встану.

– Конечно, встанешь, Кирилл.

Он посмотрел в спину Афродиты и сказал в ее же сторону:

– Ну, я пойду. День сегодня хороший…

– Ступай. – Она прикрыла лицо книгой в мраморном переплете.

Кирилл осторожно затворил за собой дверь, постоял минуту и пошел в парадную залу. Там никого не оказалось. Куда-то исчезла старинная мебель, и лишь камин глядел на него черным зевом. Кирилл посидел возле него на стуле, посмотрел на черные, подернутые холодным пеплом угли и тихо пропел:

– Гори, гори, моя звезда…

Замолк и сунул руки в карманы – было холодно. Пальцы нащупали ключи от квартиры. Кирилл вынул их, позвенел, как колокольчиком, и бросил в камин. Пепел взвихрился и унесся в трубу.

Потом он встал, откинул спинку дивана и сунул руку в нишу. Рукоятка кольта почему-то показалась ему теплой, нагретой чьей-то рукой. Он достал обойму – тупо блеснул последний патрон. Утопленный пальцем, он подпрыгивал словно живой и встал на место. Кирилл спрятал пистолет в карман и, придерживая его, чтобы не перекашивало тяжестью плащ, скорым шагом двинулся на ерашовскую половину. В коридоре на его пути стояли племянники.

– Мы тебя помиловали, – серьезно сказал Колька.

– Вот тебе копия указа нашего. – Мишка подал скрученную в трубку бумагу.

– Простите меня, – сказал Кирилл, принимая свиток.

– Сказано же – помиловали, – с достоинством подтвердил Колька. – Читай указ.

Племянники удалились в свою комнату, храня какое-то спокойствие и терпение.

Кирилл зашел на кухню к Екатерине. Она сидела за столом и перебирала рис, рассыпанный на клеенке. Пальцы двигали зерна, а глаза смотрели куда-то мимо, в пустоту.

– Где же… батя? – спросил он.

– А?.. А, они недавно в город ушли, – очнулась Екатерина. – Подавать заявление в загс.

– Заявление?

– Да… Они же нерасписанные живут. Ты раздевайся, скоро обедать будем.

– Хорошо… – проронил он. – Я пойду пока, погуляю. Солнце на улице… Прости меня, Катя.

– Что? – Пальцы ее замерли над рисом.

– Прости меня…

– Ага, – невпопад проронила она. – Столько камешков в зерне…

Кирилл вышел из дома, осмотрелся и, прикованный золотистым бором на той стороне озера, решительно направился к нему низким берегом с космами плавающей осоки. Побродив среди сосен, он наткнулся на проселок среди звонкого, голого леса и непроизвольно побрел вглубь. Идти было хорошо: мягкая листва шуршала под ногами, взгляд спокойно плавал по тихому морю неподвижного воздуха в голубеющем небе, и судорога кашля не скрадывала больше полегчавшего дыхания.

Он не заметил, как извилистый проселок исчез из-под ног и кругом оставался один лишь просветленный и торжественный лес. Он брел зигзагами, иногда кружил на одном месте или около понравившегося дерева; он не думал, куда идет и зачем, и потому не заботился об ориентирах. Сейчас он не ощущал ни прошлого, ни будущего…

А солнце, зависнув над головой, как сердцевина Колокольного дуба, катилось следом по свежему спилу неба.

Но вдруг впереди, совсем близко, он увидел девушку с лошадью и скорее угадал, чем узнал, жеребчика.

– Ага? – позвал он. – Ага!

Жеребчик остановился, повернул голову назад, однако девушка взяла его за гриву и повлекла вперед. Они уходили и медленно растворялись в пространстве леса. Кирилл торопливо пошел за ними, однако никак не мог догнать: силуэт лошади среди деревьев и фигурка девушки казались призраком, ибо появлялись то впереди, то сбоку, всякий раз внезапно меняя направление.

Он остановился среди старых багровых осин, вздохнул глубоко:

– Господи! Как мне хорошо!

Стараясь не стряхнуть с себя это ощущение, он медленно достал кольт и выстрелил себе в висок.


Жеребчик вскинулся на дыбы и, вторя эху выстрела, пронзительно заржал. Потом заплясал, закружился на месте, взрывая копытами мягкую лесную землю. Сквозь тонкую кожу на морде проступили вздутые кровяные жилы.

– О-оп, о-оп, – пропела конюшица. – Что вскипятился? Выстрелов не слышал? Привыкай…

Жеребчик встал мордой в сторону, откуда прозвучал выстрел, насторожил уши.

– Где стреляют, туда нам нельзя… Ну, пойдем землянку копать? – Она взяла его за гриву. – Скоро зима, выпадет снег. Будет красиво, но холодно.

Он послушался, однако шел и все время поворачивал голову назад, стриг ушами, хотя в лесу вновь установилась звонкая, как воздушный шар, тишина. На мысу материкового берега под огромными старыми соснами была почти отрыта просторная землянка. Яма была много глубже человеческого роста, но конюшица вошла в нее сквозь щель, прорытую в берегу, и стала равномерно вышвыривать лопатой песок. Жеребчик встал на край ямы и, сторожа уши, начал отгребать землю: его смущала и манила та сторона, откуда стреляли. У конюшицы скоро замерзли ноги на сырой земле. Она выбралась наверх и, разворошив головни кострища, подбросила сучьев. И пока они разгорались, стояла босыми ногами в золе и жмурилась от блаженства.

Жеребчик же вновь заметался, выписывая круги под соснами, зафыркал от возбуждения и ощущения неведомой и незримой человеку опасности.

– Что там? Ну что ты разволновался? – спросила конюшица.

Жеребчик побежал по направлению выстрела, остановился, позвал ее тонким ржанием, похожим скорее на стон.

– Хорошо, посмотрим, – согласилась она и босая легко побежала по мягкой павшей листве.

Под старыми осинами жеребчик заволновался сильнее, взбил копытами землю, отфыркивая запахи. Конюшица остановилась рядом с лежащим человеком. На багровых листьях совсем не было видно крови; она как бы смешалась и растворилась в осенних красках. Она присела у головы, погладила волосы.

– Да, брат, холодно тебе будет зимой…

Жеребчик не хотел, но шел к поверженному человеку. Ноздри улавливали отвратительный дух смерти, и бушующая в теле жизнь выбрасывала его назад.

– Не видел мертвых? – спросила конюшица. – Смотри… Люди тоже могут, как кони, умирать на бегу… Ты постой тут, я за лопатой схожу. Надо и ему землянку вырыть, замерзнет…

Она принесла лопату и принялась рыть яму прямо там, где человека застигла смерть. Пообвыкнувшись, жеребчик осторожно подошел и стал отгребать выброшенную из могилы землю.

– Здесь не надо, – сказала конюшица. – Мы его потом землей покроем, так ему теплее будет.

Конюшица копала долго, пока не зарылась в землю по плечи. У нее опять мерзли ступни ног: солнце кое-как согревало палые листья, но земля под ними была уже сырая и холодная. Потом она спустила мертвого в яму, удерживая его за руки, столкнула туда же пистолет и присыпала листьями, словно багровым покрывалом.

– Вот теперь давай зарывать, – сказала она жеребчику и взялась за лопату. – Земля легкая, ему хорошо будет. А сверху присыплет листьями, потом снегом укроет. На будущий год опять все повторится… Когда человек один остается, ему всегда хорошо.

Черно-багровая, смешанная с листьями земля бесшумно осыпалась в яму…


предыдущая глава | Возвращение Каина | cледующая глава