home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



12

Выйдя из электрички на перрон, Кирилл сразу попытался смешаться с толпой. Сделать это было нетрудно, он ехал в «гражданке», с одним чемоданом, такой же, как все. В потоке пассажиров он двинулся к автобусной остановке, но у вокзала заметил, что те двое, ехавшие с ним от Москвы, идут следом. Правда, теперь они были в каких-то серых, невзрачных плащах и практически без вещей – небольшая сумка у одного на плече. На остановке Кирилл не стал садиться в автобус, а подождал, когда двери его захлопнутся, и резко пошел к вокзалу. Двое неизвестных вроде бы скрылись в переполненном автобусе и выйти назад не могли. Кирилл постоял в кассовом зале, потолкался среди пассажиров, выпил в буфете сока – пусть отъедут подальше…

Этих двоих он увидел еще в Москве, когда электричка стояла у перрона и собирала народ. Они вошли в вагон, походили взад-вперед, будто высматривая кого-то, и сели за спиной Кирилла через два кресла. Сначала он не обратил внимания, но когда стал незаметно озираться на соседей, вдруг ощутил их пристальные взгляды. Было им лет по тридцать, оба в теплых свитерах, какие-то молчаливые и сосредоточенные. Один, пониже ростом, коротко стриженный, рукастый, хлопал газетой по своему колену и неприкрыто рассматривал Кирилла. Другой, с короткой мощной шеей, будто бы смотрел в окно, а на самом деле тоже косился в его сторону. Никакой опасности пока они не представляли, однако за ними нужно было следить. Когда электричка тронулась, стриженый вдруг пересел напротив Кирилла, тоже через два кресла, и теперь получалось, что он сидел между ними. Надеясь все-таки на совпадение обстоятельств, Кирилл через пару остановок решил проверить, так ли это, и вышел в тамбур с сигаретой. Чемодан он оставлял безбоязненно, поскольку рядом плотно сидели люди и подход к окну был плотно заставлен вещами. К тому же из тамбура его ряд кресел хорошо просматривался. Только он прикурил, как тут же распахнулись двери и в тамбуре появился тот стриженый. Скользнув взглядом по Кириллу, он встал к нему спиной, на самый край перед автоматическими дверями, и закурил. Сомнений, что они выслеживают именно Кирилла, уже почти не было: две остановки ни один из них не выходил курить. Тем более пока они со стриженым были в тамбуре, второй, с мощной шеей, неотрывно смотрел в их сторону. Электричка притормозила на очередной остановке, дверь отворилась прямо перед носом стриженого, и тот даже не вздрогнул, не отступил. Хладнокровно выбросил окурок и стал смотреть на улицу. Шел мерзкий, со снегом, дождь… В одно мгновение Кирилл решил, как только начнет закрываться дверь, сильным ударом вытолкнуть стриженого из тамбура: электричка трогалась одновременно с закрыванием двери. Его открытая спина и неустойчивое положение сами подсказывали сделать это. А со вторым-то уж можно справиться…

Но этот второй был начеку! Он смотрел в окно, и вытолкни Кирилл стриженого, сразу увидит и поднимет тревогу. Похоже, они все рассчитали, и стриженый умышленно провоцирует действия Кирилла… Он вернулся в вагон, взял чемодан и пошел через тамбур в соседний, причем когда проходил мимо стриженого, случайно толкнул его. Тот посмотрел на Кирилла оловянными глазами и ничего не сказал, посторонился. В соседнем вагоне пришлось сесть с краю – все места у окон были заняты. Несколько остановок преследователи не появлялись, и Кирилл стал успокаиваться, как вдруг заметил впереди себя знакомую толстую шею и воротник свитера. И едва заметил, как узнанный им человек обернулся и тупо глянул на Кирилла, словно удостоверяя свою личность.

Так и ехали до самого города…

Кирилл пробыл на вокзале минут двадцать, затем через кассовый зал вышел на улицу – двое в плащах мерили полупустой тротуар на вокзальной площади. Прогуливались не спеша, руки назад и смотрели будто бы в землю, перед собой. Остановка была отрезана, и оставался один путь – через перрон и вагонное депо, а там можно добраться пешком. Он сдал чемодан в камеру хранения, предварительно переложив деньги в карманы, еще раз проверил, на тротуаре ли преследователи, и налегке, бегом, помчался к вагонному депо. На ходу он оборачивался, но, кроме сцепщиков, никого на путях не увидел. Брюки и плащ были забрызганы, не говоря уж о туфлях, к тому же вдоль стены густо разросся репейник, и в горячке он влетел в эти заросли, хотя рядом оказалась тропинка. Стряхивая грязь и колючки, Кирилл осмотрелся – никого… За депо он пересек частую лесенку железнодорожных путей, перелез через забор и оказался среди деревянных домиков и почти деревенских улочек. Еще раз почистившись, он поднял воротник, надвинул шляпу и под собачий лай направился к современным кварталам, где по улице громыхал транспорт. Он мог бы уже давно быть дома, и сейчас бы Аннушка была рядом, и Алеша, но Кирилл ничуть не жалел потраченного времени и испачканной одежды: лучше перестраховаться, чем привести за собой преследователей к дому. Пусть теперь поищут! На временный учет в военкомате Кирилл не собирался становиться, а значит, ни одна душа не может узнать, куда и к кому он приехал. За чемоданом сегодня же можно послать Алешу или Аристарха Павловича, и все в порядке…

Он закусил губу и остановился: сразу же спросят, почему оставил чемодан в камере хранения. Рассказать, что от Москвы за ним по пятам идут какие-то террористы? Ни в коем случае! Все перепугаются, и появится еще множество вопросов… Кирилл выбежал на проезжую улицу и стал ловить такси. Притормозил какой-то частник на «Жигулях», выслушал, пожевал губами.

– Пятнадцать штук!

– Поехали!

Кирилл сел в машину на заднее сиденье и, пока ехали к вокзалу, смотрел по сторонам – все было чисто. Эти двое в плащах исчезли. По пути к Дендрарию Кирилл стал представлять, как сейчас войдет в дом и как все ошалеют от неожиданности. Эдакая картина «Не ждали»! Он ехал без предупреждения – не хотел, чтобы лишние люди знали о времени приезда. Кирилл уже совсем успокоился, но тут заметил, что водитель-частник как-то уж очень внимательно поглядывает на него через зеркало заднего обзора. А однажды под красным светофором обернулся к нему вполоборота и, пока ждали зеленого, смотрел с каким-то пристальным прищуром. На улице быстро темнело, к тому же поднятый воротник скрывал половину лица, и разглядеть Кирилла было не просто. И все-таки он сидел настороженный, отворачивался в окно. Возле Дендрария машина остановилась, шофер взял деньги и вдруг спросил:

– Ты где, здесь живешь-то?

– В лесу, – бросил Кирилл и вышел из машины. Она же отъехала к автобусной остановке и там прочно стала: то ли решил посмотреть, куда пойдет Кирилл, то ли ждал новых пассажиров. На всякий случай Кирилл двинулся к девятиэтажкам и там постоял за углом, пока пустой «жигуленок» не умчался в город.

Дендрарий оглушил его ором воронья, кроны деревьев с редкими листьями шевелились от множества птиц; они взлетали и садились, сгибая ветви, снова взлетали и садились, будто исполняя замысловатый, необъяснимый ритуал. Сначала Кириллу показалось, что пошел тяжелый дождь со снегом – застучало по шляпе, по плечам, мазнуло по лицу. Он не успел понять, что это, как неожиданно раздался сухой, приглушенный выстрел и десятки тысяч крыльев одновременно ударили воздух. Небо словно взорвалось, и неведомая ударная волна опрокинула его на землю.

– Не хочу! – закричал он, уползая под дерево. – Нет! Не хочу! Ничего не было… Не было! Я ничего не помню…

Его затрясло, и чтобы сладить с собой, он обхватил ствол дерева, с остервенением, до боли в мышцах обнял его, тем самым как бы стискивая непослушное сознание, забормотал тупо и клятвенно:

– Все забыл. Ничего не помню… Ничего не было. Я все забыл. Я не пошел. Я остался в поле. Ведь я же остался в поле, в соломе… Это они пошли, а я остался…

Он уже не слышал вороньего крика. Усилием воли он задавил в себе память и заставил себя думать о том, как хорошо было лежать в куче преющей соломы среди холмистого убранного поля…


Танковая колонна остановилась в трех километрах от Кольцевой дороги. Зарево от ночной Москвы разливалось вполнеба и, словно огромный костер, слепило танкистов; ночь казалась темнее, и все ближние предметы растворялись во мраке либо принимали причудливые очертания. Была команда машины не покидать, и потому, чтобы убить время, Кирилл включил прибор ночного видения. Тепловое и световое излучение от огромного города, зеленовато-мерцающее в приборе, резало глаза. Казалось, впереди пылает гигантский пожар, отблески которого лучами пронизывают небо до самого космоса. Эту феерическую картину завершал шевелящийся волнами зеленый нимб, раскинувшийся от горизонта до горизонта. Он то блистал, вскипая радужными пузырями, то прорезывался черными столбами, напоминавшими дым. Ослепнув от этого зрелища, Кирилл развернул прибор в темноту полей. Тут, как на негативной пленке, четко вырисовывались кучи соломы, деревья, кустарники, можно было различить даже следы от колес на взгорке и мелкую насечку стерни на земле. Среди этой умиротворяющей, скрытой от простого человеческого глаза ночной природы он увидел какие-то округлые предметы, испускающие яркий свет. Будто в темном поле, на маленьком пятачке горят сразу пять костров, пять странных огней, едва касаясь земли, раздуваются слегка вытянутыми вверх шарами и затем обращаются в один тонкий луч, вертикально уходящий в небо. Кирилл повел прибором по лучу – он заканчивался звездой совершенно правильной геометрической формы. Восьмиконечная звезда неподвижно стояла над полем, и луч, и эти огненные шары – все было словно нарисовано на детском рисунке.

Кирилл откинул люк и, высунувшись по пояс над броней, стал смотреть в поле, туда, где ему привиделись огни. Тьма казалась непроницаемой, в глазах плясали зеленые зайчики от прибора, и лишь привыкнув к темноте, он различил на фоне белесого сжатого поля те самые округлые предметы, стоящие неподалеку от дороги и очень напоминавшие пышные кроны молодых берез. Ни под деревьями, ни подле них ничего не было такого, что могло бы давать сильное тепловое излучение: ни костра, ни дыма, ни отраженного света… Он снова глянул в прибор – кроны берез сияли ослепительным светом и рвались в небо, как воздушные шары на нитках.

Кирилл отключил шлемофон и спрыгнул на землю. Несмотря на приказ, офицеры поодиночке давно уже маячили между машин, сидели на броне, мелькали в темноте огоньки сигарет. С обочины дороги березы виделись четче – черные, непроглядные, словно вырезанные из фанеры. Они не могли светиться сами. Обмануть можно было человеческий глаз, способный к впечатлению, но электронный прибор врать не мог. Где-то в кронах был сильнейший источник тепла или света. Влекомый этой загадкой, он сбежал с крутого дорожного откоса и прошел полем метров сто: если дадут приказ двигаться дальше – прежде запустят двигатели, и он успеет вернуться…

Но тут, оказавшись в полной темноте, Кирилл неожиданно понял, что это не березы – слишком правильные очертания шаров. Необъяснимое желание изведать, что же это может быть, заставило его забыть о расстоянии. Он побежал к шарам и вдруг остановился, изумленный.

Прямо среди поля из земли вырастали церковные купола. Он уже видел их контуры, луковообразные завершения с крестами, казалось, протяни руку, и можно коснуться выпуклой, ребристой поверхности. Это было видение, не иначе, потому что одни купола не могли стоять среди поля, между стогов соломы! Зачарованный, он побежал к куполам и вдруг стал замечать, что они уходят под землю, погружаются в нее, словно тонут. Вот уже исчезли световые барабаны, вот уже различимы лишь одни завершения с крестами!

– Боже мой! – охваченный страхом, пробормотал он и замедлил шаг.

Все было реально вокруг – земля, стерня под ботинками, фишка шлемофона на проводе, темное звездное небо, но исчезающие на глазах купола опрокидывали этот осязаемый, видимый мир! Ничего подобного быть не могло, протестующий разум упрямился видению, однако самый «точный инструмент», человеческий глаз, зрел эти тонущие в земле купола и наполнял душу необъяснимым детским страхом.

– Боже мой…

Земля закачалась под ногами. Он ступал как во сне, попадая то в яму, то на кочки. На поверхности оставались уже одни кресты, торчащие из земли, как на кладбище. И он бы не пошел дальше, окончательно устрашенный, если бы не заметил, что с каждым шагом начинается обратное движение. Основания крестов стали удлиняться, вот уже появились шишаки под ними – купола вновь вырастали! Кирилл засмеялся и побежал. И почему-то никак не мог добежать, хотя все казалось рядом: серебристые чешуйчатые бока, шары под крестами на острых пиках и сами кресты…

Завороженный зрелищем, он на полном бегу влетел в кучу соломы. Еще громче засмеялся, переполз ее на четвереньках и снова побежал. Купола уже восстали из земли и потянули за собой белесые столбы световых барабанов, и приходилось уже задирать голову, чтобы смотреть на кресты. Кирилл сорвал шлемофон и ощутил блаженную прохладу ветра, ниспадающего сверху. Предощущение того, что он сейчас увидит среди поля грандиозный белый храм, некий град Китеж, вдруг взметнувшийся перед ним, наполняло Кирилла детским бездумным восторгом. Дыхание клокотало в груди, сжимаемое радостным нетерпением. Он готов был, не останавливаясь, вбежать в этот храм, и никто бы на свете не мог его разубедить, что это призрак, что ни куполов, ни крестов не может быть среди осеннего сжатого поля со следами комбайновых колес…

Но храм неожиданно вырос в полную свою высоту и мгновенно отдалился. Кирилл очутился на вершине холма, церковь же оказалась в полукилометре, на другом холме, белая и не такая огромная, как чудилось.

Он на секунду остановился, чтобы перевести дух и пуститься вниз, с горы, да нечаянно обернулся назад…

А там, на шоссе, стояла танковая колонна, черная на фоне светлеющего предрассветного неба…

Он пожалел, что обернулся. Вмиг пропало ощущение чуда, и реальный мир отяжелил ноги. Он стоял примерно на середине между белеющим храмом и чернеющей танковой колонной на дороге, а впереди пылала бесконечными огнями Москва. Он повернулся к ней спиной и сел в копну соломы. Холодный предутренний ветер остудил вспотевшую голову.

– Не пойду, – вслух сказал он. – Не хочу. Возьму и останусь здесь.

Он натянул шлемофон и лег, но солома оказалась мокрой и холодной. Озноб от нее проникал сквозь комбинезон, леденил спину. Кирилл разрыл кучу, однако, пролитая дождями, она до самой земли оставалась сырой и навозоподобной.

– Все равно не пойду, – проговорил он, сжимаясь в комок. Пистолет на ремне уперся в живот и тем самым как бы напомнил о себе. Кирилл достал его из кобуры – новенький черный «Макаров» удобно лежал в руке.

– Зачем я согласился? Боже мой… – пробормотал Кирилл. – Что я сделал… Ведь я же не хотел! И сейчас не хочу!

Когда он впервые услышал разговоры о предстоящих учениях с боевыми стрельбами в центре Москвы, не поверил, что такое возможно, ибо большие армейские начальники наперебой уверяли – никому не удастся втянуть армию в конфликт, армия останется вне политики, а танки – за железными воротами частей. Мол-де не то время уже, чтобы гонять танковые колонны по московским улицам, хватит и одного позора, от которого еще не отмылись за два года. А разговоры среди офицеров становились более назойливыми, и чаще всего Кирилл слышал совершенно определенное к этому отношение: в Москву больше не пойдем и никто не отважится отдать приказ во второй раз идти к Белому дому. Но вместе с тем случайным отголоском доносился слух, что пойдут только добровольцы – особо избранные офицерские экипажи, уже сформированные, и в число их невозможно попасть, потому что отбор ведут на уровне командира дивизии. И самому распоследнему полковому шалопаю должно быть известно, что может ожидать счастливчика, включенного в состав такого экипажа. За два месяца службы Кирилл не успел еще сблизиться с кем-то из офицеров до такой степени, чтобы говорить обо всем и откровенно. Он приглядывался к людям, приглядывались и к нему. Кто-то ему нравился, кто-то раздражал, к кому-то было полное безразличие. Он слишком долго, почти с рождения, жил среди чужих людей, чтобы сразу распахивать перед ними душу. Он слишком хорошо уже знал казарму и военную службу и потому для себя определил, кто может оказаться добровольцем. В первую очередь те, кто прочно и надолго застрял в старших лейтенантах и капитанах, кому уже обрыдли должности взводных и ротных командиров, кому не светит ни академия, ни штабная работа, а до пенсии еще как до Луны пешком. Эти подпишутся и мать родную расстрелять, чтобы только вырваться из заколдованного круга. В полку их было достаточно, и Кирилл, присматриваясь к ним, представлял, как безысходна и ненавистна им собственная судьба, как невыносимо им каждый день являться на службу, механически из года в год делать одно и то же, говорить одни и те же слова и все глубже закапывать свои надежды.

Упаси Бог от такой доли!

Он никак не рассчитывал, что на него падет жребий, и когда его вызвали к командиру полка, он и в мыслях не держал, что в считанные минуты жизнь его обернется самым неожиданным образом. В кабинете командира полка сидел незнакомый генерал с бледным, нездоровым лицом, который почти слово в слово пересказал все, что говорили среди офицеров. Еще толком не осознав, что от него требуется конкретно, Кирилл в одно мгновение понял, что это предложение – судьба! Что вся его предыдущая жизнь вела именно к этому решительному моменту, к этой узкой, как танковый люк, двери, чтобы, открыв ее, пройти напрямую, нежели чем блуждать по лабиринтам и закоулкам. Это был рок, потому что вместе с его согласием в один миг разрешались все проблемы на много лет вперед. Он получал квартиру в Москве, три тысячи американских долларов, звание через ступень и новую должность. А главное – полную свободу от беспредела всех командиров и начальников, стоящих над «взводным Ванькой». Он слушал какие-то слова о войсковой операции, о мятежниках и бандитах и что-то отвечал на эти слова, но думал о другом. Бесформенная мысль о своем будущем вдруг стала реальной и зримой, будто сосредоточилась на конце иглы. И держа эту иглу в пальцах, нельзя было раздумывать, ибо так просто отряхнуть сверкающую каплю на землю, откуда уже ничем ее не поднять.

Сомнения и вопросы возникли потом, когда он вышел от командира полка и побежал в парк готовить машину. Он смотрел, как солдаты заряжают кассету боевыми снарядами, как начальник арттехвооружения лично проверяет танковое орудие и пулеметы, какой рысью бегают разгоряченные полковники, начальники дивизионных служб, и постепенно приходил в себя. Несмотря на такую концентрацию старших офицеров в парке, его, «Ваньку взводного», никто не гонял, никто не покрикивал, не командовал. Он стоял как бы в стороне, но вся суета творилась ради него, и на нем все замыкалось в конечном счете. Он просто тут, в парке, пока был не нужен, и его никто не замечал. Разве что незнакомый прапорщик лет тридцати подошел к Кириллу и представился, что он – механик-водитель его экипажа.

Он вдруг заметил, что все эти начальники, эти «полканы», которым в нормальной обстановке следовало ходить либо строевым, либо на полусогнутых, делают свое дело как-то истерически-виновато и одновременно с явным облегчением. Им было отпущено лишь снарядить машину, проверить ее готовность к боевым действиям, а все остальное как бы их не касалось. Они уже больше ни за что не отвечали и, кажется, были довольны этим. Они не замечали ни Кирилла, ни прапорщика-водителя только потому, что не хотели замечать, возможно, даже брезговали ими или, хуже того, презирали, однако же, снаряжая боевую машину, ревностно заботились о них, исключали всякое для них неудобство, поломку, задержку. «Полканы» словно забыли о своих званиях и должностях, делая то, что обычно делают солдаты и прапорщики-технари. Они лишь выполняли приказ; все же остальное – взять это оружие в руки и выстрелить – было делом добровольным. И наверное, грязным, потому что «полканам» было легче пачкаться в танковом мазуте…

Он словно отходил от наркоза и начинал ощущать боль; его разрывало пополам – одна нога была еще на берегу, но другая уже в лодке.

И это чувство не оставляло его больше ни на минуту. Спасением было единственное – не думать о том, что грядет, и внушать себе, что это – всего-навсего учения с боевыми стрельбами, каких было множество. И он твердил себе – не думать, не думать! – отвлекаясь на что угодно, пока, балуясь с прибором ночного видения, не увидел светящихся церковных куполов…

Он зяб и корчился на соломе, вбивая себе в голову другую мысль, что никогда и ни за что не уйдет отсюда. И никто его не станет искать, потому что «учения с боевыми стрельбами» – дело добровольное. Запустят двигатели, покричат, подождут и пойдут в Москву, потому что боевая операция расписана по минутам. А он потом встанет и пойдет к храму, за которым видны крыши домов. Можно попроситься к кому-нибудь и в тепле, в тишине лечь в постель, поскольку очень хочется спать…

Он прикрыл глаза и почувствовал, что от мокрой соломы источается едва уловимое тепло. Спрятав пистолет в кобуру, он сунул руки за пазуху и скорчился еще плотнее, сжался, как эмбрион. Через минуту он и в самом деле согрелся. Ему показалось, что он не спал, а лишь полежал немного с закрытыми глазами, и потому, словно наяву, увидел себя в зеркале – не старым еще, но совершенно седым. И будто за его спиной стоит незнакомая женщина в блеклом, невзрачном платье и что-то держит в вытянутых руках. Кирилл обернулся к ней и увидел перед собой простенький алюминиевый образок на шнурке. Женщина потянулась к Кириллу, чтобы надеть образок на шею, однако в тот миг тишину разорвал гулкий, могучий рев, разом охвативший все пространство.

Он подскочил, вспугнутый этим вселенским звуком: реальный мир был прост, жесток и холоден, как куча осенней соломы…


Воронье вновь грузно расселось по деревьям, поклонило ветви к земле. Несмолкаемый крик метался над головой…

Кирилл поднялся на ноги – еще покачивало от слабости, дрожали колени, но в мозгу уже посветлело. Эти воспоминания походили на приступы рвоты, с той лишь разницей, что не желудок резко сокращался в спазме, а память, перенасыщенная событиями. Исторгнув из себя струю мерзости, сознание на какое-то время освобождалось от того, что не могло переварить, сплавить с прежней жизнью и опытом. И как после рвоты, скоро наступало облегчение. Он поднял чемодан, заляпанный белыми известковыми пятнами, на ощупь отыскал бутылку виски. Под пальцами мягко щелкнула сорванная крышка. Он сделал несколько больших глотков и отдышался, ощущая приятное тепло. Дрожь постепенно улеглась, и в посветлевшем сознании медленно вызрела острая тяга к жизни. Словно после долгой болезни он вышел из медицински стерильной, но мрачной палаты и первый раз вдохнул свежего, вольного воздуха. И ощутил его осенний вкус – запах павшей листвы, гулкий предзимний ор воронья, бодрящий ветер. Пусть пока зыбится земля под ногами – он все равно выжил, переборол смерть и теперь имеет полное право на долгую и крепкую жизнь!

А чтобы сохранить ее, эту жизнь, придется сомкнуть себя в кулак, забыть все, что кричал в бреду, забыть, как болел, как был немощным и слабым. Иначе память, как ржавчина, станет ежеминутно грызть сознание и вечный приступ тошноты вывернет душу. Но пока не окреп, пока еще разум томится пережитым, следует быть предельно осторожным. Никто не должен знать, что случилось с ним: одно нечаянно оброненное слово потянет за собой множество вопросов, и с памятью невозможно будет сладить. И если сейчас он явится в дом, как свадебный генерал, – от воспоминаний не уйти, а скрыть ничего не удастся.

Но как хотелось вернуться сильным и независимым! Чтобы встречали с радостью, с изумлением, чтобы был пир во имя встречи, тосты, чтобы им гордились, чтобы завидовали ему! Ведь об этом же думал, это грезилось и манило, а теперь все нужно отдать в жертву. В чемодане лежит мундир с капитанскими погонами и орденом, приготовленный к свадьбе, – удивить хотел… Да его сейчас не то что надеть, но и вынимать из чемодана нельзя! Почему же раньше не подумал об этом?

Всем же все известно! Газеты невозможно взять в руки – снимки крупным планом, телевизор вообще не включай… И если он сейчас явится даже в гражданском – все равно будут вопросы: почему вдруг дали отпуск? На какие деньги купил такие подарки?.. Алексей же сразу все поймет! Ему уже на пороге станет все ясно!

А его афганский друг Седой был там!

Как же в голову-то не пришло еще в Москве?! Вообще не нужно было ехать сюда! Вызвать Аннушку, сослаться на службу, найти причину, но оставаться в Москве, потому что сейчас нельзя даже войти в дом…

Кирилл оттащил чемодан подальше от аллеи, приставил его к дереву и сел. Он пытался сосредоточиться и понять то, что раньше ускользало от его внимания, затушевывалось иными мыслями, более горячими и острыми, как битое стекло. Но ведь думал же, думал о последствиях и потому не хотел встать из прелой кучи соломы. И о будущем думал! И мечтал, как вернется… Так отчего же упустил момент, как его встретят? Чем? Какими словами?

Он вновь ощутил тошноту и, чтобы заглушить ее, глотнул из бутылки, потряс головой.

– Ничего не было… Я остался в соломе… Я не пошел…

Прелые листья напоминали запах соломы. Он нагреб пригоршни и, будто компресс, приложил их к лицу, задышал глубоко. Почему-то вспомнилось ночное купание перед крещением Аннушки. «Русалочки» играли с ним, топили, а он тонул в самом деле, и в голове тогда застучала единственная мысль – «жалко». И скорее всего захлебнулся бы с этой мыслью, если бы сознание не взорвалось и не привело в движение силы, возвратившие ему жизнь.

Все эти заклинания, попытки самовнушения напомнили ему последние кислые толчки сознания – жалко, жалко… Они не могли спасти его ни тогда, ни сейчас. Только взрыв, только резкий всплеск яростного стремления жить давали возможность вынырнуть из темной глубины и вдохнуть воздуха. Нужен хороший, крепкий ветер, чтобы продуть мозги и чтобы избавиться от неуверенности и сомнений.

Он растер лицо листвой и отшвырнул ее, погрозил воронью кулаком:

– Ну что слетелись? Добычи ждете? А вот хрен дождетесь!

Спрятав чемодан под деревом, Кирилл пошел к дому. И снова что-то мягко зашлепало по шляпе и плечам, по асфальту под ногами. Он понял, что это, и побежал, словно под дождем. Одежда была уже испорчена – не оттереть просто так. Он махнул рукой и, приблизившись к дому, обошел его, умыл на озере лицо. Окна Аннушкиной комнаты светились неярко – горела настольная лампа. Кирилл забрался на сливной откос фундамента и осторожно глянул в нижний глазок окна: в щелке между штор виднелась стена. Тогда он перебрался к другому окну, но оно оказалось зашторенным плотно, без единого просвета. Стучать было опасно – чего доброго, напугается, поднимет шум, поэтому Кирилл спустился на землю, прикурил сигарету и загадал: если Аннушка выглянет в окно, пока он курит, то тогда он постучит. Сигареты были американские, истлевали почти мгновенно – Аннушка даже не подходила к окну. Кирилл смутно различал сквозь шторы ее силуэт за письменным столом. В комнате, наверное, было тепло, тихо… Эх, постучать бы! Она бы отворила окно и впустила его, и сегодня – именно сегодня! – свершилось бы то, что он оттягивал столько времени… Но она спросит: почему ты забираешься в окно, почему не хочешь никого видеть, почему твой приезд должен остаться в тайне? Можно сказать – хочу авантюры! Хочу приключений, романтики и еще черт-те чего. А потом что? Снова выбираться через окно, прятаться, скрываться?.. Нет уж, лучше завтра утром перехватить ее по пути в институт, взять и увезти в Москву. Вот это будет похоже на авантюру! А лезть в собственный дом окольным путем, причем к своей собственной невесте, – дурь, не авантюра, никто не поверит.

И все-таки не хотелось уходить от окна. Сигареты сгорали одна за одной – Аннушка не чувствовала, что он близко. Он мысленно звал ее, пытался гипнотизировать, размахивал руками – бесполезно. А в душе тихо назревала обида, к тому же вспомнилось ее последнее письмо, в котором Аннушка рассказала ему об Олеге. В письме ничего такого не было, чтобы возбудило ревность, напротив, он гордился ее верностью – она была согласна жить в общежитиях, только чтобы рядом с ним! Однако сейчас обида потянула за собой сомнение – так ли теперь все, как было? Вот уже час он стоит под окнами, а она хоть бы вздрогнула! Хоть бы на мгновение откинула проклятую штору!

Это ее письмо оказалось роковым. Оно стало самым последним толчком, поднявшим его с соломы в то утро четвертого октября…

Он снова встал на откос фундамента, подышал на стекло, позвал шепотом:

– Аннушка…

В комнате что-то упало. Кирилл насторожился, ожидая, что сейчас она подбежит к окну, и готов был отпрянуть к стене. Однако шторы даже не колыхнулись. И вдруг откуда-то сбоку, из темноты, послышался отчетливый голос:

– Стой! Не шевелись!

Кирилл на мгновение замер, прильнув к стеклу, затем резко отпрыгнул в сторону, вдоль стены, чтобы исчезнуть из круга света, падающего из окна. Мысль заработала трезво и четко.

– Стой, стрелять буду! – зычно рявкнул незнакомый голос.

Кирилл бросился в темноту. Шляпа слетела, и он на бегу хотел поймать ее, но рука хапнула воздух. За спиной грохнул выстрел. Воронье разом взметнулось над лесом и заслонило небо. Кирилл нырнул в молодые посадки и через несколько секунд был у стены института. Прислушался – вроде бы никто не гнался, но возле дома слышались негромкие голоса.

– Ничего себе теплый прием, – пробормотал он, успокаивая дыхание.

Оставаться здесь было нельзя. Кружным путем он вышел на центральную аллею и отыскал спрятанный чемодан. Воронье все еще кружило над Дендрарием, и пока оно не расселось, следовало убегать, чтобы не попасть под новый «дождь». Он успокаивал себя единственной мыслью, что сейчас отыщет гостиницу, снимет отдельный номер, запрется и упадет в постель. Наутро же почистит костюм и плащ, перехватит Аннушку возле Дендрария, и они немедленно уедут в Москву.

Поджидая автобус, он постоял в тени забора, огляделся – ничего подозрительного не было. Шел только девятый час, однако автобусы ходили почти пустые. Он доехал до центра – дальше оказалось не по пути – и пошел пешком к пешеходному мосту, за которым на берегу была гостиница. В темноте он чувствовал себя свободнее, чем днем, и почти не оглядывался. В сотне метров от центральной площади встречались лишь редкие прохожие, и всякая слежка была бы сразу заметна. Он двинулся напрямую, дворами и неожиданно оказался перед домом с мастерской на чердаке. В огромных окнах горел яркий свет.

А что, если Аннушка здесь? Включила дома настольную лампу, создала видимость, что сидит за столом, сама же – сюда… Он отмахнулся от этих мыслей, однако решил зайти, чтобы проверить: бывала ли Аннушка тут после того, как они расстались, или нет? Или действительно верна так, что готова бросить дом, аспирантуру и все свои увлечения ради него?

Он поднялся к железной двери на чердаке и постучал.

– Кто там? – спросил недовольно старик через дверь.

– Вам привет от прекрасной незнакомки! – сказал Кирилл.

Старик открыл, смерил его взглядом и молча побрел вперед.

– Узнали? – спросил на всякий случай Кирилл.

– У тебя очень выразительное лицо, – пробубнил старик, открывая расшатанную дверь мастерской.

Пахнуло масляной краской, скипидаром и неожиданно – прелой соломой. Кирилл пробежал глазами по стенам и на миг остолбенел: на мольберте стоял холст, заслоняющий полмастерской. Картина была почти закончена – Аннушка лежала на куче соломы, заложив руки за голову, и мечтательно смотрела в небо на парящих длиннокрылых птиц. Он не мог ошибиться, он узнал бы линию ее тела из тысячи других…

Полотно заслоняло кровать под антресолью, и Кирилл, оставив чемодан, медленно выступил из-за холста…

Вместо белого покрывала лежала желтая солома; на ней, заложив руки за голову, безмятежно спала незнакомая девушка. Откинутые светлые волосы смешивались с соломой, свисали с кровати. Она не походила на Аннушку, не было того изящества, совершенства фигуры, и не было того целомудрия обнаженного тела: высокая грудь с розовыми крупными сосками, проваленный живот, чуть угловатые бедра и даже ступни ног – все было наполнено притягательной плотской страстью. Хотелось не любоваться ею, а обладать…

Кирилл ощутил толчок внутреннего жара и отвернулся. Старик художник невозмутимо работал – шаркал кистью о полотно, пританцовывал возле мольберта. Нет, эта девушка не походила на Аннушку, но он почему-то рисовал ее тело! На холсте он словно укротил сексуальность спящей до целомудренной чистоты, сгладил, размыл возбуждающие страсть выпуклости тела и при этом возжег иной огонь – энергию красоты.

– Что, нравится? – спросил старик, занятый делом.

– Нравится, – сдержанно признался Кирилл.

Старик бросил кисть, вытер руки скомканной газетой.

– Тебе сейчас все нравятся, – проворчал он. – Возраст такой… Хороший возраст. Это моя Надежда!.. Ну, где же прекрасная незнакомка?

– Не знаю, наверное, дома…

– Как это – не знаешь? – угрюмо спросил старик. – Увез мою незнакомку, разлучил нас… Бросил, что ли? Или потерял?

– Неужели она сюда не приходила больше? – спросил Кирилл.

– Ага, значит, потерял! – чему-то обрадовался старик. – Ничего, в твои годы легко терять и легко находить.

– А почему вы рисуете ее? – Кирилл встал напротив полотна. – Ваша натурщица совсем другая. Здесь же… незнакомка.

– Так получается, – бросил старик и пошел наливать воду в чайник. – По-другому не выходит… Какой нынче век, знаешь?

– Ужасный.

– Правильно, нынешний век – век жестокого романтизма, – определил он. – Или век безжалостного реализма. Я несовременный художник, отсталый, консервативный… Поэтому пишу женскую красоту, а не то, что вижу своими глазами. А истинную красоту ты у меня отнял!.. Ладно, снимай плащ, будем пить чай. Кстати, где ты так уделался?

– Это меня уделали! – усмехнулся Кирилл.

– Погоди! – вдруг насторожился старик. – Повернись к окну! Лицом к окну!

– Зачем?

– Повернись!

Кирилл бросил плащ в угол и повернулся. Старик зашел с одного бока, с другого, швыркнул носом.

– Я тебя вот так и напишу. Время есть?

– Сегодня?

– Вообще спрашиваю. Хотя бы два сеанса часа по три?

– Нет времени, завтра уезжаю, – сказал Кирилл.

– Тогда буду писать сегодня, согласен?

– Сегодня – пожалуйста! Вольный как птица!

– Не бойся, я напишу современный портрет, – успокоил старик. – Умрешь, а люди посмотрят и скажут – это человек ужасного двадцатого века. Садись за стол, только лицом к окну. Делай что хочешь, я тебе не помешаю. Только сначала поужинаем. Я с утра ничего не ел.

– У меня в чемодане случайно оказалась куча продуктов, – признался Кирилл. – Я тоже с утра не ел…

– Чего же молчишь? Доставай!

Кирилл открыл чемодан и стал выметывать колбасу, банки с сосисками, булочки в целлофане, печенье – то самое, что любила Аннушка. Старик это заметил, взял в руки хрустящую пачку, повертел в пальцах, печально покачал головой – помнил…

– А виски? – Кирилл выставил бутылку. – Надо отметить век безжалостного романтизма.

– Я не буду, – отказался старик. – А вот Надя выпьет. Она устала, видишь, как крепко спит.

Кирилл опасался смотреть в сторону постели с соломой: неизвестно, что больше притягивало взгляд – обнаженная спящая девушка или солома…

– Нельзя ли ее прикрыть? – спросил Кирилл.

Старик взглянул на него искоса и будто бы усмехнулся.

– Разбудить, а не прикрыть. – Он потряс Надю за локоть. – Надежда! Вставай, Надежда, не смущай молодого человека.

– Николаич, мы же договорились, – сонно и устало пробормотала Надежда. – Я после ночной… Спать хочу.

– Знаю, милая, – виновато сказал старик. – Да вот пришел молодой человек, посмотри.

Она привстала, выглянула из-за полотна.

– Доброе утро, – склонился Кирилл. – Капитан Ерашов, честь имею!

– Капитан? – переспросила она. – Понятно… А я думаю, почему у него такое лицо?

– Какое – такое? – Кирилл резал колбасу. – Хотите сказать, выразительное?

– Мужественное, – обронила Надежда и потянула с веревки огромную шуршащую цыганскую шаль. – Ты хочешь написать его, Николаич?

– Давно хочу, – признался тот. – Он завтра уезжает…

Она закуталась в шаль, сунула ноги в тапочки и вышла к столу.

– Прошу! – пригласил Кирилл, ощущая прилив жара от ее близости. – Хотите виски?

– С удовольствием. – Надежда села в кресло, посмотрела на бутылку. – Вы что, капитан дальнего плавания?

– Нет, я капитан Российской армии!

– Ах, вы – военный! – засмеялась она. – А я думаю – почему такое лицо?

– Какое? Мужественное?

– Надежда, не шали, – предупредил старик. – Не обижай молодого человека.

– Николаич, разве можно обидеть капитана? – Надежда встряхнула волосы, выдернула соломинку. – Он сам кого хочешь обидит, правда, капитан?

Кирилл подал ей фужер с виски.

– Да, это правда, – признался он. – Однажды я чуть не застрелил вашего художника.

– Вот видишь! – снова засмеялась Надежда. – А ты говоришь… Поэтому у вас, капитан, лицо профессионального убийцы, если говорить с точки зрения безжалостного романтизма. Ну а если обыкновенно, из соображений соцреализма – вы мужественный человек. Ваш тип очень нравится женщинам, правда?.. Давайте выпьем!

– Тогда и я выпью, – вдруг сказал старик. – Молодой человек, ты хотел застрелить меня из-за прекрасной незнакомки?

– Да, – просто ответил Кирилл. – Был момент… Теперь я глубоко раскаиваюсь.

– Прекрасно, капитан! – восхищенно промолвила Надежда. – Вы хотели убить его из-за женщины? Николаич, я тобой горжусь!

– Я показывал тебе холсты, ты должна ее помнить. – Старик выпил. – Теперь ни холстов, ни прекрасной незнакомки…

– Да не кисни ты, Николаич! – подбодрила его Надежда. – И не скромничай. Если тебя еще хотят застрелить молодые мужественные капитаны – все в порядке. И вообще, тебе изменяет такт, господин живописец. В моем присутствии ты восхищаешься другой женщиной.

– Прости, Надя…

– Я тебе все прощаю, – улыбнулась она и погладила его руку. – Капитан, расскажите!

– Что рассказать? – невесело усмехнулся Кирилл. – Как я с кольтом поджидал у дома?

– Конечно! Я очень давно не слышала, чтобы убийство готовили из-за женщины, а не из-за денег или мести. Это очень интересно! Вы очень ревнивый, да?

– Невероятно! – подтвердил он, веселея от ее любопытства и от виски. – А как все ревнивцы, сначала совершаю действие и лишь потом думаю, сожалею, раскаиваюсь…

– Так почему же вы не застрелили Николаича? Не поднялась рука?

– Нет, поднялась, – соврал Кирилл. – Но кольт дал осечку. Патроны старые.

– Капитан, это не патроны! – воскликнула она. – Это рок! Художника хранит судьба. И если хранит – значит, он еще для чего-то нужен на этом свете! Ты слышишь, Николаич?

– Слышу, – буркнул старик, доедая сосиску. – Ну, вы поговорите тут, а я буду работать, ладно?

Он поставил на мольберт небольшую картину – портрет девушки, корявой рукой огладил холст.

– Не записывай! – вдруг вскинулась Надежда. – Хороший же портрет!

– Не нравится мне, – проворчал он. – Не люблю его…

– Это что же, вы станете писать мой портрет на этой девушке? – с любопытством спросил Кирилл.

– Некогда грунтовать холст, – проронил старик. – Так что навечно будешь с ней. Ее звали Лючия, запомни имя. Уж ее ты никогда не потеряешь, не бросишь… А говорят, у художника нет власти!

– Творец и варвар в одном лице, – вздохнула Надежда. – Столько хороших полотен записал!..

– Против Лючии ничего не имею, – стал куражиться Кирилл. – Но против постановки натуры – протестую! Смотреть в окно не хочу!

– Что ты хочешь? – невозмутимо спросил старик.

– Хочу на соломе! Хочу остаться для потомков лежащим в куче соломы!

Старик что-то примерил взглядом, пожал плечами.

– Ложись в солому… Только смотри в окно.

– Компромисс принимается! – Кирилл взворошил примятую солому, забрался на кровать. – Хорошо! Надежда! Несите сюда виски и бокалы. Мы будем праздновать с вами век жестокого реализма. Пир во время чумы!

– Бутылка пустая! – Надежда перевернула ее вверх дном. – Очень жаль, но на то он и век жестокого реализма.

– В чемодане – полный боезапас! Открывайте!

– Молодой человек, прошу тебя не напиваться, пока я не закончу работу, – строго предупредил старик. – Я понимаю, тебе очень тяжело, но нужно проявить выдержку.

– Мне – тяжело? – засмеялся Кирилл. – Да мне так легко никогда не было! Много ли человеку надо? Куча соломы, бутылка вина и красивая женщина.

Он лежал в соломе на животе, подперев голову руками. Надежда устроилась рядом, в позе «лотоса», шуршала цыганской шалью. Ее близость и это шуршание ткани и соломы наполняли жизнь какой-то горячей, почти бессознательной радостью. Все было случайно, сиюминутно, все было насыщено авантюрностью, хмельной гусарской бравадой, и скоро все должно было рассеяться, как хмель, но ни о чем не хотелось думать, повинуясь прекрасному мигу радости и острому желанию жить. И эта эфемерная, призрачная жизнь была во много раз правдивее и чище, ибо пахла природой – краской, соломой, вином и тонким, манящим духом желанной женщины, чем та, страшная, блистающая погонами и звездами, золотом и огнем, воняющая порохом и горелым мясом.

Он тянулся к женщине, подсознательно чувствуя то ее спасительное начало, которое получил когда-то от матери, которым жил и благодаря которому творил старик художник. Он жаждал возрождения души своей, но не ведая, где и с кем она может воскреснуть, отдавался стихии чувств, способных возродить лишь разум и тело. Он вздрагивал от прикосновений ее рук и желал этих прикосновений, однако смущался еще тем, что женщина – чужая ему, случайная и к тому же хмельная. И вместе с тем эта непознанность притягивала его, и все в ней казалось прекрасным, свежим и непорочным. Он предчувствовал, что его полная власть над этой женщиной даст ему уверенность в себе, наполнит торжеством победителя и откроет незнаемые еще, новые ощущения мира и своего существа; и одновременно жалел иное свое, привычное состояние, тосковал уже по нему, словно младенец, отнятый от груди.

Он слушал ее легкие пальчики в волосах, возле уха, на щеке и, сам не смея прикоснуться, терял счет времени, хотя очень трезво ощущал пространство – мастерскую старика. И сам старик в тот час танцевал перед мольбертом, шаркал кистью, приглушенно ругался, выжимая густые краски на палитру. Он не замечал той неуловимой игры-близости, что уже давно продолжалась даже в том, как они чокались бокалами. Одержимый, он видел лишь то, что хотел видеть…

А руки ее становились смелее и откровенней! Превозмогая себя, Кирилл прошептал:

– Уйдем отсюда…

– Почему? – спросила она, роняя волосы на лицо Кирилла.

– Старик…

– Старика нет. Видишь, и света нет… Он давно ушел.

– Где мы? – спросил он и огляделся.

– В соломе… Чувствуешь, как шуршит?

Он чувствовал только жесткий шелк шали и мягкий – волос.

– Боже мой! – вдруг тихо воскликнула она и замерла. – Неужели ты мальчик? Ну, милый капитан?

Кирилл рывком сдернул с себя рубашку, спросил жестко:

– Это что, достоинство или недостаток?

– И правда, мальчик, – ласково и печально проговорила она, роняя с плеч шаль. – Безжалостный романтизм… Отчего же у тебя такое лицо, милый мой мальчик? Не сердись и ничего не бойся. Послушай, какая тишина кругом! А это шуршит солома…

Кирилл склонился к ней и, ощутив ее дыхание, больше ничего уже не слышал, потому что в ушах зазвенело, как от первого выстрела в танковой башне…


Он проснулся на рассвете, заботливо укрытый цыганской шалью. Надежда спала рядом, раскинув волосы по соломе. Он ничего не заспал, не забыл, не утратил; он помнил все отчетливо и мог повторить все слова, произнесенные как в бреду. Единственное, что совершенно вылетело из головы – было имя, поскольку он называл ее Аннушкой. И она даже не поправляла его, отзывалась на чужое…

Он не чувствовал ни раскаяния, ни сожаления о том, что случилось. Думал как-то холодно и спокойно, с плотно сжатыми зубами и не ужасался даже тому, что о его шальной ночи в мастерской может узнать Аннушка. Отчего-то была уверенность в своей безгрешности и полной тайне происшедшего. Он засыпал с каким-то незнакомым отвращением к этой женщине и в полусне говорил ей об этом. Но Надежда принимала и понимала все, шептала в ответ, что так и должно быть, что миг отвращения короток и что он проснется с новым страстным желанием.

И она оказалась права…

Но Кирилл осторожно встал и, одевшись, подошел к мольберту. В полумраке мастерской он не узнал себя: с темного холста смотрел человек с тяжелым лицом и с таким выражением, будто спрашивал всякого смотрящего – что вам еще надо от меня? Подите все прочь…

И не было ни одной соломинки, зато откуда-то из мрака падали зеленоватые, неживые отблески и лежала на лице крестообразная, неясная тень, возможно, бросаемая невидимым оконным переплетом.

Он вернулся к постели, тихо присел на край. Лицо Надежды во сне было безмятежным, и приоткрытые влажные губы словно подчеркивали ее доступность и простоту отношений. Можно склониться, поцеловать ее и мгновенно разбудить бурю страсти и чувств. Она тоже вряд ли помнила его имя, потому что называла капитаном. Но если раньше даже намек, даже догадка о тайном пороке Аннушки вызывала в нем волну гнева, ревности и обиды, то сейчас эта доступность не казалась ему пороком. С нею было проще, и оттого он испытывал свободу, а не мучительные переживания; с нею можно было ни о чем не думать, а говорить лишь те слова, что вырываются в полубезумном бреду.

Кирилл коснулся ее щеки, тронул пальцами губы:

– Мне пора уходить.

Надежда подняла голову, вяло встряхнула волосы:

– Который час?

– Почти семь…

Она вскочила, как пружина, однако без суеты стала одеваться.

– Мне тоже пора… К восьми на работу, и надо забежать домой.

– Где ты работаешь? – спросил он.

– Где? – усмехнулась она. – Барменом в гостинице… Тебе зачем? Хочешь еще встретиться?

– Я уезжаю сегодня…

– Ну, счастливого пути! – засмеялась она. – Привет прекрасной незнакомке. Хотя какая она незнакомка… Ее зовут Аннушка.

– Я тебя никогда не забуду, – сказал он банальную фразу и замолчал от этого.

– Это я знаю! – уверенно заявила Надежда.

– Откуда ты знаешь? Я тебя обманул!

– Нет! – Она погрозила пальцем. – Всю жизнь помнить меня будешь. И умирая, вспомнишь!

– Почему?

– Потому что я – первая! – Она взяла его голову, заглянула в глаза. – Я могу забыть тебя, если ты скоро исчезнешь. Но ты – никогда. Знаешь, как приятно думать об этом в век бессердечного романтизма! Я помогла тебе познать мир. Запомни: мужчина не имеет связи с космосом и познает его только через женщину. Что желает женщина – то желает Бог. Так-то, капитан!

Она рассмеялась, ловко собрала волосы в пучок, подхватила сумочку. На минуту остановилась перед портретом.

– Смотрел?

– Да…

– Николаич тебя пожалел, – решила Надежда. – Хотя нет, он просто никак не может освоить современного стиля. Но последняя кража пошла ему на пользу, освоит.

Автоматические замки на дверях лязгнули точно так же, как в прошлый раз, когда Кирилл уходил отсюда со свитком вырезанных холстов. Лестница покружила их и выставила на улицу.

– Салют, капитан! – Она махнула рукой и застучала каблучками по пустынной, гулкой дороге.

– Пока, – бросил он, глядя вслед.

Если он этой ночью и познал благодаря ей космос, то воспринял от него один только холод.

…Спустя полчаса он стоял неподалеку от входа в Дендрарий, укрывшись за углом автобусной диспетчерской. И чтобы не терять время, отчищал с плаща въедливый вороний помет. После чистки плащ походил на пятнистый морской камуфляж.

Аннушка вышла из Дендрария около девяти. Что-то скорбное было в ее облике – черное осеннее пальто, черная шляпка с вуалью, неторопливый и независимый шаг. Он выступил из-за угла, прошел за ней несколько метров.

– Девушка, у вас есть паспорт?

Аннушка остановилась, не оборачиваясь, проронила:

– Кирилл…

– Спокойно, – предупредил он. – Мы не должны обращать на себя внимания. Подождем автобуса.

– Почему ты убежал вчера? Это же ты был под моими окнами.

– А ты почувствовала это?

– Нет… Отец принес шляпу. Я догадалась.

– Кто еще догадался? – спросил он, озираясь по сторонам. – Алеша?

– Алеши нет дома. Почему ты не вошел? – Она смотрела сквозь вуаль пытливо и настороженно.

– На это есть причины, – уклонился он. – Объясню потом. Сейчас мы едем на вокзал, садимся в электричку и уезжаем.

– Новая авантюра?

– Безжалостный романтизм.

– Что случилось с тобой, Кирилл? Ты совсем чужой. – Аннушка незаметно коснулась его руки. – Руки холодные, глаза… И почему все время озираешься? Ты что-то украл?

– Тебя…

Она тронула небритую щеку Кирилла, осмотрела одежду и вдруг спокойно сказала:

– Я все поняла, Кирилл, прости.

– Что ты поняла? – усмехнулся он.

– Ты был в Белом доме. И вынужден скрываться.

– Молчи, ни слова больше. – Кирилл подсадил ее в автобус, втиснулся сам, влекомый народом. В тесноте их прижало друг к другу. Ее лоб под вуалью был возле самых губ.

– Ты вчера пил? – шепотом спросила она.

– Вчера и позавчера, – в ухо сказал он. – Почти алкоголик…

– А не опасно сейчас ехать в Москву?

– Нет… Там легче скрыться.

На вокзале, поджидая электричку, они стояли друг перед другом, чтобы видеть, что творится вокруг. Слежки не было, по крайней мере те двое в плащах не появлялись. В электричке Аннушка вдруг спросила:

– Ты Алешу там не видел?

– Нет, – сразу ответил Кирилл, соображая, где это – там. – Не видел…

– Странно, – проговорила она задумчиво. – Он поехал в Беларусь за оборудованием и пропал. Дома все так волнуются… Я пока молчу, но, кажется, он тоже был там.

– Где – там? – спросил Кирилл.

– Где и ты…

– Не видел. Там было очень много народу.

Они сидели друг против друга, чтобы наблюдать за пассажирами в вагоне. Аннушка вдруг схватила его руку, сжала.

– Милиционер вошел. Кого-то высматривает.

– Пусть, – проронил он. – Не обращай внимания.

Поигрывая дубинкой, милиционер прошествовал по вагону, плечом раздвинул двери тамбура. Аннушка перевела дух.

– Страшно, – призналась она. – Становится страшно жить. Ты чувствуешь, как утрачивается земное притяжение?.. Неужели и впрямь спутником Земли стала невидимая Черная планета? Откуда же такая бессмысленность, жестокость? Если мир снова опустится в состояние хаоса – оживут динозавры. Нет! Они оживают, на сей раз в человеке…

– О чем ты говоришь? – со страхом спросил Кирилл. – Какие динозавры?

– Те самые, ископаемые, с жидкими мозгами…

– Что за бред?

– Земное притяжение их заставило пресмыкаться, – продолжала она. – Целую эру они ползали и вот теперь поднимают свои маленькие головки, освобождают от земли и праха свои мерзкие туловища. Хаос для них – благодать, и они всюду будут сеять его. Сначала сделают безвинной игрой, и когда наше сознание привыкнет – семена прорастут в нем…

– Аннушка! – Он схватил ее руки. – О чем ты? Замолчи!.. Мы выживем! И будем долго жить. Ничего не случилось! Ничего же не было! Я остался в соломе! Там была большая куча соломы!..

– Какой соломы? – не поняла она.

– Потом! Потом, в Москве! – заторопился Кирилл. – Я тебе открою тайну. Все-все тебе расскажу! Ты только не волнуйся. Не Черная планета всходит, а наша звезда!


предыдущая глава | Возвращение Каина | cледующая глава