home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

Дождь. Весь мир — сплошной дождь. Вода льет с неба, вода хлюпает под ногами, вода на тебе, вода в тебе. Некий гениальный мыслитель сделал научное открытие, что тело человека больше чем на три четверти состоит из воды. Правда, для этого ему потребовалось иссушить в пыль дюжину подопытных, но это уже мелочи: наука, как известно, требует жертв. Так что, побыв несколько дней под ливнем, начинаешь относиться к вездесущей воде по-философски и чувствуешь себя рыбой. Или выдрой. Или выдрой, ловящей рыбу. Кому как нравится. Мне не нравится никак, но меня никто и не спрашивает.

Что-то я отвлекся от дела — погода способствует. А дело обстоит так: уже четвертый день мы ползем на восток, вдоль тракта между городами Эштра и Травинкалис. Я не обмолвился, сказав «вдоль тракта», потому что сама дорога напоминает траншею, доверху заполненную водой, которая уже не успевает просачиваться в землю. Еще во времена войны дорога на Эштру была разбита вдрызг, и с той поры в нее вряд ли добавили хотя бы один камень.

После нашей первой большой победы я предоставил своей потрепанной команде три дня заслуженного отпуска. За это время Таниус и Штырь с помощью целой рати городских лекарей, знахарей и целителей вполне излечились от мелких ран и ушибов, полученных во время битвы за Эштру. Три дня мы просто отдыхали, напрочь забыв обо всех следственных перипетиях, едва не стоивших нам жизни. Три дня я жил размеренной, спокойной жизнью, состоящей из плотных завтраков, неспешных прогулок по зеленым весенним бульварам и послеобеденного потягивания бесплатного пивка на террасе таверны. Идиллия, что и говорить…

Но, как известно, долго отдыхать — вредно для здоровья. Следствие зовет нас в дорогу, и вот уже мы вновь отмеряем версты отпечатками конских подков. Мы идем за Лусани — маленькой девочкой с большими ножницами. Что нас ждет на этом пути — тайна сия велика есть. Пока до конца не дойдешь — не узнаешь. Пока что мы направляемся на восток, в столицу Травинаты — город-крепость Травинкалис. Один из спутников Лусани — священник из эштринского Прихода по имени Эвель — оказался оттуда родом. Там же находится Верховный Приход — резиденция патриархов Единого Храма, самый большой и богатый собор на Юге.

Мои рассуждения просты и логичны — поп, узрев чудо наяву, решил представить девочку своим духовным руководителям. Что ж, святоши готовы увидеть чудесное воплощение Света — Мессию. Они все как один молятся на его появление, а на худой конец, они сделают сами из подручного материала. В любом случае иных версий по развитию следствия у меня нет.

Мессия… Эта легенда — краеугольный камень Храма. Согласно ей, имперцы пришли на Южную Землю не просто так, но чтобы встретить Мессию Света — будущего спасителя поглощенного Тьмой мира. Имперская столица со звучным именем Звездное Сияние была построена на том месте, где Мессия должен был появиться на свет. Увы, легенда так и осталась легендой — Звездное Сияние погибло, Мессии как нет, так и нет, а злой рок уже подвесил огнистый сюрприз над нашими головами.

Ну а если он вдруг все же появится, причем так, как и было предсказано, — в облике, неотличимом от человечьего, то дальше дело за церковниками. У Храма имелись явные и тайные способы «опознания» истинного светоносного спасителя. Так, например, насчет его Образа существует четкое убеждение — Мессия женского пола и неопределенного возраста.

Может быть, не меня одного посещали видения в рассветный час? Я ведь тоже сразу понял, что это никак не он, а именно Она. Да и возраст неопределенный… В том смысле, что я его определить не смог. Отсюда вывод: я — точно не Мессия и спасать мир от Тьмы мне не придется. Невеликое утешение, но кто ж меня еще утешит, кроме меня самого.

Кстати, руины бывшей имперской столицы должны вот-вот показаться по правую руку — там, у подножия холмов, полноводная Верана, покинув лесные чащобы, делала крутой поворот, упираясь в гряду водораздела — границу Зеленодолья. Судьба Звездного Сияния прекрасна и трагична. Десятки лет столица Империи процветала — все самое лучшее строилось, творилось и сочинялось здесь. Здесь жили лучшие поэты и скульпторы, ученые и философы, здесь культура достигла расцвета, здесь струя созидательной мысли била неиссякаемым фонтаном. Здесь собиралось все самое великое и самое прекрасное на планете, чтобы ниспосланный Небесами Мессия, увидев воочию всю эту красоту, понял: этот мир заслуживает спасения.

Но этот мир рухнул в один день. В день двухсотлетия Империи в Сияние ворвались данийские варвары. Они уже выиграли войну, но были одержимы злобой, ненавистью и местью. Столица была залита кровью поэтов и скульпторов, ученых и философов. Что горело — было сожжено, что не горело — раскатано по камешку. Руины были засажены колючим кустарником, чтобы со временем город навсегда исчез с лица земли. А чтобы он стерся из памяти людской, его название запрещалось произносить под страхом каторжных работ.

Теперь, спустя четырнадцать лет, разросшиеся кусты стояли непроходимой стеной вдоль тракта. Насквозь промокшее Зеленодолье осталось позади, и погода наконец-то смилостивилась над нами. Опостылевший дождь прекратился, тут же ожил ветер и погнал прочь низкие тучи, шелестя молодой листвой в терновнике и играя свою монотонную незамысловатую музыку на колючих ветвях.

Проехав чуть дальше в поисках удобного местечка для привала, мы выяснили, что играл отнюдь не ветер. В глубине кустарника кто-то старательно настраивал гитару, оттуда же пахло дымом и чем-то вкусно-съестным.

Вообще-то во времена лихолетья внезапные встречи на большой дороге иногда имеют печальный исход. Может, там, в зарослях, притаилась целая шайка, приманивающая путников-простачков к костерку да к котелку. А потом — оп-паньки! — и ножички к горлу. Ну-ка, ну-ка, что там у вас в котомках лежит? Было ваше — стало наше! Вы чем-то недовольны? Ах, с вас сняли новые сапожки! Ай-ай-ай, нельзя же человечку босым по травке гулять — простудится еще! Вот вам онучи — они, конечно, вида ужасного, зато их прочность проверена годами. Есть еще недовольства? Нет? Вот видите, все в ажуре, расстаемся друзьями. Улыбайтесь и радуйтесь жизни — поверьте, она стоит много больше, чем вы сегодня заплатили за нее…

Держа руки на рукоятях клинков, мы въехали в заросли через малозаметный узкий проход. Через полсотни шагов кусты расступились, открывая небольшую полянку. Нет, это не засада, тут что-то другое. В терновнике раскинулся маленький лагерь: две одноместные палатки, костерок с бурлящим котелком и сушащимися носками, а рядом — каменная плита, на которой громоздились заполненные водой грязные плошки. С виду — ничего необычного, если бы обыкновенный походный пейзаж не разнообразили два раскладных стульчика. Не иначе, проснувшиеся от зимней спячки горожане решили выбраться на природу — подальше от городской суеты и женской чистоплотности. На одном из стульчиков сидел мужчина средних лет, в пестрой одежде всех цветов радуги, с павлиньими и фазаньими перьями на шляпе, с камертоном на шее и гитарой в руках — последняя являла собой изящный инструмент с костяными накладками, фривольными инкрустациями и росписью в стиле «праздник в сумасшедшем доме».

Как правило, бродячие труверы разукрашивают еще и свои жизнерадостные мордочки — под боевой выход дикаря из джунглей. Столкнешься с таким пугалом ночью в переулке и на всю жизнь заикой станешь. Молодой музыкант, видимо, еще не пропитался до конца головокружительным артистическим духом, и лицо его пребывало в нормальном виде: высокий лоб, широкие скулы, гладко выбритый узкий подбородок, длинные, вьющиеся каштановые волосы, забранные в хвост. Крупные серые глаза с капелькой грусти внимательно изучают нас, но в них не мелькает настороженность. Определенно, нас здесь ждали.

— Мир вам, люди добры, пожалуйте к трапезе. Рыбка свежая, самолично удил поутру, — сказал, а точнее, пропел гитарист.

— Ваша щедрость не знает границ, — подпел я ему в тон. — Но, сдается, мы не только вас объедим, но и сами голодными останемся.

— Не останетесь, господа горцы. Ухи на всех хватит, не впервой гостей с утра принимать, — возразил «повар», моментально перейдя с зеленодольского на фаценский. — Пока же ваши рты жуют, а желудки — переваривают, я заполню тишину песней собственного сочинения.

Я предполагал, что артист сейчас начнет исполнять скабрезные куплеты, до которых его собратья весьма охочи, но он сыграл несколько нот для пробы, прочистил горло и запел. Такого страстного пения я никогда в жизни не слышал, — казалось, бард вкладывал душу в каждую строчку, вновь и вновь переживая события, словно он сам был их непосредственным свидетелем и участником:

На севере есть долина одна,

Что в платье из маков одета,

В народе Багряной зовется она

За камни кровавого цвета. 

Ночною порой, в тот час роковой,

Когда мир беда занесла,

Мы встали стеной под скалой

Грозовой Последней преградой для зла. 

А нам нельзя отступать — ведь Родина тонет во мгле,

И в наших руках сейчас спасенье людского рода,

Нам нельзя отступать — ведь мы на своей земле,

Это — святая борьба, и мы защищаем свободу. 

Из мрака выходят колонны врага,

И нет им конца и границ,

А черные стяги текут, как река,

Над ордами злобных убийц.

Их маги творят гремящий разряд —

Сжигающий Огненный Вал,

И молимся мы, чтоб волшебный отряд

Огонь голубой к нам призвал. 

Ведь свет голубого огня — признанье небесной любви,

Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,

Свет голубого огня, мгновение останови,

И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет паше счастье. 

Долина трясется от грома копыт —

Идет королева равнин,

Тяжелой бронею для боя отлит

Стальной сокрушительный клин.

Ножи против лат — неравный расклад,

Ударом наш центр сметен,

Долину окрасил багровый закат

И море кровавых знамен. 

Но нам нельзя отступать — ведь Родина тонет во мгле,

И в наших руках сейчас спасенье людского рода,

Нам нельзя отступать — ведь мы на своей земле,

Это — святая борьба, и мы отстоим свободу.

Блистая в ночи, взлетают мечи

В натруженных вражьих руках,

И песня войны триумфально звучит

В губительном свисте клинка.

Наверное, нам не дожить до утра,

Всем место найдется в земле,

Но все же мы верим в победу добра

И в тех, кто стоит на скале. 

Их свет голубого огня — признанье небесной любви,

Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,

Свет голубого огня, мгновение останови,

И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье. 

А сверху, во мгле, на черной скале

Стояли цепочки людей,

Они — не герои, их мало совсем,

Но каждый из них — чародей.

Еще накануне начертаны руны,

Что лунным сияньем горят,

Их пальцы ласкают эфирные струны,

А губы заклятья твердят. 

И магам нельзя отступать — долина исчезла во мгле,

Заклятия свяжут стихи, а силой одарит природа,

Все, нельзя отступать, ведь чары уже на скале,

Так внемли словам, дух стихий! И имя твое — свобода! 

Замедлило время стремительный ход

И тучами дол занесло,

Вспороло гремящий ночной небосвод

Последнее их волшебство.

Взметнулась гроза, темнеет в глазах,

Объята огнем голова,

Но разум превыше, чем низменный страх,

И ввысь устремились слова: 

О свет голубого огня, даруй нам небесной любви,

Сиянье бессмертной души и миг откровенной страсти,

Свет голубого огня, мгновение останови,

И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье. 

Но вот миг слиянья с грозою настал,

И молнии рвутся к земле,

Палящим дыханьем целуя уста

И плавя гранит на скале.

Их звездный накал — как вечный финал,

Как страстный экстаз без конца,

И сеть голубая взметнулась со скал,

Огнем отражаясь в сердцах. 

А людям нельзя уступать, и бьются сердца-зеркала,

В сплошной круговерти огней нет больше путей для отхода,

Все, поздно уже отступать… пожаром взорвалась скала,

И все, кто стоял на ней, в тот миг обрели свободу. 

Яростный шквал льется со скал —

Разгар электронной пурги,

Слепящие стрелы пронзают металл,

Сметая стальные полки.

А те, кто в ночи любовь получил,

Не вынесли жар поцелуев,

Их хрупкие жизни, как пламя свечи,

Порывом стихия смахнула. 

Они получили сполна всю прелесть небесной любви,

Для ставшей бессмертной души в огне откровенной страсти,

И лопнула жизни струна, мгновение остановив

И путь земной завершив чудесной мелодией счастья. 

Небо разлилось ручьями капели —

Печальной победной слезой,

Мы выжили в сече и мы уцелели

Под той смертоносной грозой.

Дымится скала — опускают тела

В звенящую тьму-тишину,

И стынет улыбка на мертвых губах —

Они победили войну.

Ведь ей нельзя уступать, война — это смерти каприз,

Цена же у смерти одна — забвенье могильного свода,

Войне нельзя уступать — она не приемлет жизнь,

Но есть и у жизни цена, и эта цена — свобода. 

Долина Багряная стала багряной

От пролитой крови людской,

Но маки ковром затянули поляны,

Храня погребальный покой.

Там маковый цвет встречает рассвет,

Там к солнцу стремится трава,

Пройдут сотни лет, затянется след,

Но в вечность вольются слова: 

Твой свет голубого огня — признанье небесной любви,

Сиянье бессмертной души и зов откровенной страсти,

Свет голубого огня, мгновение останови,

И путь во тьме укажи в тот мир, где нас ждет наше счастье.

Уже стихли последние аккорды звенящих струн, а я все сидел, забыв про рыбу (компанейская парочка была настроена более прозаично и, слушая вполуха, молотила ложками с бешеной скоростью). Подобной трактовки битвы на Багряной мне еще слышать не доводилось. Это была песня другой стороны, враждебная идеология, но настолько прекрасная, что хотелось верить всему услышанному,

— В имперских книгах те события описывались совсем иначе, — сказал я, внимательно вглядываясь в глубины серых глаз. — Все то, что в песне, — действительно правда?

— Почти… Не все герои скалы погибли — после битвы в долину опустили шестьдесят пять мертвых тел и семь обугленных, сожженных чуть ли не до костей, но упорно цеплявшихся за жизненную нить. Чудо, что из небесного отряда вообще кто-то выжил под ударами молний, ведь они были весьма далеки от высокой магии — уличные воришки, деревенские знахари, цирковые фокусники, ну и им подобные. Благословенные Небеса даровали тем, кто уцелел, невероятные способности. Но, обретя силу и вечность, каждый что-то потерял: Кико стал паралитиком, наездником инвалидной коляски, Аракхас лишился всех чувств — обоняния, осязания, вкуса и ощущения, кроме зрения — его потеряла Беллиана. Ардон, бывший четырнадцатилетним мальчиком, за одну ночь превратился в древнего старца. Калинта получила постоянную боль, а Лорриниан — чувство вины и сострадания за весь род людской. Среди героев скалы только Эргрот был настоящим мастером — он вступил в дуэль с Грандмагом Империи и победил. Благодаря своей защите, отражавшей удары молний, он пострадал меньше всех и, как считают, в обмен на силу не лишился ничего.

— Так это и была Тайная Седмица?

— Да, их называли и так. Они возглавили антиимперское сопротивление и сплотили Данийскую Коалицию, они бросили вызов чародеям Империи и взяли над ними верх. Если бы не эти семеро — никогда бы Коалиции не одолеть Империю. Каждый из них досконально изучил одну из семи сфер стихийной магии и внес свой вклад в общую победу: Кико Каменный — магические посохи, Аракхас Эфирный — волшебные книги, Беллиана Огненная — закаленные доспехи, Эргрот Стальной — сокрушительное оружие, Калинта Природная — живые плащи, Ардон Водный — шары-палантиры.

Лорриниан Ледяной… как он вдохновлял остальных! После войны победители поделили Южную Землю между собой, став архимагами целых стран: Кико — в Рантии, Аракхас — в Фа-цении, Беллиана — в Чессинии, Эргрот — в Данидане, Калинта — в Зеленодолье, Ардон — в Аржасе, Лорриниан — в Травинате. А потом… Для них не было потом.

Еще один миф времен войны оказался правдой. Теперь я понимаю отцов-командиров, которые во всех своих неудачах винили колдовскую Тайную Седмицу, ставшую притчей во языцех. По большому счету они были правы, хотя для нас, рядовых бойцов Империи, высокая магия была лишь избитой темой для анекдотов. В такой же мере, как и еще одна известная нам особа.

— Аракхас, архимаг Фацении, — что-то уж очень знакомо звучит. У нас его называли по-другому. Я и не знал, что главный колдун Эйса был такой знаменитостью.

— Был? Значит, слухи о его развоплощении оказались правдой… Жаль беднягу, надежный был товарищ, хотя и странный, даже по магическим меркам. Еще бы, в эфире можно такого насмотреться, что крышу напрочь снесет.

— Минуточку! Что означает — «развоплощение»? Он что, не умер?! Но я же собственными глазами видел его окоченевший труп с дырой в голове!

— Фу, какая неприятная картина, даже в дрожь бросает. Конечно, он умер — в физическом смысле этого слова. Но его освобожденный дух, при таких-то недюжинных способностях к эфирному анализу, мог вселиться во что угодно, находящееся поблизости, — скажем, в животное, в камень, в оружие, да хотя бы даже и в свежеиспеченный пирог на кухне.

Я бы поостерегся есть тот пирог. Но в любом случае, пребывая в таком виде, Аргхаш нам уже ничем не поможет, придется до всего дознаваться самому.

— И кто же мог его развоплотить? — задумался Лорриниан вслух, предвосхищая мой следующий вопрос.

— Даже и не знаю. Ведь Аракхас был одним из самых сильных магических операторов нашего мира, а в битве на Багряной он в одиночку сдерживал натиск всех имперских чародеев, пытавшихся отрезать нас от энергии астрала.

— Я догадываюсь насчет принадлежности руки, поразившей колдуна, но пока я сам не допрошу это бесплотную сущность — обстоятельства гибели Аргхаша так и останутся загадкой. Но если вы имели честь лично знать фаценского аргимага, то, может быть, расскажете о нем что-нибудь? Например, фраза «Хашш, аргхоррхе ашун хе сипон» вам ни о чем не говорит?

— Как это ни удивительно, но, зная Аракхаса почти сто лет, я почти ничего о нем не знаю, — он всегда был скрытным и молчаливым, а из Тайной Седмицы он общался только с Ардоном — своим приемным сыном. Мне известно об Аракхасе только то, что родом он аж из самой Империи, из какого-то дикого северного племени — не то росиков, не то мосиков, но оттуда он сбежал еще в детстве и попал на последний имперский корабль, уходивший через океан к Южной Земле. Зачем он совершил столь безрассудный поступок? — того он и сам не знал. Оказавшись в совершенно чужом мире, Аракхас прибился к бродячему цирку, где постепенно выучил местные языки и стал развлекать публику ясновидением — большой умелец был по этой части. Когда собиралась армия для битвы на Багряной, он пришел одним из первых. Вот, пожалуй, и все. А что касается ваших загадочных слов, то это — родной язык Аракхаса, и вряд ли на Южной Земле найдется тот, кто подскажет вам их смысл.

— Знать, на север мне дорога, — пробормотал я, вспомнив пророчество «смотрителя судьбы» из Эштры.

Может, так оно и случится, не знаю. А что касается таинственной личности покойного Аргхаша, то у меня сам собой появился логичный вопрос. Битва в Багряной долине случилась столетие назад, а наш главный и общенародный чернокнижник, активный участник этого исторического действа, даже в замороженном виде выглядел от силы лет на сорок. Что-то тут не вяжется…

— Вы вскользь упомянули, что под ударами молний маги Тайной Седмицы обрели вечность. Это значит — бессмертие и вечную молодость?

— В миг слияния с вечностью их собственное время остановилось, поэтому все семеро сохранили тот возраст, что был у них перед битвой. Вы же не скажете, что мне пошел тридцатый десяток?

— Так вы?..

— Ах да, забыл представиться: Дар Лорриниан, архимаг Травинаты… бывший. Теперь — просто Лорриниан.

— Ну и дела, первый раз в жизни вижу бессмертного человека. Так каково это — править миром и жить вечно?

— Скучно и одиноко — смысл существования потерялся.

Однако ж и умирать тоже не хочется. Не знаю, как у других, но мне порядком надоело. Поэтому и бросил все.

— А остальные? Что сталось с Седмицей, когда кончилась война?

— Разбежались… Империя зла была уничтожена, все то, о чем мы мечтали десятилетиями, к чему постоянно стремились, — свершилось. Враг был побежден, другого не сыскалось, а Тайная Седмица не могла существовать без общей цели. Первым ушел Ардон: мальчик-старик всегда стремился к неведомому, к неизвестному, обожал все таинственное и загадочное и все время порывался уйти на закат, вслед за имперскими галерами. Насмерть разругавшись с Аракхасом, он отплыл в безбрежный океан на собственном паруснике. Путешествие предполагалось на несколько лет, а оказалось — навсегда. Следующей весной обломки его корабля нашли на фаценском побережье. Аракхас поначалу не подавал виду, но вскоре замкнулся, отдалился от нас, уйдя с головой в придворные интриги Эйса. Последний раз мы собрались вместе для разгадки тайн замка Лусар и упавшего с неба камня в его окрестностях…

— Постойте, так это вашу компанию называли Небесными магами?

— Почему же называли? Все те, кто выстоял на Грозовой под небесным огнем, имеют полное право именоваться так. Правда, на сей счет существует и другое расхожее мнение: Небеса не могли полюбить сразу семерых, и настоящим Небесным магом стал только один — тот, кто останется последним в игре, имя которой — жизнь.

— Какая-то небесная рулетка, право слово. И как же сложилась судьба ее участников?

— Тот поход в Лусар стал лебединой песней для Небесных. Экспедицию организовал последний лидер Седмицы — Кико Каменный. Наш инвалид-идеалист всю жизнь стремился найти способ улучшить этот мир, и своей безграничной верой в светлое будущее он сумел объединить нас. Кико купил и снарядил караван, Беллиана предоставила лучших взломщиков, Эргрот — колдунов, Калинта — карты и проводников, а я… я тоже активно поучаствовал. Кико считал, что Лусар — это место, где истина ближе всего, где сходятся миры и сбываются мечты и где можно найти выход туда, где, как в песне, тебя ждет твое счастье. Увы, свое счастье он так и не нашел и не смог вернуться из сводящего с ума подземелья Лусара — звезда нашего друга затерялась во времени и пространстве и погасла навсегда. Его гибель стала крахом и наших надежд. Эргрот и Беллиана обвинили в случившемся несчастье друг друга и разругались насмерть. После того похода минуло уже десять лет, а они до сих пор на ножах — выясняют, кто из них теперь главнее и кому надлежит стать последним и истинным Небесным. Калинта, моя радость, не выдержала жестоких терзаний и, потеряв последнюю надежду на избавление от непрестанной боли, покончила с собой. Этого страдания я не смог вынести. Здесь, на могиле любимой, я отрекся от дарованной мне силы, сломал жезл, разбил шар, сжег волшебную книгу. И стал таким же, как сто лет назад, бродячим музыкантом. Я знаю, на самом деле сила никуда не ушла. Она всегда где-то рядом, всегда наготове, но вместе с ней — страдание. Стоит лишь прикоснуться к магии, как в голове грянет стон всех страждущих, кого я видел за всю свою жизнь. А во главе колонны плача — она, моя любимая. Вы никогда не поймете, что после десятилетий варки в магическом котле так прекрасно чувствовать себя обыкновенным смертным человеком, видеть мир в простых вещах, не думать о твоей ответственности за судьбы мирские, жить сегодняшним днем и радовать людей своими песнями.

— А кто занял ваши места? Я в прошлом месяце встречался с архимагессой Калинтой, живой и здравствующей.

— Думаете, на такую должность желающих не найдется? Выстроятся в очередь аж до городских ворот! Вот и нашлись несколько способных авантюристов из наших же учеников — так называемое новое поколение. Они и имена наши присвоили, и даже одеваться так же стали…

— А что же вы? Неужели вы ничего не предприняли, когда у вас украли ваше имя?

— Совершенно ничего. Мне теперь все равно, я уже давно отошел от их пошлых интрижек и непрестанной грызни за власть. Зимой мне приходится жить в Травинкалисе, но, как только тают снега, я сразу ухожу из города отшельничать — сочинять новые песни, вспоминать прекрасные моменты жизни и купаться в мечтах нереальности. В нынешнем году у меня квартирант появился, тоже, кстати, ваш соотечественник. Он в холмы за дровами ушел — на терновых ветках каши не сваришь. А вот, между прочим, и он — сам сюда ползет и дрова с собой несет.

В терновнике раздался такой мощный треск, словно в кусты с ходу вломился матерый вепрь-секач.

— Говорил я ему: кусты сами откроются, если зайти правильно. Нет ведь, лезет напролом, дурная башка, исколется весь, изворчится и мне потом настроение испортит и вдохновение отобьет, — скорбно вздохнул Лорриниан и, склонив голову, укоризненно уставился в сторону приближающегося треска.

На полянку вывалился коренастый, широкоплечий «лесоруб», тащивший поленницу размером больше себя самого. Выглядел он по меньшей мере странно — ну кто в здравом уме пойдет рубить дрова, надев кольчугу, шлем и увешавшись оружием с головы до пят. Я за всю свою жизнь встречал лишь одного такого любителя оружия. Других таких фанатиков в природе нет. Это был он — сержант Миррон, мой сержант.

В памятное военное время толпу фаценских рекрутов, и меня среди прочих, пригнали в учебный лагерь под Травинкалисом, где формировались новые отряды. Нас выстроили в неровную шеренгу, и сержант Миррон, которому предстояло пополнить свой поредевший отряд новобранцами, прохаживался вдоль строя и ворчал что-то про дохляков и недокормышей. Когда он проходил мимо меня, я сдуру спросил, как скоро мы попадем на фронт. Ответом был мощный удар в ухо, сбивший меня с ног.

«Запомните, недоноски! Правило номер один: при обращении к старшему по чину испрашивать разрешение на обращение! А теперь правило номер два!.. — С этими словами последовал удар в другое ухо, но я ухитрился уклониться, и кулак впечатался в скулу хихикающего соседа справа. — …Умереть вы всегда успеете! Вопрос в другом — будет ли кому-то от этого польза?!»

Так или иначе, меня Миррон запомнил, и когда молодняк распределяли по отрядам, выбрал меня первым. Целый месяц он нас гонял до седьмого пота, до последних сил, жестоко пресекая попытки недовольства. Потом дотошно обучал диверсионному делу и рейдерскому духу. Все соки из нас выжал, но затем, во время вылазок во вражеский тыл, наш отряд практически не нес потерь, тогда как многие другие и вовсе не возвращались. Для нас, молодых солдат, вырванных из родительского дома, Миррон стал вторым отцом, а для кого-то даже заменил его. Во время ночевок в темном лесу, без костра, под холодным моросящим дождем, когда остальные бойцы дрыхли без задних ног от усталости, мы с сержантом сидели в кустах и под шелест листвы тихо разговаривали — просто так, ни о чем, чтобы снять постоянное боевое напряжение. Иногда беседы сводились к теме жизни и смерти, и тогда Миррон заканчивал разговор словами: «Все мы умрем, кто-то раньше, кто-то позже. Вопрос в другом — насколько достойна будет твоя смерть для тебя самого?»

На этот вопрос я не могу ответить до сих пор. Фактически пятнадцать лет я считал себя единственным уцелевшим бойцом отряда. За неделю до прорыва фронта на Овечьем броде, во время нападения на данийский обоз, я получил стрелу в предплечье — за несколько секунд до рейдерского налета встревоженный обозный возница, такой же молодой сопляк, как и я, разрядил свой арбалет в ближайшие кусты, наверняка не зная, есть ли там вообще кто-нибудь.

Обоз впоследствии был уничтожен, при этом более никто из наших даже царапины не получил. Меня такая досада взяла, да и рука висела как плеть — видимо, нерв задело. Она и по сию пору, бывает, начинает неметь ни с того ни с сего — может, из-за сырости или плохой погоды… Помню, тогда я, отправляясь с госпиталем в тыл, был сильно уязвлен, что лавры победителя мне не достанутся. Да-да, я на полном серьезе верил в нашу победу и только потом, наслушавшись рассказов от других раненых, понял, насколько плохи были наши дела. Империя доживала последние дни.

А Миррона я считал погибшим — по достоверным слухам, в ночь данийского прорыва через брод его отряд не успел отступить за реку, был окружен на берегу и перебит весь, до единого бойца. Значит, не весь, если только не свершилось чудо и сержант не восстал из мертвых. Сейчас он стоял, смотрел на меня и усердно ворочал мозгами, пытаясь вспомнить, где и когда он видел это лицо.

— Валиен? — тихо прошептал он, еще не веря до конца в свою догадку. Я улыбнулся и утвердительно кивнул в ответ. — Ва-алиен!!! — заорал осчастливленный Миррон, бросил все и стиснул меня в медвежьих объятиях. — Живой, и рука на месте! А морда-то как расползлась, ого-го! Ах да, тебе сколько лет-то сейчас, тридцать? Больше?

— Тридцать два.

— Совсем взрослый мальчик! А я, грешным делом, думал — ты давно уже на Небесах! Данийцы после прорыва большой госпитальный обоз разгромили, а всех раненых в расход пустили. Стало быть, тебя там не было. Ну, именем Света, есть кому за славное дело постоять, два диверсанта — страшная сила супротив врага!

— Миррон… Война кончилась четырнадцать лет назад. Империи больше нет. Я не понимаю тебя.

— Ты в корне неправ. Империя существует, пока ее последний солдат не погибнет в бою. Война продолжается — война до победного конца!

— Ты… Ты воевал все это время? В одиночку?! — Были и другие, но с каждым годом их становилось все меньше и меньше. Последние два года мой диверсионный отряд состоит из одного человека — меня самого. — Зачем тебе это? Настолько бессмысленно и бесполезно…

— Моя семья — мой отряд — все погибли в неравном бою с врагами. Я бросился с обрыва, надеясь сломать себе шею, но упал в воду и выплыл — жить захотелось. Лучше бы я умер тогда, вместе со своей душой. Внутри меня осталась только пустота, пронизанная местью, и потому я буду мстить убийцам, пока жив. И еще: я хоть фаценец по происхождению, но родился в Травинате, и эта страна стала моей родиной. Сейчас моя родина стонет под удушающим гнетом оккупантов. Города и села в руинах, поля зарастают сорняком, полтора десятка лет захватчики творят беспредел на этой земле, но рано или поздно всему приходит конец.

— Так при чем же тут Империя? Что, под имперским владычеством лучше жилось?! Забыл про охоту на иноверцев?! Забыл про продразверстку и всеобщую мобилизацию? Забыл, как имперцы гнали необученную молодежь гуртом на врага, чтобы продержаться еще месяц-другой?! Нет, ты и в самом деле свихнувшийся фанатик!

— Нет, я ничего не забыл… Но Империя — это не люди, творящие зло ее именем. Империя — это идея. Я был в Звездном Сиянии до войны. Я видел эту идею. Поверь мне, мой мальчик, в нее хочется верить, за нее стоит сражаться… и умереть, если твоя смерть не будет напрасной.

Я ничего не могу возразить. Я не был в Звездном Сиянии. Я не верю ни в какие идеи. Наверное, даже в Нее не поверю, покуда наяву не увижу.

— Кстати о Звездном Сиянии, — нарушил затянувшуюся тишину Лорриниан. — Да будет вам известно, что я, помимо своей творческой деятельности, являюсь еще и летописцем современных мировых событий. И судя по тому, что мои очерки издаются даже в самом Данидане, — хроники у меня получаются неплохие. В них я описываю всяческие подробности истории и в особенности ее загадки, странности и необычности. Так вот, падение Звездного Сияния и есть одна сплошная странность. Собирая сведения, я говорил со многими участниками того сражения. У вас, южан, сложилось превратное мнение о том, что, дескать, данийцы ворвались в беззащитный город, всех тут поубивали и все порушили. По сути, так оно и получилось, но если взглянуть на события с другой стороны, можно обнаружить некоторые странные вещи. Так уж получилось, что штурм Звездного Сияния был назначен на День Света — день двухсотлетия Империи, — данийское командование обожало символичность. Штурма могло и не быть, если бы город не отказался сдаваться, а горожане, все как один, не вышли бы, вооруженные, на защиту своей столицы. На окраинных баррикадах были только женщины и дети. Данийцы попытались расчистить завалы, но когда на солдат набрасываются разъяренные домохозяйки с кухонными ножами, ни о каком «мирном вступлении» не может быть и речи. Вторую линию обороны составило мужское население города, третью, вокруг храмового комплекса, — солдаты Империи. Ни одного фаценца, зеленодольца или еще кого-нибудь — только имперцы. И дрались они отчаянно, до последнего вздоха. Бой продолжался с утра до полудня, а как известно, в полдень в День Света на алтарь в каждом храме опускается световой столб, несущий исцеление. Учитывая, что имперцы готовились именно к этому дню минимум две сотни лет, — произошло событие и в самом деле наиважнейшее. После полудня вся имперская кавалерия покинула город, прорвав окружение, после чего битва превратилась в бойню — защитники города побросали оружие, встали на колени и пели молитву счастья со слезами радости на глазах, пока свист данийского клинка не прерывал их. Зверства данийских солдат нельзя оправдать, но можно понять. То же самое происходило сто лет назад, когда имперцы вторглись в данийские земли. А мы вернемся к отступающим имперцам — они прикрывали отход девяти повозок. Что в них было — не знает никто. Но заметим, что на храмовом холме в Звездном Сиянии было девять церквей…

— И девять Мессий явились миру в тот день! Не к этому ли вы клоните, друг-поэт? Я знаю эту легенду гораздо лучше, чем вы, потому что я родился и вырос в этом краю, а вы заявились сюда в качестве… исследователя, хотя это еще слишком мягко сказано. И вот что я вам скажу. Я собственными глазами видел этот караван, мчащийся к побережью, сметавший все и вся на своем пути. Знаете, что там было, искатель возвышенных идей? Золото! Да-да, обыкновенное золото. Вы спросите, откуда я это знаю? Одна из тех повозок не доехала Даже до Эштры — ее бросили прямо на дороге. Так за нее случилась натуральная битва — вокруг валялось не меньше сотни голодранцев из числа дезертиров, мародеров и прочей швали, которая из-за монетки перережет горло своему же собрату. Тогда в Эштре ходили слухи, что новый городской голова самолично возглавлял победившую партию, а в этом году похожая история утверждала, что означенный головастый прохиндей попросту купил себе должность за имперское золото.

— Ну не ради же золота имперцы затеяли всю эту суету! — взвился обиженный Лорриниан, но придумать что-либо в опровержение не смог и надулся. Зато история с разграбленной повозкой вдохновила его на сочинение новой песни об имперском золоте, несущем смерть его обладателям.

Я и сам понимал, что не в этом дело: вспомнился «забытый» алтарь в Лусаре. Скорее всего золото было лишь прикрытием, но для чего?

Пока я и Миррон хлебали остывшую уху, уже позавтракавшие Таниус и Штырь рассказывали возбужденному Лорриниану о последних событиях в Эштре. Миррон, как услышал про имперский флаг над ратушей, аж ложку выронил и поперхнулся — мне пришлось долго бить его по спине. У бедняги чуть ли не припадок от радости случился.

— Значит, эштринский голова сбежал вместе с наемниками! — усмехнулся Лорриниан, довольно прищелкнув пальцами: у новой песни появилось неожиданное продолжение. — А я видел, как они по дороге проскакали. Пара сотен клинков, не меньше. Сейчас они, наверное, уже гуляют в кабаках Травинкалиса, пропивают бандитские денежки.

— А не проезжала ли здесь годом ранее девочка четырнадцати лет, с двумя спутниками — монахом и наемником. Вы должны были заметить эту странную компанию — отсюда дорога видна как на ладони.

— Ой, ну мало ли кто здесь проезжает! Я что, всех помнить обязан? А по ночам, кстати, дорога не видна, да и я сплю. Вот, кстати, как раз прошлым летом мне такой сон жуткий приснился — как будто по дороге едет само воплощенное Зло на огромном коне-ночи, а в глазах у коня звезды горят. Проснулся со страха, оказалось — весь сырой, словно в речке искупался. Я даже по этому случаю песню попытался сочинить, но одумался вовремя — я ж человек впечатлительный, а вдруг мне этот сон опять приснится.

— Нам нужно попасть в Травинкалис, — сказал я и посмотрел поочередно на Лорриниана и Миррона.

Поэт-песенник только пожал плечами и вяло махнул рукой, как бы говоря: кто ж вам мешает, дорога — там, вот и поезжайте по ней. Сержант, закончив с ухой, неторопливо облизал ложку, засунул ее в сапог, расправил усы, встал, потянулся и, наконец, «родил» ответ:

— С тех пор, как проклятое солнышко появилось, в город никого чужого не пускают. Я, конечно, могу и так вас туда провести, скрытыми ходами, но за мою голову объявлена большая награда, а ваш необычный вид обязательно заинтересует патрули на городских улицах. Вам действительно нужно быть там?

— Кажется, у нас другого пути нет. Нам не просто нужно попасть в город, но и побыть там некоторое время, завербовать осведомителей, опросить свидетелей…

— Валиен! Ты вообще соображаешь, что говоришь? Травинкалис на военном положении! Там сейчас хозяйничает Контрразведка Коалиции — это такие крутые ребята, что даже я стараюсь не заигрывать с ними! Не пройдет и нескольких часов, как вас выследят, задержат, допросят, запытают и вынесут «справедливый» приговор.

— Меня они и так уже приговорили, причем — заочно. Слыхал когда-нибудь о Высшем Приказе Контрразведки?

— Тебя упомянули в Высшем Приказе?! Невероятно!!! Что ж ты такое сотворил, что заделался главным врагом Коалиции?

— Я и сам бы это хотел понять. Но это может быть связано только с сыскной работой. Иногда мои клиенты скрывают не только свое имя, но даже и лицо, так что порой я и сам не знаю, на кого работаю. Может, я таким образом посодействовал пропаже секретных документов у наивысшего босса Контрразведки? А вдруг я раскрыл любовные похождения инкогнито самого данийского Регулатора?

— В любом случае я тебе не завидую и соваться в Травинату настоятельно не советую — слежка там повсюду, и тебя Может кто-нибудь опознать.

— Миррон, кого ты учишь! Я все ж таки десятый год в сыскном котле варюсь — кое-что знаю, замечаю и понимаю. Травинкалис — город большой и людный, а со времени моего последнего рейда по тамошним кабакам миновало уже полтора десятка лет. Кроме того, если даже ты узнал меня с большим трудом, то там мою неприметную мордашку вряд ли кто вспомнит. Поэтому, если я не буду орать свое имя на каждом углу, все пройдет как по маслу. Кроме того, у нас действительно нет другого пути. Огненное Око горит в небесах, Тьма рвется из Бездны, и Конец Света не кажется таким уж нереальным событием. А я впутался в это дело накрепко. Все нити следствия, которое я веду и от решения которого зависит судьба мира, направлены в этот злосчастный город.

— Кажется, теперь я понял. Я рад за тебя, Валиен, — ты готов рискнуть своей жизнью, чтобы спасти человечество и осуществить великую идею! Все мои силы — к твоим услугам!

Ну зачем же так-то передергивать! Я совсем не горю желанием положить живот за какую-либо идею, тем более за ту, которой у меня и нет. Но все равно спасибо за помощь — без тебя, Миррон, мы там и шагу не сделаем.

— А как же он? — кивнул я в сторону Лорриниана. — Он с нами не поедет?

— А на кой он нам? — искренне удивился сержант. — Он свое отвоевал, пусть хоть теперь поживет, как сам хочет.

Лорриниан не возражал, бренча гитарой и что-то напевая себе под нос. Лишь когда мы отъезжали, он вдруг встрепенулся, вскочил и закричал:

— Когда будете возвращаться из своей экспедиции, обязательно заезжайте ко мне! Я про вас такую песнь сложу — через века пронесет ваши великие деяния! Прощайте, славные герои!

— Так кто из вас двоих рыбу ловил да уху варил? — спросил я Миррона, когда терновник скрылся из виду.

— Я, конечно! Разве от этого хлыща может быть какая-то польза? Правда, поет здорово, шельмец, — прямо за душу берет! В этом мире — каждому свое. Ему — бренчать на гитаре, мне — мечом о вражьи латы. Тебе — вести следствие, а им (он показал на Таниуса и Штыря) — тебя, чтоб с пути не сбился.

Как все просто, оказывается. Может быть, зря я копаюсь в глубинах подсознания. Может быть, решение настолько элементарно, что я постоянно прохожу мимо него. Увы, даже сейчас, изменив подход к делу, я не могу ничего понять. Кто там говорил, что у меня мозг закручен в другую сторону? Ах да, это я сам себе сказал в Лусаре… Но я же при этом не уточнял — хорошо это или плохо! Может быть, у меня — потенциал сверхчеловека, только он дремлет в ожидании подходящего момента. Уж четвертый десяток размениваю, а он все дремлет и дремлет, экий соня! А может, чтобы его встряхнуть, надо меня по голове как следует стукнуть? Но понятие «как следует» — очень емкое, к тому же меня за всю жизнь столько раз по голове били — счет потерял. Но череп при этом не проламывали ни разу — крепкая косточка у рода Райенов! Так, может… Нет, вы только подумайте, до чего может довести дедуктивный метод: следствие раскроет свои тайны, если мне раскроят котелок! Жуть!

Травянскую границу, проходившую по гряде холмов водораздела, никто не охранял. На самом деле она и не была линией разделения государственных владений — ни разобщенное Зеленодолье, условно считавшееся вотчиной герцога Сторса, ни тем более Травината, находящаяся под патронатом Коалиции, не были государствами в полной мере и не имели собственных воинских подразделений. Тем не менее с этого момента следовало удвоить бдительность — в условиях военного времени подозрительных путников первым делом хватают и сажают за решетку, а уж только потом разбираются, кто они такие и в какой степени являются врагами режима.

Тракт был пуст сколько хватал глаз. Снова наблюдается та же картина, что и в Фацении, и в Зеленодолье, — возникало ощущение, что все живое в предчувствии надвигающейся грозы забилось в самые глубокие норки. Купцы — дети дороги — и те предпочли понести убытки, но сохранить свою жизнь. Свинцовые тучи вновь заволокли небо, роняя редкие тяжелые капли воды. Мир завернулся серым саваном, и его призрачные полы накрыли душу покровом тоски и усталости.

Спустя несколько часов мне показалось, что за нами кто-то следит. Я вопросительно взглянул на Миррона — тот тоже хмурил бровь и скашивал взгляд в кустарник на обочине. За очередным поворотом, где кусты дикого шиповника тесно переплелись, скрывая нас от постороннего глаза, сержант ткнул пальцем себе за спину и изобразил жестами петлю, что на языке жестов диверсантов означало: «Берем преследователя в кольцо».

Таниус как совершенно непригодный к бесшумному передвижению повел наш «караван» дальше. Я, Миррон и Штырь скользнули под кусты, расползаясь «широким захватом». Я только сейчас сообразил, что иду на преследующего нас врага с голыми руками — фактически без оружия, с одним только охотничьим ножичком в башмаке.

Небеса словно ждали, пока мы залезем в заросли поглубже, — с запада набежали черные тучи, и вскоре хлынул такой ливень, что я вымок до нитки в течение минуты. Но проливной дождь — верный товарищ для диверсанта, под его шумовым прикрытием можно подползти к вражескому бойцу вплотную, на расстояние броска ножа. Правда, есть небольшой нюанс: враг может сделать то же в отношении тебя. Поэтому всегда должен быть кто-то, прикрывающий твою задницу.

Сейчас меня никто не прикрывал. Елозя брюхом по жидкой грязи, я сжимал зубами рукоять ножа и искренне желал, чтобы наши предчувствия так предчувствиями и оставались. Но нет — впереди слабо шевельнулись кусты, мелькнул темный силуэт. Замри, останови время. Нож скользнул в руку, рука отведена для броска. У меня только один шанс — попасть в горло. Раз! Два!.. Три! Рука в полете, но локтевой сустав свело судорогой, и кисть не разжалась. Злополучное последствие ранения — сырость и нервная встряска превратили руку в бесчувственную деревяшку. Я плюхнулся лицом в коричневую кашицу и замер, тая слабую надежду, что, искупавшись в грязи, не слишком отличаюсь от окружающего ландшафта. Кто-то подходит. Чмок. Чмок. Чмок…

— Валиен, кончай валяться тут, как свинья в луже, — яйца простудишь. Ничего мы не нашли — дождь смыл все следы, если таковые вообще были, — ворчливо изрек Миррон, поднимая меня на ноги. — А ты, оказывается, еще не забыл наше дело: я-то тебя поначалу за бревно принял, только потом сообразил, что тут в округе ни единого дерева нет.

— Неужели мы оба обманулись? Так не бывает!

— На войне всякое бывает. В одном из рейдов вокруг нашей ночевки всю ночь кто-то бродил. Никто не спал, думали — враг рядом. А поутру выяснилось, что весь отряд в боевой готовности держал маленький голодный медвежонок. Проколы бывают у каждого, но лучше каждый раз все проверять, чем однажды пропустить и получить удар из темноты. Даже если кто-то наблюдал за нами, а потом вышел из кольца, ничем не обнаружив свое присутствие, то он — истинный мастер-диверсант. Я таких неуловимых людей не знаю.

А я знаю. Но лучше бы не знал. Это даже не человек. Это Бледная Тень, может быть, даже та самая, что устроила налет на ставку королевского легиона в Эйсе. Вообще в военное время об этих неуловимых серых человечках мало что слышали. Их и видели-то мельком, и тем более их никогда не удавалось схватить хотя бы мертвыми. Пожалуй, единственное, что о Тенях знали наверняка, так это то, что они никогда не промахиваются: молниеносный бросок, один точный удар, немедленное исчезновение.

Миррон был наслышан про неотвратимых убийц гораздо больше меня — звание обязывало, но, видимо, запугивать нас понапрасну не хотел. К тому же мы были до сих пор живы, именно это меня и смущало. Поэтому если за нами и в самом деле идет Бледная Тень, то ее задание ограничивается слежкой для ее хозяев — людей с паучьими татуировками на запястьях, которые, как мы уже выяснили, являлись агентами Контрразведки.

Кстати, про последнюю мы упоминали уже несколько раз, поэтому пора объяснить, что такое Контрразведка Коалиции и почему я, человек вроде бы неглупый, даже и не помышлял об ее причастности к нашему делу.

Представьте себе для сравнения значимость короля Владимекса и начальника городской стражи Зарны. Осмелится ли последний играть в собственную игру на королевском уровне? Вряд ли, поскольку у Его Величества имеется много инструментов для ограничения амбиций своих подчиненных, среди которых дыба и плаха занимают почетные места в первом ряду. Но если тот же шеф городской когорты все-таки участвует в означенной игре, то сами понимаете, кто дал на это гласное или негласное разрешение.

Примерно такая же ситуация была и с Контрразведкой Коалиции — во время войны Контрразведкой называлось небольшое подразделение в департаменте Фронтовой Разведки Коалиции, а в их обязанности вменялось вычислять имперских шпионов. После войны понятие «имперский шпион» несколько расширилось, и агенты этой службы стали неотъемлемой составляющей карательных рейдерских отрядов, которые выискивали сочувствующих Империи, а потом и просто недовольных.

Именно тогда появились знаменитые «тройки», одно упоминание о которых заставляло людей переходить на шепот, а появление их в деревнях считалось страшнее холеры. Если принимать во внимание последствия — то, по сути, оно так и было. Только в моей родной деревне по сомнительным приговорам были казнены более десятка семей, а несколько соседних поселений, встретивших «черных злыдней» кольями и дубинами, карательные войска вообще сровняли с землей. И такая участь постигла всех тех, кто ценил собственную свободу и не лизал пятки победителям.

Но при всей своей зловещей репутации Контрразведка была лишь орудием в руках командования данийской Коалиции и не более того. Поэтому все попытки ее агентов захватить власть в Фацении, Зеленодолье и Рантии не могли не быть одобрены командованием Коалиции. А такого рода акция, как коалиционное вторжение с целью усмирения возникших беспорядков, могла быть спланирована исключительно данийским Регулаторием, чья политика предполагала любыми средствами поддерживать стабильность в странах, союзных Данидану, — вплоть до военной интервенции.

.Однако тут же возникает закономерный вопрос — зачем? Союзники Коалиции и так прогибаются перед своим «большим братом» — дальше некуда, а львиная часть доходов южных стран течет широкой рекой в данийскую казну в виде податей и налогов. Но вторжение на условно независимые земли враз лишит властителей Южной Земли и того, и другого, а подавление народных и условно народных восстаний вкупе с содержанием оккупационных войск потребует таких огромных расходов, что всей Коалиции придется основательно затянуть пояса. Спрашивается — кому все это надо?

Да кому угодно, только не расчетливым данийским правителям: они ни в коем случае не будут резать свое «дойное стадо» без должной на то необходимости. Отсюда следует одно из двух: или Регулаторию «закрыли глаза» на происходящее, или же на него надавили, и надавили основательно. Тогда в чью пользу на самом деле действует Контрразведка? Кто хочет передела власти на Южной Земле? Ответ пока неизвестен, но я приблизился к нему еще на один шаг. Сколько их, этих шагов, еще будет на пути к истине? Не узнаешь, пока не дойдешь.

И мы шли дальше, изредка отходя с дороги и устраивая засады на нашего предполагаемого преследователя. Однако ощущение слежки более не появлялось. Да что там слежка — вплоть до Онна нам не повстречалось вообще ни души.

Странно, такого не бывало даже во время войны. В свое время по этим местам саранчой пронеслась армия Коалиции, разграбив и разорив все окрест. Крупные города Травинаты уцелели и потом еще как-то перебивались за счет ремесла и торговли, а вот села до сих пор брошены — к родным очагам не вернулась ни одна община.

Небольшой городок Онн как будто вымер — двери были наглухо заперты, окна заколочены, а сквозь щели в ставнях нас буравили настороженные и испуганные взгляды. На улицах встречались лишь самые бесстрашные пропойцы, которые, случись хоть всемирное побоище, хоть даже и светопреставление, взойдут на Небеса твердой зигзагообразной поступью с бутылкой наперевес. Как говорится, война войной, но стакан пустовать не должен.

Сосредоточение пьяниц увеличивалось по мере продвижения к главному кабаку города, на котором красовалась гордая надпись: «Выпил сам — налей соседу!»

— Не советую вам здесь оставаться, — сказал угрюмый и бородатый трактирщик-рантиец с типичной бандитской рожей, подавая наш ужин. — Пррпадете, понимаешь, как пить дать.

— А как же городская стража. Кто у вас за порядком следит?

— А никто, понимаешь! Вся стрржа, до единого человека, вчерра покинула горрд в неизвестном напррвлении. Защитнички, называется! Коалиция, понимаешь, Данидан, все такое… Тьфу на них! Кинули нас на ррстеррзание ррзоррителям, тррсы поганые!

— Каким еще разорителям? Кто, будучи в здравом уме, нападет на Коалицию? Э-э, дядя, что-то ты завираешь!

— Святая Аррмия Света, понимаешь, стррмится с заката на Последнюю Битву — Аверркоррд. А легион блистательных ррцаррей Хррма скачет в авангаррде! Они сметают все на своем пути и скорро будут здесь, понимаешь! Они несут смеррть неверрным! Они…

— Что-о-о?! Да кто ж сболтнул тебе этакую чушь?

— Так… слухами земля полнится… Соррка на хвосте принесла, понимаешь.

— Сорока, говоришь… А вот мне отчего-то кажется, что ты сам эти слухи распространяешь, чтобы пойло у тебя скупали побыстрее.

— Я, не я, какая ррзница? Власти-то в горрде никакой, понимаешь! Черрз час-дрргой наступит ночь беспррдела. Кто не гррбит, да огррблен будет! Бегите отсель, люди прршлые, не вводите во искушение, понимаешь!

При этом он украдкой скосил глаза на шипастую орясину, стоявшую в уголке за стойкой. А ведь не шутит, дай ему отмашку — и ринется черепа крушить направо и налево. Только сейчас я обратил внимание, что каждый из немногочисленных посетителей был во всеоружии и осторожно посматривал на нас, как медведь на корову, прикидывая, с какой стороны начать разделку. Мы, пожалуй, пойдем, покуда у вас аппетит не проснулся.

Давясь недоеденным ужином, я уверенно, с чувством достоинства двинулся на выход. Никто бы и внимания не обратил, выйди мы спокойно по одному, но моя ретивая команда, повинуясь незримому импульсу, повскакивала со скамеек, с грохотом опрокидывая их, и двинулась вослед, прикрывая мою спину и держа руки на эфесах клинков. Тут же парочка темных личностей, сидевшая у дверей, выскочила из кабака как ошпаренная, а по мордам тех, кто остался, забегала нехорошая ухмылка.

— Не иначе, за подмогой понеслись. Бегом к лошадям! — зашикали Таниус и Миррон, перебивая друг друга.

У конюшни нас ждал неприятный сюрприз — в сумрачном переулке дорогу преградили семь-восемь черных фигур. По двое на каждого, но лихоимцы даже и предположить не могли, насколько такой расклад был не в их пользу. Сомкнув строй впереди меня, «хранители» рванулись на врага. Еще до того, как мы добежали до грабителей, половина из них уже оценила вкус стали наших арбалетных болтов и метательных ножей Миррона и удовлетворенно дергалась в грязи. Еще двое распрощались с конечностями, повстречавшись с двуручным мечом Таниуса. «Мою» пару Миррон и Штырь по-свойски поделили промеж себя. Я тоже поучаствовал в сражении, с разбегу запнувшись о чью-то голову, так некстати высунувшуюся из лужи, при этом чуть сам туда не влетел. Путь был свободен, сзади затихали стоны тех, кто более-менее счастливо отделался.

Наша кавалькада вихрем пронеслась по городским улицам и растворилась за околицей в ночи. Позади запоздало тренькали луки, и раздавалась раздосадованная ругань незадачливых охотников за головами, упустивших добычу. И такой разгул преступности — в стране, где без разрешения оккупационных властей и пукнуть нельзя! Что же тогда в остальном мире творится!

Наше дальнейшее продвижение замедлилось — где-то поблизости расположилась та самая армия Коалиции, которая сначала готовилась к вторжению в Зеленодолье, а теперь, по всей видимости, перешла к обороне и мобилизовала все вооруженные силы в Травинате на битву с авангардом мифической армии Света. Миррон уходил далеко вперед, проверяя дорогу, но каждый раз возвращался без новостей. В очередной раз он вернулся и объявил:

— Армия стоит под стенами Травинкалиса. Огромный лагерь — около тысячи шатров, восемь-девять тысяч клинков, не считая тех, кто в городских казармах. Овечий Брод перекрыт рогатками и кольями. Вдоль тракта сплошь понатыканы дозоры и засады, но в них большей частью сидят новобранцы и ополченцы — я проползал у них прямо под носом, и хоть бы один встрепенулся. Кстати, я подслушал их треп: оказывается, они и сами не знают, кого ждут, не знают, когда появится противник, и даже не знают, что им делать в случае появления оного. Все это похоже на огромный бедлам. Так или иначе, сейчас вокруг Травинкалиса ошивается такая тьма народу, что к городу не подойти и на выстрел из лука. Но в этом же имеется и одно важное преимущество — сам город переполнен разношерстной солдатней, которую повытаскивали со всей округи: разгульные бойцы регулярной армии, растленные городские стражники, волчары-наемники, ополченцы-невольники, военная полиция, маркитанты, снабженцы, инженеры и прочая, прочая, прочая. Весь этот военный винегрет бродит и закисает в городских кабаках, томясь в преддверии схватки и выплескиваясь на улицы пьяными дебошами и кровавыми драками. Голову даю на отсечение: там сейчас такой хаос творится, что на нас никто и внимания не обратит, хоть бы мы и голяком на соборной площади отплясывали, — лишь бы на причинном месте данийский вымпел болтался.

— Маленькая проблема. В город надо попасть для начала.

— Вот это как раз не проблема. Северный берег реки не охраняется вполне обоснованно — нападения с тыла не ждут. А в Травинкалисе хотя и одни ворота, но выходов немного больше — один из них проходит под рекой и открывается в неприметной балочке. Только переправляться через реку нужно уже здесь, прямо на стремнине. Опасно, но вот тут уж выбора действительно нет.

Река, стекающая с гор Хиггии и впадающая в озеро Танен там, где стоял Травинкалис, по праву называлась Стремглавой, а в простонародии — Стремной. Скорость водного потока здесь местами была просто неимоверной — с ног сбивало уже в трех шагах от берега. Перейти же реку можно было лишь в одном месте, расположенном в двух минутах езды от ворот Травинкалиса и именуемом Овечий Брод, — издали белые буруны на перекатах создавали впечатление огромного овечьего стада, зашедшего попить студеной водички. Во время войны там стояла наша последняя линия обороны. Тогда данийцы попросту выдавили наши войска, неся огромные потери, — брод был завален трупами так густо, что река вышла из берегов и затопила окрестные поля почерневшей водой с розовой пеной.

А нам как бы и здесь не потопнуть. Хорошо, что весеннее половодье уже миновало, оставив на отмелях вывороченные с корнем деревья и устлав пойму липкой грязью, — ощущение такое, будто лезешь в болотную трясину.

Болото кончилось внезапно — шедший впереди Миррон резко ушел в воду, скрывшись с головой, и утянул за собой мою резервную кобылу, отчаянно ржущую от страха. Сержант вынырнул уже посреди течения, лошадь так и не появилась.

— Вот так проводник! Сгубил коняжку, живьем утопил! Еще бы бедной скотине не потонуть — ведь господин партизан все свое железо на нее взвалил, а кобылка и так-то его с трудом волокла, — разошелся Штырь, успокаивая нервно трясущуюся Белоснежку, видевшую трагедию воочию.

— Миррон не виноват. Он всю свою жизнь путь пехом измерял. Лошадь для диверсанта — большая обуза, — вступился я за боевого товарища.

Но Штырь уже не слушал меня. Он осторожно, каждым шагом проверяя дно, обошел гибельный омут и вошел в стремнину, ведя в поводу все еще дрожащую лошадку. Мутные воды на мгновение скрыли их обоих, но вот они уже плывут к другому берегу, относимые бурным потоком.

Таниус связал что-то вроде плотика и прикрутил к нему свою амуницию, весившую даже поболее, чем у Миррона. А я… Как бы это сказать… Ну, в общем, я, как настоящий горец, могу плыть только в одну сторону. Вниз. Поэтому к тому Же плотику я прицепился всеми конечностями. В таком виде Таниус и начал меня сплавлять.

И темные воды сошлись надо мной. И глаза сомкнулись. И дыхание замерло. И в голове кто-то истошно завизжал:

«Тону-у-у!!!» Но утонуть мне не дадут — не положено главному герою банально утопать в грязной речке. Спустя какое-то время я почувствовал, что голова вроде бы на поверхности. Теперь можно и глаза открыть, и выдохнуть.

И в это время что-то вцепилось мне в ногу. Рядом взбурлило воду толстенькое бурое бревнышко. Сом-убийца! — как хлыстом, ударило в сознание. Мой резонирующий визг так оглушил опешившего Таниуса, что он булькнулся в воду с головой, выпустил плот из рук и поплыл далее. А я остался на месте, брошенный всеми посреди реки чудовищу на съедение.

Когда вернулась способность разумно мыслить, я уяснил две вещи. Во-первых, кушать меня никто не собирается, а тот пугающий силуэт под водой оказался обычным топляком, подцепившим меня за штаны. Во-вторых, я был здесь не совсем один — моя худосочная кляча и могучий конь Таниуса объединенными усилиями тащили меня из подводной ловушки. Но поскольку руки мои намертво вцепились в плот, а нога застряла в коряге, то вскоре я почувствовал, что меня раздирают пополам. Только не отпускать плот! Держать! Дер-жа-а-ать!!!

Под водой что-то дернулось, затрещало, порвалось, и я почувствовал свободу. Ноги вроде бы целы, только замерзли — не простудиться бы… На излучине плот прибило к берегу. Гадкие лошади, почуяв твердь под ногами, рванулись на пляж, потащив меня волоком по камням и кореньям. Вот так всегда — сначала спасут, а потом поглумятся! Хорошо еще, что моя троица болталась поблизости и остановила проклятых тварей.

Я только сейчас отодрал онемевшие пальцы от плота и встал на столь же онемевшие, негнущиеся ноги. И услышал дружный истерический смех. Я медленно-медленно опустил глаза и… залился краской. Все исподнее, что уцелело после реки, ободрало на берегу. К счастью, некоторые жизненно важные органы не пострадали, но вид снизу у меня был отнюдь не благопристойный.

— Господин расследователь, из вас получится недурной натурист! — ухмыльнулся Таниус.

— Райен, а у тебя внизу все — чики-пики! — тут же подиздевнулся Штырь.

— Ну и е… — по-солдатски емко и кратко подвел итог Миррон.

— И вам спасибо на «добром» слове. Но может быть, все-таки кто-нибудь принесет мне наконец подштанники! — взорвался я. — Мне тут все чуть не поотрывало, а эти мудозвоны зубы скалят! Разжалую! Уволю! Расстреляю, к едреной бабушке!

На солнышке, даже на двойном, в этих краях не высохнешь. По идее, костер можно было разжигать только с наступлением темноты, чтобы дым не увидели из лагеря под Травинкалисом. Но поскольку в прибрежной роще было много молодого сушняка ольхи, который при горении практически не дымит, — рискнули и так. Таниус и Штырь пошли на добычу топлива, а мы с Мирроном сели потрошить рыбу. Сержант был отменным рыболовом — пока я с горем пополам переправлялся через Стремглаву, он уже успел обшарить притопленные коряги на мелководье и добыть голыми руками пяток угрей и два десятка крупных раков.

— Эх, жалко, сеть утопла, а то б я вас рыбой до отвала закормил. Здесь такие форели водятся — во! — Для наглядности Миррон развел руки — размер непойманных форелей впечатлял.

— Хватит зубы заговаривать. Ты зачем мою лошадь утопил?

— Я думал, там мелко — по пояс. Ну, облажался… С кем не бывает. Сказать по правде, коняга твоя была упрямой и гадкой — укусила меня пару раз прямо через сапог. Была бы она человеком — пустил бы в расход без разговоров. Мне не ее жалко — вся снаряга ушла на дно, все оружие, кольчуга Двойного плетения. Эх, хорошая была кольчужка, ни одна стрела ее пробить не могла, там мне она несколько раз жизнь спасла.

Миррон кивнул в сторону большого холма, стоящего особняком на берегу реки и закрывавшего вид на Овечий Брод. Холм сплошь зарос кустарником и ивняком, а его серая каменистая вершина, голая, как колено, нависала над бурлящими водами Стремглавы отвесным обрывом.

— Лысая Круча… — вздохнул Миррон, проследив мой взгляд. — Там мои ребята остались. Непогребенными… А меня как копьями приперли, так я сиганул с обрыва — терять-то было нечего. Хорошо еще, что тогда было весеннее половодье, а то бы головой в дно воткнулся. Кольчугу ухитрился под водой стянуть — потом ее внизу нашел, когда вода спала. А наверх так и не сходил — духа не хватило.

— Так, может…

— Не надо. Сейчас там уже ничего не осталось — горные стервятники свое дело знают. Как-то тяжко на душе, словно что-то тянет меня туда, назад, через годы. Это — зов мертвых. Мои мальчики иногда приходят ко мне во снах. Они ничего не говорят, только слегка улыбаются с легкой грустинкой в уголках глаз. Они обрели свой покой и счастливы, а я… Я упорно тащу свой тяжкий груз, имя которому — жизнь.

Наши лесорубы вскоре вернулись с огромными охапками дров. Вскоре мы уже сушились у огня, жадно внюхиваясь в аромат варящейся рыбы, а Штырь замазывал мои царапины целебным бальзамчиком, отдающим падалью. Тот же ингредиент, растворенный в кипятке, я принял внутрь для дезинфекции. Все трое с большим трудом удерживались от высказываний в связи с тухлым запашком зелья.

— Мастер лекарь, из чего сварено такое редкостное амбре? — задал я упреждающий вопрос.

— Если я скажу об этом перед обедом, твой желудок откажется от еды. Если я скажу после обеда — все равно откажется, только процесс будет более живописным. Ты действительно хочешь знать, из чего сделано снадобье?

— Пожалуй… нет, — решил я, посматривая голодным взором на бурлящий котелок.

— А у меня — луженый желудок, любую гадость переварит, — подключился Миррон. — Ну-ка, малой, шепни мне на ушко!.. О! О-о-о! Забористо! Не думал, что от слоновьего дерьма может быть такая польза!

— Штырь!!! Ты ме-е-э-ээ…

— Да ладно, чего уж там, все свои, с кем не бывает… Пока я боролся с внезапно закапризничавшим желудком,

Штырь улизнул в кусты, прихватив свой заветный сундучок.

Назад он вернулся минут через пять, в довольно приподнятом настроении, и сразу схватился за ложку.

— Не иначе, Сток ходил свои сокровища проверять — не подмокли ли, не заржавели, — колко усмехнулся Таниус. — Признавайся, что у тебя там запрятано.

— Если скажу, вы совсем есть не сможете.

— Я — не Валиен, внутренним недержанием не страдаю. Ну?

— Там у меня… голова любимой матушки. Я ее в качестве оберега с собой таскаю — ни разу не подвела.

— Фу, гадость какая! Сток, ты настоящий горец — темный, дикий и суеверный до безобразия. И аппетит ты мне тоже сумел испортить.

Долго расхолаживаться у костерка было нельзя — в окрестностях могли шастать голодные данийские дозоры, за версту чующие запах еды. Поскольку ни угри, ни раки в силу своей природы не могут отомстить за свою безвременную кончину, всадив косточку в горло едока, — уничтожены они были моментально. Как только одежда подсохла, все засобирались в дорогу. А у меня была еще одна проблема: негоже сыщику, от следствия которого зависит судьба мира, прилюдно щеголять в одних подштанниках.

Дорогой товарищ авантюрист! Отправляясь в долгий и опасный поход, не забудь захватить с собой запасные штаны. Ты можешь ни разу не вытащить свой неутомимый меч из ножен, не натянуть тетиву своего верного лука, не использовать свой прославленный боевой топор иначе, как для рубки веток для костра, но запасными штанами ты воспользуешься обязательно. Поскольку те, что ты постоянно носишь на себе, запросто могут порваться о сучья, пока ты будешь продираться сквозь лесные дебри, промокнуть в речке, куда ты обязательно упадешь, если попытаешься перейти в узком месте по бревнышку, и сгореть у костра, когда ты их потом будешь сушить. Даже если тебе каким-то чудом удастся всего этого избежать, помни — ночи обычно бывают холодными, а спишь ты обычно на земле. Посему лишняя пара штанов будет всегда кстати.

Ну а ваш покорный слуга пренебрег этим правилом, и вот теперь пришла расплата. Миррон мне предложить ничего не мог, поскольку благополучно утопил все, что у него было. В необъятных шароварах Таниуса я просто утонул — ходить в них было совершенно невозможно. Штырь протянул мне свои портки, загадочно улыбаясь, а когда я с большим трудом натянул их, не выдержал и заржал:

— Сегодня впервые на арене цирковой клоун Райен!

Клетчатые штанишки, сшитые из кожаных лоскутков сумасбродных расцветок, сидели на мне в обтяжку, едва не трескаясь по швам, а в длину доходили лишь до края башмаков. Именно в таких пестрых и куцых лосинах-маломерках обожают выступать балаганные лицедеи, теперь и я таким же шутом заделался на людскую потеху. Ну что ж, смейтесь надо мною, развлекайтесь, господа обыватели, но не забывайте известную поговорку: «Всё ж лучше выглядеть придурком, чем оставаться в дураках».

Поздним вечером того же дня мы стояли у потайного хода. Миррон пользовался им часто, потому так тщательно маскировал, что девяносто девять человек из ста, пройдя по этому месту, ничего бы не заметили. В сущности, снаружи была лишь палка-рычаг, которая открывала узкий лаз под слоем дерна.

— Лошадь туда не пролезет… — сострил я, глядя на Таниуса. Неудачно. Капитан отчего-то решил, что я его имел в виду, и надулся.

— Кто-то должен будет вернуться, закрыть вход и сторожить коней, — сказал Миррон, потупив взгляд. — Никто не возражает? Мне ни к чему показываться в городе, где мои приметы впечатаны в память любой ищейки Контрразведки. Но если надо…

— Не надо, — оборвал его я. — Только проводи нас под землей и сразу возвращайся. Если дозорные Коалиции обнаружат лошадей, то найдут ход и устроят облаву в городе. Ты будешь нашим засадным полком. В смысле, засядешь здесь и будешь ждать нас.

В низком тоннеле стояли лужи, сверху капала вода.

— Протекает… — пробурчал Миррон, осматривая потолок. — Скоро совсем затопит. Не сразу, конечно, — поправился он, взглянув на наши напряженные лица.

Травинкалис строили имперцы, которые при этом зачем-то выкопали под городом целую сеть тоннелей со странным названием «канализация». Мотивировалось это необходимостью стока нечистот, хотя, по-моему, все это — мартышкин труд. У нас, в Эйсе, нечистоты неплохо стекают и по сточным канавам в реку, ну а то, что запах при этом неприятный, — так не во дворцах живем, духи не пользуем.

Зато для лазутчиков тоннели под Травинкалисом — самое то. Можно нанести удар в любом месте города и тут же безнаказанно скрыться — преследователи поймают под землей все что угодно, от одичавших кошек до насморка, но только не того, кого они ищут. В мою армейскую бытность из уст в уста ходила байка о том, как некий поддатый вояка по глупости или от переизбытка храбрости полез погулять по подземному лабиринту и повстречал там бесенка в спецовке и с лопатой, разгребающего кучу фекалий. Оно, может, конечно, и не бесенок был, но все равно как-то боязно лазить здесь в вечном мраке.

Прямо над головой раздался нарастающий гул, стены задрожали.

— Улица прямо над нами — небось телега проехала, — сказал Миррон, наблюдая, как мы дружно присели. — Здорово отдается под землей, да? Это еще мелочь. Как-то раз сверху проскакал кавалерийский отряд, так я думал — голова взорвется.

— Ты уверен, что здесь нет данийских доглядчиков?

— Да кто ж сюда полезет без нужды! Оккупанты поначалу попытались засыпать ходы, опасаясь вылазок уцелевших диверсантов, — вспоминал Миррон, ориентируясь по ему одному ведомым меткам. — Но когда по весне все дерьмо из-под земли хлынуло на улицы — быстро восстановили все как было. Впрочем, своего они добились — повстанцы выползли из-под земли, как суслики из залитых нор. А камер у данийцев хватало на всех — расход заключенных был большой… Вот сейчас, кстати, мы проходим через подвал тюрьмы. Попрошу не шуметь.

Снаружи явственно раздавались стоны и вопли дежурной жертвы тоталитарного режима.

— Прямо за стеной — камера пыток. Сколько мимо ни прохожу — каждый раз там кого-то мучают. Здесь работа палачу не переведется, — грустно вздохнул Миррон. — Был бы пойман человек, а статья найдется…

— Сам сочинил?

— Да куда мне… Есть тут один народный поэт, мы с ним встретимся через пару минут. Зовут его Люкс Золотой Язычок, но не потому, что стихами говорит, а потому, что после общения с ним ваше золото как корова языком слизала. Люкс хоть и наш человек, но все равно будьте с ним повнимательнее, а то без штанов останетесь и еще должны будете. Передам ему вас на постой и пойду обратно — лошадок пасти.

Вскоре ход уперся в небольшую окованную дверь, которую Миррон открыл ключом, хитро спрятанным тут же, в кучке засохших кошачьих экскрементов. Войдя, мы оказались на дне давным-давно пересохшего, заваленного мусором и отбросами колодца, на вороте которого до сих пор болталась веревка с бадейкой. Прямо напротив была еще одна такая же дверь, а стенки колодца опоясывали узкие лестничные ступеньки. Поднявшись наверх, мы оказались во внутреннем дворике большого дома, по всем признакам — таверны. Сержант исполнил замысловатую дробь на дверях, и в зарешеченном окошке появилась заспанная морда полового.

— Ну кто ж еще в такой час приперся? Ну чаво вам надоть? — простонал слуга зевающим голосом. — За полночь мы никого не обслуживаем. А хотите семечек?

— Какие еще семечки, тюфяк краснорожий? Поднимай Люкса и тащи его сюда. Скажешь — Миррон пришел.

— Ой, хозяин шибко не любит, когда мы его будим, у него в изголовье та-ака тяжелая палка стоит… — опять заныл половой. — А тыквенные семечки — замечательная вещь. Они полезны для пищеварения и просто необходимы в случае запора, поноса, заворота кишок и лечебного голодания. Так вы семечки купите? Если купите, тогда я, так и быть, схожу…

— Купим, купим, все купим, — нетерпеливо проворчал я. — Ты только хозяина сюда приведи.

Слуга неторопливо побрел в глубь дома, и наступила тишина. Минут через пять за дверью раздался многочисленный топот, перекрываемый звонким медовым голоском:

— Кто стучится ночью в дверь, что за изверг, что за зверь?

— Открывай, стихоплет толстозадый, Миррон пришел.

— Узнаю старого охальника! Чего надо?

— Выпить, закусить и отоспаться — три раза. В смысле — на троих. То есть — для троих.

— Сто цехинов за постой. У гостей карман пустой?

— Не пустой. Ты что в дверях застрял? Открывай, кому говорят!

Дверь медленно приоткрылась, в образовавшуюся щель высунулась большая кожаная кружка с надписью «для денег».

— На паперти твое место, сквалыга, — простонал я, однако монетки кинул.

— Гостю — почет, денежке — счет! — торжественно провозгласил хозяин, распахивая дверь и приглашая нас внутрь.

Теперь я смог разглядеть Люкса вблизи. Собственно, видел я его лишь второй раз в жизни — однажды, во время войны, после очередного диверсионного рейда, мне случилось здорово надраться в его заведении и тесно пообщаться с Люксовыми мордоворотами, которые отчего-то не захотели поверить в мою платежеспособность. В результате наутро после злополучной гулянки я очнулся не в мягкой постели в обнимку со смазливой девицей, а в сточной канаве на пару с дохлой кошкой.

Тогда, пятнадцать лет назад, Золотой Язычок был коренастым и мускулистым крепышом и с помощью стихотворной строки управлял выносом моего бесчувственного тела на свежий воздух. Но полтора десятилетия сытой жизни заметно сказались на облике хозяина — его так разнесло вширь, что шутка насчет застревания в узких дверях таверны уже могла быть воспринята всерьез.

— Враги в доме есть? — напрямую спросил Миррон, заглядывая Люксу через плечо.

— На моем гостиничном предприятии слово «враг» имеет иное понятие. За еду и за кровати люди платят. Или не платят. Враги — те, кто не платит, им по ребрам прокатят. Все очень просто…

«Просто» объяснялось просто — за спиной Люкса стояла целая шеренга дюжих здоровяков с дубинками наготове. Сержант хотел что-то возразить, но, смекнув, что с поэтом спорить бесполезно, лишь махнул рукой и, быстро попрощавшись с нами, полез обратно в колодец.

— Хозяин, они обещались у меня все семечки купить… — проводив сержанта трагическим взглядом, обиженно заскулил слуга, притащивший здоровую, плотно набитую суму.

— Слово крепче договора, словом мы всегда горды, — велеречиво изрек Люкс, обращаясь к нам. — Заплатите человеку за посильные труды. Уважайте предпринимательство и забудьте про обстоятельства…

Ну и дела! — еще войти не успели, а нас уже начинают обирать. Что ж дальше-то будет?

Расплатившись с ушлым половым и получив полмешка горелых тыквенных семечек, мы углубились в темные коридоры гостиного двора, который был просто огромен и со всеми своими пристройками, конюшнями и складами занимал целый квартал. Несмотря на такой размах, выглядело все это довольно убого — внутренняя отделка подсобных помещений отсутствовала как таковая. Пронырливый хозяин этого вертепа, чуя запах золота, ужом вертелся вокруг нас, предлагая всевозможные услуги, от которых я, памятуя слова Миррона, немедленно отказывался, чтобы мое молчание не было истолковано как знак согласия. И тогда Люкс нашел ко мне абсолютно неожиданный подход:

— …Надеюсь, что я вас ничем не обидел? А знаете, где-то я вас уже видел… Да! Вы были в таверне во время войны и были по случаю сильно пьяны. Тогда вы случайно в канаву упали, и, кажется, звать вас, э-э… просто…

— Давно исчезли в памяти былые времена, веками стерты надписи, забыты имена, — поспешно прервал я Люкса строками из стихотворения нашего народного поэта по имени МР. — А нам нужно в город…

Все-таки хитрюга Люкс нашел брешь в моей защите. Сразу все уяснив, он потянул меня за рукав, затащив в какой-то пыльный чулан, где заговорщицки подмигнул и зашептал мне на ухо:

— Раз так, то нужны вам значки Коалиции — чтоб не попасться армейской полиции. Сейчас в Травинкалисе — военное положение, но мы имеем нужное снаряжение: нашивки и банты, шевроны и аксельбанты, в общем, все, что нужно любому солдату. Естественно, за отдельную плату. Вот в этих шкафах много разных мундиров… — Люкс затащил нас в другую маленькую комнатку и отомкнул здоровенный платяной шкаф, весь забитый одеждой. — Представляю наряд данийского командира: накидка лиловая сатиновая, шляпа черная, габардиновая… й-э-эх, моль поела, обидно… Но ничего, издалека не видно. К форме приложены шарф семипрядный, лента, перчатки и вымпел отрядный. Все вместе стоит… четыре тысячи цехинов, а если еще и с орденами — полтысячи скину…

— Короче, болтун, — оборвал его я. — Что здесь самое дешевое?

— Предлагаю регалии таежных воителей — ленты, гербы и амулеты-хранители. Нынче в каждом кабаке видишь их грязные рожи, и с ними никто не связывается — себе же дороже.

Теперь мы — отвязные и полудикие лесные бойцы. Я и Штырь обошлись ленточками рядовых, а Таниус прицепил себе капитанскую розетту. За какие-то цветные тряпки и невзрачные гербы клана Дубового Листа, которые так и подмывало обозвать «гербариями», Люкс содрал с нас по десять марок (за такие деньги можно было пошить себе неплохой костюм), заявив при этом, что «лучшим друзьям лучшего друга» скинул цену вдвое.

— М-м-м… — промолвил Люкс, критически осматривая нас и задумчиво почесывая редкую бороденку. — Все это слишком ненадежно — вид у вас совсем не таежный. Лесняк в латах, что камзол в заплатах, — вид имеет весьма сумнительный, необычный и подозрительный. А малец ваш всем хорош, но на жулика похож. А ваши шутовские штанишки в глаза бросаются слишком. В такой одежде идти не стоит — первый же патруль остановит. Что я могу предложить? Для успеха вам жизненно необходимы доспехи. Пожалуйте за мной, щедрые господа…

Вот так да! Купили ключик, так уж теперь и дверь для него купите. У торгаша-спекулянта в подвалах обреталось немерено доспехов и оружия, кои доблестные вояки с похмелья позакладывали ему за гроши. Нам выдали тяжелые деревянные щиты, окованные полосами позеленевшей меди, ржавые старинные шлемы-бахтерцы, еще более ржавые железные кольчуги для меня и Штыря (для Таниуса не нашлось подходящего размера, к тому же у него имелась своя тельная плетенка из проволоки).

На вооружение нам были поставлены увесистые короткие секиры лесняков, в умелых руках бывшие очень опасным орудием — наилучшим для боя в густом непролазном лесу. Надев все предложенное снаряжение, я почувствовал себя вьючным осликом купца-эксплуататора. Меня шатало под тяжким гнетом доспехов, но мысль о том, что еще несколько дней мне предстоит ходить в них, а может быть (о ужас!), даже бегать, давила еще сильнее.

— Тэ-э-кс, теперь мы прикинем расходы проекта… Всего лишь пятнадцать тысяч цехинов — за три военных комплекта. Но…

— У нас таких денег нет! — возмущенно оборвал его я. — А если бы и были — на кой ляд сдалось нам это ржавое железо! Да в Фацении за такие деньги можно целый отряд вооружить!

— У вас, в заснеженных горах, все дешево обходится, поскольку денег и ума ни у кого не водится. А здесь вот-вот бои начнутся, и цены в поднебесье рвутся. В военное время, поверьте мне, любые доспехи всегда в цене. Но этих денег я с вас не возьму — к чему вам такие затраты? — я предлагаю оставить в залог ваше оружие и латы. По сотне в день, как и за жилье, — не будем бросаться в крайности, а после каждый вернет свое в целости и сохранности. Справедливо, как всегда. Вы со мной согласны?

— Да, но…

— Как известно, при обмене — договор дороже денег! Так ударим по рукам — слава добрым… господам! — не в рифму поправился Люкс, схватил мою руку и энергично потряс ее, затем заключил меня в крепкие объятия, дружески похлопывая по спине, потом собрался и дальше продолжить в духе исконных купеческих традиций, но облобызать себя я уже не позволил.

«Что-то нечисто в этой сделке», — подумал я, но было уже поздно — наши мечи и латы исчезли в необъятных подвалах таверны. Поздно было и в другом смысле — за окнами уже давно стемнело. Как я и подозревал, ужин в стоимость проживания не вошел. Люкс и тут ухитрился нас ловко ободрать, даже несмотря на странные особенности местного меню: поджаренные в масле кролики сильно смахивали на кошек, кошками же они и пахли; поданная в качестве гарнира жареная капуста, еда уже и в таком виде гадкая, до своей поджарки побывала еще в двух промежуточных состояниях — квашеном и протухшем; караваем хлеба можно было смело пробивать крепостные стены, а о некоем животном происхождении пива я даже не рискнул размышлять. Я, конечно, все понимаю — разруха, голод, неурожай, зверства сборщиков налогов. Но ты бы хоть честно признался, чем кормишь постояльцев. Хотя… если бы я узнал, чем сейчас набил свой желудок, спокойно спать не смог бы. А сейчас меня ждет кроватка… Святые Небеса, как же я по тебе истосковался! Подушечки, одеяльце, матрасик, смирные клопы — какая радость, какое счастье, какое облегчение для моей измученной души…

Месяц июнь. Раннее утро. Травинкалис. Следствие продолжается в направлении Верховного Прихода, куда Лусани могла прийти, дабы испросить патриархов Храма о своей вероятной чудесности. Над городом рваными клочьями реял пахнущий рыбой туман, набежавший с озера ночью и еще не Рассеянный лучами восходящего солнца.

Кстати, забыл сообщить интересную деталь: если весной настоящее солнце всходило часа через три после Огненного Ока, то теперь они восходят одно за другим, при этом горизонт окрашивается кровью. Наш хозяин Люкс, нимало не смущаясь, заявил, что недельки через две, когда светила взойдут одновременно, Око затмит солнце, и тогда наступит так всеми ожидаемый Конец Света.

Смысл его слов был примерно следующим: ешьте до отвала, пейте до упада, развлекайтесь до полного одурения — жить-то вам осталось всего лишь полмесяца. А где приятнее всего это делать? Конечно же, в «Услугах Люкса» [8] — лучшем заведении города, где есть все то, чего вы желаете, то, о чем вы мечтаете, и даже то самое — запретное, о чем вы только догадываетесь.

В городе стоит тишина — ночные загулы пьяной солдатни уже выдохлись, нормальные горожане еще спят, купцы только-только продирают глаза и готовятся открыть лавки. Но Храм открыт всегда — связь людей с Небесами не должна прерываться ни на минуту. Добрые служители Церкви всегда готовы донести твою просьбу до Небес, но и ты будь добр с ними. И щедр. А иначе там, наверху, не поймут…

Огромный собор Верховного Прихода подавлял своими размерами и великолепием. Сотни узких стрельчатых арок и окон, тысячи беломраморных резных колонн взметали ввысь девять золотых куполов: восемь малых над приделами и большой центральный, увенчанный высоким шпилем, который некогда венчало солнечное распятие Священного Лотоса — главный символ Единого Храма. Но поскольку Лотос был также и символом имперской власти, то данийцы после победы приказали удалить его изображение из храмов. Что и было сделано повсеместно и в дальнейшем трактовалось церковниками как «малая жертва».

Девять белокаменных ступеней ведут в Храм, и каждая из них обозначает определенный этап развития человека. Четыре этапа — жизненные, четыре — духовные, пятая ступень из красного гранита, расположенная в середине между ними, означает единство тела и души, границу между миром деяний и миром идей.

Вообще-то есть еще и десятая ступень — сам порог Храма. Тот, кто вступил за него, встает на сторону Света телом и душой. Но для этого нужна самая малость — чтобы врата Храма открылись перед тобой…

Я постучал в узорчатые бронзовые ворота. Впервые я прихожу в Храм по своей воле, и где-то внутри сознания маленький встревоженный бесенок кричит: «Не входи! Здесь, снаружи, ты — личность! Там, за порогом, ты станешь одним из многих, крохотной песчинкой, лишенной права выбора и права ответственности за свой выбор!»

Поздно. Внутри щелкает затвор, со скрежетом опускается противовес, врата распахиваются.

— Утро доброе, господа фаценцы. Не ждали такой встречи?

Посреди арки стоит смиренный служитель Света, со святым писанием в одной руке и красными четками — в другой. Позади него — строй арбалетчиков. Позади них — строй копейщиков. Позади… нас звякнула крышка люка на мостовой, и оттуда вылезло оно. Белое, как покойник, худое, костлявое, гибкое, в блеклом кафтанчике, с длинными полусогнутыми руками.

— Прикас-сано вс-сять ш-шивыми или мертф-фыми, — прошипела Бледная Тень, не спуская с нас серых водянистых глаз, а обе ее руки ощетинились десятком тонких лезвий.

— Не дергаться! — прошептал я Штырю и остановил руку Таниуса, потянувшуюся к секире. — Она не промахнется.

Из-за ворот вынырнул смуглый крепыш с коротко стриженными густыми черными волосами, блеклыми раскосыми глазами и тонкими усиками на широком лице — типичная данийская внешность. А одет он был в длинный черный плащ грубой выделки, скрывавший его почти целиком, — было лишь заметно, что руки лежат на эфесах оружия.

— Контрразведка Коалиции, особый агент Удавка, — прошипел коротышка, не сводя с нас маленьких черных глаз. — Моя ваша арестовывать — до выяснение обстоятельства ваше преступление.

— Позвольте мене! — прозвучал в глубине Прихода пронзительный женский голос. — Вы же не зря мене досюда позвали?

Удавка торопливо отстранился, пропуская вперед… зеленодольскую архимагессу Калинту! Так вот, оказывается, на кого она работает! Оно и неудивительно — больше, чем Коалиция, ей вряд ли кто заплатит.

— Ах, это вы, господарь Райен! — удивленно воскликнула волшебница, узнав меня. — Я ж говорила вам, что цели моих и ваших наемщиков разнятся до противности. Так оно и случилось. Посему не обессудьте — я токмо лишь выполняю свою работу. Но чтоб вы ведали, мене она нравится!

Не дойдя до нас нескольких шагов, госпожа Зеленка что-то воскликнула и взмахнула руками. Однако ничего не случилось — по рядам солдат пробежала усмешка, а контрразведчик мрачно уставился на заклинательницу, его плоское лицо выражало явное недовольство. Возникло некоторое замешательство, а я заметил, как руки Таниуса и Штыря медленно двигаются к оружию. Сейчас…

Но «сейчас» не случилось — просто колдовство сработало с задержкой. Упругие гибкие лианы взметнулись из-под земли, стремительно опутывая наши ноги и руки. Выхваченная Таниусом секира, разрубив несколько побегов, отлетела в сторону, вырванная из рук десятками извивающихся стеблей. Отчаянный прыжок Штыря закончился звучным грохотом о мостовую — зеленые петли обвили его ноги уже в воздухе. Через полминуты никто из нас не мог пошевельнуть и пальцем.

— И за сих ротозеев — столь весомая награда? — презрительно и торжествующе произнесла Калинта, похлопывая стеком по нашим щекам. — Сами пришли, сами встали на поле элементарного заклинания «Путы Джунглей», мене оставалось токмо его запустить. Право слово, даже малость досадно, что мене нанимают на такие пустяки. Но так или иначе, я свою работу выполнила, можете их забирать. Ах, Райен, видать, не судьба мне на вас работать.

Кандалы защелкнулись на наших руках, ногах и шеях, и только тогда зеленые путы прямо на глазах высохли и отвалились, а зеленоглазая волшебница, помахав ручкой на прощание, торопливо удалилась к воротам особняка, стоявшего напротив Прихода.

А нас под конвоем отвели туда, где никто и никогда не желает оказаться. Но многие так или иначе туда попадают и лишь немногие из них оттуда выходят. Это зловещее и тоскливое место — тюрьма.

Надрывно заскрежетал засов на воротах. В грязном закутке потные, волосатые руки старательно ощупали тело — вывернули каждый карман, прощупали каждую складочку одежды, даже зачем-то в рот залезли. Лязгнула дверь подземелья, щелкнул замок камеры, забренчали снятые оковы. Темнота всюду, только чадящий факел у входа мерцает одиноко и тоскливо.

Не помогли нам жалкие уловки со значками, да и не могли помочь. Если на твоей спине позванивает призрачный колокольчик, серому охотнику нет дела до того, что ты на себя нацепил, — каждый наш шаг был отслежен от зеленодольской границы до Травинкалиса. В сущности, мы облегчили задачу для Бледной Тени — сами сунулись в капкан.

Как же они перестраховались — даже магию в ход пустили. Но почему священник был с ними заодно? Почему Храм и Контрразведка действуют рука об руку? Неужели я настолько опасен для них, что два смертельных врага объединились против меня? Совсем не сходится. Не понимаю.

Так или иначе, мы попали впросак, а контрразведчики оказалась на высоте. Теперь наша судьба — в их руках. А как же судьба мира? Например, что происходит в этом городе и вокруг него? Ведь войска под стенами не для нашей поимки собраны, им предстоит серьезная битва.

Что это может быть? Аверкорд во время Солнцеслияния? Армия Света против армии Тьмы? В данийской религии Свет и Тьма не фигурируют — там есть добрые и злые божества, но обостренного противостояния между ними нет. В войсках Коалиции тоже обычные люди — на стороне злых сил и тем более Тьмы они сражаться не захотят. Опять не сходится.

Тогда зайдем к непонятному вопросу с другого конца: кто может собрать армию, достойную противостоять Коалиции? Имперцы вернулись? Маловероятно. Зеленодолье и Фацения? Там сейчас только один боеспособный легион — тот, который за мной охотится — под командованием генерала Гористока и под покровительством Единого Храма.

Храма, содействовавшего моему пленению и сотрудничающего с оккупационными властями. Получается, Храм — тут, и Храм — там. Если церковники осмелились на двойную игру,

то я не понимаю ее смысла — хоть наши земляки и храбры до безумства, но в одиночку фаценский легион будет разбит армией Коалиции в пух и прах. А если они не одни? Если легион рыцарей Храма тоже вышел на тропу войны? Но тогда это опять же Аверкорд! А Аверкорда быть не может, поскольку армии Тьмы не существует в природе. Получается замкнутый круг, в который мне никак не удается пробиться.

В сводчатом подвале было сыро и пахло прелой соломой. Помимо нашей, здесь были еще две клетки, но они пустовали. Видимо, не всегда — в этом я убедился, разглядев в одной из них высохший человеческий скелет.

И безмолвная тишина. Здесь ее царство. Даже произнесенные слова глохнут прямо у рта, словно обрезанные невидимым клинком.

— Что делать-то теперь? — спустя полчаса задал я глупый вопрос, оставшийся без ответа.

Зато после этих слов из темноты камер раздался осторожный шорох. Я попытался определить, что же его издает, и почувствовал неприятные ощущения, — что-то скреблось там, где лежал усохший костяк.

— Крысы, наверное… — предположил Штырь, но тут мы ясно увидели, как у скелета дернулась кисть.

Тут все мои переживания и страдания бурным потоком хлынули наружу. В следующий момент я уже в исступлении тряс решетку и вопил, словно на допросе с пристрастием. Через минуту в камеру неспешно спустился пьяный и небритый обрюзгший тюремщик.

— Эй, ты! Ты че орешь, мать твою так?! Сапогом по мордасам желаешь схлопотать?

— Там… скелет… живой!

— Ну, дык, ты реши впервой — скелет али живой. Оно вместе зараз быть никак не могет!

— Но…

— Еще орать будешь — усех без ужина оставлю! Сам сьим! — гыкнул тюремщик, довольный своей плоской шуткой и моей озадаченно-глупой мордой, после чего так же неспешно, вразвалочку, удалился, залезая вверх по лестнице с тем преисполненным глубины достоинством, с каким поднимается старый морской капитан на свой мостик.

В это время Штырь тихо зацокал языком и слегка поскреб по полу. В неверном свете факела высветились маленькие красные глазки, и раздался тихий писк. Все-таки крыса. А я что говорил?

Рыжая крыса оказалась не похожа на своих злобных тюремных товарок, которые питаются «отходами» из камеры пыток. У этой были домашние предки, от которых ей досталось белое пятно на лбу. Кроме того, предыдущие заключенные научили ее не бояться людей — крыса смело подбежала к Штырю и, обнюхав его пальцы, снова пискнула, позволив взять себя в руки.

— Нарекаю тебя Белли, — торжественно произнес Штырь, и крыса согласно пискнула. — Теперь твоей главной жизненной задачей будет стащить ключи у нашего сторожа. Ты согласна?

Естественно, возразить крыса не могла. Но когда Штырь ее отпустил, Белли, посекундно оглядываясь, проворно вскарабкалась вверх по лестнице.

— Уж не у Аргхаша ли ты научился со зверьем разговаривать? — хитро спросил Таниус. — А Белли — это твоя подружка? Может быть, она тоже колдунья?

Штырь насупил брови и фыркнул. Капитан Фрай тоже не нашел темы для разговора, а мне уж и подавно не до того было. В томительном ожидании неизвестно чего закончился День. Крыса Белли не только не оправдала возложенных на нее обязательств, но и вообще не вернулась.

Зато вечером, а может быть, уже и ночью, пред наши очи явилась интересная парочка. Первым заявился маленький, ростом мне по грудь, коренастый карлик с льстивым, забавным личиком, весь в черной коже, покрытой густым слоем Дорожной пыли, в красном муаровом шарфе, плотно облегавшем шею, и в ярко-красной круглой шапочке, покрывавшей гладко выбритую тонзуру, — этот забавный головной убор определял его как урожденного чессинца. Карлик обратил на нас большое внимание, правда, это внимание было несколько странным — он обнюхал каждого и скривился, словно укусил лимон:

— Нет, таки зря вас посадили в камеру для благородных. Плебей — он как был вонючкой, так им на всю жизнь и останется, хоть его замочи в благовониях. Из вас троих разве что вот этот, масенький, сносно пахнет! — Недомерок ласково улыбнулся Штырю. Слишком ласково.

— А ты вообще что за хмырь?! — огрызнулся Штырь, которого даже передернуло от такой улыбки.

— Я — ба-альшой специалист по донесениям. И еще — дознаватель по совместительству. Потому вы, господа хорошие, со мной таки еще встретитесь. А с тобой, моя лапушка, мы отдельно поворкуем… — Тут карлик чуть ли не облизнулся, раздевая Штыря глазами.

— Ах ты, падла похотливая! — В карлика полетела миска, но тот ловко увернулся.

— Люблю игривых мальчиков! До встречи, дружок! — противно захихикал карлик и резво ускакал по лестнице.

— Похоже, ты ему понравился, — сказал Таниус и многозначительно пощелкал языком.

— Таких, как он, у нас расписывают ножом по лбу, — хмуро ответил Штырь.

— Смотри, как бы он сам тебя не расписал, и не ножом, а чем-нибудь помягче…

А к нам уже пожаловал новый гость — уже знакомый высокий сухопарый священник, столь «приветливо» встретивший жаждущих приобщиться к Храму, Церковник подозвал нас жестом, внимательно осмотрел, наигранно скорбно вздохнул и изрек:

— Мир вам, люди. Не желаете ли исповедоваться?

— Перед смертью, что ли? — грустно усмехнулся Таниус.

— Нет. Перед всевидящими Небесами,

— Если они всевидящие, то и докладывать им ни к чему, — возразил я.

— Не в этом дело. Суть — в твоей грешной душе. Покайся, смири гордыню и спасешь ее.

— Как вас именовать изволите? — попробовал я сменить тему.

— Андарион Травинский, настоятель Верховного Прихода. Но обращайтесь ко мне просто — святой отец, ибо имя человеческое ничто по сравнению с тем, что Он собою являет.

— Хорошо, святой отец. Покажите-ка поближе ваши четочки. Да-а, красный коралл, ручная работа! Думается мне, что пару месяцев назад, в Эсвистранне, именно вы способствовали покушению на жизнь моего друга,

— И я сразу узнал вашу троицу. Что касается вашего товарища… Сожалею, что тогда не получилось.

— И это говорит служитель Церкви, который не имеет права поднять руку на человека — небесное творение?!

— Зато обязан поднять руку на сеятеля смерти — Апостола Тьмы!

— Это я, что ли, Апостол Тьмы?! — сдавленно воскликнул Таниус.

— Вы, вы, даже если вы этого и сами не знаете, господин Гористок!

— Я! Кто?! Я не… — возмущенно воскликнул Таниус, но я вовремя зажал ему рот.

— Правильно. Не дозволяйте исчадию мрака сквернословить! Хотя… Может быть, это тонкая уловка. Может быть, Гористок — это вы! — Тут он ткнул пальцем в Штыря, который от внезапности и нелепости такого предположения вздрогнул, поперхнулся и зашелся кашлем. — Или даже вы! — С этими словами палец был наведен на меня. — Может быть, вас несколько. Много. Сотни. Но Храм выжжет эту заразу святым словом и каленым железом!

— Так за чем же дело стало?! — не выдержал Таниус, отпихнув мою руку. — Вот мы, полностью в вашей власти! Жгите! Убивайте!

— Ну-у, мы же не бандиты с большой дороги. Вы предстанете перед церковным судом, который проверит вас на предмет причастности к Тьме. Если вы сумеете доказать свою невиновность, то будете целиком и полностью оправданы. Если же темная сущность все-таки будет выявлена в вас, вам будет вынесен справедливый приговор.

— А вы уверены, что он будет справедливым? — язвительно спросил я.

— Абсолютно! Итак, желает ли кто-нибудь из вас покаяться в пособничестве Тьме?

— Нет!!! — хором ответили мы.

— Я так и думал. Вы, создания Тьмы, всегда так говорите. Но мы, поборники Света, обязаны дать вам шанс на спасение. Суд состоится через неделю, когда в город вернется наш Созерцатель. Если кто-то изменит свое мнение — передайте весточку охране, и я приду, днем или ночью. Если же нет — суд вправе использовать любые методы для получения признания. До встречи, заблудшие дети мои.

Андарион ушел, первым решился высказаться Таниус:

— Все, что сейчас изрек этот святой папаша, смахивает на бред перетрудившегося инквизитора. Со своей стороны могу сказать, что ни одного Гористока в моем роду не было, стало быть, я им быть никак не могу. Но догадываюсь, почему святоша принял меня за него, — генерал такого же сложения, как и я, у него такие же длинные черные волосы, светлые глаза. И главное, тогда, в Эсвистранне, я говорил от имени короля и намозолил всем глаза своим золотым кулоном, а таких бляшек в Фацении всего три — у меня, у шефа когорты Зарны и у командира легиона Гористока. Причем я и Зарна никогда не носили их на виду — род занятий не позволял.

— Но тогда его слова идут вразрез с фактами — Гористок не может быть Апостолом Тьмы, потому что действует заодно с Храмом и его рыцарями, и это вы видели своими глазами в Лусаре. А в Эсвистранне его ждал не какой-нибудь рядовой монах, а травинский приор собственной персоной, То, что Гористок туда не добрался — не его вина, но прием для «вестника Тьмы» предполагался радушный — зачарованным кинжалом в сердце. Самый вероятный вывод — в Храме раскол, и раскол этот случился из-за разных взглядов на личность Гористока. Впрочем, причина конфликта может быть и другой — Лусани. Вполне вероятно, что иерархи Храма все-таки признали ее чудесность, а догматики из Ордена Света в пику сексотам из Патриархата объявили девочку Антимессией со всеми вытекающими последствиями. Тогда Гористок, являющийся главной ударной силой догматиков, в свою очередь, объявляется иерархами слугой Тьмы. Ситуация с двуличием Храма вроде бы проясняется. Но пока непонятно, зачем те и другие церковники гоняются за мной. За кого же они меня принимают?

— На Гористока ты не тянешь, на девчонку — тем более, — хмыкнул Штырь, критически осмотрев меня. — Могу предположить, что в силу своей духовной аморфности (и где только таких слов набрался?) ты со своими недюжинными сыскными способностями являешься абсолютным оружием для любого, на чьей стороне задействован. На двух клиентов ты уже работаешь. Что мешает тебе работать еще на двух?

— Типун тебе на язык! Я не настолько беспринципен, чтобы работать на всех сразу.

— Однако тебя хотят именно все сразу — так дети дерутся из-за самой красивой игрушки. Однако, выясняя отношения, они могут невзначай оторвать игрушке голову…

— Есть одно создание, которое уж точно желает моей головы, — Игрок заблудших душ, Если кто-то и может называться посланником Тьмы, то это он.

— Но он же был уничтожен! Я собственными глазами видел, как ты сразил его на колокольне в Эштре! Как он ревел! Это его бесовская сущность горела огнем.

— До того эта же бесовская сущность горела еще дважды, без какого-либо ущерба для себя. Я не вполне уверен, что она сгинула в небытие. Может быть, она оклемалась, стала умнее, хитрее и действует издалека?

— Уж не клонишь ли к тому, что этот ужастик имеет отношение к тому, что происходит здесь?

— Может быть…

— А может и не быть, — закончил за меня Штырь. — Пора нам выбраться отсюда. Охрана тут никудышная. Наше оружие свалили где-то в караулке, петли на клетке хлипкие, а Дверь из подвала распахнута настежь. Тюремщик принял на грудь и дрыхнет в коридоре, связка с ключами висит у него на поясе. Просто-таки грех не сбежать.

— Нас охраняют не решетки, не замки и не сторож-пропойца. Нас стережет сама смерть. Тень всегда наготове — она не ест, не спит, ей не надо ходить до ветра. Мы сможем выйти только через ее труп и только ногами вперед, Даже Миррон не сможет нам ничем помочь. Остается лишь призрачная надежда на справедливость церковного суда.

Если считать, что кормят нас два раза в день, — прошло шесть дней с момента нашего пленения. За это время, кроме унылой рожи охранника, никто не удостоил нас своим вниманием. Я уж начал подумывать, что про нас все забыли.

Когда сутками напролет томишься в ожидании, просто необходимо чем-нибудь заняться, иначе запросто сойдешь с ума. Я вспомнил про наскальную живопись наших предков и решил изобразить нечто подобное на стене камеры. Но поскольку художник из меня был не ахти какой, то все мои картины оказались сродни творчеству озабоченной обезьяны (так деликатно выразился Таниус, а что при этом добавил Штырь, я здесь приводить не стану, дабы не вгонять в краску юных читательниц).

В это же время в Таниусе неожиданно проснулся талант к рукоделию — он, изнывая от безделья, начал плести из тюремной подстилки лошадей, собак, людей. Даже всех нас изобразил в соломе. Куколки получились еще те — на людей не похожи никаким местом, но для энвольтования [9] — в самый раз.

Штырь основательно подружился с тюремной крысой Белли, оказавшейся на редкость умной и смышленой. Малек кормил ее кусочками хлеба и дрессировал, в результате она научилась ходить на задних лапках, прыгать через подставленную руку и танцевать, по-крысиному, конечно. Последние дни наша сокамерница даже спала у Штыря за пазухой. Мне показалось, что он общается с Белли, словно с настоящей девушкой, — согласитесь, несколько странное имя для крысы. Так мы и коротали долгие тюремные дни,

На седьмой день события начали разворачиваться стремительно — тюрьма проснулась от спячки, приняв новую партию арестантов. Многоголосие нарушило тишину подземелий, мастера заплечных дел зашуршали по коридорам, из соседних подвалов доносились отчаянные вопли и сладковатый запах паленой плоти. Битва, которую все ждали, состоялась,

В нашу камеру зашли тюремщик, карлик-дознатчик и угрюмый офицер Контрразведки в черном мундире, черном же плаще, плетеном пурпурном шарфе, скрепленном серебристой брошью в виде паука с длинным жалом-заколкой — символом этой таинственной и могущественной организации, Вслед за ними ввалилась четверка солдат-данийцев, пыльных и грязных, видимо, прямо с поля боя. Они осторожно тащили раненого человека, завернутого в обрывки плаща. Бедняга был ранен в ногу, плечо и голову — его повязки были пропитаны кровью.

— Тэ-кс-с, господари арестократы, вашего полку прибыло! — засопел наш испитый сторож, пытаясь открыть замок методом подбора ключа на ощупь. — Ваших ноне так рядно отметелили на броде, все окрест завалено мертвяками. Полоненных, право, чей-то маловато — десятка три, а охфицер и вовсе один. Но, видать, ба-альшая шишка — вона скоко снурков на плаще, А исподнее-то, гляди-кось, — все шелка да кружава! А мне аккурат энти подштанники сойдуть! — залыбился он, довольный своей шутке.

— Разве что в качестве носков, — злобно ухмыльнулся начальник конвоя. — Смотри, если он вдруг околеет под твоим надзором, эти подштанники тебе древком копья в глотку забьют. Помирать заключенным у нас положено только с разрешения военного суда. А ну живее возись, быдло запойное!

— Дык… — Тюремщик замялся, но в этот момент он все-таки попал нужным ключом в замочную скважину.

С каких это пор в головке Контрразведки завелись травяне? Этот франт говорил по-фаценски с жутким местным акцентом. Насколько мне было известно, гордые и заносчивые данийцы вообще не допускали представителей других народов к управлению — сама мысль, что данийцем будет командовать какой-то инородец, приводила их в буйное негодование. Но эти доблестные бойцы-рубаки, не просто уцелевшие в схватке, но даже не получившие ран, влет ловят каждое его слово. Точнее, каждый жест, поскольку иначе, как на своем перхающем языке, они изъясняться не умеют, да и не хотят, что вполне естественно для «народа-победителя». Это как же их надо было низвести до такого состояния?

— Эй, горная элита! Позаботьтесь о сородиче! — надменно пролаял офицер, когда клетку вновь запирали. — Завтра будет заседание военного суда, и вы все должны до него дожить.

— Но нас должен судить церковный суд!

— В такие дни армия — наша религия, а непосредственный командир — верховный бог. Судить будут всех подряд, согласно единому Судебнику, — закон у нас един для всех. А обвинять вас буду лично я как главный дознатчик Травинаты.

Вот так влипли! Судебник являлся торжеством данийского законотворчества и представлял собой огромный перечень всех видов преступлений и наказаний. Дотошные писаки предусмотрели в сем труде все возможное и невозможное. Так, например, за кражу пирожков в иноземной лавке данийский дворянин получал «легкое порицание», а за попытку разрушения данийского государства безродный чужестранец приговаривался к пожизненной пытке и мучительной смерти.

Все уже ушли, но маленький дознатчик задержался, внимательно присматриваясь к нашему раненому сородичу.

— Благородный… Я люблю дворян, у них такие чистенькие, ухоженные руки, а как они сладко кричат, когда им загоняют иглы под ногти. А какая нежная и гладкая у них кожа, особенно сзади…

— Эй, извращенец, вали отсюда, а то… — прервал мерзостные мечтания коротышки Штырь.

— А то что, конфетка моя? Таки зубами решетку перекусишь? — возразил карлик и затрясся в беззвучном смехе. — Ну достань меня, достань!

— Я тебе сейчас кое-что другое перекушу… — тихо сказал Штырь, достал из-за пазухи свою серую хвостатую подружку, что-то неслышно прошептал ей и кивнул в сторону ухохатывающегося палачика.

Мне показалось, что Белли кивнула в ответ? Так или иначе, она спрыгнула с ладони Штыря, резво скользнула под решетку и шмыгнула прямо в штанину карлика. Тот поначалу не сообразил, что же это такое у него зашевелилось в штанах, но через пару секунд изменился в лице до неузнаваемости и дико заорал. Этот отчаянный вопль, ручаюсь, слышала вся тюрьма. Не переставая орать, он одним движением руки разорвал ширинку и вытащил оттуда окровавленный, дергающийся комок, который не преминул тут же впиться ему в палец.

— Убью! Таки всех убью!!! Вот так!!! — С этими словами палачик, держась рукою за пострадавшее достоинство, откусил доблестной крысе голову. Но даже на последнем издыхании та успела цапнуть его за язык. Новый, теперь уже нечленораздельный вой потряс подземные своды.

А в коридоре уже раздавался грохот десятка ног. Первым в камеру заскочил тюремщик. Узрев мычащего и истекающего кровью карлика, он остолбенел и выпучил глаза, силясь что-то сказать. И в этот момент внутрь со всего ходу влетел караульный отряд. Старый пропойца и так-то нетвердо стоял на своих двоих, а когда в его спину врезался стальной шквал, он сделал лишнюю пару неуверенных шагов, споткнулся, упал на лестницу, пересчитал носом все ступеньки и в конце своего полета сшиб стенающего коротышку с ног. Тот отлетел к нашей клетке, приложился головой прямо о тяжелый висячий замок и сполз —по решетке без чувств. Вот теперь он на мгновение оказался в пределах досягаемости Штыря, и наш маленький мститель это мгновение не упустил, поколдовав над мордашкой павшего карлика его же собственным заостренным ногтем.

А мы что? А мы — ничего. А мы никого и не трогали. Обозленные стражи уже хотели испытать на нас крепость древков своих алебард, но мы вовремя отползли в глубь клетки. Уже потом, когда из камеры выносили тела, кто-то из солдат попристальнее вгляделся в лицо карлика и загоготал, вскоре ему вторили остальные расслабившиеся охранники.

Пока мы так вот развлекались, наш раненый земляк пришел в чувство и застонал. Штырь, который ко всем своим прочим талантам оказался еще и умелым врачом, внимательно его осмотрел и авторитетно заявил:

— Раны у молодого человека легкие, но по голове его ударили сильно, потому в плен и попал. Обычно наш брат фаценец бьется до последнего вздоха, а когда оружие сломано и нет больше сил подняться, он кусает врага за ноги.

Тем временем раненый окончательно убедился, что он еще не помер. Его затуманенный взгляд, привыкая к полутьме подземелья, остановился на нас, пытаясь осознать происходящее.

— Где я? Вы… кто? — наконец простонал он, приподнявшись на здоровом локте.

— Тюрьма неславного града Травинкалиса — к вашим услугам.

— А мы — здешние постояльцы.

— А вы, собственно, кто?

— Я — командующий королевским легионом Фацении генерал Альдан Гористок.

— Кто-о-о?!

— Э-э-э… Еще один кандидат в Гористоки… Молодой человек, вы не очень-то на него похожи… — жалостливо затянул Штырь. — По-моему, у вас от такого удара мозги малость отъехали.

— Подожди-ка, дружок… Ты знаешь, это действительно Гористок, только не тот, о котором речь зашла, не Альдан, — осторожно высказался я, осматривая черты лица юноши. — Я всю их семейку в лицо знаю.

— Я Альдан Гористок, генерал! У меня даже королевский кулон есть… Был… Отобрали, наверное.

— Да ну? А ты не маловат для службы в армии? Тебе лет-то сколько?

— Восемнадцать…

— Надо же, восемнадцатилетний генерал! А я тебя знаю — видел прошлой зимой. Кажется, тебя зовут Ронни, а Альдану ты приходишься племянником по отцовской линии. Помнишь Проклятие Гористоков? Я — тот самый сыскарь.

— Вы… Райен? — с недоверием прошептал мальчишка, в его голосе появились дрожащие нотки. — Тогда… у меня для вас есть сообщение от дяди, нагнитесь, я шепну вам на ухо.

Все это было сказано настолько фальшиво, что я сразу посмотрел на его руки. Тут же к моему уху метнулся хрупкий кулак с маленьким ножичком. Плохо тебя обыскивали, торопились, что ли? Я перехватил руку и отобрал лезвие, с трудом разжав побелевшие пальцы.

— И что же вы хотели этим сказать? — с напускной злостью спросил я, проводя Ронни ножичком по шее, губам, векам, в то время как Штырь и Таниус держали дергающегося сопляка за руки и ноги. Бедолага затрясся, как осиновый лист, но духом не дрогнул.

— Вы! Вы! Вы — враг всего живого, причина страдания людей. Вы должны умереть, и тогда мир будет спасен. Армия Света обрушит карающий меч на исчадие зла! Песня серебристой луны рассеет Тьму именем Света…

— И где теперь твоя армия возмездия?! Полегла на поле брани!

— Нет, они прорвались на север! Рыцари Храма — с ними! Они вас… — Тут он осекся, запоздало сообразив, что проболтался. — Это все подстроено вами, чтобы разговорить меня! Коварная уловка Тьмы, и я на нее поддался. Вы — порождение Вселенской Бездны! Будьте вы прокляты!..

С этими словами он потерял сознание.

Перед нами — очередной фанатик с «промытыми мозгами». Кто-то еще будет оспаривать факт вредности религии для доверчивого человеческого сознания? Тем не менее легион Храма прорвался и обретается где-то неподалеку. Если они узнают, где я сижу, с них станется проникнуть в город, вытащить меня из застенков и распять серебряными гвоздями прямо на мостовой. Какие глупые мысли лезут в голову. Я, может, и до завтра не доживу…

Дон-н-г-г, дон-н-г-г, дон-н-г-г — прорывается сквозь сон. Где-то наверху звонко гремит гигантский гонг. Настал судный день. Сегодня наши судьбы будут брошены на чашу весов всевластного Закона, Заключенных из других камер одного за другим уводили наверх, но назад возвращался только конвой. Быстро. Слишком быстро. У всех наших земляков, попавших в плен, одна статья — плаха. Молодого Гористока в бессознательном состоянии утащили тюремщики, Ему вынесут отдельный приговор. Вражеской элите не голову отсекают — кое-что другое…

Нас оставили «на десерт». Тюрьма опустела, навалилась звенящая, гнетущая тишина. Ожидание неопределенности — тоже пытка, хотя и душевная, Наконец по мрачным коридорам прокатилось нестройное лязгающее эхо подкованных сапог конвоиров. Снова на руках и ногах оковы, нас тащат в темноту. К горлу подкатывается какой-то комок, а к душе — чувство обреченности.

И вот мы — в Судебном Чертоге. Несмотря на подвешенное состояние, я не мог оторвать глаз от этого архитектурного чуда. Ряды тонких витых колонн тремя ярусами вздымали ввысь огромный стеклянный купол из многих сотен ажурных стальных переплетов. Здесь нет свечных канделябров и люстр, также нет какого-либо подобия очага или камина. Здесь никогда не зажигают огонь руками человека. Чертог освещается только лучами солнца, и только в его свете человек может быть осужден или прощен. Когда-то здесь именем Света и властью Империи вершилась справедливость, а центр свода украшал блистающий золотой лотос в круге. Теперь там зияет большой пролом, наспех забитый почерневшими досками. Надежда навсегда покинула храм Правосудия, и теперь он превратился в храм Осуждения. Первая статья Судебника гласит: «Кто разумен — тот виновен, ибо никто не безгрешен в замыслах своих».

Вот они, вершители судеб людских, — судная «тройка», сидящая за высокой кафедрой. Слева сидит уже знакомый нам офицер Контрразведки. Теперь, на свету, я узнал его лицо — именно он пытался убить Таниуса в Эсвистранне и впоследствии предупредил бандитскую шайку Кривого о нашем появлении. Кем бы он ни был за пределами этого зала, какое бы имя ни носил, теперь не имеет никакого значения. Сейчас и отныне он — господин обвинитель. Его работа — опросить свидетелей и заявителей и объявить суть преступления.

В кресле справа — господин толкователь, древний плешивый старичок с козлиной бородкой. Его задача — облечь животрепещущие обвинения в сухую оболочку таблиц Судебника. В центре, на резном кресле, — его честь Верховный судья, определяющий соответствие обвинения букве закона. Вы, наверное, спросите, а где же защита? Ну так ведь вам-то рот никто не затыкает — оправдывайтесь, сколько душе угодно, но избави вас Небеса даже заикнуться о том, что вы не виновны вообще!

На скамейке заявителей одиноко восседал наш знакомый прелат — Андарион Травинский. После нашей с ним встречи прошла всего лишь неделя, но за это время со священником произошли разительные перемены, он словно постарел лет на десять. Морщины накрыли его лицо мелкой сеткой, губы сжались в тонкую черту, глаза потухли и скользили по полу, словно пытаясь найти там что-то важное, потерянное. Изредка он поглядывал на «тройку», и в те моменты на его лицо опускалась печать мрака. Весь день он просидел здесь, выслушивая штампованные приговоры суда, отправлявшего людей под топор, и, видимо, понял, что здесь не ищут справедливости, не пытаются вникать в суть обвинения. Здесь просто выносят приговор.

— Его честь Верховный судья Травинаты Чарнок рода Джурок, Регулаторием уполномоченный вершить закон и блюсти порядок, — против троих подданных фаценской Короны, — невыразительно провозгласил также уставший герольд.

— Слово обвинению, — бодрым старческим голоском прозвенел Чарнок, не сводя с нас колючего, но любопытного взгляда из-под кустистых бровей, что сделали бы честь сове средних размеров. И нос у него был как у совы — эдаким крючком.

По-моему, Верховный судья разменивал уже седьмой десяток, но энергии в нем было еще предостаточно — эдакий переросший гриб-сморчок, вонючий, заплесневелый, но твердый. Таких вот крепких стариканов обычно и называют отцами нации. Роскошная судейская мантия из малинового данийского бархата с соболиным подбоем была ему несколько великовата — он часто вытягивал из ее складок сухие костлявые руки и длинную шею, словно гусь из мешка на ярмарке. Фамилия у него была фаценская, наверное, он и сам родом из южных стран, В этом как раз ничего странного нет — суд ведется на языке обвиняемых, поэтому все участники процесса должны разбираться в тонкостях означенного языка.

Все-таки где-то я его видел. Или слышал? Не помню. Но одна тревожная вещь резанула мне глаза — на запястье правой руки у судьи виднелась татуировка со стилизованным пауком, точно таким же, как у бандита Кривого, бывшего тайным агентом Контрразведки. У судьи наручный паук был больше и золотистого цвета. Наверное, его честь — тоже из Контрразведки, и должность у него немаленькая. Кто же он такой?

Но продолжить эту мысль мне не удалось — суд шел своим чередом.

— Андарион, первосвященник Травинский, имеет слово! — надсадно прокричал обвинитель.

— Храм Единый в моем лице обвиняет сих нечестивых в темных намерениях, противных всему сущему и вящему… — начал было Андарион, но Чарнок бесцеремонно прервал его:

— Святой отец, вы не в церкви! Здесь военный суд, поэтому излагайте жалобу коротко и ясно.

— Альдан Гористок угрожает существованию Храма…

— Альдан Гористок был только что приговорен судом к усекновению органов.

— Тогда — кто это? — показал ладонью Андарион на Таниуса,

— Вы только что указали на капитана фаценской королевской стражи благородного Таниуса Фрая. Рядом с ним стоит некий безродный воришка с двумя мерзкими кличками: Сток и Штырь. А вот этот…

С этими словами Чарнок Дар Ландок обратил торжествующий взгляд на меня. Острые зрачки, как призрачные мечи, ударили в душу, мир зазвенел разбитым зеркалом и обрушился тысячами осколков, пронзающими сердце.

— Не забыл еще меня? Вижу, вижу, узнал! Ишь побледнел весь, как есть покойник! Наверное, ты думал, что со мной уже все кончено? Нет, дружок, хоть и крепко ты меня подпалил синим пламенем, но сбежать-то мне никто не помешал. И вот я снова оказался на твоем пути, и теперь так просто ты от меня не отделаешься, для осуществления моих далекоидущих замыслов мне необходимы твои знания и твоя душа. Так или иначе я их получу, поскольку сейчас ты целиком и полностью в моей власти. Поверь мне, я найду способы сломить твое упорство, но для нас обоих было бы лучше, если бы ты добровольно впустил меня в свой разум. Ты согласен? Отвечай, когда спрашивают! Что же ты молчишь… Ах вот оно что, ты думаешь, что в суде все сказанное тобою может быть использовано против тебя, и поэтому ты решил вообще ничего не говорить? Что ж, это неплохая тактика, но не для этого суда и не для этого Закона. Андарион, вы сказали все, что хотели?

Травинский настоятель потупил очи и промолчал, вновь вернувшись к разглядыванию завитков на полу.

— Райен! — вновь обратился ко мне Чарнок. — Вы виновны в оскорблении суда, так как отказываетесь отвечать на вопросы Верховного судьи. Господин толкователь, огласите статью.

Услышав мое имя, Андарион встрепенулся и взглянул на меня недоуменно-неверящим взглядом, словно перед ним открылись врата в иное измерение. Как же, ревностный поборник Света во всех видел каких-то злобных гористоков, а наиопаснейшего врага человечества — самого Мельвалиена Райена, в упор не заметил. Позор, да и только!

— За оскорбление Верховного судьи простолюдина Мельвалиена Райена надлежит приговорить к двум месяцам тюремного заключения.

— Этого срока мне вполне достаточно, приговор утверждается, — удовлетворенно зачмокал Чарнок, прищелкнув пальцами. — Следующий!

— Сток, он же Штырь, вы виновны в убийстве ценного агента Контрразведки по кличке Кривой, совершенном в городе Эштра в таверне «Полумесяц», — продолжил обвинитель. — Есть возражения?

— Я не знал, что он — ценный шпион.

— От факта вашего незнания ущерб Контрразведке меньшим не стал.

— Но если бы я это знал, разве б я его хоть пальцем тронул?!

— Сослагательные заявления в суде не имеют значения, — остановил его Чарнок. — Еще оправдания будут?

— Признаю себя виновным в убийстве злобного зверя, — остался верен себе Штырь.

— Этот зверь был единственным в своем роде, — парировал обвинитель.

— Достаточно! — остановил перепалку Чарнок. — Толкователь, ваша очередь.

— За браконьерство и убиение редких зверей…

— Ты что, старый маразматик! Какие еще звери?

— Но он же сам признался…

— С кем приходится работать, кошмар сущий! Повелеваю учитывать лишь основное обвинение.

— За убийство должностного представителя государственных служб Коалиции простолюдина Стока надлежит подвергнуть водной пытке с последующим утоплением.

— Приговор утверждается! — ухмыльнулся Чарнок и подмигнул мне. — Следующий!

— Таниус Фрай! — заголосил обвинитель. — Вы виновны в организации проимперского мятежа в Эштре. Вы прилюдно подняли имперский флаг и подстрекали народ к бунту.

— Кто это видел? — возразил Таниус.

— Я лично допрашивал свидетелей в Эштре, — ответил обвинитель. — Целую неделю жил в «солнечном» клоповнике, пока вы тут прохлаждались. Пара сотен человек указали на вас как на главного зачинщика. Еще будут оправдания?

— Есть один вопрос. Новая власть в Эштре поддерживает идею Империи?

— Новый мэр хоть и дуб дубом, но все же сообразил заключить союз с Даниданом.

— А предыдущая власть, продержавшаяся три дня, стала союзником Данидана?

— Не успела. И вообще к вашему делу это не относится. Имперский штандарт подняли? Подняли! Призыв во имя Империи произнесли? Произнесли, да так четко и ясно, что даже тугоухие все поняли! А все то, что за этим последовало, — это восстановление Империи в отдельно взятом городе!

— Требую справедливости. — С этими словами капитан обратился к зевающему Чарноку, который, услышав опасное слово, вздрогнул и вперся своими ужасными бездонными зрачками в Таниуса.

Я понимал, какого труда стоило моему товарищу выдержать этот взгляд, ломающий людскую сущность. Но он выстоял, не отвел глаза. Судье, видимо, надоело играть в гляделки, он внезапно чихнул, шумно высморкался и раздраженно ответил:

— В данийском суде этот призыв не имеет значения. Толкователь, заканчивайте.

— За попытку реставрации Империи благородного Таниуса Фрая надлежит…

— Маленькая поправка, — прервал его Таниус. — Я — не дворянин.

— Тогда… Тогда… — Толкователь начал торопливо копаться в Судебнике. — Ой!..

— Что значит «Ой!»? — раздраженно фыркнул Чарнок,

— Такой статьи здесь вообще нет. Вот если бы он был благородный, то его бы пытали в течение года, отрезая от него по кусочку, пока не испустит дух.

— А ну дай сюда этот талмуд! Гм… Действительно, казус… А мы его очень даже просто решим — сначала дадим ему титул, а затем — приговорим. Если же делать все согласно букве закона, на чем безмолвно настаивает осужденный Мельвалиен Райен, то по канонам Единого Храма посвящение в первых лучах солнца может провести дворянин, каковым имею честь быть я, а благословляет посвященного прелат, коим является присутствующий здесь Андарион Травинский. Так что подождем до рассвета, я никуда не тороплюсь.

Игрок заблудших душ снова подмигнул мне, затем внезапно соскочил с высокого трона, подбежал ко мне, схватил за пуговицу и, глядя снизу вверх, впившись своим леденящим взором прямо в мой оцепеневший разум, ядовито зашипел:

— Глаза! Смотри мне в глаза! Думаешь, ты победил меня тогда, в Эштре? Нет! Это всего лишь передышка для тебя и твоего жалкого мирка! Тоже мне народный герой выискался! Да никакой ты не герой, ты — вошь сыскная, червяк навозный, тряпка мусорная. Может быть, ты и мнишь себя стойким и несгибаемым, но я-то так не считаю. Когда я начну пытать твоих друзей у тебя на глазах, ты скажешь мне многое, Потом ты будешь умолять меня прервать их страдания и расскажешь мне все, что знаешь и о чем догадываешься. И тогда я предложу, чтобы взамен на их быструю смерть ты сам себе выколол глаза. Хотя нет, глаза тебе еще понадобятся, чтобы видеть до последнего момента все то, что я буду делать с тобой. Глаза, смотри в глаза, не пытайся отводить взгляд! Никуда ты от меня не денешься — от судьбы не убежишь. Поверь мне, я знаю такие изощренные пытки, рядом с которыми дыба покажется детской забавой. Я предоставлю право выбора пытки тебе самому для себя, и каждый раз пытка будет новой. Но нет ничего страшнее для смертного, чем неизвестность. И нет ничего приятнее ее — для меня. Поэтому я выношу тебе твой окончательный приговор — вечное ожидание неопределенности. Приговор привести в исполнение немедленно — будешь ждать своей участи в камере. А я что-то устал. На сегодня — всё! — огласил он во всеуслышание, взглянул на меня с ухмылкой и заковылял к выходу.

— А как же насчет их темной сущности? — воскликнул ему вослед вскочивший со скамейки Андарион, — Неужели вы ничего не замечаете?

— Как же, конечно! — встрепенулся Чарнок, резво крутанувшись на каблуках. — Я вижу эти черные сердца, Я знаю, что перед казнью они должны раскаяться в своих грехах и заблуждениях. Эта ночь — ваша, прелат! Все мастера дознания — в вашем распоряжении, Только Райена сильно не допрашивайте, утром я сам с ним побеседую… приватно. Обвинитель, проследите за исполнением дознания. Все, заседание суда закончено, судья пошел спать!

Проклятый инквизитор все-таки добился своего — конвоиры потащили нас прямиком в камеру пыток. В маленьком подвале было настоящее пекло — на огнедышащей жаровне уже калились железные прутья и разогревалось масло. С нас сняли оковы и тут же передали четверке палачей с рук на руки. Какие они все плечистые — наверное, специально подобраны, чтобы сутками без устали колесо на дыбе вращать и винты на «венце» закручивать.

Сопровождал мастеров заплечного дела наш знакомый карлик, злобный донельзя, — его низкий лоб усилиями Штыря украшала кровавая надпись «Отдамся!». В присутствии прелата и дознатчика он лишь льстиво раскланивался и заискивал, но, обращаясь к нам, недобро щурил глазки, гримасничал и коварно ухмылялся, как бы говоря: «Только дайте мне волю, уж я вам всем в задницу раскаленные гвозди забью!»

Только бы не дыба. Только не дыба! Только не… Изверги! Пустите! Не-е-ет!!!

Бригада палачей привязала меня к огромному колесу с четырьмя воротами. Затем та же команда приковала Таниуса к «венцу правосудия» — стулу с металлическим обручем, снабженным винтами и приспособленным для сжатия головы. Штыря привязали к толстому брусу над чаном с водой, куда его время от времени будут окунать. С каждым разом время погружения будет все дольше и так — до конца.

— Господин обвинитель, отпустите конвой, солдаты со вчерашнего дня не спали, да и ни к чему им выслушивать все то, что будет сказано здесь, — обратился Андарион к контрразведчику, возбужденно расхаживающему от одного орудия пытки к другому. — Эти-то все равно до утра никуда не денутся. Да вы бы и сами шли почивать, уж стемнело давно.

Обвинитель почесал затылок, подумал и решил:

— Конвой свободен, любопытные уши и длинные языки нам здесь ни к чему. А я должен остаться, чтобы записывать показания. Начинайте допрос, святой отец.

— Ну что, нечестивцы, теперь-то вы по-другому заговорите! — обращаясь к нам, произнес Андарион высоким, срывающимся голосом. — Я предполагаю, что внутренне вы готовы к физической боли, поэтому допрос с пристрастием может не дать нужных результатов. Но у матери-церкви есть более тонкие и более верные способы добиться истины. Здесь жарко, не правда ли? Вы тоже чувствуете жару? Да, она вездесуща, она скручивает ваши жилы и пронзает ваши кости. Ваш Мозг пылает, объятый стрекающим пламенем. Но это не огонь. Это — боль. Это кричит и корчится ваша темная душа.

Вот оно, главное оружие Храма, — слово веры. Так, наверное, священники промывают мозги прихожанам, дерзнувшим усомниться во всесилии Небес. Меня действительно крутило и ломало, жидкий огонь струился по венам, бил барабаном в распухший мозг и вырывался наружу с безумным животным воплем. Конечно, я отчетливо понимал: все, что со мной происходит, — лишь игра воображения, но мне от этого было не легче.

Рядом точно так же захлебывались криком Таниус и Штырь. Палачи, раскладывавшие свои ужасные инструменты, смотрели на Андариона с недоумением и страхом — они тоже почувствовали наши муки. Обвинитель нахмурился и уже хотел что-то возразить, но, натолкнувшись на огненный взгляд прелата, тут же смягчился и тихо, почти неслышно прошептал:

— Умерьте свои силы и сосредоточьтесь на допрашиваемых.

Огонь перестал жечь мои внутренности — это Андарион сменил метод допроса,

— Да, в камере и в самом деле жарко. И еще здесь очень сухо. Поэтому тело быстро теряет влагу, и телу нестерпимо хочется пить. — С этими словами священник-инквизитор зачерпнул кружкой воду из чана и пронес ее прямо перед носом Штыря. Бедняга отчаянно дернулся, тщетно пытаясь ухватить кружку зубами. — Безусловно, я дам вам напиться, если вы признаетесь в своей темной сущности.

Я уже готов был признаться в чем угодно. Чары подействовали и на палачей — они дружно бросились черпать ковшами спасительную воду, а карлик-палачик, не достававший до края, резво вскарабкался по «журавлю» и свесился с него прямо в чан. Обвинитель стоял в сторонке, довольно ухмыляясь, — он уже догадался, что проще всего заткнуть уши и вообще не слышать этой словесной пытки. Но у нас-то руки были повязаны!

— Каюсь в грехах своих! — завопил я. — Когда мне было пять лет, я положил в церковную купель для омовения рук мышеловку. Когда мне было шесть, я натолкал в кадило слезогон-траву. Когда мне было семь, я прямо на заутрене запустил попу за шиворот дикого кота. В восемь лет я подвесил на колокольне вязанку дров, обмотанную веревкой, другой конец которой незаметно привязал к ноге священника. Когда он закончил проповедь и служки ударили в колокола, дрова сорвались в колокольную шахту, а батюшка — воспарил к небесам.

— Ты… ты… — только и смог вымолвить обалдевший от такого признания Андарион. Наваждение как рукой сняло.

Тут я услышал три мягких стука и один громкий всплеск. Приподняв голову, я увидел, что пыточная команда мирно лежит вокруг чана, все еще сжимая ковши в руках, а их растленному подельнику представился редкостный шанс упиться до смерти. Обвинитель тоже увидел эту картину, замер на пару секунд, осмысливая происшедшее, и потянулся к шпаге, заорав: «Измена!»

То есть он собирался крикнуть, но не успел: Андарион небрежно взмахнул рукой, в отсвете огня блеснула гибкая стальная нить-пружина, и свинцовый шарик на ее конце ударил промеж глаз контрразведчику. Тот как стоял, так и упал, словно молодое деревце под отточенным ударом опытного лесоруба. А прелат, подхватив деревянный молоток, предназначенный для забивания клиньев промеж пальцев жертвы, подошел к стене и трижды ударил в нее. Потом еще раз. На третий раз стена отозвалась троекратным эхом.

— Что, собственно, тут происходит? — задал я банальный, но очень уместный вопрос.

— За сегодняшний день многие вещи встали с головы обратно на ноги. Вся эта ахинея с порождениями Тьмы — до меня наконец дошло, кто ее придумал. Они, — священник кивнул в сторону лежащего пластом обвинителя. — А поскольку и его бесчестие судья Чарнок из той же обоймы, то я предполагал возможность некорректного исхода суда над вами и поэтому слегка подстраховался, заранее подготовив наш побег, а сейчас подсыпал сонное зелье в воду. Кстати, ваш друг с армейской выправкой и повадками дикого кабанчика сильно облегчил мне задачу, рассказав про коллектор, — нервно ответил Андарион, разматывая мои руки. В это время стену н ачали усердно долбить.

Когда мои руки освободились, я с размаху залепил приору звучную пощечину.

— Это — за Эсвистранн, за Таниуса.

— Спасибо, что высказались. Теперь вам станет легче на душе, — невозмутимо ответил Андарион, продолжая распутывать веревки.

Штырь и Таниус желали накостылять по шее священнику-перебежчику не меньше моего, но я отрицательно покачал головой — смирение святого отца не могло быть безграничным. Капитан Фрай принялся кувалдой ломать стену с этой стороны, а мы со Штырем (свято место пусто не бывает!) взамен меня на дыбе раскатали обвинителя, забив ему в рот грязную половую тряпку. Судя по степени истертости и тошнотворному запаху, ею драили полы еще в имперские времена. Наконец увенчались успехом усилия по долблению стены — после очередного удара кладка в углу провалилась, и из пролома выглянула всколоченная и усыпанная известкой голова, — Эй, харизма долговязая, ты куда бьешь! Ты же вместе со стеной и мне чуть голову не проломил! Все живы, никто не помер под пыткой? — деловито осведомился Миррон, протиснувшись в камеру. — Я сквалыге Люксу за кирки и руки его вышибал столько денег отвалил, что он теперь себе сможет хороший ремонт заказать.

— А где ты золото взял?! — в один голос воскликнули Таниус и Штырь.

— Как где?! В ваших седельных сумках, конечно. Выскреб все, что там было, всю мелочь.

— Мелочь, говоришь?! Фаценская марка чеканится из чистого золота и ценится раз в двадцать дороже наполовину железной данийской кроны. На эти деньги твой дружок себе хороший дворец построит!

— Ой! Ё… что ж я сделал-то! — Миррон, подсчитав сумму, побледнел, схватился за голову и начал рвать на себе волосы. — Семьдесят тысяч марок отдал этому прохиндею! Да на такие деньжищи можно было целую армию нанять! Нет мне прощения…

Сержант, прекратив рвать волосы, начал биться головой о стену и тихо выть. Утешать его никто не стал, поскольку все были заняты другой проблемой — в проломе при попытке вылезти в канализацию застрял Таниус.

— И где только откармливают таких лосей! — раздраженно пробормотал Андарион, меряя шагами камеру и прислушиваясь к бряцающей поступи караульных в коридоре. — Смена идет. Вы двое (он показал на меня и Штыря), вопите что есть сил, поскольку тишина в камере пыток подозрительна. А на этого плесните маслом. Горячо, но придется потерпеть.

Я и малек переглянулись и заорали в унисон. Но наши жалкие потуги напрочь перекрыл трубный рев Таниуса, которого мы облили почти кипящим маслом. Люксовы молодчики, поднатужившись, вытащили ошпаренного капитана в подземный ход, Миррон уполз следом, не прекращая проклинать себя. Я собрался последовать за ними, но в этот момент шаги в коридоре стихли, дверь тихонько отворилась, и в щель осторожно просунулось угловатое лицо охранника простоватой деревенской наружности — видимо, из новичков.

— А чаво ето вы туточки делаете? — осторожно поинтересовался он, с любопытством осматривая полутемную камеру.

— Правду из людей вытягиваем! Вот этим! — Я подхватил здоровенные клещи и для убедительности поклацал ими перед носом стража, а Штырь упал, задрыгал ногами и очень убедительно застонал, изображая жертву пыток.

Лицо тюремщика окрасилось в молочный цвет, а когда он узрел распятое на дыбе бесчувственное тело обвинителя, то затрясся всем телом, как осиновый лист.

— Мене… того… на пост надо… — еле слышно пролепетал охранник, осторожно прикрыв дверь.

В следующий миг мы услышали быстро удаляющийся топот, частоте которого позавидовала бы лошадь.

— Теперь он мимо этой камеры с молитвой ходить будет, — усмехнулся Андарион, неуклюже заползая в коллектор. — Признаться, я ничего подобного не ожидал, растерялся. А вы молодцы, удачно сыграли…

Штырь уже хотел полезть вослед, но я задержал его:

— Эти недоумки из стражи, может, и до полудня нас не хватятся, но Бледная Тень сразу почувствует наше исчезновение и пойдет по следу. Ключ нам искать некогда, но…

— Дверь запереть надо, — уловил мою мысль Штырь.

— Не просто запереть — в караулке наверняка есть запасной ключ, — а еще и замок сломать. Это как раз по твоей части.

— Без проблем! — откликнулся маленький специалист по большому взлому, доставая из башмака тот самый ножик-крохотульку, который я вчера изъял у младшего Гористока, да упокоится он с миром.

Сравнивая размеры ножичка и отверстия для ключа, я сильно засомневался в результате, но передо мной работал настоящий профессионал. Штырь осторожно, под углом ввел лезвие в замочную скважину и около минуты ковырялся там, что-то нащупывая. Наконец его напряженное лицо расслабилось, он резко нажал на ножик и повернул. Сначала тихо щелкнул замок, в следующую секунду хрустнуло лезвие ножа.

— Заклинил. Теперь его не открыть никогда, только ломать, — произнес малек самодовольно.

Для верности мы еще забили под дверь пыточные клинья и забаррикадировали ее всем, что под руку подвернулось, включая жаровню, а потом облили все вокруг торфяным маслом. Когда будут дверь вышибать, жаровню обязательно опрокинут, тогда тут такой знатный пожар случится. Теперь пора выбираться наверх и после недельного пребывания в затхлых подвалах вдохнуть полной грудью свежий воздух — воздух свободы.

Месяц июнь. Раннее утро. Травинкалис. Следствие продолжается в направлении Верховного Прихода. Снова…

Теперь нас ведет Андарион Травинский, настоятель Прихода. До сих пор он отказывался отвечать на все мои вопросы, пока мы не придем в Храм. Должен признаться, что у Андариона была веская причина не любить нас: выяснилось, что сержант Миррон, вернувшийся в Травинкалис два дня назад и не обнаруживший нас в Люксовых хоромах, зато будучи наслышан о подробностях нашего ареста, вломился ночью в дом к прелату и сгоряча чуть не зарезал того в собственной постели. Но священник, стоически выдержав часовую беседу с ножом у горла, сумел-таки убедить упертого сержанта в своей абсолютной невиновности и привлечь его к плану нашего спасения из тюремных застенков.

Безусловно, Андарион и сейчас что-то задумал, но что именно — я понять не могу. Но для того, чтобы святоше даже и в голову не пришла мысль снова заманить нас в ловушку, в двух локтях от его шеи раскачивается двуручный меч капитана Фрая, в локте от поясницы «дежурит» короткий строевой меч Миррона, а сзади идем я и Штырь с взведенными арбалетами наперевес.

Когда около четырех часов назад мы, грязные, обросшие, голодные и злые, ворвались в «Услуги Люкса», господин Люкс, отчего-то (и мы знаем отчего!) внезапно подобревший, с ходу предложил нам шикарный завтрак, в меню которого числились: бараний бок, цыплята в собственном соку, утка по-травянски, омлет с копченостями, осетр фаршированный, рисовый пудинг и много чего еще — огромный стол был заставлен полностью. Видимо, хозяин рассчитывал, что мы не съедим и половины предложенного. Но мы после недели на тюремной баланде постарались не оправдать хозяйские расчеты и съели почти все, а что не съели — то основательно распробовали.

Кроме того, все содержимое винных погребов Люкса было выставлено перед нами, здесь были даже такие сорта, о которых мы раньше знали только понаслышке и уж точно не рассчитывали их попробовать в этой жизни. А тут мы пили их все подряд, открывая покрытые пылью веков бутылки одним ударом клинка.

Далее к нашим услугам были: цирюльник, банщик, знахарь-костоправ и девушки определенного поведения, по две штуки на каждого. После банно-целительно-увеселительных процедур нас, чистеньких, пьяненьких и довольных, ждало снежно-белое, накрахмаленное, отутюженное белье, новенькая офицерская форма Контрразведки(!), наше вычищенное и наточенное оружие, три проволочные кольчуги-тельники, легионерская каска для «лучшего друга» Миррона и надраенные до зеркального блеска капитанские латы с тщательно выправленными вмятинами. И все это — совершенно бесплатно! Золотой Язычок знал свое дело, теперь бы мне даже совесть не позволила затребовать отданное Мирроном-простофилей золото обратно. А если бы вдруг она позволила, то не позволили бы Люксовы громилы, на всякий случай стоявшие стройными шеренгами вдоль стен.

И теперь мы во всем чистом, слегка навеселе, с полными желудками и пустыми карманами идем к разрешению тайны загадочной девочки Лусани. Немногочисленные прохожие, завидев наши черно-красные одежды, немедленно сигают в подворотни, даже конный армейский патруль, разглядев серебристые паутинки в петлицах, предпочел обойти нас стороной. Все кажется столь просто и легко, что закрадываются сомнения: так уже было один раз. Времени у нас в обрез, из Травинкалиса надо убраться еще до полудня, иначе его зловещая честь судья Чарнок весь город на уши поставит, но до нас доберется.

Вот и Храм. За две недели он ничуть не изменился. Не изменится он и через год, и через десять лет, и через сто. Люди смертны, религия — вечна.

Надеюсь, что внутри нас не ждут сюрпризы по примеру недельной давности. Но даже если и случится нечто подобное, то без боя мы уже не сдадимся. Андарион вытащил из-под полы своей одежды связку ключей и принялся терзать замочную скважину — ключ упорно не хотел поворачиваться и издавал такой скрежет, словно замок никогда не смазывали.

— Один я здесь, на все времени не хватает, — как бы оправдываясь, пробормотал прелат, берясь за неподатливый ключ обеими руками. — Все служки перебрались в особняк напротив, и я им не препятствовал: там их хотя бы кормят.

— А кто живет в этом особняке? — поинтересовался я у священника, вспомнив, как туда зашла пленившая нас зеленодольская волшебница,

— Чета архимагов. Оба — беспринципные авантюристы и мошенники, работают на любого, кто им золота отсыплет, — ответил Андарион, наконец справившись с замком и широко распахивая тяжелые ворота своей обители — огромные створки приводились в движение легким толчком руки благодаря хитрой системе противовесов. — Добро пожаловать в Дом Света! — торжественно провозгласил прелат, слегка склонившись перед нами и приложив руку к сердцу.

Какие удивительные люди эти церковники! Все у них имеет особый скрытый смысл — каждое движение, каждый поворот головы, каждая умиротворенная улыбка. И так — всю жизнь! 0 для них это нормально! Вроде бы пустяк, всего ничего, а ты уже получаешь приподнятое настроение и возвышенные чувства. Тебе это нравится и хочется ощутить еще раз и еще. И ты это получишь, причем в таких объемах, что для своих, доморощенных чувств у тебя может и места-то не остаться. А кончается все это тем, что тысячи фанатиков со слезами радости на глазах поют акафисты в унисон своему пастырю и исступленно клянутся в верности. Кровью. Своей, а если понадобится, то и чужой.

У религиозной веры есть одно достоинство, оно же являются и недостатком. Вера не имеет границ и предела, поэтому любой человек может обозначить его сам для себя. Но некоторые не могут остановиться. Поймите меня правильно, я не противник религии вообще и Храма в частности. Просто смотришь иногда на этих несчастных, отбивающих бессчетные поклоны разбитым об пол лбом, и жалко их становится. Безусловно, в вере своей они обрели многое, но все же что-то при этом и потеряли. Таниус и Штырь, истинные правоверные прихожане-горцы, высморкались и спокойно зашли внутрь. А я? Для меня не все так просто. Что же я обрету, перешагнув этот порог? Помощь Единого Храма? Едва ли мне кто-то сможет помочь, кроме меня самого. Сочувствие? А зачем оно мне без помощи? Моральную поддержку? Уже близко, но еще не то. Я по сию пору без напутственного слова и святого осенения как-то обходился, обойдусь и впредь. Сведения?! Да, это как раз то, что мне нужно. Вперед!

Андарион внимательно смотрел, как я колебался, поставив ногу на порог. Ни единого чувства не отражалось на его лице, но когда я все-таки переступил незримую черту, он облегченно вздохнул:

— Вот и все. Церковный суд состоялся. Вы — невиновны.

— И в чем же заключался этот незаметный суд? — недоуменно спросил я.

— Истинное, первородное Зло не может переступить порог Храма, пока святой дух пребывает в нем.

— То есть…

— Если бы вы сейчас не решились войти, — продолжил за меня Андарион, — то я бы снес вам голову. Вот так.

Стальная нить-пружина просвистела над моими волосами, причем это произошло так молниеносно, что даже Штырь не успел дернуться на мою защиту.

— Успокойтесь. Здесь, под сводами Храма, вы в безопасности.

— Больше так не делайте, а то мои товарищи могут неправильно вас понять. Теперь о том, ради чего мы здесь — в Верховном Приходе, в негостеприимном городе Травинкалисе и вообще в Травинате. Девочка по имени Лусани. Что вы знаете о ней? Что с ней связано? Кто она такая? Почему вы молчите? Я чувствую, я знаю, она была здесь! Вы же настоятель Прихода, вы же не можете не знать ничего об этом! Отвечайте! Пожалуйста…

— Пройдемте во внутренний храм. По пути я вам все расскажу, — спокойно, не в пример мне, ответил прелат.

Верховный Приход своей архитектурой и отделкой был похож на любой другой имперский собор — те же девять стрельчатых окон на восходе, те же зеркала, те же багровые занавеси, та же блестящая лепнина, в отличие от замковой церкви Лусара — из настоящего сусального золота.

Но если снаружи Приход впечатлял размерами, то внутри он ими просто подавлял. Колонны были такой толщины, что лишь вшестером можно было обхватить их. Светильники, состоявшие из сотен свеч, поднимались к потолку с помощью лебедок. Чаши треног для благовоний не уступали размером походному котлу, а из одной портьеры можно было пошить одежду для целой деревни. Всюду — изящные резные табуреты из красного дерева для тех, кто не может стоять из-за больных ног или просто устал. В скромных деревенских храмах эту роль выполняют простые скамеечки.

Самым же необычным здесь было наличие маленького внутреннего храма на том возвышении, где в обычных храмах стоит алтарь. По сути, этот храм-малютка и являлся алтарем, только очень большим, он был сплошь отделан золотыми панелями, а наверху выступала площадка с перилами для проповедника. Вход внутрь преграждала двустворчатая дверь красного дерева, сплошь украшенная золотыми завитушками и имперскими рунами. На золотых петлях, исполненных в форме рук, воздетых к небу, лежал золотой же замок в виде сердца.

— Сердце, отданное Небесам, — это суть Единого Храма. — Не знаю, почему я вам доверяю и почему я собираюсь рассказать вам эту тайну, которую собирался унести с собой в могилу. Может быть, это из-за Созерцателя, предавшего Храм. Впрочем, начнем. В незапамятные времена Храму было дано пророчество, что Мессия явится в облике, неотличимом от обычного человеческого. Как гласит легенда, посланница Небес должна была родиться в День Света, день двухсотлетия Империи, который стал ее последним днем. Все, что происходило в этот день в столице, известно нам лишь со слов тех, кто ее погубил. Мы не знаем, что произошло на храмовой горе в Час Света, — эта тайна покрыта мраком до сих пор. Возможно, имперцы могли бы пролить на это свет, но они ушли. Они оставили нас, своих верных слуг, соратников и друзей, на поругание язычникам, как пугливая олениха, спасаясь от стаи голодных волков, бросает им на растерзание своего маленького неокрепшего олененка. Это было бесчестно с их стороны, и после Вознесения им это зачтется. То, что Храм перестал быть имперским, это еще полбеды. Но он вопреки своему названию также перестал быть и единым — Патриархат, смиренно склонившийся перед окровавленными клинками захватчиков и поцеловавший стальную перчатку данийского Регулатора, потерял лицо, а затем и власть. Как и рассчитывали данийцы, в церковных кругах начались склоки — каждый епископат, предоставленный самому себе, стремился занять главенствующее положение, каждый стал трактовать святые писания по-своему. Одни считали, что Мессия покинула Южную Землю на имперском корабле, другие — что она погибла во время бойни в столице. Третьи же, оказавшиеся в большинстве после того, как к ним примкнул Гранселинг — орден рыцарей Храма, — утверждали, что она вообще никогда не рождалась. А сам Патриархат занял выжидательную позицию, исходя из того, что после падения Звездного Сияния главным собором Южной Земли стал возглавляемый мною Верховный Приход, и уж если Мессия действительно появилась в нашем мире, то она придет сюда рано или поздно. Как отличить ее от обычных людей, не знал никто, лишь избранным суждено разглядеть в ней небесную сущность. В частности, такими являлись патриархи — девять самых достойных чад церкви, способных распознать настоящее чудо в сонме грешного колдовства. Так за прошедшие годы мы проверили не один десяток всевозможных претенденток — от грудных младенцев до развратных девиц из местных борделей. После того как во время очередной безрезультатной проверки из собора пропали двадцать золотых подсвечников, во всеуслышание было объявлено, что каждый, кто безосновательно представит очередную «посланницу свыше», будет объявлен возмутителем порядка и передан в ведение светского суда. Больше кандидаток в Мессии у нас не объявлялось вплоть до прошлого года. Тогда, в середине июня, в Верховный Приход прибыл святой брат Эвель Эштринский и привел с собой двух человек — рыжего бородатого лесняка-наемника по прозвищу Таежник и беленькую девочку с редким именем Лусани. Уже само ее имя наводит на некоторые размышления. Вообще южные народы называют так Луну, но на зеленодольском языке это звучит как «ночное солнце», а на фаценско-рантийском еще неприятнее — «темное солнце». И в данийской речи, принцип построения которой совершенно иной, это сочетание звуков имеет смысл что-то вроде «глаз коня». При этом отметим, что в мифах Данидана ночь и день выступают в виде крылатых небесных коней черного и голубого цвета, с начала времен сражающихся за мир и заливающих кровью друг друга рассветный и закатный небосклон. Наконец, в имперском языке это слово также имеет смысл, да еще какой! «Лу» — Верховная, Наивысшая, «Сани» — Властительница, Военачальница, а вместе Лусани — «священная любовь». Почти что Мессия — «Льсэна». Так утверждал Эвель — он бил себя в грудь и с пеной у рта требовал созыва патриархов. Он, так же как любой святой брат, имел на это право, и я, старый мечтатель, поверил ему. И вот в тот роковой день, день летнего солнцестояния, День Света, священный Конклав в полном составе — девять патриархов и его священство Созерцатель — собрался здесь, в Златом Притворе, чтобы взглянуть на девочку. задать ей необходимые вопросы и вынести вердикт. На заседании Конклава никто не может присутствовать, поэтому я, Таежник и доблестный рыцарь Храма милорд Азенвур, бывший тогда постоянным представителем Гранселинга при Патриархате, ожидали решения здесь, на ступенях Притвора.

С этими словами Андарион сел на пыльные ступеньки, склонил голову и долго молчал, заново переживая события годичной давности. Когда он наконец собрался с мыслями, глаза его блестели влагой. Первая заповедь служителя Храма — никогда не показывать своей слабости, как бы ни было тяжело на душе, ибо его задача — вселять надежду в сердца паствы. И вот сейчас человеческие чувства на мгновение перебороли церковный устав. Но только на мгновение. Настоятель грустно вздохнул и продолжил свой рассказ.

— Настал Час Света. Собор озарился солнечным сиянием, и в этот миг в Притворе раздался странный, ни на что не похожий то ли звон, то ли треск, закончившийся легким хлопком, словно затворилась большая и тяжелая дверь. От этого хлопка дрогнул пол, треснули зеркала, а со стен Притвора отвалились несколько изразцов. Затем дверь распахнулась. В алтарь Притвора бил яркий световой столб, вокруг все мерцало, блистало и переливалось. В потоке солнечных лучей из Притвора вышла Лусани, на нее было невозможно смотреть из-за нестерпимого сияния, который испускали золотые ножницы в ее руках. Все происходило как во сне: девочка медленно шла к выходу, золотой свет ослабевал, потом исчез совсем. Вслед за ней шаг в шаг уходили Таежник и Азенвур. Для меня время словно замерло — я не мог идти с ними, но в последний момент взглянул в огромные голубые глаза Лусани, которые были полны боли и торжества одновременно. А вслед за ней по полу тянулась цепочка капель крови. Они ушли… навсегда. Я очнулся, лишь когда у меня за спиной Раздались медленные шаги. Из Притвора, держась одной рукой за стенку, вышел Эвель. Другой рукой он зажимал страшную рваную рану на груди, его ряса сделалась бурой от крови. «Жертва принесена, Она пришла», — взглянув на меня, тихо сказал Эвель и упал, скатившись со ступенек. Когда я подошел к нему, он уже не дышал. Тогда я на дрожащих ногах поднялся в Притвор. То, что я там увидал, увидите и вы сейчас, с того дня туда больше никто не входил.

Андарион положил руку на замок-сердце, и тот, повинуясь беззвучному приказу прелата, открылся сам по себе, без всякого ключа. Внутри Притвор выглядел еще меньше, чем казался снаружи, но был также отделан зеркалами, белым мрамором и золотом. Я не зря упомянул слово «был» — все здесь было повалено, расколото и разбито, даже плиты пола покрылись сеткой мелких трещин. Впечатление было такое, словно в маленькой комнате бушевал ураган. И еще я отметил одну странность: отсюда словно выжали красоту — целиком, без остатка. Все казалось серым и безжизненным, даже золото потускнело и покрылось мутным патиновым налетом. — Вот здесь, перед алтарем, лежали в ряд девять патриархов. Ни единой царапины не было на их телах. Из них просто вынули жизнь. А за алтарем ползал на четвереньках его святейшество Созерцатель с глазами навыкате, совершенно лишенными разума.

Я быстро осмотрел место происшествия. Как я и предполагал, наиболее примечательные «улики» были похоронены еще год назад, но все же кое-что я обнаружил. Цепочка кровавых капель, о которой упомянул Андарион, начиналась от большого пятна засохшей крови на алтаре. Жертвоприношение. От этого слова веяло дремучей древностью, дикими и жестокими обрядами язычников. Ни одна религия себе этого не позволяет, даже в данийских храмах-пантеонах людей не приносят в жертву уже лет триста. В наши дни нечто подобное имеет место лишь в отсталых племенах Сьерны, где еще жив каннибализм и рогатые шаманы даруют своему деревянному богу-тотему печень плененных чужеземцев как самую «вкусную» часть тела. Казалось, в цивилизованном мире это давно ушло и забыто. Как выяснилось, не всеми…

Тут мой взгляд зацепился за Штыря, с невинным видом мальчика-паиньки поправлявшего ремень, под которым виднелись контуры какого-то круглого предмета. Кольчугу, значит, не захотел надевать — мол, тесно в ней и ходить мешает. А золотое блюдо, значит, не мешает? Вот после таких-то любителей тащить все, что плохо лежит, и разрушаются возвышенные идеалы о неизбежном торжестве справедливости. Пора нам уходить отсюда, а то этот воришка еще и в штаны себе подсвечник засунет и на чистом глазу заявит, что, мол, это он перевозбудился от окружающей его красоты.

— А что стало с Созерцателем? И вообще что это за шишка, если ему дозволено присутствовать на заседании Конклава? — спросил я прелата, когда мы покидали разгромленный приход.

— Созерцатель отвечает за мирскую деятельность Храма, в его ведении находятся все связи, все сведения и даже казна, ныне пустая. Это, в сущности, начальник разведки, завхоз и казначей в одном лице — должность чрезвычайно ответственная и строго подотчетная Патриархату. Была, пока существовал Патриархат. Я думал, Созерцатель отправится на Небеса вслед за ними. Ан нет, оклемался через пару дней, и выяснилось, что он ничего не помнит. Может быть, он солгал, а может, и нет… Так или иначе, после гибели патриархов он стал главным в церковной иерархии и ловко воспользовался этим, узурпировав власть. Верховный Приход был закрыт для прихожан, и в его стенах устроили военный продовольственный склад. Затем он начал использовать наших братьев в своих интересах. В частности, это он дал мне зачарованный кинжал и убедил меня отправляться в Фацению и убить «темных вестников» — генерала Гористока и вас. Для моей охраны в пути был выделен отряд Контрразведки — уже тогда из-за спины Созерцателя выглядывали ее длинные уши. Четыре дня мы скакали без отдыха, сменяя лошадей, и добрались бы до Эйса, если бы случайно не наткнулись на вас, а какой-то местный пьяница не узнал в вашем друге «молодого генерала». Возьмись я сам за его устранение, господин Фрай обретался бы сейчас в Небесах, но эти молодчики в черном не доверяли Мне и решили сделать все по-своему, потому у них ничего и Не получилось. Конечно же, по возвращении в Травинкалис всю вину они свалили на меня. Пока они кляузничали Созерцателю, я устроил внезапную проверку в Приходе. И тут обнаружилось, что Созерцатель использовал собор как перевалочную базу для оружия и фальшивых денег, которые в огромных количествах приходили откуда-то с севера и потом караванами переправлялись в Зеленодолье, Рантию и Фацению для подрыва их экономики, а также для создания отрядов местных повстанцев и обыкновенных банд. Тогда, поняв глубину падения бывшего «брата», большинство братьев отвернулось от него и покинуло Травинкалис. Мы опрометчиво решили, что всеобщее презрение уничтожит его и что без Церкви он — никто. Однако Созерцатель и тут не пал духом, пробравшись в самые верха местной элиты. В последнее время он у них в большом фаворе. Ложь, стяжательство и предательство насквозь пронизали его душу.

— Так вот кто главный виновник всех наших бед! Уже сейчас руки чешутся — добраться бы до его горла. Но в первую очередь — допросить с пристрастием, вывернуть его наизнанку. Где мы можем его встретить?

— Именно вам этого делать не стоит, поскольку исход такой встречи будет смертельным для вас. Мирское имя Созерцателя — Чарнок рода Джурок.

— Как?!

— Чарнок рода Джурок! — звонким дребезжащим голосом отозвалось эхо. — Попались, беглецы!

Мы остановились в двух десятках шагов от арки ворот, посредине которой стоял его нечестивость травинский судья собственной персоной. Миррон, шедший впереди нас, потянулся за ножом, но его остановил упреждающий окрик:

— Эй-эй! И думать забудь! Храм окружен двумя сотнями бойцов городской когорты! Если с моей головы упадет хотя бы волосок, вас без лишних слов порубят в капусту. Поэтому…

— Замолчи, порождение Бездны, ты находишься в святом месте. С изменниками Церковь расправляется сама. А ты, падший честолюбец, — предатель вдвойне. Мало того что ты продался оккупантам, это еще можно понять, ибо слаб человече духом и грешен в помыслах своих. Но ты впустил в свою душу Тьму. Думаешь, я не увидел этого? Увидел и ждал этого момента, когда ты придешь в Храм. Именем Света, сокрушающего Тьму, я отправлю тебя туда, откуда ты выполз в наш мир, — в Бездну!

С этими словами прелат направился в сторону Чарнока. Андарион совершенно преобразился — от него исходило веяние силы и справедливости, над головой возникло слабое голубоватое сияние, а руки светились, будто намазанные фосфором. Судья дернулся к выходу, но тут же замер, словно загипнотизированный, и неуверенно пошел навстречу настоятелю. Шаг за шагом приближался Андарион к судье, лицо которого исказилось маской ужаса. Трясущийся и воющий Чарнок рухнул на колени перед прелатом, пытаясь облобызать его сандалии.

— Дитя Тьмы, гори синим пламенем! — воскликнул Андарион и возложил мерцающие руки на чело судьи, отчего тот взвыл бесовским предсмертным воплем и…

Андарион вздрогнул всем телом и медленно осел на пол, а Чарнок вскочил с торжествующим воплем, сжимая в руках окровавленный кинжал.

— Как я сыграл! Вы видели! Вы поверили?! Даже я поверил! И он, мастер очковтирания, всю свою жизнь дуривший людей, тоже поверил. А когда понял свою роковую ошибку — было уже поздно! Что мне какая-то жалкая церковная магия, вся суть которой заключается в том, чтобы ты поверил в чудо. Признайтесь, вы верили всей душой, что я тут осыплюсь кучкой пепла! А я знал, что этого не может быть. И я победил, а Храм — проиграл!

— И тебе не стыдно? Вы же с ним братья по вере, с младых лет один хлеб ели!

— Все это чушь и вздор, этот церковный сухарь давно под меня копал, грешки мои пытался на белый свет вытащить. Вот и выкопал себе могилку, глупый старый идеалист, — всю жизнь посвятил поискам Мессии, ничего не нашел, а все ж таки помер с ее именем на устах.

— С каким именем?

— С тем самым. Лусани — посланница Небес. Его околевшее преосвященство, наверное, наплел тут тебе с три короба, только на заседании Конклава его не было. А я там был, я все видел, я сам ее допрашивал, а уж в этом-то деле мне Равных нет! Лусани — не Мессия, и это подтвердили патриархи единогласно, без обсуждения. Упрямая девчонка не только не соизволила показать нам чудо, но даже не захотела повторить свои фокусы с ножницами.

— И что же решил священный Конклав?

— Священника-недоумку отлучить от церкви и сослать в тундру, чтоб другим неповадно было. А бездарную девицу — обрить наголо, искупать в дегте, вывалять в перьях и выгнать взашей из города.

— А дальше что?

— Тут-то девчонка и явила свою ведьмину сущность. Она совершенно преобразилась в лице и прошипела, как дикая кошка: «Вы преклонились перед злом! Ваши души мертвы!» Патриархи, хотя люди и достойные, такой обиды стерпеть не могли и дружно воскликнули: «На костер ее!» Но как недостойно повел себя брат Эвель! Очевидно, эта фурия крепко его околдовала. Он жестоко оскорбил Конклав, отвесил мне пощечину и затащил Лусани на алтарь. Когда я пытался стянуть нечестивцев со святого места, он пнул меня, почтенного Созерцателя, прямо в лицо! Я никак не ожидал от священнослужителя такой низости, потому упал, скатился со ступенек. Когда же я попытался подняться, в алтарь ударил солнечный свет, и мир вокруг меня взорвался.

— Но ты же этого не помнил! Или все-таки наврал настоятелю?

— Наврал?! Да я чуть на Небеса не отправился по ее милости! Солнечный свет должен лечить и исцелять, а она погубила их всех! Она забрала силу Света, она осквернила храм, она собственноручно зарезала несчастного Эвеля, чтобы на крови, освященной небесным светом, обрести могущество. Она — ведьма и убийца! Ты слышишь меня, Райен! Она — убийца!

— Какая пламенная речь, какие точные, бьющие прямо в сердце слова! Вот только я не привык принимать все на веру, предпочитаю доверять фактам. Откуда вам все это знать? Вы, ваша честь судья Чарнок рода Джурок! Вы слышите меня?! Это не ваши слова — вы же потеряли память и ничего не помнили! Это Игрок заблудших душ! Он влез в ваш разум и говорит от вашего имени!

— Зря распаляешься, Райен, никто в мой разум не влезал. Я, Чарнок рода Джурок, и в самом деле ничего не помнил, пока великая Сила не снизошла на меня. Мое «Я» осталось прежним, только памяти прибавилось, и характер стал авантюрным, но это даже к лучшему. Всю жизнь я чего-то боялся: наставников, конкурентов, шпионов, врагов. Постоянный страх ответственности за свои поступки не давал мне жить в свое удовольствие, но теперь он ушел, растворился, исчез. Мне все равно, что стоит за этой мощью — Тьма или Свет. Да какая мне, в сущности, разница! Теперь я знаю все, я вижу все, я могу все! Если дотоле данийские шпионы просто использовали меня, самого Созерцателя, как заурядного содержателя их секретного склада, то теперь вся Контрразведка Юга под моим началом. Видишь золотого паука на моем запястье? Это знак Главного агента, полномочия которого не ограничены никем и ничем. Теперь заносчивые чиновники Травинаты кланяются мне в пояс, бравые данийские генералы стоят передо мной в струнку, жалкие просители валяются у моих ног, а все дотоле недоступные женщины — в моем распоряжении! Я получаю все, что хочу! Я счастлив, как никогда!

— Не обольщайся, счастливчик. Мы пока что не в твоей власти.

— Вот именно «пока что»! Собор окружен, бежать тебе некуда. Райен, ты меня слышишь? Я тебя имею в виду! Остальные меня не интересуют, они — всего лишь куклы-марионетки в руках изменчивой госпожи Судьбы. Но ты, ищейка сопливая, меня уже до печенок достал своей везучестью и живучестью! Здесь и сейчас ты пройдешь последнюю проверку. Я предлагаю тебе сыграть в интересную игру, ставка в которой — твоя жизнь. У тебя есть три карты, стоящие у тебя за спиной и сжимающие мечи в руках. Они готовы умереть за тебя. Что ж, предоставим им такую возможность. Твои карты против моих, карта против карты — схватка один на один, без стрелкового и метательного оружия, до смерти. Если хотя бы одна твоя карта будет бита — ты проиграл и умрешь на алебардах солдат когорты. Но если вдруг ты победишь — я Дарую тебе жизнь и свободу! Итак, ты согласен сыграть?

— А если я откажусь?

— Тогда никто из твоих друзей не выйдет отсюда живым. Ты же не откажешься рискнуть их жизнями ради своего спасения?

— Их жизнями я не распоряжаюсь!

— Валиен, не спорь с ним, — сказал Таниус, положив мне руку на плечо. — К сожалению, он прав, в этой безумной игре мы — всего лишь карты, хотя и не самые последние. К тому же нам, горцам, не к лицу отказываться от поединка. Мы будем сражаться, пока есть хоть один шанс на твое спасение. А ты не имеешь права потерять свою жизнь, так как на тебе лежит ответственность за судьбу нашего мира.

— Ноя…

— Не спорь, так надо. И… прощай, если что. Эй ты, филин крючконосый, — мы готовы!

— Я не слышу голоса Райена.

— Мы… готовы.

— Отлично. Первый ход — за мной. Валет Контрразведки и мастер допроса выходит на арену!

В проеме арки появилась фигура обвинителя. Контрразведчик был одет так же, как и мы, в парадную форму своей тайной службы, лишь шарф у него был не как обычно, на поясе, а повязан на левом запястье, что согласно кодексу чести офицера означало: бой будет без правил, без жалости, до смерти. В другой руке блистала граненым лезвием длинная шпага с витой гардой, полностью защищающей кисть. Таниус наклонился, чтобы шагнуть навстречу, но сержант упредил его движение.

— Этот — мой, — глухо сказал Миррон и со скрежетом провел своим коротким строевым мечом по мрамору колонны. — Он — предатель нашего народа. После падения Травинкалиса, когда мы готовились бить врага из-под земли, эта падаль провела захватчиков в городской коллектор. Многие достойные воины погибли тогда в бою, еще больше было замучено в тюремных застенках. Теперь пришел час расплаты…

— Против Валета Контрразведки выступает Десятник Мечей — сержант несуществующей армии! — подхватил в духе Игрока обвинитель, разминая руку и со свистом рассекая воздух шпагой.

— Я видел тебя тогда, зловонную крысу, несущую гибель своим боевым товарищам. Я запомнил тебя в лицо, сволочь. Я чудом остался в живых, на твою погибель. Умри, гадина!

Миррон, с мечом на отлете и с обратно направленным кинжалом в другой руке, яростно напал на врага, но тот оказался вовсе не новичком по части владения оружием.

— Ой какие мы прыткие! — ядовито усмехнулся обвинитель, увертываясь от размашистых ударов Миррона. — Мне все равно, кому служить, Империи или Коалиции, — лишь бы платили побольше!

— Умри, златолюбец!

— Зря стараешься! Я проворнее тебя, мой клинок длиннее твоего, меня обучали лучшие фехтовальщики Данидана, — отвечал обвинитель, тяжело дыша.

Он уже не отпрыгивал, просто отступал под яростным натиском сержанта, но длина шпаги все же давала контрразведчику определенное преимущество — накидка на Мирроне была рассечена в нескольких местах. Сержантская кольчуга останавливала удары, но не все: колющий удар в левое плечо проткнул плетенку. Правая рука Миррона багровела длинным разрезом, но и обвинитель получил легкую рану в колено, не успев убрать ногу от обманного удара кинжалом. Он уже не ухмылялся, а был полностью сосредоточен на схватке.

— Ничто тебя не спасет, потому что за мной стоит справедливость! — Пустые слова имперской идеологии… — произнес обвинитель на выдохе.

Очевидно, рана на ноге стала беспокоить продажного агента, поэтому он резко перешел в атаку. Понимая, что никакая шпага не устоит перед прямым ударом кованого легионерского меча, он решил завершить схватку поскорее. Блокировав кинжал шпагой и отклоняясь от сержантского меча, мелькнувшего перед носом, контрразведчик внезапно хлестнул ткано-проволочными кисточками шарфа прямо по глазам Миррона. Мой боевой товарищ совершенно не ожидал такой подлой выходки. Он отскочил на пару шагов, слезы застили его глаза, и в этот миг обвинитель перешел в решительную атаку — смертоносная шпага устремилась прямо к открытому и незащищенному горлу Миррона.

Сержанта спасло чудо — сквозь затуманенный взор он, видимо, все-таки заметил черную фигуру, метнувшуюся к нему, попытался отступить и в этот момент наткнулся спиной на треножник и упал на спину, в отчаянии выбрасывая вперед и вверх руку с кинжалом. Острие шпаги, вместо того чтобы вспороть горло Миррона, лишь скользнуло по его каске. Исполняя такой выпад, обвинитель уже не мог остановиться и, сделав лишний шаг вперед, напоролся бедром на лезвие сержантского кинжала.

Контрразведчик опустился на пол, с ужасом смотря на кровавый фонтанчик, бивший из развороченной ноги. Он был в шоке и все же поднял шпагу, тщетно пытаясь заслониться от размашистого удара Миррона. Но его звезда закатилась — тяжелый легионерский меч, выкованный из нескольких полос металла, закаленный в белом огне имперского горна, испытанный годами и проверенный в боях, срубил тонкое лезвие шпаги у самого основания, а вслед за этим снес голову тому, кто предал благородную сталь Империи ради презренного данийского железа.

— Первый раунд — за тобой, — провозгласил Чарнок с издевкой. — Признаюсь, это была разменная карта. Но следующую тебе так легко не одолеть. На арену выходит Король магии, архимаг Травинаты, мастер Лорриниан.

— Кто?! Не может быть! Он ведь…

В проем привратной арки шагнул высокий худой мужчина с пронзительными голубыми глазами, напомаженными иссиня-черными волосами, аккуратной черной бородкой и длинными усами-стрелками, торчащими неестественно параллельно земле, явно не без помощи колдовства. Самозваный Лорриниан был одет в шелковый синий долгополый кафтан со стоячим воротником, густо расшитый серебристыми звездами, лунами, какими-то значками и символами, а голову его венчала хрустальная диадема, отчего чародей сильно смахивал на победителя какого-нибудь конкурса красоты. Вообще от мага-красавца прямо-таки веяло напыщенностью и самодовольством — он даже вышагивал так вальяжно, словно его пригласили не на сражение, а на костюмированный бал в высшем обществе.

— Это ученик и преемник настоящего Лорриниана, такая же франтоватая бездарность, как и его наставник, — прошептал переводящий дыхание Миррон. — Он даже имя учителя присвоил, чтобы свою значимость показать. Но все же он не какой-нибудь деревенский колдун, а самый настоящий маг и, если верить слухам, специалист по заморозке отнюдь не освежеванных свиных туш, а людей, причем — заживо.

Тем временем колдун вышел в центр зала, лихо прищелкнул пальцами, и тотчас на нем заискрились голубые искорки наподобие инея.

— Защита от собственного холода, — тоном эксперта заявил Штырь. — Судя по скорости появления, создана талисманом.

— И все-то ты знаешь! — одернул его Таниус. — А ты, часом, сам не колдун? Может, подскажешь, как мне этого Деда Мороза завалить?

— Так я сам хотел…

— И не думай! Ты к нему даже подойти не успеешь, как в ледышку превратишься. А мои латы выкованы в заснеженных горах Фацении, они вобрали в себя их холод и несокрушимость. Я выдержу, дойду до расстояния удара меча, а там ему никакая защита не поможет! Я пошел…

— Стой! Возьми это! — воскликнул Штырь и вытащил из поясной сумки маленький граненый флакон. — Вытяжка дурман-травы — напрочь затуманивает мозги через четверть минуты после принятия вовнутрь. Выпьешь, если тебя заморозит наполовину, — не только боли чувствовать не будешь, но и вообще думать не сможешь.

— У меня карманов в латах нет, — вздохнул капитан Фрай, но, подумав, открыл забрало и засунул флакон туда. — Не помню, чтобы против мага кто-то с обычным оружием и в одиночку выходил. Может, я первым буду…

— Против Короля магии выступает Рыцарь фаценской Короны, однако не являющийся рыцарем, — торжественно объявил Чарнок, которому очень понравилась роль герольда. — Объявляю второй раунд!

В ту же секунду Лорриниан «выстрелил» искрящимися белыми сгустками с обеих рук, в которых сжимал короткие жезлы. Но, видимо, с меткостью у него было слабовато, а «пристреляться» колдун еще не успел, — оба клубящихся холодом комка пронеслись высоко над нашими головами и разбились ледяными брызгами о стену Златого Притвора. Но это же…

— Протестую! Применено метательное оружие! — громко заявил я в адрес Чарнока, сидевшего поодаль на табурете и умиленно смотревшего на поединок.

— Протест отклонен — магическая энергия не является оружием! Продолжайте поединок.

Надо отдать должное Таниусу — он не побежал сломя голову с мечом наперевес, чтобы побыстрее сократить расстояние. Наоборот, он двинулся перебежками, укрываясь за колоннами, удачно увертываясь от беспорядочной пальбы колдуна. Наконец после пары десятков выстрелов у того просто закончились заряды сначала в одном, а потом и в другом жезле.

Но Лорриниан, похоже, предполагал и такую тактику противника, потому что, когда капитан Фрай приблизился на расстоянии десяти шагов, маг неожиданно кинул в его сторону небольшой бело-голубой шар. Волшебная сфера, описав дугу, громко брякнула о пол, раскололась и исторгла из себя белое плотное дымящееся облако, стремительно расползающееся по полу. В зале заметно похолодало, на полу и стенах выступила влага. Насколько сильна была заморозка внутри самой белой пелены, даже страшно было представить: один из тяжелых золотых треножников, попав в волну холода, попросту раскололся пополам.

Таниус успел вскочить на один из табуретов и оказался в относительной безопасности, потому что облако холода не доставало до его ног, а дерево табурета, в силу своей структуры, выдерживало холод лучше, чем металл, и не теряло прочность. Но слезть оттуда, не рискуя напрочь отморозить ноги, Таниус уже не мог и маячил прямо перед магом, являя собой отличную мишень.

Лорриниан тоже понял это, усмехнулся, довольно потер руки и похрустел пальцами, разминая их перед «работой». И в священных стенах Прихода прозвучало то, что никогда не должно было звучать здесь, — магическое заклинание:

— Влага небесная холод взяла, им рождена ледяная стрела!

Как все просто, согласитесь! Однако тысячи людей, продекламировав с выражением эти слова, не создадут даже крохотной льдинки. Значит, помимо слов, нужно что-то еще. Но это «что-то» и есть главная тайна магии, скрытая для простого смертного.

А над головой Лорриниана прямо из воздуха выросла здоровенная сосулька, но не простая, какие во множестве свисают с крыш по весне, а похожая на лезвие меча с гладкими ровными гранями и острыми ребрами. Но все же это обычный лед, прозрачный и хрупкий, — он не сможет пробить доспехи! Или сможет?

— Дух мирозданья, свой горн раскали, твердостью стали стрелу надели!

Вот оно, значит, как… Если все это не пустые слова балаганного фокусника, то Таниус попал в переплет. А «переплетать» его будут иглами размером с руку. Для того чтобы запустить «стрелу» в цель, заклинания не потребовалось, колдун просто махнул рукой, и ледяной клинок рванулся прямо в грудь неподвижно стоящего Таниуса. Но то ли с прицелом у Лорриниана было не все в порядке, то ли Таниус успел вовремя присесть, — сосулька лишь зацепила его наплечник и разбилась о колонну на сотни осколков.

Во второй раз ледяных дел мастер взялся за дело с размахом, наколдовав сразу пять стрел. И тогда Таниус, быстро сообразивший, что сейчас-то из него точно решето сделают, решился на отчаянный шаг. Капитан Фрай присел и потом резко прыгнул в сторону мага, используя свой длинный меч в качестве шеста, и все же наступил одной ногой в облако холода. Оказывается, при очень сильном охлаждении сталь может приобрести прочность бумаги — половина латного башмака на правой ноге попросту оторвалась, примерзнув к полу. Лишившись оружия, оставшегося в белом облаке, и припадая на окоченевшую ногу, отважный Таниус решительно пошел на растерявшегося мага, отводя руку для удара. Пять ледяных стрел одна за другой разбились о его грудь, но наш доблестный воин даже не пошатнулся. Вот сейчас он дойдет до красавца-чародея и так двинет ему бронированным кулаком в челюсть, что у врага не только все заклинания в голове перепутаются, но и дар речи пропадет. Шаг, еще только один шаг!

Но этот шаг не был сделан. Лорриниан прикоснулся к своей диадеме — тотчас же воздух вокруг него дрогнул, зазвенел и пошел волнами, заключая мага в невидимую сферу. Таниус, также оказавшийся в пределах этой сферы, был отброшен от мага на несколько шагов и с грохотом упал на каменный пол.

— Это — Стальная Защита, установленная с помощью магической диадемы, — сказал Штырь, единственный из нас немного сведущий в магии. — Заклинание самое простенькое, но пока диадема сидит на отмороженной башке этого чистоплюя, железом до него никак не добраться. Капитану сейчас нужно что-нибудь неметаллическое, вроде палки, чтобы сбить с головы колдуна волшебную цацку.

«Ну же, услышь меня! На твоем запястье Неразъемный Браслет, поэтому ты чувствуешь то же, что и я. Возьми какой-нибудь камень и брось в диадему!»

Таниус услышал. А сделал он не совсем то, что я впопыхах придумал, — откуда бы взяться камню в соборе? Лорриниан, сосредоточившись и закрыв глаза, уже начал творить какое-то сложное заклинание, и в этот момент ему прямо в лицо со свистом врезался тяжелый деревянный табурет.

Волшебная диадема оказалась действительно хрустальной — от могучего табуретного удара она разлетелась на несколько частей, враз утратив всю свою волшебность и лишив своего обладателя последних шансов на победу. Таниус уверенно доковылял до очумело трясущего разбитой головой колдуна, засадил ему пару раз промеж ног, пару раз — промеж глаз, а затем достал флакончик Штыря и вылил в глотку Лорриниану, несмотря на его жалкое, но отчаянное сопротивление.

На высокомудрый колдовской разум дурман-травка подействовала просто-таки с удручающим эффектом. Побитый маг встал на четвереньки, почесался и заблеял дурным голосом, после чего подполз к ногам Чарнока и попытался что-то ему сказать. Но вместо слов из его рта вырывалось лишь истошное блеяние, перемежаемое горестным мычанием.

Судья хмуро посмотрел на архимага, в одночасье превратившегося в тупую скотину, злобно сплюнул и вдруг резко ударил несчастного окованным носком сапога в висок, отчего тот пискнул, как мышка, угодившая в мышеловку, обмяк и затих.

— Ненавижу пораженцев! — неожиданно мягким и зловещим тоном произнес Чарнок. — Второй раунд — за вами. Но третий вам не выиграть никогда! На арену выходит мой козырной Туз — Бледная Тень!

В воротах Верховного Прихода тотчас появилась маленькая серая фигурка, причем произошло это настолько быстро и неожиданно, что мне показалось, будто она выросла прямо из мраморных плит крыльца. Да, если Бледная Тень и в самом деле настолько проворна, как ее описывают фронтовые сводки минувшей войны, то в единоборстве с нею даже у такого первоклассного бойца, как Штырь, будет очень немного шансов на успех.

— Это будет славная битва, о которой потом сложат легенды, — грустно сказал Штырь. — Я пошел…

— Против Туза выступает… подзаборная Шестерка! — воскликнул Чарнок и захихикал, довольный своей шуткой.

— За шестерку ответишь! — очень серьезно сказал Штырь, шагавший к выходу.

— Объявляю третий раунд! — ответил Чарнок. — Ату его, мой серенький, ату!

Бледная Тень подошла к порогу собора и вдруг остановилась, словно натолкнувшись на невидимую стену. Чарнок недовольно заворчал и прикрикнул на нее, а я внезапно понял, в чем тут дело. Истинное Зло, каковым, без сомнения, являлась Тень, не могло войти под священные своды храма. Есть только одна карта, которая может побить козырного туза сил зла. Имя ей — Судьба.

А Штырь был уже в нескольких шагах от озадаченного судьи.

— Сейчас ты сам будешь драться! — тихо сказал Штырь, но услышали его все.

Маленький вор сжался, как пружина, и прыгнул, в полете сверкнули два острых клинка. Чарнок рванулся к выходу не хуже зайца, спасающего свою линялую шкурку от голодной лисы. Штырь был быстрее, но удача расправила свои крылья за спиной улепетывающего судьи: на последнем шаге малек поскользнулся в крови, и его кинжалы, вместо того чтобы воткнуться в спину судье, распороли его длинную мантию от пояса до пят.

Если бы не мешало тяжелое золотое блюдо за поясом, Штырь, безусловно, догнал бы разменявшего седьмой десяток судью, но теперь расстояние между ними лишь увеличивалось. Кроме того, он оказался слишком близко к воротам, где, веером растопырив свои стальные лезвия-спицы, напряженно застыла Тень.

— Бросай! — надрывно закричал Чарнок, но пока он загораживал собою Штыря. А Штырь был вынужден бежать вслед за судьей, поскольку другого прикрытия у него не было. И лишь подбегая к последней колонне, малек все же рискнул, упал на бок и откатился в сторону. Тут же в основание колонны, за которой он скрылся, ударила, выбивая крошки мрамора, стальная очередь.

Именно в этот драматический момент на дальний конец ведущей к собору улицы влетел кавалерийский отряд. И тут-то я понял, для чего Чарнок устроил весь этот цирк с единоборствами. Никто Верховный Приход не окружал, у судьи не было ни единого солдата, он попросту блефовал. Он пошел в собор наобум, не особенно надеясь, что застанет нас там, — ну кто, будучи в здравом уме, сунется в эту ловушку во второй раз! Наверное, никто, кроме нас, упертых и твердолобых горцев. Судья взял с собой лишь тех, кто реально мог помочь ему найти нас: обвинителя — в роли сыщика и Бледную Тень — в качестве ищейки. Покойному Лорриниану беззаботное житие в особняке прямо напротив храма обернулось срочной «мобилизацией» и последующей бесславной гибелью. А тем временем кто-то из его слуг сбегал в казармы когорты за подмогой, и теперь она, блистая доспехами под лучами утреннего солнца, несется прямо на нас.

— Штырь! Закрой ворота! — заорал я, забыв про нашу «браслетную связь».

Рычаг, которым закрывались ворота, торчал из выступавшей плиты в полу, но она была немного в стороне от Штыря. Как пройти эти несколько шагов и остаться в живых, не попасть под смертоносный обстрел? А всадники когорты уже посредине улицы…

— Сюда, сюда! — вопил на всю улицу Чарнок, спрятавшийся за косяк ворот. — Они здесь!

Периодически судья заглядывал в зал Прихода, словно проверяя, здесь они или вдруг опять каким-то чудом сбежали. Действительно, сбежать нам в этот раз поможет только чудо.

Все-таки есть в нас, горцах, одно важное качество, отличающее нас от прочих народов. Это — смекалка. И мои «хранители» обладали ею в должном объеме. Штырь вытащил из-за пазухи умыкнутый им золотой поднос, несколькими ударами о пол выгнул ручки вовнутрь и, выставив его в качестве щита, шустро покатился к поворотному рычагу. Как только он показался из-за колонны, полдесятка спиц ударили в блюдо, затем последовал еще один залп и еще один. И все же малек успешно докатился до рычага, зацепив его ногой, — тотчас над воротами заскрежетал противовес, и их створки начали медленно, но неуклонно смыкаться.

Чарнок стоял в закрывающихся воротах и злобно смотрел на меня, но сейчас его смертоносный взгляд таял в солнечных лучах, бивших из стрельчатых окон храма прямо в глаза судье. Оказывается, ты не всезнающ и не всесилен, Игрок. Возможно, есть способ тебя победить.

— Ты нарушил правила игры, применив метательное оружие. Ты проиграл! — крикнул я, глядя в лицо Игроку.

— Наша игра не окончена — она будет продолжаться вечно! — с вызовом ответил Чарнок, и створки ворот захлопнулись перед ним.

Наступила тишина. Для вышибания огромных врат Верховного Прихода понадобился бы настоящий боевой таран, так что солдатам когорты будет гораздо проще соорудить лестницы и добраться до соборных окон, а уж оттуда расстрелять нас из арбалетов. Поэтому в запасе у нас полчаса, не больше и за эти полчаса нам нужно найти какой-то путь к спасению. К нам подошел лучащийся самодовольством малек — его одежда вся была в пыли, а золотой поднос в его руках был покрыт мелкими, но глубокими вмятинами от стальных спиц. Удивительно, что ни один снаряд не пробил золотую посудину. Тревожно, что ни один не прошел мимо самодельного щита. Эта серая нечисть и вправду никогда не промахивается.

— Занятная штучка, — произнес Штырь, рассматривая подобранную им спицу. — Сделана из кованой стали, но внутри полая и частично заполнена отравленной ртутью, которая при броске перетекает в наконечник и усиливает удар, после чего яд проникает в тело жертвы через тонкий канал под острием.

— И надо тебе всякую дрянь подбирать… — недовольно проворчал я, наблюдая, как малек прячет трофей за пазуху. — Лучше ключи у прелата забери. Пока до нас не добрались солдаты Чарнока, нам надо найти потайной ход. Он наверняка здесь есть, поскольку сама религия Единого Храма допускает организованное отступление в случае, если церковь окажется в окружении врагов истинной веры. А уж если этот собор являлся резиденцией Патриархата, то подобных путей к отступлению тут должно быть не менее десятка — по одному на каждого «столпа веры».

— А знаете, наш настоятель еще не совсем помер! — вдруг заявил Штырь, обшаривая лежащее в луже крови тело священника. — Сейчас мы его напоим экстрактом здравницы и слегка оживим. А ну-ка, откроем наш ротик. Ах, ты не хочешь? Так я тебе, осел упрямый, сейчас зубы кинжалом разожму!

Андарион и в самом деле был еще жив, хотя и потерял сознание от сильной кровопотери. Он откашлялся и, увидев меня, слабо прохрипел:

— Вы убили его?

— Нет, не успели, к огромному сожалению.

— Это нужно сделать, потому что за ним стоит Тьма.

— Как нам отсюда выбраться? В храме есть потайной ход?

— Здесь их даже два. Один из них — в алькове, про него знает Чарнок. Про другой, за алтарем в Притворе, знаю только я. Я покажу, только осторожнее меня несите. А то вдруг не донесете…

Скрытую панель альковного хода мы открыли настежь для отвлечения вражеского внимания. Когда мы зашли в Притвор, Андарион попросил закрыть дверь и прикоснулся к ней. Снаружи отчетливо щелкнул замок-сердце. Но как возможно без применения магии закрыть замок с этой стороны?!

— Чудо. Обыкновенное чудо, — ответил на мой немой вопрос Андарион. — Надо просто верить в чудо, и тогда оно случится. Таким же образом закроется замок на тайной двери. Теперь положите меня на алтарь. Я хочу уйти с лучом солнца, держа Ее за руку. Райен, останьтесь ненадолго.

Этот миг запомнится мне навсегда. Я стою у золотого алтаря, на который падают солнечные лучи. Настоятель Андарион сжимает мою руку. С его губ срываются слабые, но звонкие слова, я знаю, что он из последних сил пытается посеять целительные семена веры в моем иссушенном и измученном сердце. И я не противлюсь этому. Сегодня я видел немало необъяснимых, воистину чудесных вещей. Я искренне хочу в них верить. Потому что даже самый закоренелый циник и прагматик в глубине души остается ребенком, верящим, что мир полон чудес и что сам он — часть этого чудесного мира.

— Помнишь, как в камере пыток ты со страха выложил про все свои детские шалости в отношении Храма?

— Да, конечно. Мне тогда стало немножко стыдно за свои поступки.

— Но именно в тот момент покаяния ты был искренен. Хорошо, когда есть в чем каяться. Я тоже открою тебе свою маленькую тайну, в сравнении с которой меркнут все твои проделки. Когда мне было семь или восемь лет, накануне Дня Света и торжественной процессии Храма меня в наказание за какую-то мелкую шалость отправили в прачечную простирывать убранство для всего выхода. Я недолго думая решил в отместку основательно напакостить и обсыпал свежевыстиранное белье порошком магнезии. То-то было потехи, когда под жаркими солнечными лучами на глазах у всего честного народа дородные бородатые попы принялись ожесточенно чесаться, как блохастые обезьяны, а потом и вовсе посбрасывали и накидки, и рясы, и даже исподнее. Какая живописная была картина — более двух сотен священников в тиарах, с хоругвями, с кадилами, и все — в чем мать родила. Никто так и не догадался, чьих это рук дело…

— Да и кто бы мог подумать…

— Все мы люди, и все мы грешили. И я — не менее, чем ты. Но только тот встает на путь Света, кто признается в своих грехах, очистится от скверны и впредь никогда не повторит былых ошибок.

— Если бы все было так просто…

— Это проще, чем ты думаешь. Я знаю, твое сердце наполнено сомнениями. Но помни, сомнения — это главное оружие Тьмы. Не поддавайся ей. Найди Мессию, Райен. Следуй путем Лусани. Я верю — она идет к Свету, к Ней. Ты видел Ее?

— Да.

— Она идет по первому солнечному лучу. Она — это суть Света, которую нам, смертным, не дано разглядеть и тем более понять. Но мы верим в Нее, и этого права у нас не отнять. И ты должен верить, несмотря на ту искаженную правду, что тебе нашептывает Тьма, потому что только с верой в сердце ты найдешь свой путь.

— Я верю в Нее.

— Вот и славно. Но, пройдя свой путь до конца и встретившись с Ней, ты будешь уже другим человеком. И тогда ты должен вспомнить себя таким, каким ты был раньше. А еще ты должен оглянуться назад, чтобы увидеть нас — всех тех, кто когда-то шел за тобой… и верил в тебя.

— Как это?

— Поймешь… потом. Сейчас возьми мои четки и передай их первому же священнику, которого ты повстречаешь. Можешь даже ничего не говорить при этом — настоящий служитель Света все поймет и без слов. А теперь иди — стоять у изголовья уходящего в мир иной вредно для тех, кто туда пока не собирается. Прощай…

Потайная дверь Златого Притвора медленно затворилась за мной, сам собой закрылся «сердечный» замок. И то ли мне показалось, то ли это в самом деле произошло, но в последний миг, в какую-то долю секунды я успел увидеть, как золотой алтарь осенило ярким лучом света. Наверное, старый священник все же был прав: если верить в чудо — оно свершится.


предыдущая глава | Следствие считать открытым | cледующая глава