home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



2

В расщелинах скал заупокойно стенал ветер — последок того урагана, что бушевал еще недавно. Небо затянуло серым пыльно-песчаным саваном, сквозь который проглядывал тусклый диск солнца. При взгляде на него в моей душе родилось нехорошее предчувствие — Огненного Ока не было видно совсем, в четвертый светлый час солнце налилось закатно-багровым цветом, к тому же ореол вокруг него был каким-то темным. Что-то происходит в небесах, и это «что-то» мне очень не нравится.

Такая же безрадостная картина была и на земле. Перед нами раскинулся мертвый город — город склепов. Все дно долины занимали тысячи усыпальниц, между которыми были проложены улицы, как в настоящем городе. Горькая насмешка судьбы: все живые города Хиггии погибли, а мертвый — уцелел, чтобы стать последним памятником великой цивилизации. То ущелье, по которому мы поначалу предполагали пройти, с этой стороны было наглухо перекрыто рухнувшими скалами. Мы не ошиблись в выборе пути. Но теперь нам предстояло пройти через некрополь и попасть на дорогу с другой стороны.

Неприятное это было место. На обычных сельских и городских кладбищах царят покой и умиротворенность; здесь же отвесные скалы давили на сознание, а нестройные ряды мрачных гробниц хмуро таращились на нас черными проемами. Подспудно возникало такое чувство, что ты стоишь в серой безликой толпе, где каждый глядит на тебя и шепчет:

«Этот — не наш…»

Очевидно, Региста тоже почувствовала неприязнь мертвого города, потому что отдала приказ идти в боевом порядке Ни в полном вооружении. Храмовники, облачившись в латы, выстроились в двойную колонну и, держа руки на мечах, осторожно вступили на песчаную улицу. Нашей троице доверили прикрывать отряд с тыла, при этом идти как можно тише и держаться как можно дальше, чтоб в случае чего не попасть под храмовый клинок.

Так мы и пошли, одним глазом косясь на белый отряд, другим — рассматривая особенности доисторической архитектуры. В мире живых нет двух одинаковых людей, а в этом мире мертвых не было двух одинаковых гробниц. Вдоль улицы беспорядочно выстроились маленькие могилки и гигантские мавзолеи, высокие стелы и утопающие в песке могильные надгробия, плиты со странными угловатыми рисунками, густо расписанные древнехиггийской вязью, и простые, грубо обтесанные каменные блоки. Одни могильники выглядели как новенькие, у других что-то отвалилось, третьи представляли собою груды обломков.

На пыльно-песчаных улицах не было ни единого следа, лишь вечные странники — усушенные клубки перекати-поля — неторопливо сновали туда-сюда. Люди ушли из этих мест тысячу лет назад, оставив покойников в покое. И теперь мы — нарушители этого покоя. Если в гробницы не врываться и тем более их не грабить, то могильные духи нас не тронут. Хотя кто его знает, как там у древних с этим дело обстояло.

По мере продвижения в глубь мертвого города склепы становились меньше, проще, роспись на их стенах — скуднее. Но теперь я уже отчетливо чувствовал давящее враждебное присутствие. Оно было всюду: веяло из глубин склепов, давило сверху невидимым сводом, просачивалось из-под земли. Казалось, даже воздух уплотнился и жал на виски до звона в ушах.

Так мы подошли к центру некрополя — площади, где радиально сходились все улицы. Посреди этого песчаного пятачка чернела небольшая круглая плита, от которой просто-таки разило злобной ненавистью, и с каждым шагом все сильнее и сильнее. Неужели это и есть та самая могила, где покоится легендарный Черный Человек?

Как только отряд храмовников вступил на площадь, беззвучный, пронзительный удар резанул по ушам. Тотчас земля содрогнулась и выскочила из-под ног — разом просела вся улица, а прямо перед нами раскрылся провал.

Я упал, вскочил, снова упал и кубарем покатился в черную разверстую пасть, зияющую зубастыми обломками. Такое уже было со мной — в колдовской башне «Жезл». Вновь, как и в тот раз, Бездна приветливо распахнула свои объятия навстречу мне, ласково скользнув по сознанию: «Привет. Я долго тебя ждала. Вот и встретились…» Темнота метнулась в глаза и ударила — жестко, неотвратимо. Звезды гроздьями разлетелись в стороны и погасли в вездесущей и бесконечной Тьме.

— Э-э-й… Есть тут кто живой? — донесся откуда-то слабый стон.

Откуда? Кажется, отовсюду сразу и даже изнутри, из головы… Уй, как голова-то болит! Ну, раз болит — значит жив пока. Руки, ноги вроде бы целы, вот только голова… Ан нет, тоже цела, крепка горянская косточка. Правда, шишку здоровенную набил, но это мне не впервой, дело привычное.

— Валиен живой, только контуженный слегка, — простонал я, поднимаясь с песчаного пола и выясняя, что же тут сейчас случилось.

А случилось следующее: бревна наката, иссохшие за тысячу лет до прочности бумаги, треснули и обрушились от подземного толчка, и мы провалились в склеп, который скрывался прямо под улицей. Оказывается, гробницы были не только на земле, но и под землей. Кроме того, я чувствовал, что этот ярус по меньшей мере был не последним — песчаный пол под ногами подозрительно подрагивал.

Я запалил факел и огляделся вокруг. Собственно, склеп был небольшим — шагов десять в ширину, как и улица сверху, в два раза больше — в длину. В стенах чернели ниши с деревянными гробами, а посредине, на ступенчатом постаменте, возвышался каменный склеп, тоже размером ненамного больше гроба. Никакой росписи на стенах или резьбы на гробнице — все просто, серо и тоскливо.

Из-за саркофага, потирая ушибленную руку, вышел Штырь.

— Куда же провалился наш бравый капитан? С той стороны его нет и здесь тоже… А где храмовники? Ты слышишь тишину, Райен? А мне она просто режет слух. Мне это не нравится…

В этот момент в звенящей гробовой тишине раздался тихий скрежет. Я вздрогнул, когда сообразил, откуда он доносится. Что-то шевелилось в склепе.

Штырь судорожно сглотнул и скрестил руки на груди, изображая символ защиты от нежити.

— Мертвяка пробудили…

Все в той же зловещей тишине из упокоища вывалилась разбитая крышка, грянув о ступени гробницы. Я вздрогнул вновь, да так, что выронил факел. Над стенкой склепа появилась костлявая рука, внутри раздался протяжный, глухой стон. Мое сердце замерло, остановилось…

Внезапно в гробнице раздался молодецкий чих.

— Вы что, скелет никогда не видели? — с издевкой произнес «замогильный голос», который, как вы уже могли догадаться, принадлежал капитану Фраю.

— Ах ты, броненосец ржавый, паяц недобитый! Угораздило прямо в могилу свалиться! Ты же нас чуть до смерти не напутал! — обрушился я на Таниуса.

Штырь вторил мне, но в гораздо более изощренных и непристойных выражениях. Таниус только посмеивался, вылезая из саркофага. К его латам прицепились ветхие тряпки — остатки погребального савана, а на забрале криво сидящего шлема болтался костяной венец, украшенный крупными рубинами и изображавший встревоженную кобру с развернутым клобуком.

— Я, кажется, кого-то внутри слегка придавил, — сказал капитан, снимая корону и разглядывая ее в свете факела, — О, посмотрите, какая выделка! Какие камушки!

— Таниус! Верни ее на место! — взвизгнул я, вспомнив о неприятных последствиях для грабителей могил, каковые нам однажды уже пришлось испытать на собственной шкуре.

Еще прежде, чем я облек свою мысль в слова, корона полетела обратно в саркофаг.

— Может быть, все обойдется… — начал было Штырь, но замолчал, тупо глядя мне за спину.

Оборачиваясь, я уже знал, что там увижу. Из ближайшей ниши, безмолвно и зловеще, выплыл Страж, точно такой же, как тот, встреченный нами в подвале заброшенного языческого храма в Эштре. Пустые глазницы призрака вперились в нас, взметнулись прозрачные когтистые руки. Шаг за шагом мы отступали к разбитому саркофагу, а я отчаянно пытался вспомнить, куда засунул спасительный стальной талисман. Этот дух не бросался на нас в припадке призрачной ярости, а скорее оттеснял нас к центру склепа. То ли он был умнее своего эштринского собрата, то ли чего-то ждал.

— Райен. Он не один.

Призраки выползали и из других ниш. Всего я насчитал около дюжины. Решили всем скопом навалиться. Выдержит ли поглощающий энергию талисман такой натиск? Не расплавится ли?

Стражи вели себя несколько странно. Окружив нас кольцом, они взяли друг друга за руки и начали кружиться хороводом. Сначала тихо, потом быстрее, еще быстрее. Вскоре вокруг нас возникла мутная, колышущаяся стена. И эта стена начала медленно сжиматься.

Мы со Штырем немедленно полезли в склеп, подальше от смертоносного кольца. Внутри покоилась небольшая мумия, а точнее то, что от нее осталось после того, как, проломив крышку захорона, в него сверзился наш тяжеловесный друг. В это время Таниус неторопливо вытащил свой двуручный тесак, подошел к бешено вращающемуся грязно-белому вихрю, примерился и рубанул сплеча.

Никакого эффекта. Тогда Таниус рассек кольцо Стражей «двойной петлей». Результат отсутствовал — с тем же успехом он мог рубить воздух. Наконец капитан Фрай не выдержал и просто махнул латной ладонью через призрачное марево. В следующее мгновение он уже трясся на песке в жестоком апоплексическом припадке.

— Н-н-н… Н-не… Не прикасайтесь к ним… — промычал он спустя полминуты. — К-как меня стрекануло! Жуть могильная, безумный ужас до печенки продрал.

Я нашел-таки талисман в подкладе куртки, куда он провалился через дыру в кармане. Но сталь его была совершенно холодна. Не действует, хотя до призрачной стены — рукой подать.

— У кого-нибудь есть зачарованные предметы? — безнадежным голосом спросил я.

— Только магический кристалл-индикатор, — ответил Таниус, поднимаясь на дрожащих ногах.

— В нем столько же магии, как в твоем пустом котелке. Куда сунулся? Жить надоело?!

— Сюда бы храмовников с их чудо-мечом…

— Забудь. Сверху не доносится ни звука. Это может значить лишь одно — все они мертвы, и нам придется рассчитывать только на себя.

— И еще на кое-кого, — тихо добавил Штырь.

Малек развязал свой мешок и достал свой секретный сундучок. Я изобразил удивленный вид, когда он открыл голубой шар и слегка пробежался по нему пальцами. Но уже неподдельное удивление вызвали его слова, произнесенные прямо в сферу:

— Белли, быстрее подойди к шару! Белли, отзовись, мы в беде! Белли!

— Что еще за Белли?

— Белли!.. Есть! Белли, мы в мертвом городе, в могиле! Нас окружает кольцо Стражей, рассеивающий талисман на них не реагирует!

— Может быть, ты соизволишь объяснить?

— Да… так… понял… запомнил… попробуем… Но почему?!. Я же ничего не чувствовал!.. Хорошо, это мы потом проверим. Пожелай нам удачи.

— С кем ты сейчас разговаривал?! — возопил я. — Это что еще за хрустальная справочная?!

— Потом объясню. К сожалению, ты вновь оказался прав сейчас нам придется полагаться на собственные силы и знания. Насколько я понял, сила здесь не поможет, чары можно рассеять только чарами. А первое правило магии гласит: «Действуй по аналогии». Применительно к нашему случаю это означает следующее: чтобы разорвать волшебное кольцо, надо разорвать другое волшебное кольцо. А у нас его нет.

— Вообще-то есть. — Я потряс своими серебристыми браслетами.

— Ты думаешь, я о них не вспомнил? Эти обручи даже покойный архимаг Аргхаш не смог сломать, а уж он-то был докой по волшебной части.

— Не о том думал твой архимаг, когда их ломать пытался, Только чистые и честные сердца, бьющиеся в такт друг другу, могут сомкнуть Неразъемные Браслеты безо всякой магии. Ну и разомкнуть, наверное, тоже…

— Если бы все так было просто… — вздохнул Штырь. — Давай попробуем, все равно другого выхода у нас нет. Повторяй заклинание вслед за мной: «Рву я малое кольцо на похожее лицо, как оно порвется, так и то отмкнется!»

— И этого достаточно? Ты же не маг, не колдун.

— А кто такой маг, по-твоему? Это такой же человек, как я и ты, — разница в том, что он может нащупать незримые нити высокой энергии и использовать их в своих целях. А в этом мертвом городе тысячи лет проводились колдовские погребальные обряды, здесь магия прямо из земли прет, с закрытыми глазами не промахнешься.

— Тогда почему браслеты целы?

— Райен! Иногда ты становишься таким тупым, что обух топора поострее тебя будет. Ты заклинание не сказал — это раз. Мы пока не решили, какой именно из твоих браслетов разъять, — это два. И самое главное — необходимо измененное состояние души.

— Ладно-ладно. Испортим тот браслет, который ты мне нацепил.

— Но учти, когда мой браслет разомкнётся, то наша связь исчезнет, и в нужный момент я не услышу твой призыв.

— Если мы все здесь сейчас загнемся, твоя помощь мне уже вряд ли понадобится.

— Эй, колдуны-самоучки, сделайте же что-нибудь! — заорал снизу Таниус, отползая еще на ступеньку выше.

— Насчет измененного состояния. Как это?

— Со мной проблем не будет, а вот с тобой-то что делать… Ага, кажется, я знаю — что. Капитан Фрай, дайте сюда свою латную рукавицу — сейчас мы будем изменять сознание Райену. Господин сыскарь, взгляните на эту перчатку, обратите внимание на кольчужные кольца. Они образуют причудливый узор. Хорошенько запомните его. А теперь закройте глаза и представьте этот рисунок, вглядитесь в каждое колечко, ощутите их безупречное совершенство, почувствуйте себя кольцом без начала и конца, без времени и пространства, катящимся в бесконечность… бесконечность…

Бесконечность нанесла мне сокрушительный удар в челюсть. От такого нежданного пространственного тычка я опрокинулся на спину и крепко приложился затылком о стенку саркофага. В глазах все поплыло — какие-то мерцающие круги, кольца веером… Штырь, снимающий перчатку с руки…

— Райен, говори заклинание, немедленно!

— Рву я малое кольцо на похожее лицо, как оно порвется, так и то отмкнется! Чтоб ты сдох тут, пес смердящий! Это, что ли, твое измененное состояние?! Да, оно меня заметно изменило — добавились синяк на подбородке и шишка на затылке!

— Эй, маги недоделанные, быстрее, треклятые бестии меня уже к гробу прижали! — доносился снизу голос Таниуса.

— Чего-то не хватает… — задумчиво прошептал Штырь, осматривая целехонький браслет.

— Так он сам по себе и порвался! Может, твоя магия и рабочая, да только эту загогулину никакой напильник не берет!

— Молодец, Райен, в корень зришь! — вдруг взбодрился Штырь, залезая в глубины своего необъятного мешка. — Вот она, разрыв-трава, нет такого предмета, какого она бы не разбила!

Пред мои затуманенные очи был предъявлен какой-то хилый шнурок, похожий на стебель плюша или лютика. Штырь обмотал травкой браслет на моей руке. Потом снова потянулся за перчаткой.

— Стой!!! Я еще не вышел из состояния измененного состояния! На счет «три» — говорим заклинание. Раз, два, три!

— Рву я малое кольцо на похожее лицо, как оно порвется, так и то отмкнется!!!

В мертвой тишине послышалось слабое «дзинь» и громкий треск разрываемой ткани. Распрямившийся браслет, вырвав кусок рукава, взмыл под потолок, описал высокую дугу и, блеснув серебряной рыбкой, с легким хлопком пробил призрачную стену. Белое марево задрожало и начало распадаться на куски, которые поплыли в мою сторону, истончаясь и исчезая.

— Получилось, получилось! — восторженно заорал Штырь и радостно запрыгал, давя кости ног мумии. Но почему же его браслет не лопнул вместе с моим?

— Прекрати плясать на могиле, имей уважение к покойнику! — вяло возмутился я.

В следующую секунду на мне вспыхнула куртка. А я, еще будучи в прострации, сидел и отрешенно смотрел, как языки пламени медленно взбираются вверх по одежде. Человек любит смотреть на огонь — есть в этом что-то притягательное, завораживающее…

— Райен! Ты горишь! — закричал Штырь и замер, увидев мое лицо.

— Да. Горю. И это очень красиво.

— Кажется, я переборщил с ударом, последние мозги из тебя выбил, — заворчал Штырь, неуловимым движением ножа срезая пуговицы на моей куртке.

Как быстрее всего стащить с человека горящую одежду? Теперь я знаю этот нехитрый способ — Штырь ткнул меня лицом в гроб, наступил ногой на шею и дернул за ворот. Откуда в этом шибздике такие силы взялись — он мне чуть руки не вывихнул. От подобного бесцеремонного обращения я окончательно вышел из измененного состояния.

— Пусти меня, живодер! — прохрипел я, чувствуя, как хрустят позвонки на шее.

— Скажи спасибо, что не дал тебе сгореть заживо, — обиженно ответил Штырь, но ногу убрал чуть позже, чем следовало.

— Спасибо, господин костолом! — мрачно ответил я, выплевывая могильный прах. — Методы у вас зверские…

— Так обучали… — пожал плечами Штырь, но по его веселым глазкам было заметно, что он об этом совершенно не сожалеет.

Раскалившийся добела талисман выпал на песок, а добрая старая кожаная куртка, служившая мне верой и правдой со времени начала моей сыскной карьеры, сгорела наполовину. Рано или поздно всему хорошему приходит конец.

Штырь, порывшись в своем мешке, торжественно вручил мне черную труверскую куртку, украшенную длинной бахромой и бисером и расшитую кичливыми серебристыми птицами и глупыми ухмыляющимися масками. — Очень подходит к твоим аляповатым штанишкам, — довольно ухмыльнулся малек. — Красавец расписной, хоть сейчас на подмостки! Спешите видеть! С сегодняшнего дня начинает свои выступления любимец публики, сыскной клоун Мельвалиен Райен!

— А шутовского колпака у тебя случайно нет? — хмуро буркнул я, отлаживая петли застежек.

— А надо?

— Засунь его себе в задницу, которая у тебя вместо рта.

— Ну и ладно… — обиделся Штырь и уже собрался вылезти из склепа по упавшему бревну наката, но вдруг ойкнул и прошептал: — Нет… Райен… Солнце… Это — все… Я взглянул в небо, затянутое пыльной пеленой, и почувствовал, как у меня на голове встают волосы. Солнце было на месте, оно подошло к полуденной отметке. Но Огненное Око окончательно скрылось за светилом, и теперь вокруг багрового солнца лучилась огромная черная корона. Ужасное зрелище. Вот он какой, Конец Света…

Что-то стремительно изменялось в мире. Я чувствовал это так же, как Штырь, как любое живое существо. Невидимая нить мироздания, проходящая через душу, натянулась до предела. И тогда раздался беззвучный, неслышимый треск, словно в голове оборвался самый главный нерв. Хотелось закричать, заплакать, но в то же время было ясно, что уже ничего не изменить. Не было боли, но ощущение такое, словно тебе сломали позвоночник. И ты понимаешь, что это — навсегда, это — конец. Простите меня. Я не успел…

Вот так. Все просто. Все великие космические события происходят внезапно. Жил себе человек и жил, чем-то занимался, с кем-то воевал, кого-то любил, на что-то надеялся. И вдруг все, что было раньше, в один момент перестает иметь значение. Удобрял крестьянин тыкву на поле, а тут вдруг — раз, и удобрением для тыквы становится он сам. Стругал плотник свою деревяшку, а тут — раз, и между ним и той деревяшкой ставится знак равенства.

— Что теперь? Куда идти, что искать и вообще — зачем? — спросил я Штыря, но тот не ответил, зато прижал палец к губам, призывая меня помолчать.

Со стороны гробницы доносился странный шорох — словно пустынная змейка ползет по песку.

— Таниус, прекрати, это уже глупо и неуместно, — раздраженно крикнул я капитану Фраю, еще не отошедшему от призрачного шока и отдыхавшему на ступенях по ту сторону гробницы.

Но тут над саркофагом появилась голова. Нет, не голова, а череп, в пустых глазницах которого мерцали зеленые огоньки. Вслед за черепом появился и костяной торс, который обвивали текущие струйки песка там, где у человека должны были быть мускулы и сухожилия.

Мне отчего-то совсем не было страшно, а наоборот, любопытно. Первый раз в жизни вижу оживший труп. Более того, я даже ожидал от города мертвых чего-то в этом роде. «И склонится над вмершим миром траурное солнце горя. И мертвые восстанут…» — промелькнула в моей голове строка из Десятого Апокрифа.

Но поскольку я от высоких идей далек, то следующая мысль оказалась весьма прозаичной: «Они что же, жрать нас будут?»

— Будем, будем… — зашелестел в моем сознании песчаный ветерок.

— Что там у вас еще? — раздался недовольный голос Таниуса, почувствовавшего мою тревогу.

Встав и повернувшись к нам, Таниус столкнулся лицом к «лицу» с покойником тысячелетней выдержки. Не знаю, кто из них заорал сильнее, — мои уши заложило мгновенно.

Но лучший боец Фацении не зря занимал самую ответственную должность страны — реакция у него была великолепной. В следующее мгновение двуручный меч, вылетевший из-за спины, врезался в «шею» мертвяка, вспорол песчаную плоть и вышиб позвонок. При этом голова осталась на месте, только шея стала чуть короче.

— Бесполезно, — прошуршало в сознании. — Мертвого не умертвить…

Капитан Фрай не внял замогильному нашептыванию и размахнулся во второй раз, намереваясь раскроить неугомонную нежить надвое. Но тут воздух вокруг песчаной мумии дрогнул и зазвенел металлом — мертвец оказался сведущ по части магии и наколдовал все ту же Стальную Защиту.

В исполнении настоящего мага, пусть даже и мертвого, мощность Стальной Защиты порядком превосходила диадемные ухищрения всяких недоучек. Таниус, которого в доспехах не выдерживала обычная лошадь, отлетел от саркофага, как пушинка, грянулся о затрещавший пол в другом конце склепа, проехался по нему несколько шагов, оставляя глубокую борозду в песке, вкатился в нишу, пробил головой стенку гроба и остался лежать без движения.

Мы со Штырем осторожно, по стеночке, обошли мертвяка-колдуна, то бишь лича в простонародии. Тот зыркал на нас зелеными огоньками и продолжал колдовать, даже не снисходя до произнесения заклинаний. Собственно, ему и нечем было их произносить, поскольку нижняя челюсть отсутствовала — ее Таниус оторвал заодно с короной.

Но из-за отсутствия челюсти у колдуна его колдовство не стало сколь-либо менее опасным — песок вокруг гробницы завихрился, свился в жгуты, приобретая форму и вид змей. Спустя минуту в нашу сторону, угрожающе шипя, ползли три десятка натурально живых королевских кобр.

— Не верь тому, что видишь, — прошептал Штырь. — Это всего лишь иллюзия, песчаная магия древних хиггов. Но если ты поверишь хотя бы на мгновение — они станут настоящими.

Я вжался в стену и замер, едва дыша. Как же тут не верить — змеи клубились у наших ног, было отчетливо видно, как бесстрастно-зловеще блестят их маленькие глаза и с клыков сочатся янтарно-желтые капельки яда. Одна кобра заползла мне в штанину, и прикосновение ее холодных и шершавых чешуек было вполне реальным. Другая поднялась по ноге, одежде, обвилась вокруг шеи, щекотнула мой нос своим раздвоенным жалом, раздула капюшон и выдвинула клыки, готовясь нанести удар.

Но я уже получил доказательство, что кобра ненастоящая. У настоящей змеи гладкое брюхо, и она может ползать, извиваясь, но взобраться таким же способом вверх по мне — совершенно немыслимо. Так, преисполнившись наглости, я сунул руку прямо в разверстое горло змеюки.

Магия рассеялась — змея осыпалась песчаным дождиком, то же произошло и с остальными тварями.

Повернувшись к Штырю, я успел увидеть потрясающее зрелище: малек прильнул к одной из обвивавших его змей и нежно поцеловал ее в рот. Такой фривольности гадина не выдержала и рассыпалась от переизбытка чувств.

— Валиен, тут какой-то свербящий голосок уверяет, что на моей груди пригрелся целый змеиный выводок, — раздался приглушенный голос пришедшего в себя Таниуса. — Это действительно так?

— Не бери в голову, на тебе всего лишь крутятся песчаные струи, — ответил я, хотя «струи» выглядели вполне по-змеиному.

— Я тебе верю, а не какой-то там облезлой мумии, — уверенно произнес Таниус, стряхивая с себя развоплощающихся гадов.

— Эй ты, костяк-перестарок, обломчик-с у тебя вышел! — издевательски крикнул Штырь и показал личу унизительный жест.

Мумия никак не отреагировала на оскорбление, но, покопавшись в могиле, выудила оттуда и напялила на голый череп свою змееобразную корону. Ясно, что корона была не простой: костяная кобра тут же ожила, ее рубиновые глаза сверкнули и брызнули тонкими, едва видимыми лучами во все стороны. И сразу же вокруг нас раздался тяжкий и грустный вздох великого множества бесплотных глоток неприкаянных душ, обреченных на вечные страдания. Крутом зашелестело, словно весь песок мертвой долины потек куда-то.

— Братцы, вытащите, ко мне кто-то в забрало скребется! — заорал Таниус, отчаянно вдарив кулаком по крышке гроба, в котором наглухо застрял его шлем.

Мы со Штырем ухватили дрыгавшегося капитана за ноги и дернули так, что сами на ногах не удержались. Крышка домовины треснула, и вслед за освободившейся головой Таниуса изнутри вытянулась долговязая скелетина, накрепко вцепившаяся костлявыми пальцами в забрало.

— Это что еще за дрянь прицепилась? — удивленно воскликнул Штырь, наблюдая, как скелет натужно и безуспешно пытается прокусить сталь шлема. — Знаете, капитан, а мертвец-то у вас весь плюмаж отгрыз!

— Да я ему сейчас голову оторву! — взорвался Таниус и сжал своими латными рукавицами запястья скелета.

Далее он уже давил хрупкие кости некстати ожившего покойника. А в это время в склепе происходили очень неприятные события: в нишах одна за другой начали лопаться крышки гробов, и откуда полезли скелеты, на ходу втягивая в себя струйки песка в качестве заменителя плоти. Самый ближний к нам решил ускорить процесс формирования тела, взломал себе грудину и плюхнулся в песок, зачерпнув его ребрами, словно землеройным ковшом.

В тот же миг его разорвало на тысячи осколков и разметало по всему склепу — неудачливый костяк умудрился загрести в себя противомагический талисман, который теперь отлетел мне под ноги.

А может, он и лича разнесет на кусочки? Я, изобразив до смерти перепуганного простачка (что, кстати, не составило никакого труда), осел на песок, пригнулся и воровато цапнул талисман. Нестерпимая боль пронзила ладонь, словно я выхватил уголь из костра, но я все же кинул раскаленную пластинку прямо в саркофаг.

Я, наивный глупец, забыл, что на колдуне до сих пор висит Стальная Защита. А пластинка-то тоже стальная — она, спружинив о магическую броню, отлетела назад с удесятеренной скоростью, просвистела у моего виска и, дымящаяся, воткнулась в бревенчатую стену.

Десяток скелетов, оплетенных бугристыми песчаными жилами, медленно двинулся на нас плотным строем, похрустывая усохшими пальцами и клацая редкими зубами. Таниус рубанул одного сплеча, но клинок не встретил сопротивления — упругие струйки песка не давали распасться разрубленным костям.

Драться с марионетками бесполезно — надо сразу заваливать их управителя, чью Стальную Защиту смог бы пробить, скажем, добрый деревянный кол, исстари надежное средство успокоения нежити. Интересно, из какого дерева сделана крышка развалившегося гроба — кол-то должен быть осиновым.

Таниус услышал мой призыв, прекратил рубить неуязвимых мертвецов, зато раскроил черную доску вдоль и обтесал ее наподобие кола, а Штырь, насажав себе в ладони уйму заноз, вырезал на неподатливом дереве руну «О» и торжественно произнес:

— Нарекаю тебя осиной!

Для верности Штырь облил наконечник противомертвецкого орудия какой-то вонючей черной жидкостью, зашипевшей на воздухе, и бросился в атаку на лича с колом наперевес и с криком: «Смерть бессмертным!» Попавшийся ему на пути пескоскелет схлопотал торцом доски по черепу и от такого удара в прямом смысле слова потерял голову. Штырь все точно просчитал — он не стал нарываться на магический барьер и, не добегая пары шагов до защитного поля, метнул доску, как копье.

Черный кол с хрустом воткнулся в грудь лича, вышиб ему пару ребер и вышел с другой стороны. Костяной колдун склонил голову, пытаясь понять, что же с ним такое сделали, да так и замер. Сразу же рассеялось и все сотворенное им колдовство: песчаные струи прекратили свой ток, все скелеты осели бесформенными кучами костей и песка, а воздух вокруг сраженного лича затрещал и замерцал белыми искорками — это исчезло заклятие Стальной Защиты.

— Мы его сделали! — победно воскликнул Штырь, высоко подпрыгнув и сделав неплохое сальто. Видно, он и взаправду в свое время цирковым акробатом поработал.

И только я подумал, что уже все и что покойники к нам больше приставать не будут, как гнетущая тишина некрополя взорвалась леденящим душу стоном, от которого вновь вздрогнула земля, а на другой стороне склепа обрушился свод.

А замогильный стон не только не стихал, но лишь усиливался, и я с тихим ужасом понял, какой гадючник мы сейчас разворошили. Один потревоженный лич, конечно, не мог поднять всех усопших мертвого города, но он разбудил другого мертвого колдуна, тот — третьего и так далее. И теперь восстал весь некрополь, Сквозь пролом было видно, как в стоявшем рядом мавзолее замерцали оранжевые сполохи и затем оттуда гурьбой полезли пескоструйные скелеты. На нас они не обратили совершенно никакого внимания и направились куда-то в сторону площади.

Тут вдруг зашевелился и наш поверженный противник с доской в груди. Но в его движениях было что-то неправильное — он поднимался, словно кукла на веревочках, выворачивая руки из локтей и качая головой, как маятником. Это не была песчаная магия — мертвяком кто-то управлял, и этот кто-то был явно не из местных покойников.

«Подходящая прелюдия к Концу Света, ты не находишь, Райен?» — прозвучало у меня в мозгу. Игрок? Но как он… «Конечно, ты всегда был догадлив. Сейчас я очень далеко от тебя, но теперь расстояние для меня не имеет значения. Я много раз пытался тебя победить, но каждый раз ты выворачивался. Теперь я знаю твое уязвимое место. Это — твои друзья, твоя сила — в них. Я буду убивать их одного за другим, пока вокруг тебя не останется пустота. И начну я прямо сейчас…»

— Недобрый день, господа авантюристы! — Сейчас Игрок обратился ко всем сразу. Таниус и Штырь одновременно повернулись в мою сторону, определенно заподозрив, что во мне вдобавок к вороху иных полезных способностей проснулся еще и талант чревовещателя. — Эй-эй, вы не в ту сторону смотрите, ментальная речь не по силам этому слаборазвитому мозгу!

— Вот это — Игрок, — уныло кивнул я в сторону костяного паяца, который, стараясь привлечь к себе всеобщее внимание, так резво замахал руками, что одна из них попросту оторвалась и упала в нескольких шагах от нас. — И он только что изъявил желание всех нас поубивать.

— А мне кажется, что я сейчас этого неугомонного покойничка по косточкам разнесу! — рявкнул Таниус, разозленный собственными неудачами на поприще борьбы с восставшими мертвецами.

Капитан немедленно рванулся к саркофагу, занося меч для удара, но тут же ему под ноги юркой змеей скользнула недвижимая дотоле отпавшая мертвая рука. Таниус, чей обзор был ограничен узкой щелью забрала, руку просто не увидел, с разбегу споткнулся и растянулся во весь немаленький рост.

А костяшка встала торчком, громко щелкнула пальцами, и все, что лежало вокруг нее, включая песок на полу, кучки костей и поднимавшегося на четвереньки капитана Фрая, — отъехало на десяток шагов во все стороны. После этого рука издевательски помахала нам, показала козу и резво упрыгала в саркофаг, прикрепившись на свое законное место.

— Пора заканчивать эти детские забавы, — зловещим голосом произнес Игрок, выстукивая на все еще сидевшей в его ребрах доске замысловатую дробь, похожую на похоронную музыку. — Какая занятная руна здесь нарисована! Кто автор?

— Ну я… — неохотно признался Штырь, напряженно думавший, что же делать дальше.

— Вы думаете, что это просто буква, а буква — это несколько изогнутых линий и не более того. Отнюдь нет, вы даже и не подозреваете, что в вашем горском узелковом письме до сих пор используются знаки древнехиггского алфавита, где каждая руна была магическим символом. В том числе и эта, «осиновая». Как известно, из осины делают гробы. Не просто так, по традиции, — руна «О» означает смерть. Смерть тому, кто ее начертал.

Пока Игрок толкал речь, руна на доске наливалась багровым светом. С последним словом она отделилась от основы, вспыхнула призрачным огнем и устремилась к Штырю. Малек отчаянно кувыркнулся в сторону, но руна тоже изменила направление полета и вошла ему в спину.

Маленький вор вздрогнул всем телом, замер на вздохе, судорожно рванул клапан на поясной сумке, выхватил маленький медный цилиндр, закупоренный пробкой, но открыть его не успел. Флакон выпал из ослабевших рук, а малек медленно осел, уткнувшись лицом в песок. Я успел взглянуть в глаза Штырю перед тем, как он упал, но не увидел там ничего, кроме пустоты.

— Один готов! — злорадно произнес Игрок. — Играем дальше. Какой криворукий плотник вытесал этот кол?

— Я, — мрачно ответил Таниус, нагибая голову и поднимая меч на изготовку.

— Бездарность! Глаза б мои не смотрели! А твои уже больше ничего не увидят!

Черная доска сама собой выскочила из ребер мертвеца, разломилась вдоль на две длинные и узкие щепы, которые развернулись в воздухе и рванулись к Таниусу. Капитан даже не успел увернуться — два черных копья ударили в забрало и два окровавленных конца, пробив шлем, вышли из затылка. Упругая воздушная волна отбросила Таниуса прямо в нишу, в освободившийся гроб.

— Второй готов! И хорошо лег, даже хоронить не надо! — злорадно усмехнулся Игрок. — Играем дальше?

А что дальше? Как мне биться с этой нечистью? Не мечом же его убивать, он и так мертвее некуда. Мне нужен волшебный предмет. Я уныло посмотрел на почерневший талисман, торчащий из стенки. Вот и все, чем я располагаю. Стальная пластинка уже остыла и легко вышла из обуглившейся стены. В моем мозгу промелькнула ироничная усмешка Игрока, который соорудил вокруг себя дымчатую сферу, мерцавшую всеми цветами радуги.

— Даже и не пытайся — моя защита отразит любой магический удар в того, кто его направил!

Интересно, где это он так колдовать насобачился? Мертвый хиггийский колдун, возможно, и был в свое время одним из сильнейших магов, но это было тысячу лет назад, на заре цивилизации. В наши дни подобные фокусы может выделывать даже самый ленивый аколит.

А тут задействована большая сила и явственно чувствуется рука мастера. И колдовать на огромном расстоянии сумеет далеко не каждый маг — слишком большая трата энергии. Сейчас проверим.

Я вынул из поясной сумки Таниуса магический кристалл и чуть не ослеп — стекляшка светилась ярко-белым светом, как маленькое солнышко. Игрок заволновался — он не смог определить, что за неведомый артефакт появился у меня в руках, но отреагировал немедленно. В углу склепа задрожал и сгустился воздух, проявилось колышущееся черное пятно, потянувшее к кристаллу размытые, еще не материализовавшиеся щупальца.

Святые Небеса! Сейчас эта дрянь кристалл заглотает и мною закусит! Я отскочил на несколько шагов и метнул сияющую вещицу в мертвый остов, таращившийся на меня из саркофага. Индикатор-кристалл хотя и назывался магическим, но волшебной энергии в нем не было ни грана. Само собой, он свободно миновал радужный барьер, попал скелету в грудь и застрял между ребер как раз там, где еще недавно торчала черная доска.

А вслед за кристаллом черной молнией метнулась омерзительная тварь, явившаяся прямиком из ночного кошмара обитателя сумасшедшего дома. Насколько я успел рассмотреть, внешне она походила на треугольный кусок склизкой черной кожи с тремя гибкими развернутыми щупальцами, усаженными присосками и оканчивающимися крупными изогнутыми когтями длиной примерно с мою ладонь. А количеству клыков в пасти, зиявшей провалом промеж щупалец, позавидовала бы самая зубастая акула.

Это жуткое создание, без сомнения, было вызвано Игроком прямиком из Бездны — от твари исходила та же волна леденящего ужаса. Но и различие их природы было ощутимо — примерно настолько, если бы в первом случае вам в темном переулке преградил дорогу бандит с ножом, а во втором случае — в темном лесу повстречался бы оголодавший волк.

А это создание было голодно — чувство голода преследовало его всегда, было естественным и обыденным. Но, несмотря на зубасто-когтистый облик, темная бестия питалась исключительно тонкой энергией. И сейчас сторожевой пес Тьмы, второпях призванный Игроком для уничтожения моего «артефакта», не обнаружил ничего подходящего для еды и потому набросился на своего хозяина — очень даже лакомого в энергетическом смысле.

— Оп-с-с. Неувязочка вышла. Но мы еще встретимся. Ты сам найдешь меня, — прошелестело в голове.

Все заклинания Игрока были «съедены» моментально. С треском разорванной ткани лопнула переливчатая защита, кости скелета распались и осыпались в каменный гроб, навсегда потускнели рубиновые глаза костяной кобры на мертвой голове, скатившейся по ступеням саркофага. Порвалась и та магическая нить, что удерживала самого монстра в чужом для него мире, — темное создание растаяло в воздухе прямо на глазах.

Может быть, мои друзья еще живы? Я бросился к Штырю и осторожно откупорил сосуд, который малек выбрал для своего спасения, но не успел им воспользоваться. Внутри оказалась мелкая красноватая пыль, заклубившаяся над флаконом легким облачком, отчего я немедленно чихнул.

А как же ее использовать? Недолго думая я натолкал Штырю целительное зелье везде: в рот, в нос, в уши, в волосы, за шиворот и даже в штаны — ну так, на всякий случай. Результат лечения не замедлил себя ждать — пациент вздрогнул, затрясся в хриплом кашле и ожесточенно начал чесаться, беспрерывно чихая и перхая, а из покрасневших глаз рекою лились слезы.

— Валиен, ты же его… перцем обсыпал… — раздался сзади голос Таниуса, прерывающийся истерическим смехом.

То, что Таниус был жив, я знал и так — мой браслет оставался целым. Но я не предполагал, что он будет жив до такой степени. Макушку капитана «украшали» две кровавые полосы, а в остальном он был очень даже ничего.

— Откуда я знал? Вообще он сам его вытащил. А этот… перец… он что, большую силу имеет?

— Убойную, особенно если его в нос засунуть. Постой, ты что, никогда не пробовал перец?

— Это что, можно есть? Таниус, ты шутишь, конечно. Этот порошок при осаде города можно мешками со стен на врага сыпать — любой штурм враз захлебнется.

— Ох, горянская темнота, нет темноты тебя темнее! На один такой мешок можно всю Фацению купить и еще пару княжеств в придачу. Перец самому королю подают к обеду в ма-аленькой фарфоровой чашечке.

— Так ведь мы — народ простой, во дворцах не живем, перцы не пользуем. Хватит уже об этом, ты лучше скажи, каким чудом вывернулся из когтей смерти.

— Твоей милостью, господин расследователь, додумавшийся поставить капкан в прихожей. Меня потом полчаса из собственного шлема оружейными ножницами вырезали. С той поры подъяремного ремня в моем шлеме нет — крепить некуда, зато теперь могу голову ниже забрала опускать. А тут меня даже предупредили, куда бить будут, так что…

— Какой…………это сделал! — завопил прокашлявшийся и продравший глаза Штырь. — Этот экстракт из перца, мяты и куриной слепоты предназначен для того, чтобы ослабить чары подчинения, а не для того, чтобы мне его во все дыры понапихали!

— Я подумал…

— Нет, вы слышали, он еще и думать умеет! Я тебе сейчас этим средством задницу намажу — посмотрим, о чем ты тогда будешь думать!

Собирался ли Штырь на самом деле исполнить свою угрозу, или же просто выражал так свое негодование — выяснить не удалось: на площади что-то грянуло, засверкало, песчаное облако накрыло склеп, заставив нас припасть к полу. И вдруг, заглушая грохот, сверху полилась странная, звенящая песня-мелодия. Она была и музыкой, и песней, и гимном, и молитвой, и вообще чем угодно, в зависимости от состояния души:

Случайной была наша встреча,

Но в этот волнительный миг

Стал утром рассветным мой пасмурный вечер,

И мир озарил твой пленительный лик. 

Твой свет — как луна над небесной купелью,

Твой голос звучит серебристой капелью,

Я жду твой восход над небесной купелью,

А сердце поет сладкозвучной капелью —

С одной только целью!

Серебро!

Сиянье Света — серебро!

В небесный оттиск натекло,

Лучами света отлив монету —

Серебро!

Луна рассвета — серебро!

Блистает в небе всем назло,

И правда в этом! И счастье в этом!

Серебро! 

Пройдя через страсть и страданье,

Найдем мы взаимности мост,

И самое главное наше признанье

Случится в рассветном мерцании звезд.

Тогда воссияет в ночи бархатистой

Свет новорожденной луны серебристой,

С тобой разделю я в ночи бархатистой

Сиянье небесной души серебристой —

Влюбленной и чистой! 

Серебро!

Душа из света — серебро!

Пусть время быстро протекло,

Но я от Света дождусь ответа!

Серебро!

Луна рассвета — серебро!

Сверкает в небе Тьме назло,

И правда в этом! И счастье в этом!

Серебро!

Чудесная песня звучала снова и снова, и в такт ей пульсировали световые вспышки, озарявшие мрачное небо над мертвым городом. Видимо, храмовники все же были живы и теперь приняли на себя всю силу удара восставшего некрополя. В третий раз задрожала земля, отчего под нами опасно затрещал пол, за стенкой что-то обвалилось с протяжным гулом, а у ближайшей гробницы отвалилась стена, и оттуда хлынула толпа мертвецов.

Конечно, рано или поздно мы все на кладбище окажемся, но помирать все же лучше в другом месте. Мы похватали свои котомки и выползли наверх по обвалившимся бревнам наката. Оказалось, очень вовремя — не успели мы отойти и нескольких шагов, как вторая половина перекрытия склепа обрушилась вниз, проламывая пол и сметая стены.

Выбравшись из пыльной ямы по обломкам стены, мы поднялись на террасу стоявшей рядом усыпальницы и оттуда воочию увидели ужасную и грандиозную картину происходящего в некрополе.

Эта картина была достойна называться Концом Света. Заполонив улицы мертвого города, к его центру рвались полчища пескоскелетов. Под ногами у них бесновалось живое песчаное море, над их головами проносились мерцающие искры и огненные шары, а в небе над некрополем свирепствовала песчаная пурга и закручивались черные воронки смерчей, искрящиеся разрядами молний.

И все это валом обрушивалось на центральную площадь — туда, где в мрачно-песчаной круговерти еще мелькали белые одежды и блистали стремительные клинки. Восемь рыцарей Храма окружали Регисту, стоявшую прямо на могильной плите черной гробницы и устремившую сверкающую дугу в небо. Это ее лунный меч исполнял пронзительную и чарующую песнь — он звенел и дрожал от напряжения, он вспомнил древнего противника, против которого был выкован. Пульсирующие волны белого света срывались с Серебристой Луны. Попадая в такой световой всплеск, скелетные орды превращались в пыль, а жалкая доисторическая магия мертвых колдунов рассеивалась, как дым на ветру.

Но главный враг скрывался там, под плитой. Тяжелый черный монолит дрожал и трясся, а по сознанию шипастой плетью хлестал тягучий призывный стон: «О-осво-обо-оди-ите-е…» Несколько раз Региста пыталась нанести удар прямо в плиту, но серебристый меч, режущий обычный камень, как масло, бессильно отскакивал — настолько крепка была незримая броня, защищавшая проклятую могилу.

Несмотря на выкашивающие их ряды светоносные удары, большая часть оживших мертвецов все же успевала добраться до кольца храмовников, однако их мечи были тоже отнюдь не просто кусками железа. В священное оружие была вложена частица силы Храма — от каждого удара по три-четыре костяка разлетались на кусочки.

Но враг давил количеством. Все выше громоздилась куча поверженных костяков вокруг доблестных рыцарей, все реже взлетали клинки — рыцари Храма, несмотря на их феноменальные способности, все же не были выкованы из железа. Свет, срывавшийся с лунного клинка Регисты, также потускнел и стал более прерывистым — видимо, и небесная поддержка леди командора тоже не была бесконечной.

Нас восставшая из могил армия поначалу игнорировала, не считая достойной целью. Однако когда мы опрометчиво попытались спуститься вниз и оказать посильную помощь выдыхающимся храмовникам, какой-то хилый костячок в красных штанах, восседавший на руинах соседней усыпальницы и с сомнительным успехом исполнявший роль воеводы мертвого войска, оживленно запрыгал и замахал руками в нашу сторону. Тотчас с полсотни ближайших пескоскелетов рванулись на крыльцо освоенной нами гробницы и заставили нас поспешно ретироваться на ее крышу, благо скелетоиды были схожи с живыми людьми в том, что по стенам они лазать не умели.

А что мы могли сделать? Обычные мечи эту нежить не брали, а некромантов, способных одним взмахом руки уложить беспокойных мертвецов, или боевых магов, способных другим взмахом руки уложить вообще всех, кто еще не лежит, — в наших рядах отчего-то не оказалось. Да о чем тут было спорить? Спустись мы сейчас вниз, и мертвые толпы попросту втоптали бы нас в песок по макушку.

Поэтому мы, сжав зубы, сидели на карнизе гробницы и смотрели, как из последних сил сражаются наши воины. А храмовники уже стояли на дне воронки из песка и костей, с краев которой пескоскелеты прыгали им прямо на головы. Натиск начал ослабевать — в рядах наступающих мертвецов появились просветы. Но теперь враг бросил в бой свои лучшие войска — мертвых воинов. Какое-то время храмовники еще держались, но вот малорослый покойник в ржавой дырявой кольчуге поднырнул под меч одного из рыцарей и ударил его кривым ножом в забрало. В следующую секунду череп в крылатой каске разлетелся вдребезги, а тот, кто отвлекся, чтобы отомстить за гибель товарища, был подцеплен крюком за ногу, упал и исчез под грудой костяков. Остальные продержались недолго…

Ни один пескоскелет не посмел ступить на черную плиту, Не обращая никакого внимания на вступившую в неравный бой Регисту, разметывавшую десятки остовов одним ударом, множество мертвых рук уперлись в могильный камень и под торжествующий вой обитателя проклятого упокоища со скрежетом стали сдвигать надгробие. Сейчас это вырвется на свободу, и тогда…

Даже страшно подумать, что случится. Если повелитель мертвых восстанет из могилы, в которой он был запечатан в течение последней тысячи лет, то все покойники мира зашевелятся в своих гробах. Это и будет приходом апостола Тьмы — там, где пройдет Черный Человек, мертвые восстанут. И так будет продолжаться, пока на планете не останется ничего живого.

Это не я придумал, это давным-давно предсказали церковники Храма, и теперь их предсказания начали с пугающей точностью вписываться в происходящие события. Знали ли древние мудрецы, что останавливать рвущееся в мир зло придется последнему из их воинов? Видимо, знали. Но могли ли они предполагать, что этому воину просто не хватит сил, чтобы одолеть страшного противника? Конечно, Серебристая Луна обладала невообразимой мощью и могла одним ударом высвободить душу из тела и убить любого врага. Однако, как ни старайся, нельзя освободить душу, которой нет и нельзя убить того, кто и так уже мертв.

С опозданием, но леди командор все же поняла, что одной безграничной веры в торжество Света оказалось недостаточно для спасения мира. Чтобы пробить заклятие могильной плиты, требовалось нечто большее. И тогда Региста решилась на отчаянный, последний шаг — использовать силу, что дана от рождения каждому живому человеку и совершенно недоступна мертвецу. Силу средоточия жизни — магию крови.

Магия есть везде. Магия была всегда. Испокон веков люди постигали способы опосредованного воздействия на окружающий их мир. Многие из тех, кто отважился идти вперед по этому опасному пути, погибали страшной смертью, но на их место становились другие — человек любопытен по своей природе, а любопытство — двигатель прогресса.

Таким образом, путем опытов и ошибок означенная тайная наука и развивалась — от первобытных наскальных рисунков до современных стихийных школ. Но сквозь тысячелетия красной нитью проходила одна колдовская истина-аксиома, самая проверенная и самая жестокая. Нет магии сильнее, чем та, что замешена на жертвенной крови, и нет жертвы весомее, чем собственная жизнь.

Региста преклонила колени в краткой молитве, поцеловала Серебристую Луну, подбросила ее высоко, сколько хватало сил, и упала на плиту, устремив руки в небеса. Меч Вознесения падал всегда лезвием вниз…

Белая молния пронзила грудь прекрасной воительницы Храма, черный камень под ней треснул, и слепящая струя белого пламени хлынула внутрь гробницы. Раздался отчаянный посмертный могильный стон, и вдруг как-то разом все стихло. Рассеялась песчаная метель, прояснилось небо, замерли костяные орды. Струйки песка стекали из пустых глазниц, оплакивавших гибель того, кто познал бессмертие ценой своей жизни и получил смерть ценой жизни человека, добровольно убившего себя во имя спасения мира. Жертва была принесена, и она не была напрасной. «И ниспадет на землю ущербная луна. И мертвые заплачут…» — вспомнилась еще одна строка из Десятого Апокрифа.

Когда мы подошли к надгробию, ставшему жертвенным алтарем, Региста еще была жива. Зеркальные доспехи потемнели от пыли, роскошные каштановые волосы разметались, смешавшись с песком и могильным прахом. Запавшие, обведенные темными кругами, открытые до предела карие глаза пронзали небосвод, а с бледных губ, беззвучным шепотом читавших молитву, стекала тонкая красная струйка.

При виде нас леди командор попыталась выдернуть Серебристую Луну. Но то ли Региста была настолько слаба, то ли сила зачарованной плиты цепко держала меч — он даже не шелохнулся, и тонкие длинные пальцы, забранные в кольчужную чешую, бессильно сползли по лезвию.

— Таниус… освободи меч из камня… Я разрешаю… Он не тронет… пока я его держу, — еле слышно произнесла Региста.

Капитан Фрай взялся за эфес, потянул сначала осторожно, потом сильнее, потом изо всех сил. Меч изогнулся, но не выдвинулся и на палец, а Региста от страшной боли прокусила губы насквозь, слезы брызнули из ее глаз, а по вискам потекли капли пота, смешиваясь с кровью. Она не издала ни стона, ни звука.

Таниус отошел, опустив голову и закрыв глаза рукой. Несокрушимый капитан королевской стражи заплакал навзрыд, как маленький ребенок, страдая от собственного бессилия при виде жестоких мук той, которую, несмотря ни на что, все еще любил.

Штырь полез было в свою сумку, но передумал и со вздохом пожал плечами: конечно, никакая разрыв-трава не могла расколоть такой камень.

— Райен… ты попробуй, — тяжело вздохнула Региста, и новая струйка крови сбежала по подбородку. А я-то что тут сделаю? — этот меч, поди, табуном лошадей не вытянуть. Но если дело тут в другом, если командор Каштановая Прядь задумала до конца исполнить свое предназначение, то получается, что тогда я сам суну голову в капкан? И если на последнем дыхании она все же решилась убить меня, то… Не верится, нет… Или все же — да?

— Может, не надо? Я — человечек слабый, еще надорвусь от перенапряжения… — участливо проблеял я, пытаясь отгородиться выставленными ладонями от непосильной и опасной задачи.

— Тащи!

Ну уж так и быть, если женщина требует…

Я, опасливо косясь на когтистые полумесяцы, положил руки на гарду, готовый отдернуть их в любую секунду. Ничего не произошло. Тогда я легонько потянул вверх, и эфес, откликнувшись биением моего пульса, пошел следом. Региста слабо вскрикнула и обмякла, а Серебристая Луна вышла из камня и тела без малейшего сопротивления — ни кусочка грязи, ни капли крови не прилипло к идеально ровному и гладкому лезвию.

Я торопливо вложил меч в руки доблестной воительницы, а Штырь уже вливал ей в рот целительно-отвратительный эликсир, который только одним своим запашком мог поднять и покойника с посмертного одра. Леди командор вздрогнула всем телом, зашлась в кровавом кашле, но пришла в себя и даже сумела сесть — в нее словно бы влилась новая жизненная энергия.

«Ненадолго…» — прошептал наш народный целитель, а может, он и не сказал ничего, но я как-то понял его мысль.

— Райен, на колени! Склони голову перед силой Единого Храма в моем образе! — вдруг резко и отрывисто произнесла Региста, вставая и поднимая меч в боевую позицию. — Здесь и сейчас решится все. Если ты — апостол Тьмы, то Серебристая Луна низвергнет тебя обратно в Бездну, если же нет…

«То сумасбродная фанатичка попросту снесет мне голову», — додумал я за нее. Какой глупый и бессмысленный конец. Впрочем, сейчас или потом — какая разница? А так хоть мучиться не буду, даже боли не успею почувствовать. Таниус, Штырь, что ж вы не броситесь на нее, как отчаянно бросается волчица на охотника, поймавшего ее волчонка…

— Именем Света…

Вот и все. Прощайте, люди добрые, и простите, если что не так…

— …я, Региста Гористок, командор ордена Единого Храма, властью, дарованной мне Храмом, посвящаю тебя, Мельвалиен Райен, в храмовые рыцари и вручаю тебе священный меч Вознесения — Серебристую Луну. Не как самому достойному, но как последнему, оставшемуся в живых. Последнему Рыцарю.

Лунный клинок лег мне на плечо, от него исходило странное, но приятное веяние, словно тысячи невидимых ниточек связывали меня с приятной прохладной и вместе с тем живой сталью меча.

— А как же проверка насчет принадлежности к Тьме?

— Ты ее уже прошел. Никогда Тьма не склонит голову перед Светом в смиренном ожидании своего поражения.

— Хм, как все просто. А что означает — «Последний Рыцарь»? И почему им назначен я? Ведь Таниус и Штырь много достойнее меня.

— Так гласят древние предсказания первых служителей Храма, так записано и в Уставе нашего Ордена. Последний из рыцарей Храма в роковой час Аверкорда примет бой против Тьмы. На его деснице будет рдеть кровавым цветком Священный Лотос.

Я взглянул на ладонь и присвистнул от удивления — ожог, полученный от раскаленного талисмана, и в самом деле напоминал соцветие лотоса. Тогда я вытащил из кармана саму стальную пластинку. С ее лицевой стороны был все тот же оттиснутый замок с башенками, а обратная сторона не была обработана, и выступавший контур оттиска оказался точь-в-точь таким, каким отпечатался на моей руке, — грубоватым и стилизованным, но очень похожим на распятие Священного Лотоса.

— Когда моя сила иссякла, Серебристая Луна сама выбрала тебя, став частичкой твоей души, — сказала Региста слабеющим голосом, вкладывая блестящее лезвие в мои ладони.

Нехотя выпустив меч из рук, воительница опустилась на холодный камень, из-под ее спины растеклась темно-бурая лужица.

— Я знаю, рана смертельна, мне уже недолго осталось… — тихо и печально прошептала Региста. — Прощай, маленький плутишка, с тобой было очень весело. Я рада, что наши сердца оказались сродни. Прощай, мой дорогой друг, самый честный и ласковый человек в моей суетной жизни. Не унывай, мы с тобой скоро встретимся и больше не расстанемся никогда. Теперь идите, не смотрите, как я умираю. Райен, задержись на минутку…

Региста, взяв мою руку и смотря мне прямо в глаза, продолжила, уже с трудом выговаривая слова:

— Путь Последнего Рыцаря — это тропа скорби, дорога горя, стезя одиночества. Никто не скажет тебе ободряющее слово, никто не поддержит тебя в трудную минуту, никто не прикроет твою спину во время Аверкорда, в последнем бою с Тьмой. Не будет никого и ничего, только ты и священный клинок… Ты не лучший, но ты — избранный, и я почему-то верю, что ты дойдешь до конца и победишь. Именем Света… — …да будет так, — склонил я голову в прощальном поклоне, прикрыл веками принявшие небо глаза и отсалютовал вверенным мне оружием, как провожают в последний путь героев, погибших за правое дело.

Все умирают — кто раньше, кто позже, славу сниская людскою молвой. Вечная память тем, кто не дожил, долгие лета — тем, кто живой. Наш нелегкий путь продолжается, и наше большое дело все еще ждет своих героев.

Дорога, выведшая нас из некрополя, обогнула скальные выступы, повернула на восток и исчезла в гигантском тоннеле, прорубленном в горе. Это и были легендарные Врата Мертвых, и свое зловещее название они носили по праву — их своды были выложены десятками тысяч человеческих черепов. Вверху, на месте арочного замка, красовался рогатый череп доисторического ящера размером с небольшой домик. Я невольно вздрогнул, живо представив его прижизненные размеры.

Нам — туда. По старинным преданиям, через Врата Мертвых души умерших уходят из нашего мира на восход, где ими обретается вечное счастье и вечный покой. В тоннеле — сплошная темнота, непроглядная тьма, и лишь где-то там, вдали, горит слабая искорка света. Нам — туда. Нам надо дойти, рассеяв всю тьму, что встанет стеной на нашем пути. И мы дойдем. Мы обязательно дойдем. Это — наш путь.

Рано или поздно все тоннели кончаются, и этот проход под горами тоже не оказался исключением из правил. Хотя в конце древняя дорога и была завалена, но шла под уклон, поэтому вода из высокогорных ледников постепенно пробила себе путь, источив неприступный базальт. Коридор, постепенно сужаясь в высоту и ширину, заканчивался крутым скатом — пересохшим подземным водостоком.

Лихо прокатившись по выглаженному подземной рекой каменному желобу, мы вылетели в узкую, заросшую сталактитами пещеру — самое настоящее звериное логово. Наше появление «из ниоткуда», да еще и с факелами в руках, ввергло местных обитателей, не то шакалов, не то лисиц, в неописуемую панику — ослепленное и перепуганное зверье, истошно и отчаянно визжа, полезло во все щели и закоулки расталкивая друг друга и порою застревая в узких лазах. Еще бы, если поздней ночью к вам в дом через каминную трубу ввалится незнамо кто, весь черный с головы до пят — не то бес, не то грабитель, не то поддатый трубочист, — вы еще и не так заорете и забегаете.

Наконец хищники «утрамбовались» в отнорках и теперь тихо таращились оттуда немигающими красными огоньками глаз. А мы тем временем осмотрелись по сторонам и нашли кое-что интересное. Оказывается, шакалы здесь жили не всегда — бывший владелец пещеры, огромных размеров пещерный медведь, давным-давно упокоился в дальнем углу, будучи нашпигован арбалетными болтами. Судя по тому, что тело почившего хозяина было обглодано до костей, пустовала освобожденная «квартира» недолго.

Приглядевшись еще внимательнее, мы поняли, что та часть подземелья, куда мы так удачно выпали, являла собой нечто вроде храма — фантасмагорические рисунки людей и животных в изобилии украшали стены пещеры, а в ее центре около десятка грубо обтесанных каменных истуканов окружали массивную каменную плиту на постаменте. Судя по скверному качеству отделки и по стершимся очертаниям фигур, это было очень древнее капище, даже, наверное, не доисторических хиггов, а их первобытных прародителей.

Подойдя поближе, мы наткнулись на истлевшие человеческие останки — я, пробираясь между бесчисленных колонн сталагмитов, наступил на каменную глыбу, которая развалилась ошметками известкового наплыва и хрупкими пожелтевшими костями. Поверх всего этого в свете факелов тускло блеснул массивный, грубой выделки золотой браслет.

— Ух ты! Я первый увидел! — возбужденно воскликнул Штырь, тут же потянул к браслету свои загребущие ручонки и выразил бурное негодование, когда я оттащил его от «законной» добычи. — Э! Ты чего, в натуре? Кто цацку нашел, тот ей и хозяин!

— А ты не задумался, почему ее прежнего хозяина падальщики не тронули, хотя он и упокоился прямо у них в логове? — возразил я, осторожно пошарив в куче праха сталактитовой сосулькой и выудив оттуда потускневший армейский жестяной медальон — развернувшую крылья и острые когти черную летучую мышь. — Похоже, наш брат-диверсант, которому для приобретения стойкости к отравлениям приходится съесть уйму всякой дряни, к концу своей карьеры становится совершенно несъедобным. Шутки шутками, но дело здесь нечисто…

— Чуть подальше, у стены, мертвецы штабелями лежат, там их с полсотни и даже более, — сообщил Таниус, обойдя капище кругом. — И все — нетронуты хищниками.

Что же их убило? Скорее всего какая-то опасная и заразная болезнь, потому что соратники их не похоронили, даже не засыпали камнями, а просто оставили здесь умирать. Один из окаменевших трупов покоился прямо на алтаре, который, по-видимому, был жертвенным, с наклонными желобками-кровостоками. Этот покойник сжимал в одной руке огарок факела, а в другой — почти полностью исписанное угольное стило.

— Если есть стило, значит, где-то поблизости есть и то, на чем им писали, — предположил я, проверяя каждую впадину между известковыми столбиками. — Ищите надписи.

— Но здесь нет даже следов пергамента или бумаги, — разочарованно пробормотал Штырь, смахивая с плиты огарь, падавшую с факелов. — А если что и было, то в этой сырости все давно уж сгнило — у жмурика даже кожаные сапоги до дыр прохудились.

— К сожалению, ты прав, у него от воды целый панцирь на спине нарос — как у черепахи. Но надпись можно сделать на чем угодно, и в связи с этим у меня возникла занятная догадка. Я могу с уверенностью сказать, что настоящие диверсанты даже в самых ответственных случаях не пользовались бумагой (надеюсь, вы совершенно правильно поняли, что я имел в виду), поэтому писать будущий покойник мог только на камне. Судя по золотистому оттенку значка, который, испуская дух, зажал в зубах наш писатель, — это не просто диверсант, но еще и имперский офицер. Стало быть, писать он мог не иначе как по-имперски, то есть снизу вверх. А значит, своим телом он мог прикрыть часть написанного…

Как всегда, Таниус и Штырь поняли меня с полуслова. Я еще не успел завершить цепочку своих логических измышлений, а они, надев перчатки и обвязав лица платками, уже с осторожностью отрывали старые кости, местами вросшие в плиту. Ура, наш мозговитый расследователь Райен вновь оказался на высоте! Под заизвесткованным трупом обнаружились нечеткие и расплывшиеся, но еще читаемые руны:

«…Я достал его из черной могилы в центре некрополя, сняв с головы живого мертвеца. Оказавшись на мне, он пообещал бессмертие мне и моим людям, и я согласился, даже не подозревая, насколько страшной будет расплата. Я сдвинул его кольца так, как он просил, и с того часа зов мертвых преследовал нас во сне и наяву. Мы стали умирать заживо, наши боевые товарищи прокляли нас и покинули нас. Теперь те, кто грабил запретную могилу, и даже те, кто просто стоял рядом и не нашел в себе сил возмутиться этому позору, — все они лежат вокруг меня. Я, их безумный командир, осмелившийся использовать это, познал, какую страшную силу мы высвободили из плена тысячелетий, и понял, что, возжелав вечной жизни и абсолютной власти, я поставил все сущее на грань уничтожения. Может быть, сила веры и могущество Храма сумеют спасти наш мир от этого дара смерти. А я — не сумел, и в наказание за свое преступление против человечества я умираю последним, всеми проклятый и забытый…»

Что они нашли в могиле Черного Человека и о чем их потом заставили забыть? Что за артефакт, способный погубить мир? Понятие «дар смерти» — совершенно непонятное, его можно применить к чему угодно. Что здесь к чему? И я-то совсем ничего не пойму, да и наши «первопроходцы», наверное, вряд ли понимали, что именно попало к ним в руки. Нда-а-а, объяснил немой глухому…

Вечером того же дня мы наконец выбрались из-под земли. Пещера открывалась в узкое, зажатое скалами и сплошь заросшее терновником, барбарисом и акациями ущелье. Колючие кусты стояли непроходимой стеной — Таниус, отважно попытавшись продраться сквозь них, наглухо застрял уже на третьем шагу, и вытащить капитана удалось только с помощью веревки и ручной тяги.

Определенно, после наших диверсантов в эти дебри никто не хаживал, но искать ту тропу, которую они когда-то прорубили, не было никакого смысла — с той поры прошло немало времени, и та дорожка уже давно заросла. Были, конечно, здесь и звериные тропы, однако передвигаться по ним можно было только на четвереньках или ползком. Штырь попробовал пролезть этим путем, но вскоре вернулся в самом дурном расположении духа, весь исколотый и перемазанный глиной,

— Отсель мы не меньше недели брюхом по грязи проелозим, — хмуро заявил он. — Так не пойдет. Только прорубаться! Райен, расчехляй храмовую газонокосилку!

Какое жестокое оскорбление для боевого меча. Хотя что ему, железо есть железо, знай себе руби, и нет никакой разницы, что подвернется под лезвие.

Так оно и получилось — разницы не оказалось совсем никакой. Вытаскивая Серебристую Луну, я одним неловким движением ухитрился напрочь распороть ножны и прорезать носок своего башмака. Был бы это обычный клинок, я бы сейчас калекой стал. Но, с другой стороны, обычный меч и не разрезал бы стальные кольца стяжек ножен, как заточенный кухонный нож — свежие бублики.

Ну что ж, возьмемся за дело… Примерившись, я рубанул по ближайшему пучку акации, и клинок не встретил совершенно никакого сопротивления. А поскольку я еще и замахивался, аки дровосек топором, да и силушки в удар вложил прилично, меч пролетел намного дальше, походя рассек подвернувшуюся каменную глыбу и ушел в землю чуть ли не по рукоять. Пару секунд спустя мне на спину упала срезанная акация.

Хорошо еще, что это не дерево, а то бы тут и закончились мои приключения… Но какая невероятная сила, какая сокрушительная мощь заключена в тонкой полоске серебристой полированной стали! Пожалуй, с этой штуковиной надо обращаться поосторожнее — так ведь и окружающим невзначай можно руки-ноги поотсечь.

— Поутру двинемся дальше, — тяжело вздохнул я, окинув взглядом ущелье и прикинув, какая титаническая работа мне завтра предстоит. И ведь больше некому — этот клыкастый тесак в чужие руки не вложишь, враз оттяпает. — Отдохнуть надо как следует — день нынче был тяжелый.

«Не просто тяжелый — последний. Странно, что мы вообще живы. Да и живы ли? — думал я, отрешенно смотря, как на фоне алого безоблачного неба зловещий багровый диск с черной короной скрывается за горой. — А если светопреставление уже случилось и во всем мире мертвые восстали, а живые — вознеслись? Вдруг на всем белом свете в живых только мы и остались, и то по воле случая, поскольку при окончательном наступлении Конца Света оказались там, где дозволено быть лишь мертвым? А может?.. Нет, хватит себя накручивать, за сегодняшний день уже столько испытал, что иным и за всю жизнь не претерпеть. Вот же — бегают жучки, скачут кузнечики, какое им дело до „траурного солнца“? Вон — над горами орел парит, а там, в кустах, лиса мышей промышляет. И все — вполне живые. Так что и мы поживем пока, а там видно будет».

Тем временем неразлучная парочка обустраивала лагерь. Впрочем, теперь от лагеря осталось одно название, поскольку из походного снаряжения уцелели только одеяла, топор да котелок, все остальное мы порастеряли в пустыне или бросили в мертвом городе, набив заплечные мешки оставшимися у храмовников флягами с водой и провизией.

Что оказалось очень кстати: раздобыть и то, и другое в этом бесплодном ущелье было весьма проблематично. Одну лисицу мы все же подстрелили, но ее мясо даже в поджаренном виде оказалось настолько вонючим и отвратительным на вкус, что мы, не сговариваясь, выплюнули его и забросили тушку в кусты, где его с удовольствием доели сородичи.

А нам пришлось утолять голод все тем же опостылевшим лежалым армейским пайком и последними горстями горелых семечек. Святые писания Храма утверждают, что священники в древности, стремясь познать сущность бытия, уходили на месяц в горы и питались одними тыквенными семечками. Может, те писания и не врут, только в наше время таких героев-подвижников отчего-то не встречается — наверное, познавать уже больше нечего. Посмотрел бы я на нынешних святош — продержать бы их на этой оскомине эдак с недельку и посмотреть, как они потом взвоют от снизошедшей на них благодати…

Но это как-нибудь в другой раз, а пока что мы вернемся к делам сугубо мирским. Когда люди сыты, отдыхают, расслабились телом и мозгами, наступает самое подходящее время для их тактичного допроса. Медленно потягивая травяной отвар, изготовленный Штырем, я решил, что называется, сразу «взять щенка за шкирку»:

— Ну-с-с, молодой человек, выкладывайте, как, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с магессой Беллианой?

Малек явно не ожидал настолько прямого и бескомпромиссного вопроса и уж точно не был готов на него ответить и тем более с ходу придумать какую-нибудь внятную отговорку. А я продолжал безжалостно «добивать» его.

— И не надо делать изумленные глазки, я прекрасно понял, с кем ты разговаривал сегодня, держа шар в руках. Привет, дружок, Белли на связи… Но ведь волшебные сферы есть только у Небесных магов, не так ли? Вот теперь мне стало ясно, для чего они нужны. А ту, что лежит у тебя в сундучке, ты наверняка стащил из разоренной чародейской башни Аргхаша. Интересно, как ты сумел снять защиту, сам догадался или Белли научила? Впрочем, не важно. Однако если ты хочешь, чтобы следствие шло в правильном направлении и чтобы наши отношения не основывались на подозрениях, то в твоих же интересах рассказать мне все. Как ты понимаешь, я многое про тебя знаю, а по части дознания я даже не собаку съел — медведя цельного, так что настоятельно советую не дурить меня — вранье чую за версту.

Наш развенчанный «шпион» помялся, почесал в затылке, затем осторожно покосился на Таниуса. Но тот после трагичной гибели Регисты словно бы отстал от нас во времени на несколько секунд, а теперь тихо сидел, смотря в никуда, и не обращал на наш разговор совершенно никакого внимания. Откреститься от всего разом Штырь уже не мог — слишком много неоспоримых фактов я вывалил на его маленький измученный разум. С другой стороны, его схемы-отговоркирухнули все разом — я начал дознание «с изнанки», и теперь Штырь просто не знал, что же такое мне известно помимо уже сказанного. Набитый желудок и полусонное состояние тоже не способствовали работе его уставшего мозга. В результате я добился своего — прикинув и так и сяк и ничего не придумав, малек решился-таки облегчить душу:

— С помощью Сферы я действительно разговаривал с архимагессой Чессинии Беллианой Огненной. Но это еще не значит, что я служу ей. — За свою недолгую, но изобилующую приключениями жизнь я сменил немало хозяев, но всегда работал только на фаценский Синдикат, сделавший меня тем, кто я есть, и давший мне возможность жить так, как я живу сейчас. Отделения Синдиката есть во всех крупных городах Южной Земли, где говорят на фаценском и родственных ему языках. Есть такое отделение и в столице Чессинии — Гелленополисе, и мне в свое время довелось там побывать. Мы провернули немало скользких делишек, сотрудничая со многими местными и иноземными магами, в том числе и с самой чессинской архимагессой. И до чего же эти колдуны наивная порода! Мы помогали господам кудесникам возвыситься и утереть нос конкурентам, а они взамен щедро расплачивались с нами результатами собственного производства. Хотите Сферы мысленной связи? Пожалуйста, получите наборчик! Зачарованное оружие? Сколько угодно, причем все новенькое и прямо со склада! Магические кристаллы? Да хоть телегами отгружайте! Вот мы и отгружали, готовясь к предстоящей войне, пока чародеи нашими руками друг друга за бороды дергали. Правда, сама Беллиана никому козни не строила, да и против нее никто не отважился пакость учинить. Побаивались изрядно — как-никак, а она из Тайной Седмицы, видит все и всех насквозь, с духами стихий на короткой ноге, и по части огненных заклинаний равных ей вряд ли сыщется. Выполняя приказ Синдиката, желавшего заполучить себе в союзники самых могущественных магов Южной Земли, мне удалось внедриться в ближайшее окружение Белли и войти к ней в полное доверие, а уж потом с ее помощью подбить клинья к чересчур подозрительному Аргхашу.

— Ой-ой, сдается мне, доверие было не просто полным. Белли, ах, Белли! Иной за подобную фамильярность удостоился бы файербола промеж глаз. А у меня прямо так и стоит перед глазами: великая волшебница по первому же призыву звучно выпадает из астрала на пол, в порыве страсти отбрасывает ставший вдруг ненужным магический жезл и, мгновенно забыв про все свои колдовские дела, длинными скачками несется к заветной Сфере и сбивчиво, задыхаясь, шепчет нежные слова…

— Райен, я ведь за такие слова кому угодно пасть порву на крестоносный флаг! Так что не искушай меня, любому терпению есть граница.

— Ладно уж, какие там меж вами отношения, про то мне знать необязательно. Как Синдикат стал тем, чем он стал, — долгая история, и ты по этой части вряд ли многое знаешь. Да и твои похождения интересуют меня как расследователя лишь их общим смыслом и причиной. Но кто же вынудил вашу тайную организацию, по сути дела, предназначенную для того, чтобы облегчать кошельки сограждан, выйти на тропу войны? Светская власть куплена вами на корню, а церковники делают вид, что вас вообще не существует. Неужели Контрразведка? Так эти-то как раз и предпочитают использовать людей вашего сословия в своих целях. Какая же сила заставила воровской альянс сплотиться в боевой порядок задолго до того, как начались все эти небесные заморочки?

— Райен, ты меня разочаровываешь. На этот вопрос нет определенного ответа, потому что в ответе на него как раз и заключается суть нашего расследования. Я лишь могу предположить, что это — та самая сила, что стоит за действиями Контрразведки Коалиции, та самая, что сокрушила Империю на Южной Земле и, по-видимому, за океаном, а теперь катит мир прямиком в Бездну. Многие годы мы пытались выйти на этого невидимого врага, но все впустую, даже колдуны-всезнайки оказались не в состоянии помочь нам. Иногда действия противника оказываются продуманными и изощренными планами, иногда — грубы и прямолинейны. Иногда они затрагивают судьбы народов, иногда — жизни конкретных людей. Увы, Синдикат не смог подобрать отмычку к этой потайной двери, с досады побился о нее лбом, после чего расписался в собственном бессилии — до сих пор мы не знаем, что это или кто это. Может быть, это безликая Тьма, может — воплощенное Зло, а может — дурная блажь какого-то свихнувшегося бога. Но мы ведь тебя и наняли для того, чтобы ты размотал этот запутанный клубок и добрался до катушки-сердцевины, не так ли?

— Ну да, уж который месяц мотаю, а конца все не видать. И хоть бы помог кто…

— Вот доберешься до Беллианы, она тебе многое порасскажет. А мы — люди маленькие, посему и знаем немного. И вообще давай-ка укладываться на боковую — поздно уже…

Сон наступил внезапно — словно бесплотная занавеска продернулась по сознанию. Черное звездное небо рассекает тонкий и ослепительный луч света, а по нему идет человек в белых ниспадающих одеждах, с длинными вьющимися волосами, которые стягивает венок из колючей стальной проволоки. Еще мгновение назад он был где-то там, в невообразимой дали, а сейчас он уже стоит передо мной и смотрит прямо в душу. На его светозарных серо-карих глазах — печать упрека, печали и безмерной усталости. Его тонкие бледные губы недвижимы, но я отчетливо слышу мягкую, льющуюся речь, и каждое слово отпечатывается светящимся оттиском в моем сознании. Девяносто девять ударов пульса — девяносто девять слов, что запомнятся навсегда:

«Дитя мира. В час скорби Небеса обращаются к тебе. Черное Солнце Горя опалило душу нашей планиды, и теперь она умирает. Крылья Тьмы опускаются на землю. Близится светопреставление, начат последний отсчет. Дитя мира. Спасение человечества — в твоих руках. Если ты стоек духом и способен держать в руках оружие — следуй на север. Там, в роковой битве армий Света и Тьмы, решится судьба мира и твоя судьба. Помни: если ты дрогнешь, погибнут все. Дитя мира. Если ты слаб духом и телом — денно и нощно молись за тех, кому предстоит выйти на смертельный бой против Тьмы. Пламенем Солнца и именем Света, проснись!»

Луч света хлестнул по глазам, и звездное небо вновь раскинулось передо мной. Вдруг я понял, что не сплю. Что это было? Может быть, это как-то связано с событиями минувшего дня? Специальное послание храмовникам от их непосредственного начальства на Небесах? Действительно, вчера я был посвящен в рыцари Храма, и Серебристая Луна теперь у меня. Поэтому со стороны высших сил мне теперь уделяется особое внимание — даже во сне на последнюю битву призывают.

С другой стороны, в словах белого посланника не было ни единого упоминания не только о Гранселинге и его воинах, но и вообще о Храме. Более того, создавалось такое ощущение, что, говоря лично с тобой, он обращался ко всем сразу. И еще мне показалось, что я хорошо знаю этого человека, раньше его видел, но почему-то забыл. Имя, мне бы только вспомнить его имя…

— Мастер Фрай, вы спите? — раздался откуда-то сбоку тихий шепот Штыря. — Мне сейчас такой сон странный приснился. Вроде бы и сон, и не сон…

— Белый Странник, идущий по лучу света? Чудно, я это же видел. А сказал он следующее…

Вот это да! Оказывается, все мы видели одно и то же, причем сны совпадали вплоть до малейших деталей! А я-то себе возомнил… И ведь сразу же ясно было, что это — послание всему человечеству. По крайней мере лучшим его представителям.

И что нам теперь делать? Идти на север? Но если долго-долго идти на север — Южная Земля кончится, уткнешься в океан. Где-то далеко за океаном находится Северная Земля — там Империя. Еще севернее — холодные моря и полярные льды. Насколько далеко нужно идти на север? В послании этого сказано не было. Так, может быть, следует подождать уточнения? В любом случае в ближайшие несколько дней у нас одна дорога—к выходу из ущелья. Надо бы еще поспать — сегодня мне придется натуральным трелевщиком поработать.

И почему ночи в конце июня такие короткие? Еще глаз сомкнуть не успел, ан вот уже и утро. Завтрак, конечно, никто не приготовил, а вот работа — ждет… «С первым отблеском зари вышли в поле косари. С их нелегкого труда начинается страда», — всплыли в памяти детские стихи.

Когда-то и мне приходилось участвовать в сем занимательном, но уж больно утомительном процессе. Да и то — куда ж денешься, если вся родная деревня, наточив косы и клинки, к первому дню июля-косаря спешно выходит походом на сенокос в изобилующие высокими и сочными травами поймы речной долины, чтобы запастись на зиму едой для скотины.

И медлить было нельзя — таких, как наша, деревень в горах было немало, и охотников за сеном в долину стекалось предостаточно. А пойма была маленькая, места на всех не хватало, так что, как говорится, кто не успел — тот опоздал. И про клинки я не зря упомянул — горцы, как известно, народ горячий и упертый, потому время от времени случались стычки за лучший травостой. В таком случае приходилось, отложив косу, браться за меч.

Как и мне сейчас, только совсем по другому назначению. Сначала я, наивный, попробовал сообразить световую волну и проложить всю дорогу одним махом. Сотоварищи потом долго потешались над моими прыжками и уханьями — столь же усердными, сколь и безрезультатными. Потом я и сам понял — для того, чтобы заставить лунный меч хотя бы засветиться, нужно иметь высокий душевный подъем. То есть, простыми словами говоря, нужно накрутить себя до такой степени, чтоб от благородной ярости пар из ноздрей повалил и искры из глаз посыпались.

А подобную благородную ярость сложно обеспечить без достойного противника — противостоящие мне кусты, увы, таковым не являлись. Поэтому мне на время пришлось забыть про все прелести небесной поддержки и вспомнить про былые подвиги на ниве косьбы.

Засучив рукава и надвинув шляпу на глаза, я с молодецким гаком врубился в заросли. Серебристая дуга просто-таки летала, не находя серьезной преграды. Проблема заключалась лишь в том, что поверху кусты сплелись между собой, и мне приходилось вырубать их «кусками».

Рабочие условия, конечно, были неважные. Земля под ногами оказалась глинистой и склизкой, я то и дело оскальзывался и падал в кусты, а те не упускали случая отыграться за потери своего племени, всаживая мне острые иглы в самые чувствительные места. Более того, пакостная растительность натравила на меня целую тучу мелкой, но кусачей мошки, от которой не было никакого спасения.

Минут через двадцать я остановился передохнуть, стереть пот со лба, отмахаться от назойливых мух, а заодно и посмотреть на результаты. А они впечатляли — вслед за мной тянулась настоящая просека. Пребывая в трудовом экстазе, я даже раскроил две плоские базальтовые плиты, выступавшие из-под земли.

— Кажется, это остатки древней дороги. Но почему их так мало? — задался вопросом Таниус, который вышел на косьбу, облачившись с головы до пят в бронированную спецодежду, — ему, по причине практически полной неуязвимости от колючек, я поручил оттаскивать подальше «накошенное» мною.

— А вы шагов десять вверх прорубитесь! — крикнул с пригорка кашеваривший, то бишь бездельничавший Штырь. — Там какие-то прогалы видны! Не смотрите на меня такими обреченными глазами и не опускайте рук, господа трудяги, — работа любит упорных!

— И не совестно тебе с верхотуры наблюдать, лодырь ты разэтакий?! Мы тут вкалываем, себя не жалея, а тебя небось там и мошкара не кусает, и ветерок обдувает! — возмущенно заорал я. Терпеть ненавижу такой расклад, когда я честно тружусь, а кто-нибудь на это снисходительно смотрит и вдобавок пристает со своими умными советами.

— Так ведь кушать вы все любите! А из вас кто-нибудь готовить умеет? Вот то-то же, — легко парировал мою эскападу Штырь, и мне на это было совершенно нечего возразить.

Малек оказался прав и в другом — если бы не его указания, то остатков забытого тракта мы бы никогда не нашли, он был проложен несколько выше ручья, вдоль которого мы прорубались сначала, и плиты скатились оттуда по склону. Произраставший прямо на оплывшей и изломанной дороге кустарник ничем не отличался от того, что был внизу, но теснился заметно реже, да и насекомые здесь от нас отстали. А вскоре мой зоркий глаз отметил трухлявые пеньки некогда срубленных акаций. Это и было знаком, ясно говорящим о том, что мы по-прежнему идем по следу мирроновского диверсионного отряда.

Два дня мы, используя пробивную мощь Серебристой Луны, от рассвета до заката прорубались через заросли к выходу из ущелья. Работа была изнурительной — я натер себе мозоли на руках, Таниус — на ногах, а Штырь, наверное, на языке, но все мы стойко держались, не подавая виду. Спал я как убитый, но просыпался все таким же уставшим, разбитым и вдобавок с больной головой и слабой, но постоянной тошнотой. Может быть, сказывалась дневная жара, может — гнилые испарения раскинувшегося внизу болота, а может — излучение багрово-черного светила, все так же размеренно и спокойно ползавшего по небу, как будто бы с ним ничего и не происходило.

Загадочный сон с Белым Странником был явлен нам еще дважды, но в обоих случаях это было всего лишь точное повторение первого послания. Каждый из нас определенно что-то решил для себя, а вслух соглашались, что действовать придется по обстоятельствам. И еще одно. Никто этого не говорил вслух, но все понимали: в этом мире от нас уже ничего не зависит, и единственное, что еще в нашей воле, — достойно умереть. У меня иногда возникало ощущение щепки, унесенной бурным водным потоком. Как может щепка повлиять на течение реки? Единственным образом — утонуть.

Грядущее выглядело достаточно мрачно, и обсуждать эту тему никому не хотелось. Наоборот — мы старались держаться бодро и сохранять присутствие духа. Даже мне, большому любителю разгадывать всяческие тайны, вскоре надоело ломать голову над происхождением сна — на первый план вылезала повседневная рутина.

Так, например, клинку Вознесения срочно требовался какой-то чехол — таскать его просто на плече было чрезвычайно опасно как для окружающих, так и для собственной одежды. Внимательно осмотрев старые ножны Регисты, я понял, почему раньше меч их не резал, — внутри ножны были выложены ее длинными каштановыми волосами, являвшимися для меча частью хозяина.

К сожалению, для меня такой вариант являлся неприемлемым — мои собственные космы были не длиннее пальца, а усы и бороду, согласно старому армейскому уставу, но вопреки древнему горскому укладу, я начисто сбривал. Естественно, все сожаления по поводу собственной чистоплотности оказались сильно запоздавшими.

Тем не менее нужно было что-то придумать. Какие еще части человеческого тела можно оторвать от него без видимого ущерба? Ногти? Маловаты будут. Зубы? Э-э нет, так не пойдет! Может быть, слюна?

Поплевав на обрывок ткани, я попробовал его на лезвии. Увы, тряпочка была разрезана, хотя и с некоторым трудом, но это означало, что мыслю я в правильном направлении. Может, попробовать кое-что другое…

Но все остальные попытки так же не увенчались успехом.

Оставалась последняя попытка — моя жизненная сила (я имею в виду кровь, а вы что подумали?). В народе бытует устойчивое мнение, что человеческая душа живет именно в кровушке. Уж если это не поможет, тогда придется пару лет не стричься…

Ура! Пропитанную моей кровью ниточку от перчатки клинок не разрезал, хотя в пальцах она порвалась с легкостью. Итак, решение найдено, и материал для внутреннего чехла уже имеется. Как вы помните, неделю назад в последней схватке с Бледной Тенью в пустынной крепости я был ранен в руку. Благодаря плотной перевязке и целебным мазям Штыря та царапина быстро зажила, и сейчас на мне уже другая рубашка, а предыдущая, порванная на бинты и залитая кровью, стоически ожидала своей окончательной кончины на самом дне моего мешка. Но судьба ее сложилась совершенно невероятно — и вот уже простая горская рубашка, ожидавшая раскроя на тряпочки для повседневных надобностей, становится вместилищем величайшего в мире артефакта.

А с внешней оболочкой было еще проще. В годы последней военной кампании, когда в лагере для новобранцев меня натаскивали по диверсионной части, то, помимо всего прочего, научили плести ножны из обычной веревки. Они всегда прилегают плотно к клинку и не издают ни единого звука при его вынимании, что при проведении вылазок во вражеский стан имеет немаловажное значение.

Конечно, одно дело — сделать оплетку для прямого, как линейка, короткого строевого меча, и совсем другое — для моей длиннющей загогулины. Тем не менее за несколько часов кропотливой работы у вечернего костра я соорудил нечто неказистое, похожее на коромысло, но все же удобное для ношения на спине.

Вот так, в тяжелых трудах и еще более тяжелых сомнениях, незаметно пролетели два дня. На третий кусты резко кончились, далее вниз полого уходила каменистая осыпь — мы вышли на приозерные равнины. Прямо перед нами широко распростерлись заливные луга, перемежаемые черными торфяными болотами и изборожденные многочисленными ручейками и речками, стремившими свои тихие воды к озерам, чья неподвижная гладь тускло блестела вдали. Там же, у горизонта, черной точкой маячила данийская крепость Сестерниц — главный форпост сил Коалиции во время войны с Империей.

Когда-то в этих краях жили ундоты. Но это было очень давно — во время войны здесь, на границе, десятилетиями шли бои. Все, кому посчастливилось уцелеть в лихолетье, ушли на юг — там были леса и было где прятаться от разорителей. Туда же укатился огненный каток войны, оставив за собой сплошные руины и пепелища.

Сестерниц остался единственным обитаемым местом в округе, но крепость возводилась в спешке, на островке посреди гнилого болота, где мухи, слепни, комары и прочие кровососы водились в неимоверных количествах. Естественно, по своей воле жить там никто не хотел, и теперь, когда война давно закончилась и крепость утеряла свое стратегическое значение, в ней устроили армейский острог для нарушителей военной дисциплины и тюрьму для дезертиров.

Слева от нас, ответвляясь от гор и далеко врезаясь в озеро Большую Ауру, проходила холмистая гряда, сплошь поросшая ельником. Называлась она Еловый Хвост и в самом деле издали походила на длинный хвост ящера, застрявшего между двумя горными вершинами. По холмам проходила граница между Травинатой и Даниданом. Условная, конечно, но тем не менее где граница, там и пограничники, пусть даже и годные лишь для того, чтобы стрясти денежку с беспечных странников, не догадавшихся обойти их пост стороной.

И еще где-то там, ближе к тракту и крепости, должна была стоять армия Коалиции, не успевшая на битву под Травинкалисом. Если войска и в самом деле там, то прорваться через их дозоры и патрули будет практически невозможно.

Прорваться в какую сторону? И вообще, с какой целью? Вопрос явки на последнюю битву оставался по-прежнему непроясненным, и к тому же я уже определил для себя приоритеты. В том, что мое личное участие в судьбоносном сражении не принесет никакой пользы для армии Света, я не сомневался ни секунды. А вот кто, кроме меня, раскроет тайну чудесной девочки Лусани? Никто. И я почему-то чувствую, что мне обязательно надо ее найти. Все идет к тому, что мне придется ослушаться воли Небес. Чем-то это для меня аукнется?..

Не будем о грустном, давайте-ка лучше подумаем, в каких краях искать Лусани. Раньше следствие давало нам хоть какие-то намеки в плане того, где случится ее очередное сверхъестественное деяние. Ныне ее след теряется у ворот Верховного Прихода в Травинкалисе — городе наших злоключений, от которого волею судьбы мы теперь отброшены далеко.

Нить расследования порвалась, и ее конец затерялся во времени и пространстве. И я был бы вынужден признать свое поражение, если бы в ходе следствия не выяснилась незаметная, но важная деталь. У меня давно возникло подозрение, что Лусани не выбирает свой путь сама, за нее это делает кто-то другой — тот, кто путешествует рядом с ней. Сначала это был развратник Трейсин, потом — его мордобоец Васюк, потом — святоша Эвель. Теперь в провожатых у девочки ходят храмовник Азенвур и контрразведчик Таежник. Так что у меня есть все основания искать ее либо в крепости Гранселинг, что на границе Фацении и Рантии, либо в той самой Паучьей Цитадели — форпосте Контрразведки, который еще предстоит найти.

А пока мы направим свои стопы в Гелленополис, к волшебнице Беллиане Огненной. От нее в нашей истории тоже многое зависит. Может быть, и не она устроила всю эту катавасию со светопреставлением, но для того, чтобы разобраться в магической подоплеке происходящих событий, лучшего эксперта мне все равно не найти. Да и подход у нас к ней имеется, причем прямо к сердцу…

Тут я скосил глаза на Штыря, который присел на камень и задумчиво смотрел куда-то вдаль, к горизонту. Что, не терпится с ней свидеться? Понимаю… Ох как я тебя понимаю. Но не стоит унывать — не время и не место.

— Итак, намечаю наш дальнейший план действий, — начал я доклад, для солидности откашлявшись и сделав серьезное лицо. — Про сон и про все, что с ним связано, приказываю пока забыть. Наша первоочередная задача — добраться до архимагессы Беллианы. Мы последуем в Гелленополис самой короткой дорогой — через озеро. Сейчас мы идем к Еловому Хвосту и, прикрываясь за его холмами и деревьями, осторожно продвигаемся к Большой Ауре. Потом, дойдя до кончика «хвоста», мы вызываем Беллиану через Сферу. Она присылает за нами лодку, которая придет на свет костра, разожженного нами на берегу. По-моему, план простой и понятный. Вопросы имеются?

— Как мы пройдем сквозь расположение данийской армии? Если нас увидят хотя бы на одном посту, нашу миссию можно будет считать завершенной, — высказался Таниус.

— Если там и есть какие-то военные отряды, то их лагерь мы увидим издалека, вряд ли они засели прямо в ельнике. Кроме того, они не должны ждать нападения со своей территории. В крайнем случае пойдем ночью. И не забывайте, что я — диверсант со стажем, поэтому смогу провести вас прямо под носом у дозорных так, что те даже ухом не поведут.

— Ну-ну… — скептически поморщился Таниус, но дальше развивать эту тему не стал. А Штырь достал свой заветный ларчик, грустно вздохнул и сообщил:

— Белли запретила мне пользоваться Сферой. Еще тогда, в пустыне, во время разговора она почувствовала чье-то воздействие, а в мертвом городе это проявилось еще четче. Так что…

— Глупости все это, — недовольно фыркнул я. — На тебе это эфемерное воздействие как-то сказалось?

— Да… нет, пожалуй, — как-то вяло выдавил Штырь.

— Так «нет» или все-таки «пожалуй»? Ты уж определись.

— Нет.

— Вот видишь! А Беллиане и подавно никакое воздействие не страшно. И чего же мы тогда боимся?

— Но Белли…

— Запомни хорошенько, дружок. Женщины по природе своей существа нервные, чувствительные и пугливые, они боятся мышей, лягушек, темноты и много чего еще. Но в первую очередь женщины боятся потерять тех, кто им дорог. И поэтому они будут предохранять объект их любви от всех бед — возможных и, казалось бы, невозможных в равной степени, начиная от грязи на немытых руках и вплоть до падающей с неба звезды. Если бы женщинам дали волю, все мужчины сидели бы дома и вышивали крестиком.

— Да уж, жизнь тогда была бы совершенно мирная, — наконец-то согласился со мной Штырь.

— Но и невероятно скучная, — продолжал я свою речь. — Ты бы хотел так жить, без странствий, без азарта, без подвигов и без игры со смертью?

— Нет, конечно, — слегка удивленно ответил Штырь, уже более внятно определяя свою позицию. — Я всю свою сознательную жизнь провел в опасных приключениях и рискованных авантюрах и, если бы мне была дана возможность начать все заново — прожил бы ее так же. Я не боюсь никого и ничего, и пока я верю в себя, удача меня не покинет.

— Значит, ты готов рискнуть снова и выйти на связь со своей волшебницей?

— М-да, пожалуй, Белли будет сильно сердиться…

— Ты готов?!

— Да. Но под твою ответственность.

— Это как же? (Тут я мысленно представил, как разозленная магесса гоняется за мной с возмущенными воплями и пуляет в меня файерболами.) Т-ты н-не вздумай!

— Да успокойся ты. Ничего я ей не скажу…

Действуя согласно моему продуманному плану, то есть замаскировавшись под елочки и продвигаясь от холма к холму мелкими перебежками, к полудню следующего дня мы подошли к тому распадку, где Северный тракт проходил через Еловый Хвост. Сестерниц был уже близко, но присутствие людей никак не обозначалось, и я уже вновь начал подумывать о том, что на прошлой неделе человечество поголовно вымерло.

На подходах к тракту обнаружились следы давней битвы — все близлежащие холмы были усыпаны посеревшими от времени костяками коней и людей в рассыпающихся ржавой пылью доспехах. В одной из ложбинок мы наткнулись на утопавший во мху скелет слона, и тут до меня наконец дошло, что это за странный могильник под открытым небом. Я все доходчиво объяснил своим необразованным товарищам, которые не то что историю не изучали, но, как мне кажется, и книжек-то никогда в руки не брали.

В давние времена по этой гряде проходила граница Империи и Данидана. Два самых крупных и сильных государства Южной Земли, дотоле одержавшие множество побед над врагами, рано или поздно должны были выяснить отношения и выявить самого-самого. Кто из них кого спровоцировал, кто перешел границу первым? Это до сих пор остается тайной, поскольку впоследствии обе стороны настойчиво утверждали, что они всего лишь защищались.

Так или иначе, сто лет назад здесь, на Еловом Хвосту, великие державы впервые сошлись в бою. У данийцев было численное преимущество, у них была многочисленная тяжелая кавалерия и даже боевые слоны из Сьерны. Тем не менее имперская пехота, заняв выгодную позицию в густом ельнике, отбила все атаки, а потом внезапными ударами с флангов имперская кавалерия нанесла противнику сокрушительное поражение. Это была славная победа, но по большому счету для имперцев она была последней — уже в следующем году случилась легендарная битва на Багряной, ставшая началом падения Империи.

А тем временем мы подобрались к распадку Северного тракта. Песчаная дорога выглядела так, словно по ней прошлась целая армия, причем на данийскую сторону. А чуть подальше, как я и предполагал, обнаружился военный пост — несколько палаток на холме, окруженном рвом и насыпью. Но там все выглядело подозрительно безлюдно. Штырь, отправленный в разведку по придорожным зарослям, вернулся через час и доложил, что во всей округе, кроме нас, нет ни души.

Уж так повелось, что нам, рядовым сыскным работягам, приходится искать улики в самых непотребных местах. Поэтому я без малейшего колебания первым делом полез в выгребную яму, куда стражи границы сбрасывали объедки, и по их «свежести» определил, что пост был оставлен хозяевами дня три-четыре назад. Причем не просто оставлен, а брошен второпях, с собой были взяты только продукты, а вся амуниция, походное снаряжение и даже кой-какое оружие валялись где попало, что совершенно не соответствовало армейскому духу вездесущего порядка.

Ведь не почерневшее солнышко так их напугало? Если войска Коалиции уходят на свою землю в такой спешке, это может означать только одно: над Даниданом и его союзниками нависла настолько серьезная угроза, что теперь у них каждый боец на счету.

Что это, начинающееся вторжение Тьмы? Даже если это и не так, то Контрразведка про нас все равно должна позабыть — найдутся дела поважнее, чем охотиться за тремя неуловимыми вредителями.

Несмотря на все выкладки в нашу пользу, дальше мы продвигались по еловому лесу по-прежнему осторожно, так как в Сестернице мог оставаться гарнизон — тюремную охрану на войну обычно не отправляют. Уже к вечеру мы подошли к крепости, а с наступлением сумерек, не боясь быть замеченными с дозорных башен, выползли на ближайший к ней холм. С высот Елового Хвоста Сестерниц предстал перед нами как на ладони.

Когда-то здесь был завершен рейд нашего прославленного диверсионного отряда. Пробравшись во вражеский тыл, «черные летучие мыши» ночью проникли в Сестерниц, перебили крепостной гарнизон и захватили в плен все данийское командование, включая одного из Регулаторов. После этого наши герои выдержали несколько штурмов и, ежедневно вывешивая над воротами по генералу, облаченному в пеньковый галстук, в конце концов вынудили «обезглавленного» противника в обмен на своих лидеров заключить договор о прекращении войны.

Расстилавшаяся перед нами панорама идеально воскрешала события тех лет. Сколько хватал глаз — повсюду виднелись следы осады: сотни шатров в опустевшем военном лагере у дороги, стрелковые фашины вдоль стен, связки бревен во рву, разбитые штурмовые лестницы, развалившийся и обгоревший таран. В ближайшей балочке упокоились слегка присыпанные землей тела осаждавших.

Подъемный мост был опущен, и решетка ворот — тоже, но во время штурма ее перекосило от ударов тарана, и теперь она закрылась не до конца, так что между нижним краем и мостовой оставалось достаточно места, чтобы пролезть человеку.

Вокруг по-прежнему не было видно ни одного живого человека, крепость выглядела темной, опустевшей и заброшенной. Возможно, побывав внутри, мы смогли бы пролить свет на то, что происходило здесь. К тому же была и еще одна веская причина заглянуть туда — наши мешки с едой заметно отощали, а до Гелленополиса было еще далеко. Поэтому стоило устроить ревизию крепостным кладовым и складам.

Когда стемнело настолько, что со стен нас разглядеть не смогли бы, мы, прикрываясь за фашинами, подобрались к воротам и проникли внутрь. Я уже прикидывал, где здесь можно разжиться продовольствием, когда Штырь резко остановился и показал разжатую ладонь — сигнал тревоги.

— Здесь кто-то есть, — прошептал он. — Чуете запах?

Воздух слегка попахивал паленой тканью — где-то горел факел. Через какое-то время в ночи раздался протяжный скрип несмазанных петель и бряканье чего-то железного.

Тихо-тихо, прижимаясь к стенам построек, мы стали продвигаться к центру крепости, где на маленькой площади темнела колоннада данийского языческого храма. Звук доносился с той стороны, но теперь он был уже иным, — кто-то с кряхтением крутил колодезный ворот. Подкравшись к площади и обогнув храм, мы различили темную согбенную фигуру с факелом в одной руке и с ведром в другой, бредущую через площадь.

«Берем тихо», — показал я знаком своим товарищам, но, выхватывая Серебристую Луну, с содроганием понял: я что-то ею зацепил, и теперь это «что-то» со скрежетом валится на меня. В последний миг я успел отскочить назад, и прямо перед моим носом о мостовую грянулась здоровенная мраморная статуя, которой я случайно подрубил ноги. Ах, Валиен, поросенок неуклюжий, опять ты все испортил! В следующий раз надо быть осторожнее и не забывать, что держишь в руках самое разрушительное оружие в мире.

Темная фигура от такой неожиданности выронила ведро и испуганно воскликнула по-фаценски:

— Кто здесь?! Выходите из темноты, нечестивцы! Кто вы?!

— Трое твоих соплеменников. А ты кто такой и что здесь делаешь? — подался вперед Таниус, обнажая меч и одновременно прикрывая меня собою.

— Я — капеллан королевского легиона Фацении Алантер Лино…

— А я — капитан королевской стражи Таниус Фрай, выполняю тайный приказ Его Величества, — ответил мой «хранитель» и вышел из тени колоннады. — Узнаешь меня?

— Пожалуй, да… — осторожно согласился Алантер, в дрожащем свете факела пристально осмотрев Таниуса. — А с вами кто?

— Этот — Сток, мой бывший подчиненный, а это…

— Личный королевский расследователь Авергранд, — спешно представился я первым пришедшим в голову именем и тут же спохватился, какую глупость ляпнул.

— Авергранд? Последний Рыцарь?!

— Ну да… Я же не виноват, что все мои пращуры Аверграндами именовались.

— А-а… Извините, мне кое-что другое показалось.

— Да ничего, многим так кажется.

— А вы?.. Ах да, тайный приказ… Но я вижу у вас за спиной клинок Вознесения, а это означает, что командор ордена Храма Региста…

— Уже покинула наш мир вместе с остальными храмовниками, — закончил я его мысль. — Но мы продолжаем ее дело, и вы должны нам помочь — пришествие Тьмы уже близко. Объясните, что здесь творилось, пока мы со товарищи по пустыне шастали.

— Да, да, конечно. Вот только воду в казарму отнесу — у меня на попечении около десятка тяжелораненых, и не все из них доживут до утра. Пусть хотя бы от жажды не страдают.

Вскоре Алантер вернулся, присел на ступени и начал рассказывать. Монахи любят говорить красиво и долго, если бы рассказ Алантера представить в рукописном виде — получилась бы объемистая книжка. Поэтому я изложу здесь лишь ее последнюю часть, о которой мы пока ничего не знали.

После прорыва на Овечьем Броде королевский легион потерял своего командира, храмовников и две трети личного состава, но по-прежнему рвался к намеченной генералом Гористоком цели — Данидану. Стремительно продвигаясь на север по тракту, легионеры достигли Елового Хвоста, где натолкнулись на передовой отряд огромной армии Коалиции, идущей им навстречу. А сзади уже подходили преследователи.

Оказавшись в роли куска железа между молотом и наковальней, фаценцы выбрали самый рискованный и, как оказалось впоследствии, наиболее удачный вариант — упасть с наковальни на ногу кузнецу. В реалии это выразилось в том, что легион с налета захватил близлежащий Сестерниц. Местная тюремная охрана не оказала совершенно никакого сопротивления, сложив оружие, а несколько десятков изъеденных мошкарой узников с радостью присоединились к освободителям.

За две недели последовавшей осады легионеры отбили несколько атак — они могли продержаться и дольше, поскольку еды на складах хватило бы на пару месяцев. Но в День Света, спустя несколько часов после того, как помрачнело солнце, в лагере противника прозвучал сигнал «срочное отступление», и к вечеру того же дня под стенами Сестерница уже не было ни одного солдата Коалиции. Утром следующего дня легион тоже покинул крепость, оставив здесь тех, кто не мог вынести дальнейший путь на север. А капеллана Лино оставили для ухода за ранеными. Опустить-то помятую решетку он сумел, а вот поднять уже не смог. С тех пор Лино много раз поднимался на дозорную башню, однако тракт оставался в запустении.

И это траурное солнце… Как и мы, Алантер остро почувствовал — что-то изменилось в поднебесном мире. И Белый Странник также приходил к нему во сне. Старый священник чувствовал надвигающуюся беду и порывался идти на север, но на его руках были раненые солдаты. Капеллан не мог бросить их, и вскоре в его исстрадавшейся душе свила гнездо печальная птица-тоска.

Тем временем Таниус и Штырь вернулись из похода по складам безмерно уставшие, зато с набитыми до отказа мешками и новенькой командирской палаткой, и сообщили, что нашли домик коменданта, где можно было поспать. Время было позднее, все уже зевали, потому мы, пожелав священнику спокойной ночи, отправились по кроватям.

Войдя в предоставленную мне комендантскую спальню, я обнаружил нечто прекрасное: огромная кровать, увенчанная роскошным кружевным балдахином, была застелена мягчайшими пуховыми перинами под белоснежными простынями, поверх которых покоились расшитые тонкими шелковыми узорами легкие, но теплые одеяла, а таких же расшитых подушек насчиталось с десяток.

«Наверное, у здешнего начальника весь смысл жизни заключался или в том, чтобы хорошенько выспаться, или в том, что делают в постели, когда не спят», — подумал я, с разбегу ныряя в пуховые глубины. Жалко, нельзя все это великолепие с собой прихватить. Наверное, на такой кровати должны сниться потрясающие сны…

Кажется, это со мной уже когда-то было. Я, Таниус и Штырь идем по узким мрачным улочкам Травинкалиса к Верховному Приходу. В принципе я знаю, что в храме нас ждет засада, но мы будем пробиваться через любые преграды, потому что мы должны найти Мессию. И к тому же это всего лишь сон, не так ли?

Внезапно дома расступаются, и, озаренная лучами восходящего солнца, перед нами возникает несокрушимая белая скала, испещренная взлетающими ввысь мраморными арками и увенчанная теряющимися в небесах шапками золотых куполов. Медленно и бесшумно раскрываются тяжелые врата, но внутри нет не только засады, там вообще никого нет. А где же священники — связные между небом и землей? Куда вы все подевались?! Я стремился сюда изо всех сил, а теперь, оказывается, мне даже не с кем поговорить!

«Так поговори со мной», — этот нежный и спокойный голос звучит в моем сознании, но его источник находится там, в Златом Притворе, из приоткрытой двери которого выбиваются лучики света.

Я неуверенно иду на этот свет, и стук моих же подкованных башмаков, отражаясь рикошетом от стен, бьет по ушам глухими ударами пульса. Неужели я сейчас увижу Ее? О, только бы не проснуться, святые Небеса, только бы сейчас не проснуться!

Вот и дверь, я открываю ее, и тотчас в глаза бьет волна слепящего света. Больно, очень больно, но ни в коем случае нельзя закрывать глаза, иначе все враз исчезнет.

Но постепенно боль затихает, а зрение проясняется. На играющей бликами плите алтаря ко мне спиной сидит девушка с длинными вьющимися прядями светящихся волос. Правда, я вижу ее не глазами, а как бы непосредственно сознанием, потому как глаза мои отнюдь не ослепли и на том же месте видят лишь пустой золотой алтарь.

«Ты — Мессия?» — спрашиваю я, уже зная ответ.

«Я — воплощение Света. А ты — Последний Рыцарь?»

«Возможно. Я и сам начинаю в это верить. Клинок Вознесения — со мной».

Я протягиваю руку за спину — Серебристая Луна и в самом деле там.

«Ты будешь меня защищать?»

«Если это нужно… Где тебя найти?»

«Я там, где надежда. Всегда стремись к своей надежде, и тогда ты найдешь меня».

«Как я узнаю тебя? Ты на самом деле настоящая? Можно до тебя дотронуться? Можно увидеть твое лицо?»

Я подхожу к Мессии. Вот тот миг, которого я так ждал!

«Еще не время… Остановись! Во мне — душа сгорающих звезд!»

«Я только краем глаза…»

Поток обжигающего пламени хлынул мне в лицо, сбил с ног и низверг в пропасть. Чувство падения хлестнуло по сжавшемуся сердцу и…

И тут я проснулся. Щеки горели, будто я приложился к раскаленной печке, горло саднило так, словно я ужинал металлической стружкой, а в ушах гулко гремел строевой армейский барабан. Обидно, я так и не разглядел ее лица…

— Райен, ты заболел, — поставил диагноз наш полевой лекарь доктор Штырь. — Либо у тебя обычная простуда, либо несварение желудка, осложненное запором, либо начинается болотная лихорадка. Так что лечить будем от всего сразу.

— Мне нельзя болеть! Необходимо поскорее добраться до Беллианы.

— Пожалуй, ты прав, она лучший целитель во всей округе. Но в таком состоянии ты далеко не уйдешь. Тогда мы тебя повезем, у капеллана есть лошадь. А пока выпей вот это.

— Вот это? Ты меня решил окончательно прикончить? Насколько помню, два твоих последних пациента, выпив это зелье, довольно быстро отправились на тот свет.

— Зато какими бодренькими они туда отправились! Пей, говорю!

Я выпил пресловутый настой с большим трудом и с еще большим трудом удержал эту тошнотворную вонючесть в себе. Сам же лекарь при виде моих страданий не удержался от нескольких метких и пошлых выражений, так что мне захотелось влить остатки флакона в его маленький пакостный рот. Ему бы уж точно не повредило — мне показалось, что Штырь тоже выглядел не совсем нормально. Но уж кому, как не ему самому, следить за собственным состоянием.

А со мною что случилось? Я же отродясь ничем не болел! Мы, горцы, вообще народ здоровый и крепкий, и хворь к нам не прилипает хотя бы уже потому, что горские организмы основательно пропитаны самым надежным и самым доступным лекарством — перегоном. По той же причине единственной распространенной болезнью в нашем горном краю является алкоголизм. Как говорится, чем лечим, тем и калечим.

Исходя из вышесказанного, в случае неудачи со штыревским снадобьем я уже был готов заняться самолечением, тем более что «народное» целебное средство под названием «Голубой огонек» у меня при себе имелось. Но «здравница» все же помогла — к утру я почувствовал себя достаточно сносно, чтобы прогуляться по двору, с аппетитом позавтракать и даже пошутить над перетрудившимся Таниусом, который в одиночку решил поднять ворота, но потерпел неудачу: решетку заклинило намертво.

И в ту самую узкую дыру под ней, где и человек-то пролезет с трудом, мы впоследствии решили пропихнуть лошадь. С помощью Алантера уложив строптивую скотину на бок, что само по себе оказалось нелегкой задачей, мои товарищи принялись вязать ей ноги. Тут-то лошадка и показала свой звериный норов. Укусив меня за руку и лягнув Таниуса и Штыря так, что те отлетели в разные стороны, лошадь вскочила и галопом унеслась прочь по крепостным улочкам.

Спустя час непослушная тварь была найдена и вновь доставлена к воротам. Однако, едва их завидев, она принялась так брыкаться, что я понял: живой ее на ту сторону не протолкнуть. Штырь, видимо, подумал так же, вытащил из мешка флакончик с бурой жидкостью, сильно напоминавшей внутренности приснопамятной газовой гранаты.

Я и слова не успел сказать, как маленький пакостник сорвал пробку и с размаху всадил зашипевший пузырек в лошадиную ноздрю. Как она взметнулась! Никогда бы не подумал, что лошади умеют прыгать так высоко. И вот с этой-то высоты она и грянулась прямо на нас — тех, кто удерживал ее за поводья…

На вас никогда лошадь не падала? Я вам искренне завидую и очень советую не перенимать мой опыт. Страшный удар сбил меня с ног, и тяжелая черная тьма навалилась на лицо и грудь — ни охнуть, ни вздохнуть.

«Какая глупая, нелепая смерть…» — успел подумать я, с головой окунаясь в густые и тягучие воды реки забвения.

На мое счастье, лошадь оказалась живучее, чем люди. Поднявшись на подкашивающихся ногах, она сделала несколько неуверенных шагов в сторону и там рухнула окончательно.

«Вроде жив… — прикинул я, осторожно ощупав себя. — Руки-ноги на месте, голова как будто тоже. Сейчас я этому недомерку отвешу таких кренделей, что он навек заречется выкидывать подобные штучки».

Встав и отряхнувшись, я обернулся к Штырю и не смог сдержать усмешки. Возмездие свершилось — наш горе-алхимик отчаянно дергался и крыл нехорошими словами все и вся на чем свет стоит, будучи прижат павшей лошадью к стене. Похоже, с ним было все в порядке, но снаружи виднелась одна лишь голова — вылезти из-под огромной туши малек был явно не в состоянии.

Осталось только мне руку приложить. Я с кривой ухмылкой подошел к Штырю. Пришел час расплаты!

— А может, не надо? — жалобно заныл Штырь, быстро сообразивший, что я собираюсь с ним сделать.

— Надо, чадо, надо, — сказал я тоном папаши, собирающегося наказать провинившееся дитя. — Давно уже надо.

И с этими словами я пребольно щелкнул Штыря по носу, так что у него потекли слезы.

— Теперь — моя очередь! — вымолвил подошедший Таниус, возбужденно потирая кулак. — Давно хотел это сделать. Знаешь, что такое — горский щелбан? Вижу, знаешь. Ну-ка, дружок, подставляй лоб!

Горскому щелбану, и без того вещи достаточно обидной и болезненной, тяжелой рукой капитана Фрая была придана такая мощь, что голова Штыря отлетела назад и с той же силой треснулась о стену.

— За что!!! — возопил побитый и униженный Штырь. — Да как вы посмели поднять руку на беззащитного! Небеса вам никогда не простят такой подлости!

— В данном случае Небеса прощают все, — возразил ему капеллан Лино, с ворчанием стирая отпечатки копыт со своей рясы. — Примите их благословение и пров… то есть ступайте отсюда с миром!

— Постойте, святой отец! Чуть не забыл. Это — для вас. — Я вытащил из кармана штанов и передал капеллану коралловые четки Андариона. Если не учитывать погибших рыцарей Храма, которые все-таки были не совсем священниками, то именно Алантер оказался первым служителем Храма, встреченным мною после бегства из Травинкалиса, и именно ему я должен был отдать четки покойного травинского настоятеля.

— И за что мне такая честь? — грустно вздохнул капеллан, принимая нежданный дар. — Всю жизнь в чернецах ходил, и вот на тебе… Что ж, на все воля Небес, да благословят они мой нелегкий путь. И вам того же желаю. Если судьба соизволит, то еще когда-нибудь свидимся.

Я проснулся рано утром, разбуженный пронзительными криками голодных чаек, ловивших рыбу на затянутом легкой дымкой тумана озере, которое лениво плескалось у наших ног. Впервые за последние дни я чувствовал себя превосходно, все болезни и болячки остались во вчера. А нынче — наступает прекрасный новый день. Сегодня — двадцать восьмое, последний день июня [10]. Возможно, сегодня закончится наше путешествие — на горизонте маячат белые башни Гелленополиса, и этим вечером мы уже должны быть в доме волшебницы Беллианы. И там определится если не все, то многое. Но не это главное.

Сегодня — мой день рождения. У нас, в Фацении, он отмечается с большим размахом. Да и то, посудите сами, какие самые значительные моменты имеются в мимолетной человеческой жизни — появление на свет да исчезновение со свету оного. Понятное дело, на собственных похоронах погулять вряд ли кому удастся, так что тот день, когда ты пришел в этот мир, — событие наиважнейшее.

И отмечается это событие с ба-альшим размахом и с такими же возлияниями. Конечно, никому не хочется видеть вдрабадан пьяного виновника торжества, но, согласно старинной горской традиции, он просто обязан поднять чарку за здоровье каждого из родителей — непосредственных организаторов его существования. Ну а за свое здоровье просто грех не выпить. Причем мера для именинника строго выверена наперстками — по одному за каждый прожитый год.

Таким образом, годовалый младенец обязан употребить (то есть, конечно, сделать вид, что употребил) три наперстка, молодой человек моих лет — сотню наперстков, то есть полтора стакана чистого перегона, а дед-сто-лет — в три раза больше. А коли он не осилит такую дозу и преставится, выпивая за свое здоровье, тогда ему — всеобщее почтение и добрая память, а именины плавно перетекут в поминки. Вы, конечно же, уже поняли, что я немножко привираю, — в каждой шутке есть доля шутки.

Если бы я был сейчас дома, то тетушка Кларисса испекла бы мне именинный пирог с тридцатью тремя завитушками и, пока бы я его уплетал за обе щеки, спела бы мне веселую песенку о звездочке с ленточками — моем небесном подарке, упавшем в прошедшую ночь где-то за околицей. А потом мы пошли бы его искать — в сады на городской окраине или на берег речки. Перевязанная ленточками коробочка с сюрпризом внутри обязательно найдется. И не важно, что все это — просто игра, что тетушка все время несла ее с собой в корзине. В тот миг, когда ты разворачиваешь звездный подарок, то чувствуешь себя самым счастливым человеком в мире…

— Господа, что ж мы сегодня жрать-то будем? — беззастенчиво вклинился в мои розовые мечты продиравший глаза Штырь, который, проснувшись, первым делом полез в сумку с продуктами. — Здесь же, окромя хлеба да яблок, ничего не осталось.

— Не ной. У меня мешок данийскими консервами забит под завязку, — сквозь сон ответил ему Таниус, перевертываясь на другой бок.

Затем последовали продолжительное шуршание развязываемых петель, бряцанье котелка и стук железных банок. Малек пошел к кострищу — готовить завтрак, а я к озеру — умываться.

Спустя минут пять, когда я еще вычищал свою физиономию, за моей спиной грянул взрыв. Это было настолько неожиданно, что я дернулся вперед и плюхнулся в воду. Весь сырой, я медленно поднялся и повернулся к Штырю. Тот сидел у разметанного костра застывший, словно изваяние, с расширенными до предела глазами, весь черный от копоти, с недонесенной до рта ложкой, из которой курился черный же дымок.

— А! Что случилось? — прервал тишину Таниус, тотчас вылетевший из палатки хоть и в исподнем, но уже с двуручным мечом наготове. Он переводил взгляд с меня на Штыря и обратно, силясь понять, в чем дело.

— Мастер Фрай. Что у вас за консервы? — тихим убитым голосом спросил все еще недвижимый Штырь.

— Мясные. Из баранины. Вот же — на них баранья голова изображена, — недоуменно ответил Таниус, взяв одну из банок.

— А что в них содержится на самом деле? — все так же безжизненно произнес наш невезучий повар, понемногу начавший отходить от шока.

— Баран, наверное… — упавшим голосом сказал Таниус, вскрывая банку острием меча. — Нет, какая-то вонючая гадость.

— Это — горючая смесь для осадных машин, — сразу определил я, понюхав липкую черную массу.

— А ведь, помнится, тогда, в Сестернице, я говорил вам, капитан, — если на дверях склада написано: «Осторожно, с огнем не входить», пускай даже и по-данийски, то склад продуктовым быть никак не может! — с каждым словом все жизненнее и злее проговаривал пришедший в себя Штырь. — А вы мне: «Если на складе лежат мясные консервы, то он однозначно — продуктовый».

— М-м-да-а… — только и произнес крепко озадаченный Таниус, а Штырь на глазах распалялся, нет, даже раскалялся добела, если только такое выражение вообще применимо к человеку, покрытому чернейшей сажей с головы до пят.

— И я ел эту дрянь! А потом эта гадская кормежка меня чуть на куски не разорвала! Так кто из нас баран?! Сейчас я тебе все рога пообломаю, а еще забью в задницу эту банку, запалю и посмотрю, как ты взлетишь в облака! Сейчас я тебе…

Я не ожидал, что Штырь бросится с голыми руками на капитана Фрая, который был выше его чуть ли не вдвое, многократно сильнее, да еще и с огромным мечом в руках. Таниус, видимо, тоже этого не ожидал, потому что отреагировал на нападение, лишь когда клинок отлетел в сторону, выбитый из рук ударом ноги в прыжке, а сам он уже лежал лицом в песок с вывернутой за спину рукой.

А мне отчего-то стало грустно и тоскливо. Я повернулся и пошел прочь по песчаному пляжу, пиная далеко разлетевшиеся обломки взорвавшейся «консервы». Пронзительные вопли и звуки борьбы постепенно отдалились и вскоре затихли. Вот такой день рождения: нет никакого подарка, вместо именинного пирога на завтрак — рагу из горючей смеси, а лучшие друзья — подрались. Обидно…

Через час, позавтракав черствым хлебом и сушеными яблоками, мы тронулись в путь. Шли молча. Штырь попеременно прикладывал тряпку с целебным бальзамом к разбитой брови и порванному уху, у Таниуса были разбиты губы, а оба глаза наливались густой синевой. Помимо этого, у каждого на лице красовалась еще пара-тройка приличных ссадин.

И еще одно показалось мне странным: оба шли с заметным трудом, то и дело останавливались отдыхать, и с каждым разом минуты отдыха становились все дольше и дольше. Что-то с ними было неладно, и это было заметно уже не первый день. На мои наводящие вопросы об их здоровье тот и другой лишь слабо улыбались, но ничего не отвечали. В конце концов я заставил их взвалить собственную поклажу на лошадь, а сам пошел пешком.

Так миновал день. Уже в сумерках мы добрались до прибрежного обрывчика над длинной песчаной косой, которой заканчивался Еловый Хвост. Расположенный прямо напротив нас, за озером, Гелленополис уверенно напоминал о своем существовании сотнями огней и россыпями световых бликов, отражавшихся на черной озерной воде. Чуть отдельно от них мерцала яркая красная звездочка.

— Это пламенный маяк на шпиле башни Беллианы, — сказал Штырь с облегчением. — Если он горит — значит волшебница находится там. Нам совсем немного осталось.

— Дальше не пойдем — топливо для костра далеко таскать будет, — сказал я, объявляя привал.

Мои спутники с облегчением рухнули на траву. Нет, все же с ними что-то происходит. У того и у другого лица бледные, как есть покойники. Ничего, ребята, совсем чуть-чуть осталось — до берега и идти-то почти и не придется. Лодкой на ту сторону, а там, на руках у Беллианы, вы уже не пропадете — она всех исцелит.

Вскоре Таниус и Штырь пришли в себя и начали сооружать костерок, несколько смущаясь своей внезапной слабости. В конце концов они вежливо вручили мне лошадь и отправили в холмы на лесозаготовительные работы — чтобы костер был виден с того берега, в него надо подкладывать не ветки и сучки, а целые бревна.

Пока я их рубил и потом таскал к берегу, уже стемнело. Последнюю пару ходок я проделал уже вслепую, рискуя скатиться по склону и сломать себе шею. Но вот сигнальный костер был сооружен. Не просто костер — кострище, на котором без проблем можно было бы поджарить целого быка. В основание пирамиды из бревен были вылиты те самые банки с горючкой. Ох и зарево будет — не то что в Гелленополисе, на небесах заметят.

Усталый и довольный проделанной работой, я вернулся к нашей стоянке, откуда пахло чем-то заманчиво вкусным. Что бы это могло быть? — ведь с утра в наших котомках не водилось ничего, кроме хлеба и яблок.

Таниус и Штырь сидели у костра, искоса щурясь на меня и осторожно улыбаясь. Сейчас они были похожи на нашкодивших котят, одновременно осознающих и свою вину, и то, что их все равно не накажут.

— Что случилось? — тихо спросил я, мысленно перебирая все возможные и невозможные варианты.

Но они продолжали молчать и хитро улыбаться. В конце концов Штырь, чья куртка была запятнана чем-то белым, полез за бревно и достал оттуда…

— Именинный пирог! С тридцатью тремя завитушками! Но откуда вы взяли муку? И ведь я же ни разу не сказал вам, что у меня сегодня — день рождения!

— Но мы и так все поняли, — усмехнулся Таниус. — Не забывай, что я связан с тобой Неразъемным Браслетом, а он — соединяет наши души.

— Спасибо. Спасибо вам за все. У меня никогда не было таких друзей.

— Да ладно, чего уж там… — опустил глаза Штырь. — Давайте-ка есть пирог, пока он не остыл. А потом я вызову Белли, и мы зажжем большой костер. Праздничный костер в твою честь, Мельвалиен Райен.

— Хватит-хватит. — Я и так уже покраснел от смущения. — Эй-эй, малой, тебе такой кусок не великоват будет? А кто у нас нынче именинник? Ну, то-то же…

Но вот пирог съеден, Таниус занялся поджигательным факелом, Штырь отправился за ближайший взгорок — связываться со своей ненаглядной, а я — на берег, прогуляться после вкусного ужина.

Уже близилась полночь, но холода совершенно не чувствовалось — в конце июня ночи в этих краях всегда теплые. Я спустился на пляж и медленно пошел по песчаной косе, уходящей далеко в озеро. Ветер, постоянно дувший днем с Большой Ауры, к вечеру постепенно утих, и теперь вокруг меня была полная тишина, лишь изредка нарушаемая всплесками то ли рыб, то ли тех, кто на них охотился.

Надо мной раскинулось чистое, усыпанное звездами летнее небо, украшенное ярко сияющей полной луной. За озером, несмотря на позднее время, все так же ярко горели огни Гелленополиса. Узкая полоса омытого озерными волнами песка мерцала под моими ногами и убегала вдаль белой тропой, пролегающей сквозь бескрайнее черное поле и терявшейся где-то там, в непроглядной дали, — не то в озере, не то в небе.

Может быть, так и выглядит мифическая Лунная Дорожка, по которой на землю спускается Светлянка? Ведь сказки тоже не просто так придуманы — они что-то символизируют, на чем-то основываются. А вдруг, если я дойду по этому светящемуся пути до конца, то окажусь не в озерной воде, а на луне? И тогда сама лунная богиня предстанет передо мною, сделает реверанс и, сжимая нежными хрупкими ладонями свои бесконечные серебристые косы, смущенно и ласково взглянет на меня огромными голубыми глазами и тихо-тихо промолвит: «Мой дорогой Валиен, я так долго тебя ждала…»

Вы, конечно, можете сказать, что подобного чуда произойти никак не может даже в моей невероятной истории. И, пожалуй, я соглашусь с вами — разумом, но не душой. Потому что рано или поздно все невозможное становится возможным. И к тому же если искренне поверить в чудо, то оно произойдет, не так ли?

Ладно, загулялся я тут, размечтался, пора возвращаться к друзьям. Они, наверное, уже заждались меня — «новорожденного», которому предстоит поджечь праздничный ночной костер. Это тоже одна из наших старинных горских традиций. Она до сих пор жива в деревнях, но, конечно, была запрещена в Эйсе — неровен час подвыпившая разудалая толпа в порыве безудержного веселья подпалит город. Впрочем, роль костра успешно исполняло пламя в камине гостиной, вокруг которого вечером собиралась вся родня именинника. Именно такие встречи «у огонька» и объединяют наших близких людей и вообще наш народ…

— Эй, народ, куда вы все подевались? — крикнул я, проходя мимо угасавшего костерка. — На сегодня сюрпризов уже достаточно!

Вокруг было подозрительно тихо. Подойдя к сигнальному костру, я зацепил ногой валявшийся в траве факел Таниуса. Что-то больно екнуло у меня в груди. Внимательно осмотревшись вокруг, я заметил, что кусты у откоса смяты и сломаны, будто сквозь них кто-то полз. С каждым шагом к обрыву скверное предчувствие постепенно заполняло мою душу.

Вот я подошел к краю, взглянул туда и, несмотря на теплую ночь, похолодел: внизу, у самой кромки воды, неподвижно лежала фигура в доспехах, на которых блекло и печально отражался лунный свет. Это не мог быть не кто иной, как…

— Таниус!!! Ты жив?! Что случилось?! Ответь же мне, прошу тебя, ответь! Нет, я не верю, ты не мог вот просто так взять и умереть! Ни одной царапины, ни одной вмятины на латах. А где твой меч? Ты же должен был сжимать его в руках до конца! Как же тогда тебя сразили, почему? Что здесь произошло?

— Последнее выяснение отношений. — Слабый голос Таниуса прозвучал из-под закрытого забрала невнятно и глухо, словно из могилы.

— Кого с кем? — Я сдернул шлем с головы капитана Фрая. Его лицо напоминало белоснежную простыню, пронизанную темными нитями. Черными нитями вен на бескровно белом лице.

— Меня и Стока.

— Но почему?! Зачем вам это понадобилось?! Кто мог победить в этой бессмысленной схватке?

— Ты. Мы жили ради тебя. Мы погибаем во имя тебя. Чтобы ты мог идти дальше и четко знал, куда идти.

— Ради меня?! Но ведь ты и Сток — мои лучшие друзья! Разве, поубивав друг друга, вы принесли мне какую-то пользу?

Да я чувствую себя так, словно мне отрубили руки по самые плечи!

— Увы, Валиен, мы умерли бы сегодня так или иначе — взгляни на мое лицо и сразу все поймешь. Это — яд черного анчара, иссушающий кровь. От него нет противоядия. Помнишь черные доски гробов в склепе под мертвым городом? Я и Сток тогда поранились ими.

— Так вы уже тогда знали?

— Нет, явные признаки проявились только сегодня утром, и Сток сразу все понял. Однако мы, превозмогая боль, держались из последних сил, чтобы не испортить тебе день рождения. Но нам предложили сделку — устроить междоусобицу в обмен на ценные для тебя сведения. И мы решили принести тебе последнюю пользу.

— Какие же сведения могут быть для меня ценнее ваших жизней?

— Имя твоего врага. Его знает Сток, так что поспеши к нему, пока он еще держится на этом свете. Хотя ему сейчас много хуже, чем мне. Я хотя бы боли не чувствую — можешь взглянуть на мою ступню.

Нижняя часть латного ботинка Таниуса оторвалась, примерзнув к полу во время его поединка с колдуном в соборе Травинкалиса, и с той поры капитан Фрай носил на этой ноге обычный солдатский сапог. Сейчас из пятки этого сапога торчала длинная стальная спица, одна из тех, что тогда были в руках у Бледной Тени. Серая тварь давно уже уничтожена, но ее смертельно ядовитое оружие, подобранное Штырем в том же соборе, все-таки нашло свою жертву.

— Это была славная битва, на пределе. Сила — против ловкости, мощь — против увертливости. Маленький хитрец все же нашел мое единственное уязвимое место. Впрочем, я ответил Стоку более чем достойно — с поля битвы он уйти уже не смог. Знаешь, я не жалею, что пал в бою с достойным противником, а не загнулся в корчах от странной болячки. И на этой торжественной ноте мой жизненный путь завершается… Ах да, чуть не забыл, возьми магический кристалл. Это мой тебе подарок на день рождения. Вот теперь, кажется, все… Прощай, Валиен, и до встречи в мире ином…

Звонко щелкнув, порвался серебристый браслет, и маленькая искорка, сверкнув напоследок, навсегда исчезла во мраке ночи. Прощай, мой самый верный друг. Да примут Небеса твою освобожденную душу…

Я торопливо поднялся по откосу и пошел обратно — по четкому следу, оставленному покойным Таниусом. Штыря я увидел издалека. Малек неподвижно лежал на травянистом пригорке, в его руках слабо светился стеклянный шар, а в животе тускло блистал, осененный лунным светом, капитанский двуручный меч, воткнутый почти по рукоять.

— Штырь! Ты жив? Лучше бы ты был еще жив, иначе я тебе этого ни за что не прощу!

— Лучше бы я был мертв, чем такие муки принимать. Кровь прямо в жилах засыхает, и вдобавок в брюхе этот ножичек торчит. Я всегда предполагал, что в силу особенности моей работы рано или поздно меня на стальное перо насадят. Но это перо — всем перьям перо. Сейчас только снадобьем и держусь — оно у меня уже в мозгу бродит. И где ж ты бегаешь, Райен? Я тут тебя уже целую вечность жду. С капитаном говорил?

— Да. Его уже нет с нами.

— Тогда я, пока еще в сознании, сразу скажу самое главное для тебя. Когда я вызывал Беллиану, на меня через Сферу вышел твой бесплотный перебежчик и предложил мне сделку. Суть ее тебе уже ясна, последствия — тоже. А полученные в обмен сведения таковы: нашего убийцу и нынешнего твоего главного врага зовут Эргрот Стальной, он самый сильный и опасный колдун в Тайной Седмице и, по-видимому, на всей Южной Земле.

— Он что, прямо так и сказал про себя?

— Слово в слово. Не перебивай. Еще опасайся Верховного Контрразведчика — этот урод мысленно умеет так воздействовать на людей, что те выполняют любые его приказы. Сам Эргрот вынужден ходить у него в подручных, в частности, помогая обращаться с волшебной Сферой.

— И где же мне искать этих злодеев? — грустно вздохнул я.

— Где их искать, как их достать, это — твои проблемы. Ты как-никак сыщик — вот и ищи. А когда будешь уходить, прихвати мою Сферу — вдруг да пригодится. Беллиана объяснит, как ее включать, она также поможет тебе по колдовской части, а вот по боевой… Что ж, теперь самому придется управляться. Но ведь у тебя в руках такое оружие, о котором лучшие бойцы мира могут только мечтать!

— Какой прок от оружия, если им не владеешь?

— Научишься… А знаешь, оказывается, над твоей головой колышется темный нимб, Может, ты и в самом деле — апостол Тьмы?

— Как?!

— Да успокойся ты, это у меня уже видения от наркоты начались. Значит — скоро конец… И, значит, пора открыть тебе мою сокровенную тайну. Не хочу, чтобы в этом мире меня поминали глупыми воровскими кличками. У меня есть настоящее имя и знаменитая родовая фамилия. И ты сразу поймешь, почему я держал их в тайне. Ты и без того, наверное, подозревал меня во всех смертных грехах, и, признаюсь, некоторые подозрения были небеспочвенны. Но если бы я открылся, как меня зовут на самом деле, это коренным образом изменило бы ход нашего… теперь твоего следствия, к которому моя фамильная принадлежность не имеет совершенно никакого отношения. Так уж судьба распорядилась… Короче. Меня зовут Лоран Гористок, а Альдан и Региста — мои старшие брат и сестра. Назвали же меня в честь постоянно отсутствовавшего отца, который еще не являлся национальным героем Фацении, а был заурядным бедным дворянином, проводившим почти все время на войне, но имевшим на руках разваливающийся замок с дырявой крышей и жену с тремя детьми. Из наследства мне тогда явно ничего не светило, а полуголодная жизнь в вечно темных и холодных комнатах, продуваемых злыми сквозняками, меня совершенно не прельщала. Поэтому в восемь лет я окончательно сбежал из дома и подался в Эйс, где был принят, взращен и обучен Синдикатом. Так что, как я уже говорил, к любым достижениям моей семьи я не имею ровным счетом никакого отношения…

— Наверное, тяжело видеть, как твои родственники чуть ли не купаются в золоте и почестях, а самому при этом думать, как завтра добывать хлеб насущный. И всю жизнь скрывать свое настоящее имя…

— Вот только не надо меня жалеть! Я сделал себя сам, я жил так, как пожелал, и получил от жизни то, что хотел, — сплошные приключения. Жаль, последнее, самое интересное, завершить не удалось… Надеюсь, что когда-нибудь потом, там, наверху, ты расскажешь мне финал этой истории?

— Конечно, расскажу. Во всех подробностях. А пока — спасибо за то, что ты был со мной в самые опасные минуты.

— Тебе спасибо — за то, что эти минуты у меня были… Извини, я почти уже тебя не слышу… Прощай.

Вот и все. Остался я один-одинешенек, с двумя мертвыми друзьями на руках. У меня даже заступа нет, чтобы их похоронить. Но есть костер — мой праздничный вечерний костер. Теперь он станет погребальным. Так заканчивают свой путь лишь великие герои.

Штыря… нет, Лорана, я донес легко, а вот с Таниусом возникли проблемы — каждый шаг вверх по откосу давался мне с большим трудом. Когда я все-таки добрался до костра, в глазах мерцали россыпи разноцветных кругов. Опять мне нездоровится, причем болезнь навалилась как-то внезапно — с каждой минутой лицо наливалось огнем. Увы, лечить меня было уже нечем и некому — флакон со спасительной «здравницей», зажатый в холодной руке Лорана, был совершенно пуст.

Мощный столб пламени выплеснулся из самодельного крематория и устремился в небеса. Ночь, луна, я провожаю в последний путь своих друзей. Так завершается день моего рождения — проклятый, ненавистный день, на исходе которого умерла душа Мельвалиена Райена. Хочется плакать, но слез нет. Хочется выть на эту глупую луну, но в горле пересохло, а вода — только в озере. Хотя что мне сейчас вода — где-то у меня было полбутылки лекарства от горя. Миррон ее не допил тогда…

Дрожащими руками я сорвал оплетку, выдернул пробку и одним захлебывающимся судорожным глотком выпил все, что было внутри, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Потом широко размахнулся и забросил пустую бутылку далеко в озеро. Она описала высокую дугу, вспыхнула в лунном свете и падающей звездой упала в воду.

Тупо наблюдая за ее стремительным полетом и падением, я наткнулся на темное пятно, медленно приближающееся к берегу. Что это… А, точно, это лодка Беллианы. Похоронный костер стал для нее сигналом. Только что я ей теперь скажу?

Забросив свой мешок на плечо, я сделал шаг к берегу и тут же упал навзничь. Еле-еле поднявшись, я почувствовал, как меня шатает, словно былинку на ветру. Перед глазами все поплыло, и я с трудом удержался на ногах.

«Надо дойти до берега, Валиен. Надо дойти. Ты должен дойти. Твои друзья отдали свои жизни для того, чтобы ты дошел…» — повторял я себе, словно заклинание, шаг за шагом переставляя ставшие непослушными ноги.

Вот она, кромка воды — тонкая грань между узкой полоской света и великой темнотой. На ней стоит лодка-плоскодонка. Черная, похожая на… гроб? А в лодке стоит высокая неподвижная фигура в черном. Беллиана? Нет, кто-то другой…

— Мне надо на тот берег, — вымолвил я онемевшими губами и заплетающимся языком. — Мне очень надо…

— Плата за перевоз — сто монет, — прошелестел в моей голове тихий бесстрастный шепот.

— У меня нет денег.

— Нет денег — нет перевоза. Прощай.

У меня есть одна монета — серебряный пятак, подаренный Клариссой на счастье и спрятанный в моем каблуке. Это — мой талисман, моя удача, моя связь с родиной. Но выбора у меня нет.

— Подожди! Пять марок равны ста цехинам. Возьми их и быстрее вези меня к архимагессе Беллиане, пока еще есть кого везти.

— Если бы ты знал, чем расплачиваешься… — прошуршало в моем мозгу.

Я перевалился в лодку, вынул монету и протянул фигуре в черном, одновременно пытаясь увидеть ее лицо. Но в этот момент силы окончательно оставили меня. Ноги подкосились, звездное небо метнулось в глаза, и я упал лицом вперед, прямо в темноту. Мимо меня проносились секунды, годы, тысячелетия, а я все падал и падал, и это падение в никуда продолжалось вечно — потому что у бесконечности не бывает дна…

Йошкар-Ола, 2000—2002 гг.


предыдущая глава | Следствие считать открытым | Примечания