home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

Коридоры, снова коридоры и опять коридоры — они извиваются, как змеи, уползают глубоко под землю, теряются в кромешной тьме. Выбравшись из потайного хода Верховного Прихода, мы оказались в канализационном коллекторе. Вокруг не было видно ни зги, и освещать дорогу было нечем.

Тем не менее Миррон уверенно повел нас куда-то через смрадные кучи отходов человеческой жизнедеятельности и заполненные вонючей жижей водостоки. Как он ориентируется в полной темноте? Мы шли долго, пробираясь на ощупь, периодически кто-то из нас падал, и тогда подземелье получало в свой адрес добрую порцию ругательств и проклятий. Я вымок наполовину, порвал куртку, зацепившись за остатки какой-то решетки, а потом неожиданно споткнулся обо что-то мягкое и визжащее и, падая, звезданулся лбом о бронированный зад капитана Фрая.

Наконец мы уткнулись в дверь, сквозь щели которой пробивались лучи света. Сержант долго нащупывал на полу то место, где хранился ключ, — с фантазией у Миррона было туговато, так что вы уже догадались, в чем ключ был спрятан. Войдя в дверь, мы оказались все в том же загаженном колодце «Люксовых услуг», но уже с другой стороны. Только теперь здесь произошли некоторые изменения — противоположная дверь была помята, словно по ней колотили молотом, а ее верхний край был отогнут так, что в образовавшуюся щель мог пролезть, скажем, ребенок. Оттуда, из глубин канализации, доносился приглушенный грубый солдатский мат — кто-то кому-то отдавил ногу.

И еще в колодце стоял резкий запах, от которого свербило в носу и на глаза наворачивались слезы, — так пахла травка слезогонка, которой в быту вытравливали крыс из подвалов. Мы поспешили подняться наверх. Миррон, первым высунувший голову наружу, остолбенел и смог сказать только: «Оу!»

— Ах, это вы, мои дорогие! — раздался певучий голосок Люкса. — А я-то подумал — прорвались враги. Но не пройдет полчаса, и тогда путь под землей пропадет навсегда!

Поднявшись, я ахнул от удивления: колодец был окружен плотным кольцом Люксовых амбалов в доспехах и с копьями, на крыше засели стрелки, а во двор въезжали тяжелые телеги с камнем.

— Что здесь случилось? — спросил я.

— Часом пораньше какой-то отряд принялся двери в колодце ломать. Кабы я на них ведерко слезогонки не вальнул, супостат не отступил бы и назад не повернул. Как запах ослабнет и тати вернутся, то за дверями на камни наткнутся.

Итак, самый безопасный путь к отступлению для нас был отрезан — тюремная охрана проникла в коллектор через дыру в камере пыток. Через городские ворота нам не прорваться, даже имея отряд в несколько сотен бойцов. Травинкалис превратился в огромную ловушку, где смерть идет за нами по пятам. Выхода нет…

— Будем прорываться к проходу под рекой, — заявил Штырь. — Люкс, живо тащи сюда наши сидоры.

— Ты в своем уме! Там же нас возьмут тепленькими — пяток опытных бойцов сумеет перекрыть любой коридор до прихода подкрепления.

— Когда мы войдем внутрь, там все будут в лежку лежать, — Уверенно произнес Штырь, достав из своего «чудесного мешка» ларчик, в котором обнаружилась маленькая бутылка с мутной бурой жидкостью.

— Это что еще за отстой? — спросил Миррон с подозрением.

— Газовая граната — сам изобрел! — похвастался Штырь и уже собрался забросить свое изобретение в колодец, но Миррон поспешно перехватил его руку.

— Совсем сдурел, алхимик хренов, — нам же потом самим лезть в эту дыру!

— А что, есть другие предложения? — осклабился Штырь но сержант, большой специалист по части пресечения самовольства личного состава, больно наступил ему на ногу и продолжал давить, пока у маленького вора на глазах не выступили слезы.

— Есть, — спокойно ответил Миррон, вытащив из-за пазухи стальной футляр, развинтил его и с большой осторожностью достал стеклянную колбу с какой-то белесой взвесью, в которой плавало нечто прозрачно-студенистое, похожее на червяка с глазами улитки.

— Зародыш маринованный… — с сомнением высказался Таниус. — Что это за личинка?

— Дух Стихии называется, я ее сп.. э-э… позаимствовал у Лорриниана. Тот хоть и уничтожил все свои магические примочки, но эту штуку все-таки оставил. Не знаю, как она действует, но экс-колдун говорил, что это — вещь убойная.

— Ее также называют «последнее оружие», — встрял в разговор уже успокоившийся Штырь. — Последнее — потому что применить какое-либо другое будет уже некому. Такая фенечка была у каждого из Небесных магов и давала им относительную уверенность, что их коллеги не нанесут удар в спину.

— Ладно, ладно, умник. Ты скажи только, ее можно просто разбить или еще надо волшебное слово сказать?

— Стекло наверняка магическое, — глубокомысленно изрек Штырь, с видом знатока разглядывая колбу. — Мастер Фрай, дайте-ка сюда ваш кристалл-индикатор. Ага, так оно и есть. Тогда ее ни мечом, ни кирпичом не разбить, только нужным заклинанием. А ты его знаешь?

— Не-е-ет…

— Так я и думал. Опять мне придется работать.

Штырь выдернул колбу из рук огорченного Миррона, что-то пробурчал себе под нос и пощелкал ногтем по стеклу, отчего червячок внутри задергался, как живой. Наконец он решился, нагнулся над колодцем, зашвырнул колбу прямо в щель над исковерканной дверью, затем отскочил как ужаленный и заорал: «Ложись!»

Все, кто был во дворе, разом припали к брусчатке и закрыли головы, ожидая по меньшей мере, что сейчас небо рухнет им на голову. Ничего не произошло. Я поднял глаза и увидел донельзя довольную мордочку маленького пакостника, от души наслаждавшегося своей глупой выходкой.

— Ну, что делать, не получилось с первого раза. А с реакцией у вас все в порядке. Попробуем еще раз: Дух Стихии, выходи! Аи, молодцы, как дружно падаете! Ну, попробуем еще раз…

Прошло десять минут. Все устали, уже никто не падал, обитатели таверны хмуро смотрели на разошедшегося Штыря, а особо нетерпеливые уже начали злобно ворчать, что, мол, какой-то недоношенный недомерок решил над ними поиздеваться и что пора бы намять бока самопальному колдуну.

И тут наш доморощенный «чародей», судя по всему, изначально знавший нужное заклинание, подмигнул мне и, даже не глядя в колодец, громко и отчетливо произнес: «Имя твое — свобода!» Сказав это, он резво нырнул под ближайшую телегу, а я недолго думая полез вслед за ним.

Тут та-а-а-ак рвану-уло! Земля подпрыгнула, как необъезженный конь, и ударила мне по спине телегой. Из колодца ударил фонтан из мусора, грязи и дерьма, которые накапливались там десятилетиями. Дубовая бадейка птицей взмыла в голубое небо и исчезла вдали за горизонтом. Колодезный ворот оторвало, словно палочку, и забросило на крышу таверны, которая немедленно проломилась и осыпала черепицей расползающихся в ужасе обитателей таверны. Между тем волна разрушения устремилась дальше под землей — в тюрьме раздался мощный взрыв, от которого не только повсюду повышибало стекла, но и вся черепица с тюремной крыши взметнулась в небеса и обрушилась сокрушительным градом на соседние улицы и дома. А еще дальше — там, где коллектор проходил под дорогой, — уже взлетали в воздух тучи булыжников и целые куски мостовой. Тюремные стены, имевшие мощные контрфорсы, устояли, зато развалились несколько зданий по соседству. Облако густой коричневой пыли накрыло целый квартал.

— Святые Небеса, я ж не думал… — сказал потрясенный Миррон, сидя на камнях в груде мусора и ожесточенно почесывая затылок.

— А стоило бы! — ехидно подкольнул сержанта чистенький и жизнерадостный Штырь, вылезший из-под повозки. — Ты же нас всех чуть не похоронил в этой куче дерьма! — окончательно свалил он всю вину на Миррона, который даже и не пытался оправдываться. Зато вспомнил, кто он есть такой по натуре, что на таких, как он, армия держится, и, выхватив меч, взревел, как разъяренный кабан:

— Запомни, солдат! Сержант всегда прав! А если он не прав, то у тебя — куриные мозги и лишние зубы! — И, разойдясь, заорал вдвое громче прежнего: — Отряд, подъем! Мешки на плечо! Клинки наголо! Вперед, на прорыв!

Миррон первым ринулся туда, где когда-то был колодец, а ныне зияла аккуратная воронка. Мы последовали за ним. Сзади раздался срывающийся, отнюдь не рифмованный визг Люкса:

— Чего разлеглись, дармоеды! Ну-ка заваливайте эту дыру!

Камни с грохотом посыпались в колодец. Теперь нам некуда отступать — только вперед. Очевидно, Дух Стихии буйствовал лишь там, где он смог вырваться на пространство, потому что стенки колодца и коллектор не пострадали. Но все же его разрушительная сила была велика — испорченную дверь не просто вырвало, что называется, «с мясом», но она вышибла собой и вторую дверь напротив. Что сталось с теми, кто находился в тот момент в подземном ходе, — неизвестно, но под ногами у нас то и дело что-то чмокало, побрякивало и похрустывало.

Добежав до тюрьмы, мы остановились. Как я уже говорил, мощные стены казематов, построенные еще имперцами, выдержали страшный удар освобожденной стихии, но все перегородки и потолки были разнесены вдребезги.

Собственно, подземный ход здесь и заканчивался — там, где когда-то были тюремные подвалы, теперь раскинулась ямища от стены до стены, наполовину заваленная остатками внутренних перегородок и тлеющими обломками перекрытий. Дальше нам предстояло пробраться через эти завалы к огромному пролому на противоположной стороне. По руинам уже начало расползаться пламя, а с полуразрушенной крыши то и дело падали камни, доски и балки, каждая из которых могла запросто зашибить быка.

— Каски — надеть! — скомандовал Миррон, застегивая свой легионерский шишак.

Таниус и так был в своем рыцарском шлеме, а Штырь уверенно напялил собственный походный котелок. Судя по тому, как удачно посудина села по месту, наш маленький авантюрист не в первый раз использовал его таким способом. А я как же?

Не успел я пожаловаться, как мне на голову нахлобучили круглую медную каску, в которой я опознал ночной горшок колдуна Аргхаша. Ах так!.. Но возмущаться некогда, дорог каждый миг. И мы побежали что было сил. Вокруг что-то падало, горело, рушилось, но мы упрямо рвались вперед, к пролому, к свету. Мимо меня просвистел крупный камень, и тут же второй ударил прямо по моей медной «башке». Откуда-то сверху донесся уже знакомый визгливый дребезжащий голосок:

— Они здесь! Все сюда, все сюда! Десять тысяч цехинов тому, кто принесет мне их головы!

Я осторожно поднял голову и увидел судью Чарнока в грязной и изодранной мантии, метавшегося на углу уцелевшего перекрытия и вопившего так, что его было слышно и на улице. Везучий, гад, — ему за сегодня второй раз удалось вывернуться из объятий смерти. Эх, мне бы сейчас самострел заряженный, уж тут я бы не промахнулся, всадил бы ему болт прямо в смрадную пасть. Но нет времени, счет уже идет на секунды.

Мы выскочили в пролом — сзади нас рухнула крыша. Там, где раньше был подземный ход, теперь дымилась широкая траншея вплоть до разбитого отверстия в основании крепостной стены. Чарнок не напрасно рвал глотку — из клубящегося облака пыли один за другим выныривали солдаты когорты, на ходу разряжая арбалеты и выхватывая мечи.

Миррон успел проскочить в траншею, а вот мы попали под обстрел. В мой горшок попал арбалетный болт — к счастью, он шел на излете, и ночная ваза выдержала удар, но чувство было такое, что по моей «каске» с размаху врезали молотком. Бегущему за мной Штырю стрела угодила в заплечный мешок. Таниус успел перекинуть свой огромный рюкзак на плечо, прикрывшись им, как щитом, и сразу несколько стрел вспороли толстую кожу мешка и исчезли в нем целиком.

Обломки мостовой образовали своеобразный бруствер, скрывавший нас с головой. А солдаты были уже близко — на насыпь взлетел лихой стражник-кавалерист с пикой наперевес и уже занес руку для удара, но тут его конь споткнулся на вывернутой брусчатке и сбросил своего седока прямо под ноги Миррону. Сержант с разбегу пнул неумелого наездника тяжелым подкованным армейским башмаком, а потом шесть пар ног втоптали незадачливого вояку в грязь.

Дыра в стене уже близко, в нескольких шагах, но топот солдат еще ближе. Впереди на край траншеи выскочили два ражих мужика в рогатых касках — лесняки. Ближний сорвал с пояса франциску и с короткого размаха метнул ее в нас. Но мы, диверсанты, тоже кое-чему обучены — Миррон отбил смертоносное лезвие на лету, а я на бегу подхватил булыжник и швырнул его во врага.

Таежный воин пригнулся, камень пролетел над ним, зато угодил в плечо второму, уже раскрутившему свой «летающий» топор. Задний боец упал, а первый, собиравшийся схватиться с нами в рукопашном бою и уже вытащивший из-за спины секиру, увидел что-то позади нас, сдавленно вскрикнул, выронил оружие и опрометью рванулся в сторону, за ним, спотыкаясь и крича, рванулся второй.

Я оглянулся, но лучше бы я этого не делал. Медленно-медленно, словно во сне, на нас падала тюремная стена. Почему же так тихо бегут ноги? Может быть, так и ощущаются последние мгновения жизни перед смертью? Сокрушительный удар обрушился мне на спину и бросил в объятия темноты. Кажется, все…

— Уберите эти смердящие башмаки с моей головы! Эй, ты не то тянешь, болван, — мои ноги на моей голове лежать не могут! Ну и вонища здесь, прямо отстойник какой-то! Райен, очнись! Райен, ты живой? О горе нам, этот бронированный слоняра раздавил его своей тушей! Миррон, у тебя факелы есть? Так чего же ты ждешь, тут господин сыскарь подыхать изволят!

— Штырь, заткнись, у меня и так в голове звенит!

— Смотри-ка, ожил! Это у тебя не в голове звенит, а в том, что на ней надето. Вот сейчас мы снимем эту фичу с ручками! Хм… Кажется, он застрял. Надо дернуть посильнее…

— Уй-а! Пусти, ты мне голову оторвешь! Я лучше так пойду, только вытащите меня из-под камней.

— Это не камни, это мастер Фрай на тебе лежит. Сейчас я ему мой носок в забрало суну — разом очухается.

— Только попробуй, вонючка сточная, — я тебе этот носок в пасть запихну!

— Ладно-ладно, как-нибудь в другой раз.

— Даже и не думай! Чей мешок подо мной?

— Я не мешок!!!

— Ой, кажется, я схожу с ума, мешок разговаривает! Извини, Валиен, нервы сдают. Я тебе ничего не сломал?

— Вы на пару с этим мелкарусом мне жизнь сломали! Вместо того чтобы отдыхать дома в теплой кровати, я лежу в канализации, по уши в дерьме, с ночным горшком на голове! Разве это справедливо?

— Увы, жизнь — штука несправедливая…

— Святые Небеса, что за люди меня окружают! Один — философ с повадками носорога, другой — пошляк и клептоман. Миррон, ну хоть ты скажи что-нибудь хорошее!

— Заткнись, без тебя воняет!

— Какие вы все…

Безумная стихия добралась и до хода под руслом Стремглавы, потревожив и без того слабый свод. Воды было уже по колено, и с каждой минутой она прибывала. Некоторое время мы брели по пояс в воде, но благополучно миновали низкое место.

Когда мы выбрались на свет, выяснилось, что уже за полдень. Солнце припекало, Огненное Око безуспешно пыталось с ним конкурировать. Но два светила были уже рядом, очень близко. Создавалось впечатление, что с небес на мир взирает вселенское диво с подбитым глазом.

Наши лошадки мирно паслись на полянке в густой, изрезанной глубокими оврагами дубовой рощице вблизи тракта, находясь под присмотром веснушчатого чумазого сорванца лет шести, чем-то похожего на Миррона. Но к нашим зверушкам добавилась еще одна каурая кобылка с клеймом полка вспомогательных войск Коалиции на крупе.

— Мой трофей! — похвастался Миррон. — После битвы на броде их отряды шарят по окрестностям. Один из патрулей вчера на меня наткнулся, когда в рощу полез. Зря они так усердствовали. Ну, доложили бы: мол, так и так, искали весь день, никого не нашли, а сами бы в это время раздавили бутылочку за победу да за то, что в живых остались. А так… Четыре трупа на поляне дополнят утренний пейзаж. Последний из них, младший офицер, в панике ломанулся в подлесок, не разбирая пути-дороги, залетел в овраг, скатился в кусты вместе с конем и сломал себе ногу. Лошадку я вытащил, а калеку пришлось добить, чтобы не мучился. Правда, перед этим он мне выложил все, что знал, вплоть до того, какого цвета подштанники у ихнего полковника. События развивались так: вчера утром к Травинкалису подошел пресловутый «авангард армии Света». Данийцы, согнавшие на битву всех, кого смогли, были несказанно удивлены численностью противника — армия Света состояла всего лишь из королевского легиона Фацении. Стоя друг против друга на поле перед городскими воротами, обе армии орали непристойности и поносили супостатов на чем свет стоит, а самые пылкие бойцы для пущей убедительности снимали штаны, поворачивались к противнику задом и наглядно выказывали свое презрение. Но в основном с обеих сторон на поле боя были южане, а сражаться со своими братьями по вере особенно никто не хотел. И, может быть, все бы и обошлось, если б во главе армии Света не оказалась некая особа с большим хвостом волос, еще более большим мечом и непомерно большим самомнением. Пока распаленные мужики показывали друг другу задницы, она еще как-то терпела, но когда какой-то мудозвон вздумал обнажить свое достоинство и демонстративно облегчиться в сторону защитников веры, уязвленная женская гордость обнаружила свой предел, и наглец получил то, чего, собственно, и заслуживал, — стрелу в причинное место. Но сколь бы наказание ни было справедливым, это все же была первая кровь. А кровь требует отмщения. Началась яростная перестрелка, и тогда ваш легион пошел на прорыв, выстроившись клином, на острие которого шли рыцари Храма. Несмотря на почти пятикратное превосходство противника, фаценцы прорвали вражеский строй, и какой-то их части удалось пересечь Стремную и уйти по Северному тракту в сторону данийской крепости Сестерниц. Их отступление прикрывали храмовники, полчаса удерживая брод от яростного натиска войск противника. Но около двух тысяч легионеров так и не добрались до реки — они были окружены в чистом поле и приняли свой смертный бой. Большая половина войск Коалиции полегла в той битве, а уцелели в основном полки «титульной нации», стоявшие в последних рядах. Сейчас диспозиция театра военных действий выглядит следующим образом: армия Коалиции частью разбилась на сотни и расползлась по окрестностям, прочесывая леса и болота в поисках исчезнувшего отряда храмовников, а частью — преследует прорвавшихся легионеров. Но даже если легиону удастся от них оторваться, им все равно не спастись, потому что еще одна армия Коалиции, не успевшая на битву, развернулась где-то в районе Елового Хвоста. Фактически мы с вами сейчас находимся в плотном вражеском окружении — войска Коалиции перекрыли все дороги и тропинки на север, а на озерах и протоках к востоку отсюда денно и нощно курсируют данийские боевые яхты. На юге, вдоль Эштринского тракта, по которому прошла армия Света, ныне свирепствует Контрразведка, а мародерствующие наемники победившей стороны расползлись по всей Травинате. Если верить доносам Люксовых громил, то в самом Травинкалисе остались лишь когорта городской стражи и пара сотен наемников из Зеленодолья, опоздавших к началу битвы, а потому и уцелевших. Через час-другой вся эта толпа, с Бледной Тенью на подхвате, сядет нам на хвост.

— Если судья Чарнок погребен под руинами тюрьмы, они еще не скоро вспомнят про нас, — возразил Штырь.

— Чарнок — кусачая мошка, но его личные амбиции никого не волнуют. А вы, похоже, сильно зацепили Контрразведку, сломав ее тщательно разработанные планы покорения свободных южных стран. Такого удара вам не простят, это — Высший Приказ в квадрате, и уже очень скоро все силы этой страхолюдной клики будут брошены против нас. Они будут преследовать нас везде, днем и ночью, пока не загонят в угол…

— Мы и так понимаем, насколько плохи наши дела, — резко оборвал сержанта Таниус. — Ты тут каждый кустик знаешь, так что лучше посоветуй, как выбраться из окружения и что нам делать вообще.

— Первым делом надо уходить от города, в леса. Северный тракт далеко просматривается с дозорных башен Травинкалиса, поэтому мы можем пересечь его только в сумерках — так же, как и неделю назад. А потом мы спрячемся в горах на западе — у меня там есть пара укромных местечек.

— От Тени можно убежать, но нельзя спрятаться, и ты знаешь это не хуже меня!

— Знаю… Но пока мы недвижимы — она нас не обнаружит. Шансов на спасение мало, и все же они есть. Первый из них — сбить погоню со следа, убив Бледную Тень. Знаю, что такого до сих пор никому не удавалось, но она — из плоти и крови, поэтому уязвима, как любой из нас. Однако это лишь отдалит неизбежное, поскольку Контрразведка может задействовать другую, третью, — никто не знает, сколько этих тварей на самом деле. Второй вариант я считаю невозможным, но, по сути, это единственный выход. Надо уничтожить штаб тайной организации вместе с ее руководством.

— Ты не слишком ли размечтался? Вся мощь и сила Империи не помогла ей справиться с Контрразведкой — куда уж нам, всеми гонимым доходягам. Мы не знаем, ни кто возглавляет эту вездесущую паучью сеть, ни где у них главное логово.

— Это проще, чем ты думаешь. В Контрразведке — строгая иерархия «троек», там нет совещательных групп, все решения спускаются сверху или принимаются на местах, но тоже авторитарно, как в армии. И это хорошо, потому что всегда есть с кого спросить, а в случае, если агент среднего звена попадет в руки врага — чего, кстати, на моей памяти не случалось ни разу, — он сможет выдать только трех своих подчиненных. Если эту систему свести к логическому концу, получается, что всей огромной шпионской армадой руководит один человек.

— И этот человек не может быть у всех на виду, — продолжил я, почуяв свою стезю. — Скорее всего он прячется где-то в глухом лесу, в секретной подземной крепости с множеством выходов. Или в мрачном, затерянном замке высоко в горах.

— Возможно. Но со своими тремя подчиненными, разбросанными по городам и странам, он может общаться только с помощью специальных посланников, которые должны обладать абсолютной памятью и передавать сообщение дословно.

— Постой-ка, утром в храме судья Чарнок обмолвился, что он руководит Контрразведкой на Юге. Значит, выше него стоит только самый набольший! Нам надо найти гонца судьи и вывернуть его наизнанку.

— Ну-ну. Проще найти иголку в стоге сена — у гонца же не написано на лбу, кто он есть такой. Чтобы выйти на гонца, для начала нам придется вывернуть наизнанку самого судью, если он еще жив.

— А он все-таки жив, мерзавец! — пробормотал Штырь, залезший на нижнюю ветку огромного дуба и наблюдавший за дорогой. — К броду скачет большой конный отряд, человек двести, а этот хмырь в своих малиновых лохмотьях жарит впереди всех. Рядом с ним — продажная волшебница с зеленым шлейфом и… чудом выживший карлик-палачик. А Тени среди них нет — значит, они пока не знают точно, где нас искать.

— Здесь, прямо под носом у дозорных, они нас искать не будут. Кроме того, используя маленькие военные хитрости, Мы их завлечем туда, где они будут искать нас до скончания веков. Смотрите на дорогу.

Отряд городской когорты уже пересек брод и стремительно несся в нашу сторону. В это время в паре сотен шагов от Нас на дорогу вышел уже знакомый нам мальчуган, ведя на привязи тощую облезлую козу. От отряда отделилась группа во главе с судьей и направилась к нему. Чарнок что-то у него спросил, мальчик кивнул в сторону соснового леса по ту сторону тракта. Судья нахмурился, спросил еще раз и внезапно с размаху влепил мальчику оплеуху. Тот немедленно распустил нюни, вытащил из кармана золотую монету и ткнул пальцем в сторону полузаросшего проселка на востоке. Судья махнул рукой, и двое всадников ускакали туда.

— Эти паскуды считают, что предательство — обычная вещь для человека, пойманного на лжи, — прошептал Миррон, объясняя происходящее. — Конечно, Чарнок знал, что мы не пересекали тракт. А теперь он узнал, что мы уходим в сторону ундотских болот.

— Солгавший единожды — солжет и второй раз. Судья на этом поприще не то что собаку — целого быка съел. Так что твоя затея без толку — мальчонку жалко.

— Валиен, ну не держи ты меня за дурачка. Вчера, после стычки с данийским разъездом, я полдня гнал четверку коней с трупами в седлах на восток, по старой дороге на Гарт, а потом полдня возвращался назад через те самые гати на болотах, по которым во время войны мы с тобой делали рейды во вражеский тыл. Голову дам на отсечение — ни один чурбан из когорты не сможет отличить сегодняшний конский след от вчерашнего. А определить то, что это именно ваши следы, большого труда не составит: только в горной Фацении коней подковывают особыми когтистыми подковами.

Пока сержант втолковывал прописные, по его мнению, истины нам, недалеким городским «заседальцам», разведка когорты вернулась и сделала доклад. Даже отсюда было видно, как просиял Чарнок. Довольный судья погладил мальчика по голове и дал еще одну монетку. Что ж, такова его низменная сущность: предатель искренне хочет верить, что он не один такой гад на белом свете, поэтому ценит и уважает предательство других, так всегда было, есть и будет. Но неужели Игрок, чей леденящий взгляд просматривает душу насквозь, не почуял подвоха? Это очень странно…

Когорта с лязгом и визгом унеслась на восток, а мальчишка, отвесив пинка жалобно заблеявшей козе, нырнул в зеленый шатер подлеска и через минуту был здесь.

— Молодец, пацан, все сделал правильно, не испугался, — похвалил его Миррон. — Достойная смена вырастает.

— Так это твой, что ли?

— Мой. . Будущий защитник Травинаты и борец за ее свободу. Миррон-младший, от имени травянского Сопротивления и от имени Империи, объявляю тебе благодарность.

— Служу Родине и Империи, мой сержант!

У меня слезы навернулись на глаза. Шестнадцать лет назад, после моего первого рейда, первого убитого врага, первого боевого крещения, я произнес эти слова, стоя перед парадным строем диверсионного легиона. И наш престарелый, убеленный сединами легат, которого мы за глаза величали Дедушкой, торжественно вручил мне нашивку с черной летучей мышью — символом ночных рейдеров — в знак того, что я стал одним из них. Эти слова — навсегда в моем сердце. И ют она, наша молодая смена, еще помнящая вкус материнского молока, но глаза уже горят, а худенькие ручонки восторженно и осторожно тянутся к мечу. Когда-то и мы были такими же…

Мы сидели в роще до вечера. За неимением иных занятий все как один лузгали горелые тыквенные семечки, поминутно отплевываясь и поминая недобрым словом «высококачественные» Акжсовы услуги. Таниус и Штырь играли друг с другом на деньги, которых у них не было. Естественно, капитан Фрай проигрался в пух и прах, обозвал своего бывшего подчиненного жуликом, шулером и проходимцем и даже хотел разжаловать за обман старшего по званию, но с запозданием сообразил, что ниже рядового звания не бывает. Миррон-младший убежал в свою деревню, Миррон-старший битый час пытался стащить с моей головы ночной горшок, потом плюнул и со злости так саданул по нему кулаком, что распроклятая посудина съехала мне на переносицу.

Полной темноты дожидаться не стоило, в начале июня Дни в этих краях длинные. Миррон предположил, что Чарнок Увел с собой всю когорту городской стражи, оставив для охраны ворот Травинкалиса лишь несколько бойцов. Так что имело смысл рискнуть и перейти тракт в сумерках, пока какой-нибудь вражеский отряд не вернулся в город. Форму Контрразведки мы сняли и закопали под ближайшей осиной — теперь она нас уже не прикрывала, а при встрече с уцелевшими бойцами армии Света нас в таком виде расстреляли бы без лишних разговоров.

Как только светила одно за другим нырнули за горизонт, мы покинули спасительную зелень и погнали коней через тракт, луга и редкую березовую поросль — туда, где сплошной стеной чернел сосновый бор.

Все-таки нас заметили — в Травинкалисе надрывно затрубил, захлебываясь, сигнальный рожок дозорного. Но спасительный лес был уже близок.

Рядом враг, берегись! Я пригнулся, отчаянно натягивая узду, но было поздно: в кустах перед нами раздалась короткая команда, и дружно щелкнули арбалеты.

«Кавалерийские…» — промелькнула в голове обрывочная мысль, и в следующий миг лошадь подо мной рухнула на полном скаку. Я вылетел из седла, как камень из пращи, и последнее, что я увидел, был огромный, заросший лишайником сосновый ствол, несущийся на меня…

Дон-н-г, дон-н-г, до-н-г! Что это, тюремный гонг? Я опять в тюрьме? Но тюрьмы больше нет. Тогда почему так темно и что это грохает у меня в голове? Вспоминай, Валиен, вспоминай, допрашивай свою измочаленную память! Скачка с горшком на голове, подстреленная лошадь, дерево… После удара о него моя голова полностью ушла в горшок, но это все же лучше, если бы она провалилась по уши в грудную клетку. Теперь понятно, почему так болит нос. Да что за урод колотит мне по голове?! Интересно, о чем спорят эти недоумки…

— …надо в нем дырки пробить на уровне глаз и рта, У меня где-то костыль завалялся. (Штырь)

— Болван, так ты ему череп продырявишь! Нет, надо его мечом раскроить! (Таниус)

— Ага, вместе с головой! Надо пилить! (Миррон)

— Ну, это вообще будет зверство! Да и пилы у нас нет… (снова Таниус, задумчиво)

— Тогда уж лучше топором тюкнуть, чтобы долго не мучился, ежели чего. (Штырь — смешно ему, мерзавцу!)

— Мой походный подойдет? (Таниус, с явным сомнением)

— Только он и подойдет! А вот, кстати, и пенек поблизости имеется, тащите-ка его туда. (Штырь, командным тоном. Кажется, пора и мне голос подать)

— А-а-а!!! Пустите, изверги! Таниус, ты же умный и порядочный, не слушай этих идиотов! Стойте! Остановите-е-сь!!!

Донышко горшка отвалилось, разрубленное двумя ударами, вместе с изрядным клоком моих волос. Оскальпировали-таки… Далее Миррон обрезал все стенки, кроме горлышка: оно было толстым, а у сержанта все-таки достало ума не рубить с размаху по моей шее. Остатки горшка сползли до плеч, получилось что-то наподобие обруча.

— Хороший ошейник для сыскной ищейки! — не преминул поиздеваться Штырь.

А если бы хоть раз рука дрогнула? Так эти морды стоят и ржут, им весело, Штырю — в особенности! Ну, я тебе сейчас за все отплачу — сыщик Райен страшен в гневе!

Я глубоко вдохнул свежий лесной воздух, подобрал увесистую березовую палку и уже на полном серьезе собирался обломать ее о бока маленького негодяя. Но, только раз взглянув на него, я тотчас перевел взгляд еще дальше, и мой боевой запал моментально потух — на Овечий Брод, взметая тучи брызг, влетел крупный кавалерийский отряд — клинков двадцать или тридцать. Это была погоня за нами — всадники даже не замедлили ход на перекатах, хотя на скользких валунах их кони запросто могли переломать ноги.

В минувшей короткой стычке с данийским патрулем мои ребята оказались на высоте — двоих наши боевые фаценские скакуны попросту раздавили своими шипованными подковами, третьего Таниус разрубил чуть ли не надвое, четвертый валялся чуть поодаль с разорванным горлом — это работа Штыря. У нас, если не считать мой разбитый нос, никто не получил и царапины, но мы потеряли двух коней — каурую Миррона тоже подстрелили. Зато в зарослях можжевельника обнаружилась четверка тонконогих данийских рысаков бездарно погибшего отряда. Они, конечно, повозмущались, пофыркали, даже лягнулись пару раз, но права выбора хозяина им никто не давал: почувствовав каблуки у себя на ребрах строптивые зверюги быстро сообразили, кто тут главный.

Теперь все решит скорость. После захода солнца лес выглядит совсем по-другому — сумерки сгустились, черный лес обступил нас со всех сторон. Я не был в этих краях полтора десятка лет, но Миррон уверенно гнал наш маленький отряд по заросшим тропинкам в молодом березняке. Его уверенность вызывала у меня некоторые сомнения — диверсанты, следопыты по роду своей службы, привыкли двигаться на своих двоих, но верхами раз от разу терялись даже во вдоль и поперек исхоженных краях.

Так или иначе, лучшего проводника у нас не было. Где-то позади в подлесок с большим шумом и треском ввалилась погоня. Мы еще прибавили ходу и оказались в какой-то теснине. Кажется, это место мы не проходили. Впрочем, дорога вела на подъем, а значит, мы приближались к ущелью Стремглавы.

Нас заметили снизу — сзади раздались крики, высоко над головой свистнула одинокая стрела. Дорога внезапно кончилась — мы стояли на голом каменном выступе, а под нами черной лентой петляла река. Это была Стремглава — другой столь крупной реки в здешних краях не было. Вместо того чтобы увести в предгорья, коварная лесная тропа вывела нас прямо к реке. На востоке россыпями огней светился Травинкалис. Я вдруг понял, куда мы попали.

— Лысая Круча… — ответил за меня Миррон. — Видно, сама судьба меня сюда привела.

— Уходим отсюда, пока нас тут не поймали, как лису в курятнике! — воскликнул разгоряченный Штырь.

— Поздно. Мы попали в тот же капкан, что и мой отряд пятнадцать лет назад. Но теперь у нас есть время, пока погоня ищет дорогу к вершине. Там, внизу, было узкое место, проход между каменными глыбами, где может проехать только один человек. Вдвоем этот проход можно напрочь перекрыть — тогда противнику остается лезть в обход через кусты по крутому склону.

— Кони останутся здесь, — быстро решил Таниус. — Я и Сток возьмем на себя теснину. Миррон, прикроешь нас с тыла.

— Но самое главное — охраняй Райена, враг охотится именно за ним. Пойдем, боец-удалец, — нас ждет славная драчка!

— Это — конец, — упавшим голосом произнес Миррон, как только мои «хранители» убежали вниз по тропе. — Они слишком быстро взяли наш след. Бледная Тень с ними. Всегда ждал этого момента, а теперь, когда смерть распахнула свои объятия, почему-то совсем не хочется умирать. В голову так и прут какие-то незавершенные дела, недосказанные слова.

— Да ты что! Брось, перестань отпевать нас заживо!

— Э-эх, ну и… с ним! Мы с тобой — солдаты, а солдат должен умирать на поле боя, на груде поверженных врагов, в разбитых доспехах, со сломанным мечом и с крепким словом на устах. Что-то меня мандраж берет, на трезвак в смертельный бой идти не стоит. Вал иен, у тебя выпить есть?

Мое «жидкое золото», облеченное в плетеные корзинки с соломенной подкладкой, благополучно перенесло дорожные передряги и дождалось-таки своего часа. Я открыл бутылку с «Голубым огоньком», отхлебнул самую малость и скривился.

— Из горла даже с похмелья негоже! — заворчал сержант. — Посуда есть? О, а это что такое у тебя из седельной сумки торчит — никак рог? А ну-ка давай его сюда, выпьем за нашу удачу.

Меня с одного глотка перекосило, а сержант вылил в рог сразу полбутылки чистейшего перегона и выпил одним залпом.

— Давно такого зелья не пил! Ух, как забирает, сразу в голову ударило. Валиен, глянь-ка на город. Мне спьяну кажется, или ты это тоже видишь?

Я пригляделся к Травинкалису, и увиденное мною было столь странным, что первым делом подумалось — мне тоже кажется. Но когда я понял, что это мне все же не кажется, просто оторопел. Над вечерним сумеречным городом проглядывалась огромная черная туча — плотная и по своей форме похожая то ли на отощавшего кашалота, то ли на исполинский болт с опухшей шляпкой. Попытка осмыслить сей факт к успеху не привела — при взгляде на странную тучу мысли Начинали заплетаться так, словно я действительно перебрал Лишнего и начинаю воспринимать всерьез то, чего на самом деле и нет.

— Морок какой-то, — глухо высказался Миррон, вытащив мой разум из путаницы бессмысленности. — Не бери в голову, перед боем чего только не кажется… Ого, слышал? Твои парни уже в деле. Заряжай стрелялку, сейчас начнется. Жаль, иноземный доспешек тонковат, стрелу не выдержит.

Внизу снова громко щелкнул арбалет Таниуса, сразу же жалобно заржала лошадь, раздался лязг мечей и предсмертные крики солдат когорты. Там какое-то время продолжалась ожесточенная схватка, потом все резко стихло, раздался победный вопль уцелевшего вражеского бойца. Нет больше блистательного Таниуса, нет забавного Штыря. Мы остались вдвоем, настал наш черед. С тропы на площадку выскочили два солдата когорты, столкнулись с сержантом нос к носу и осели с булькающим хрипом из глоток, пронзенных ножами Миррона.

Больше никого не было, лишь ветер вяло перебирал листья на раскидистых кустах жимолости. С другого края площадки донеслось слабое шуршание. Однако туда, по почти отвесному склону, так быстро залезть никто не мог. Может быть, это ежик на ночную охоту вышел?

Наши «звоночки» отмолчались, но Миррон, с двумя ножами наготове, все же пошел проверять. До кустов он не дошел совсем чуть-чуть — что-то тонко свистнуло, раздался глухой удар, и сержант, отлетев на пару шагов, грянулся о камни и остался недвижим. Из его груди торчали пять тонких трехгранных спиц-лезвий.

Тут же из темноты проявился дистрофичный силуэт Бледной Тени, в руках ее блеснула сталь. Я разрядил свой арбалет — болт ударил Тень и отбросил ее назад, во мрак.

Неужели я ее убил? Дрожащими руками я вновь начал натягивать трос, но тут меня что-то сбило с ног. Арбалет отлетел куда-то, резким движением я перекинулся на спину и выхватил клинок, готовясь отразить удар. Тень отчего-то не торопилась напасть на меня, медленно вытягивала стрелу из-за плеча и ждала, пока я не встану на ноги.

— Ф-фот и сф-фиделис-сь ф-фноф-фь, гос-сподин рас-следоф-фатель. Теперь уш-ше ф-ф пос-следний рас-с, — прошипела Тень, буравя меня мелкими колючими глазками.

— Ты — Игрок?

— Угадал, молодетс-с. Удобное тело, проч-чное, нас-сто-ящ-щая боеф-фая маш-шина, ни малейш-шего прис-снака душ-ши. К с-сош-шалению, по этой ш-ше притщ-щине не с-смогу долго ф-ф нем продерш-шаться. Но на тебя хф-фатит.

— А как же Чарнок?

— С-судья не опраф-фдал доф-ферия, к тому ш-ше ес-сть кое-кто поф-фыш-ше его, он меня даф-фно ш-шдет.

— И кто же это?

— Я бы тебе с-сказал, но мертф-фым с-снания не нуш-шны. Ты мне порядком надоел, с-сыс-скарь, с-сейтш-шас я даш-ше с-с тобой играть не буду. Ты отпраф-фиш-шься фс-след с-са сф-фоими тоф-фарисш-шами, ф-ф мир иной.

Я даже не увидел, как Тень метнулась во второй раз, зато почувствовал, как немеет рука, из которой был выбит меч. Третий бросок, удар в грудь, и я отлетаю, как пушинка.

— С-слабак! — со зловещей ухмылкой прошипела Тень. — Ш-шалкий тщ-щеловетш-шиш-шка! Я задуш-шу тебя голыми руками.

Отбросив кинжал, Тень нарочито показно начала шаг за шагом приближаться ко мне. Из оружия у меня оставался только засапожный нож. Где же у нее уязвимое место? Может быть, шея? Нож по рукоятку вонзился туда, где у нормального человека — гортань.

— Глупетс-с! С-сталью меня не убить! — вытащив нож, злорадно прошипела Тень, хотя после такого удара у нее должны были быть разорваны голосовые связки.

Но раз ее не берет сталь, то, может быть, возьмет дерево? Я, вспомнив, какТаниус намедни пробил «железную защиту» колдуна обычным табуретом, подхватил увесистую корягу и вдарил наотмашь бездушной твари по шее. Палка переломилась, а Тень всего лишь поправила смятый воротничок.

— Тош-ше неф-ферно! Даю еш-ше одну попытку.

С этими словами обломком моей же коряги я сам получил по шее, сделал кульбит в воздухе и плюхнулся на собственный рюкзак, что-то острое порвало мне куртку и, сдирая кожу, проехалось по ребрам. Затуманенными глазами, в которых мерцали разноцветные круги, я обнаружил, что едва не напоролся на окованное острие рога неизвестной горной животины, из которого покойный Миррон выпил свой последний глоток перегона. Может, эту нечисть кость возьмет?

Собрав последние силы и сосредоточившись, я нанес сокрушительный удар по лбу зловещего создания. К сожалению, надежда оказалась тщетной — рог разлетелся на кусочки, а Тень лишь покачнулась и прошипела:

— Игра оконтш-шена.

Костлявые гибкие руки подняли меня за воротник, встряхнули, перетряхнули, и я почувствовал себя тряпичной игрушкой в лапах молодого тигренка. Тень приблизила свое «лицо» к моему, взглянула в лучших традициях Игрока и внезапно рявкнула и щелкнула зубами. Меня прошиб холодный пот, внутри все опустилось, я громко икнул со страху. Тень, учуяв запах перегара, резко отдернула голову, поморщилась и прошипела:

— Ф-фу, алкоголик нес-счас-стный! Я буду с-смотреть тебе в глас-са, когда ты будеш-шь умирать. Когда ты ис-спус-стиш-шь пос-следний фс-сдох, я с-саберу тф-фою душ-шу и обреку ее на ф-фетш-шные с-страдания ф-фо Тьме. Да будет так!

Длинные пальцы Тени скользнули на мое горло. То есть не на горло, а на горлышко от медного горшка, которое до сих пор болталось на моей шее. Я с ужасом ощутил, как податливая медь начинает гнуться и ломаться в тисках стального захвата.

А! А-а-а… Спасите, я же сейчас умру! Спасите, помогите!!!

Не ори попусту, никто тебе уже не поможет — все погибли. Так что помогай сам себе, глупый сыскарь, работай головой, пока тебе ее не оторвали. Кажется, Тень не любит алкоголь. Влить бы в нее оставшуюся половинку «Голубого огонька». Но до рюкзака уже не достать. А это что у тебя зажато в руке? Навершие разбитого рога, еще не просохшее от перегона. Это мой последний шанс. Получай, тварь!

Бледная Тень настолько увлеклась моим удушением, что даже не заметила движения моей руки. Обломок рога с чмоканьем воткнулся Тени прямо в глаз, утонув в нем почти наполовину. Хватка не ослабла — Тень еще не поняла, что с ней случилось, второй глаз презрительно смотрел на меня.

Но вот руки, вдавливавшие искореженную медь в мое горло, дрогнули. Затем смертоносное создание вздрогнуло уже всем телом. Оно еще держало руки на моей шее, не догадываясь о том, что капля за каплей перегон растворяется в ее крови. А когда Тень с большим запозданием сообразила, что является причиной столь странного состояния, было уже поздно: жестокая ломка скрутила члены бледного человечка, не позволяя ему выдернуть гибельный рог. С хриплым то ли шипением, то ли кваканьем Тень корчилась и извивалась на камнях, постепенно сползая к обрыву над рекой. Изогнувшись в очередной раз, она свалилась с кручи, снизу раздался глухой удар тела о камни на берегу реки.

Наступила тишина. Даже ветер утих. Я сидел и тупо смотрел в темноту, окутавшую мир. Я сделал это. Я сразил зло. Но никогда еще смерть не подходила так близко, не дышала мне прямо в лицо. Я победил, но я остался один: безликая дама в сером саване забрала за грань всех моих друзей.

Впрочем, не всех. В стороне раздался слабый хрип — Миррон был еще жив. Его надо было спасать, но, увы, я — не лекарь, разве что сумею кровь остановить да повязку на рану наложить. Первым делом надо вытащить эти спицы из груди сержанта.

— Не трогай, не поможет… — слабее шелеста опавшего листа прошептал Миррон. — Яд уже в крови, я ничего не чувствую. Я думал, умирать больно. Нет же, просто сознание затуманивается… Жаль, кольчужную броню утопил, она бы меня сейчас выручила… Без меня вам в горах не скрыться. Уходите на запад, в пустыню, найдите наш рейдерский путь, что пролегает через мертвую голову, мертвый город, врата мертвых и… дар смерти. Пройдя этот путь, вы выйдете в тыл врага и нанесете ему точный и смертельный удар. Вспомни золотые слова нашего старого легата: «Диверсанты — кость имперской армии, и пока жив хотя бы один из них — Империя будет стоять». Теперь ты — последний из «Летучих Мышей». Теперь только ты сможешь спасти Империю. А я ухожу, пришел конец старому служаке… Мои мальчики… Они стоят на восходе, в лучах алого солнца… Они простили меня, они протягивают мне руки… Они зовут меня… Прощай…

Прощай. Я закрыл навсегда остановившиеся глаза, машинально посмотрел на свои ободранные о каменную крошку руки, и внезапная мысль-догадка взрезала мой оцепеневший разум. Неразъемные Браслеты по-прежнему на моих руках. Мои друзья живы!

Пошатываясь, как тростинка на ветру, я побрел вниз по тропе. За вторым или третьим поворотом мне открылась панорама минувшего боя. Проход между двумя огромными валунами был завален трупами коней и людей, а по эту сторону камней лежали Таниус и Штырь, оба без видимых повреждений, забрызганные кровью с головы до пят и при этом мирно посапывали, словно были не на поле боя, а в какой-нибудь таверне. Ребята, видно, до того умаялись мечами махать, что заснули прямо в процессе сражения. Причем не они одни — из-за валуна доносился раскатистый храп.

«Команда, подъем!» — с этими словами я пнул капитана Фрая в бронированный бок, рискуя получить травму ноги. Хоть бы пошевелился, увалень. Ну уж этой-то малокалиберной сопелке я сейчас точно ребра пересчитаю!

Я примерился, отвел ногу и от души врезал ребром башмака туда, где, по моему предположению, у Штыря должен был быть бок. Однако моя нога не нашла намеченной цели, рванулась в небеса и предательски повалила меня на травку — маленький хитрец услышал, каким способом я пытался поднять Таниуса, и был готов к такой же «побудке». Поэтому в последний момент Штырь просто перевалился на другой бок, издевательски смотря на меня прищуренными сонными глазками.

«Пока вы тут дрыхли, Миррон погиб!» — хотел крикнуть я, но голос внезапно задрожал.

— Это все он! — прогудел из-под забрала проснувшийся Таниус, — В самый разгар боя нашему rope-алхимику вздумалось метнуть во врагов свою газовую гранату! Не спорю, вещь оказалась на редкость убойной — с той стороны камня всех как косой скосило. Но этот раздолбай-гранатометчик не сообразил, что ветер дует в нашу сторону, так что сонной дури и на нас хватило.

— Что было — то прошло, а что прошло — то забыто, — сделав умное лицо, заявил Штырь. — А сейчас надо повязать солдат, пока они еще спят, и с рассветом уходить от Кручи. Долго здесь задерживаться нельзя — хотя бы один боец должен был остаться сторожить коней когорты, и этот счастливчик теперь наверняка чешет без оглядки в сторону Травинка-лиса. Если он предупредит контрразведчиков, и Бледная Тень заявится сюда сейчас…

— Тень уже сдохла, но нам от этого стало не намного легче, — ответил я, поднимая слезящиеся от газовых испарений глаза в сторону вершины. — Чарнок будет землю носом рыть и камни грызть, но нас достанет, ведь он узнает, в какой стороне нас искать. Все дороги в Травинате перекрыты уже сейчас, а теперь, после смерти Миррона, скрыться в пригорных лесах мы уже не сможем: не пройдет и дня, как агенты Контрразведки возьмут наш след. Фактически нам остается только одно: уходить ущельем Стремглавы в горы и дальше — в пустыню Хиггии.

— Тебе виднее, — ответил Таниус, связывая очередного бесчувственного стражника. — Я в этих местах не был, Сток — тоже…

— И мне не довелось. Но во время войны диверсионный отряд, в котором служил Миррон, тогда еще рядовой солдат, сделал невозможное: пройдя через пустыню и горы, они вышли в глубокий тыл армии Коалиции, где навели такого шороху, что данийцы были вынуждены немедленно прекратить военные действия и заключить перемирие. Именно за этот поход Миррон был награжден высшей наградой Империи — Золотым Лотосом.

— Уж если они прошли этот путь на своих двоих, то верхом нам это большого труда не составит, — откликнулся Штырь, наскоро потрошивший карманы солдат. Конечно, кроме оторванных пуговиц и тряпиц для чистки сапог, он там ничего не нашел, но свое неуемное любопытство удовлетворил.

— Как знать… В горах нет надежнее фаценского барана, в пустыне — хиггийского верблюда, но никакой зверь не сравнится с человеком по части воли. А лошадь — существо избалованное, может ногу сломать, животом зачахнуть и вообще околеть без какой-либо ведомой причины.

Я не стал оглашать одну странную деталь знаменитого диверсионного рейда — никто из его участников не помнил совершенно ничего из происшедшего с ними. Миррон всячески избегал разговоров на эту тему и лишь однажды, во время разговора по душам, признался, что всех уцелевших «спасителей Империи» сразу же после вручения наград загнали в темный подвал близлежащей сельской церквушки. Там служители Храма посредством настойчивого убеждения начисто «промыли» рейдерские мозги, причем до такой степени, что некоторые воины потом не могли вспомнить даже своего имени.

Самого Миррона от помутнения рассудка спасло только то, что по возвращении он от переизбытка чувств опорожнил бутыль с перегоном, и в злополучный подвал его тащили на руках. Что там с ним сотворили, он не помнил, но все его воспоминания о минувшем рейде смешались и перепутались настолько, что любая попытка реконструировать происходившие события вызывала лишь головную боль. Осталось лишь чувство того, что имперские диверсанты нашли в пустыне что-то чрезвычайно необыкновенное и важное и это «что-то» способно было совершенно изменить мир. Но что именно это было, Миррон так и не вспомнил, хотя с той поры минуло четверть века. К тому же он совершенно позабыл путь своего отряда — в его памяти уцелели лишь обрывочные «мертвые» моменты.

Стало быть, дорогу нам придется искать самим — поутру; затемно же отправляться в путь по лесным тропам было опасно из-за большой вероятности заблудиться в незнакомых местах без проводника. А проводника у нас больше не было…

Миррон был похоронен на вершине Лысой Кручи, под насыпью, — всю ночь мы таскали камни на его могилу. Также мы хотели привлечь к этому делу и пленных, но снотворное зелье Штыря оказалось на редкость крепким — ни один солдат когорты не проснулся самостоятельно. Одного мы попытались растормошить для допроса, но он лишь тупо смотрел на нас и снова впадал в забытье.

Каждый раз, глядя на восход солнца, чувствуешь восторженность в душе. Где бы ты ни был, кем бы ты ни был, кем бы ты себя ни считал — солнце встает для всех людей на свете, но его сияние даровано лично тебе. Это — твое ощущение причастности к рождению нового дня. Этот прекрасный рассвет — для тебя, это розовое сияние — для тебя, этот рассекающий тьму сияющий поток направлен прямо в твое сердце.

Она, идущая по первому лучу Света… Ее ты узнаешь сразу, и тогда твоя жизнь изменится раз и навсегда. Не нужно храмовых зеркал, чтобы увидеть Ее. Построй Храм в своем сердце, открой в нем настежь все двери и окна, чтобы свет не встретил преград. И когда Она войдет в твою обитель, ты станешь самым счастливым человеком мира. Поймай этот луч в глаза — зеркало твоей души. Когда ты закроешь глаза, Ее образ останется. Запомни его и храни его в своей памяти. Это — твой маяк в жизни. Это — частичка Света, она навсегда останется с тобой.

С первым лучом солнца мы двинулись по едва заметным лесным тропам в сторону ущелья Стремглавы, не отходя далеко от речного русла. Эти дикие безлюдные места сохранили свою первозданную прелесть — каскады шумящих порогов, могучий сосновый лес, нетронутый рукой человека, многочисленные зверюшки, чьи любопытные глаза смотрели на нас из подлеска. Как хотелось задержаться здесь на денек, приобщиться к этой красоте, искупаться в кристально чистой ледяной воде, поваляться на пригревающем солнышке, выловить пару жирных форелей, гуляющих по дну…

Но нам было не до того — я нутром чуял погоню. Мы гнали лошадей весь день, практически не останавливаясь и лишь в короткие ночные часы давая отдых измученным животным. Мои опасения насчет лошадей подтвердились самым худшим образом: изнеженные данийские скакуны оказались непригодны для перехода по каменистым тропам ущелья — одна из лошадей ни— с того ни с сего пала в первый же день пути. После второго дня, когда ущелье резко пошло вверх, а тропа стала каменистой, захромали еще две, и их пришлось бросить.

А преследователи были все ближе — по вечерам на горизонте поднимались в небо дымные столбы их костров. Расстояние между нами сокращалось каждый день и теперь составляло полдня пути.

Но вот ущелье закончилось. Река с узким гремящим каньоном осталась позади, а перед нами открылось еще одно ущелье. Тысячу лет назад Стремглава была большой рекой и несла свои бурные воды с Хиггийского плато. Но после того как Хиггия превратилась в пустыню, Стремглава уменьшилась чуть ли не втрое, оставив в память о своем былом величии крутые обрывистые берега в своем нижнем течении и пересохшее русло в верховьях, заполненное песком.

Как раз оно и простиралось сейчас перед нами. В этой пустоши, защищенной горами от горячих пустынных ветров, ухитрялись произрастать какие-то чахлые деревца и жесткая бурая травка, которую даже кони отказывались есть. Но горячее дыхание знойной пустыни ощущалось уже и здесь.

Мы разбили лагерь между песчаными холмами, под большим скальным выступом, закрывавшим нас от постоянных порывов ветра со стороны пустыни. Таниус, раскопавший ямку для костра, присвистнул от удивления и позвал нас. Под слоем песка обнаружилось старое кострище, в котором, помимо головешек, отыскалась очень знакомая мне вещь — сломанный метательный кинжал со стилизованной летучей мышью на лезвии. Оказалось, мы остановились на ночевку точно в том месте, где много лет назад стояли лагерем имперские диверсанты. По крайней мере мы идем верной дорогой, хотя другой здесь, похоже, и вовсе нет.

— В этом ущелье был кто-то еще, — заявил Штырь, вернувшись после сбора дров. — Совсем свежие порубки, дня три или четыре назад.

— Может, кого-то из прорвавшихся фаценцев занесло в эту глушь? — предположил я, хотя подумал совсем о другом.

Ущелье могло быть под наблюдением агентов Контрразведки. Впереди, высоко над нами, чернели окна, прорубленные прямо в скале, — там были жилища древних людей и возможные наблюдательные пункты врага. По преданиям, в доисторические времена в скалах Хиггийских гор были вырублены целые города, а впоследствии через это ущелье проходил путь из Хиггии в Южные Земли. Даже теперь, спустя века, грубо обтесанные дорожные плиты кое-где проглядывают из-под песчаных холмов.

Но нас больше тревожил не какой-то неизвестный враг впереди, а тот, который шел вослед за нами. Завтра мы войдем в пустыню — только там было возможно сбить погоню со следа, хотя при этом мы сами рисковали потеряться в безбрежном песчаном океане.

Горная ночь наступила внезапно, словно небо задвинули черным занавесом. С наступлением темноты пустыня ожила: зашуршали жуки-навозники, затрещали кузнечики, забегали скорпионы и фаланги, какие-то упитанные зверьки, похожие на мышь и зайца одновременно. Проснулась и живность покрупнее: раскатисто ухнул пустынный сычик, вылетевший из своего скального гнезда поохотиться, вдалеке обиженно затявкал шакал. Под покровом ночи кто-то кого-то изловил и теперь поедал с утробным урчанием и рычанием.

Из крупных хищников в этих местах водились лишь осторожные пустынные рыси и барсы, но последние — высоко в горах. Гораздо больше стоило опасаться происков со стороны двуногих хищников, поэтому ночь мы распределили на три дежурные смены. Мне досталась последняя — «петушиная», но это было все же лучше, чем средняя — «собачья».

Сутки, проведенные в седле, давали о себе знать: та важная часть моего тела, которую весь день «массировало» жесткое армейское седло, онемела до состояния деревянной чурки, а ноги, искривившиеся колесом «под коня», просто отказывались меня держать. Ну что поделать — я все-таки городской житель, уважающий удобные стулья и мягкие подушки, и к тяготам и лишениям походной жизни я не привыкну еще долго, если такое вообще возможно. Наскоро похлебав горлодерный супчик «от Штыря», сваренный из филейных частей подстреленного им же варана, я отполз под тент и моментально отключился.

Сны редко посещают меня. Может быть, потому, что человек я достаточно прагматичный, а может быть, потому, что я не пытаюсь понять их скрытый смысл. Как правило, мои сны являются отражением уже произошедших событий. Вот и сейчас я обнаружил себя в компании Таниуса и Штыря блуждающим по коридорам замка Лусар. Я знаю, что ничего нужного для следствия здесь мы не найдем, но все же мы что-то упорно ищем. Вот и кафедральный чертог, только он почему-то очень большой, больше даже, чем зал Верховного Прихода.

Таниус и Штырь отстали, теперь я в одиночестве иду между рядами колонн к блестящему алтарю-«сундуку». Но одиночество мнимо. Я чувствую, вижу боковым зрением, что чуть позади меня по левой галерее шаг в шаг, нога в ногу, двигается человек в черном. Если это Игрок, то почему я его совсем не боюсь? По правую руку от меня, мелькая светлым пятном в полумраке колонн, идет некто в бело-серебристом развевающемся платье, явно женского пола. Может быть, это Лусани? Я не могу повернуть голову, чтобы рассмотреть их. Даже не так — я не могу отвести взгляд от алтаря, который с каждым моим шагом блистает все ярче, словно золото начинает светиться изнутри. Это разгорается пламя жизни, оно влечет меня, оно зовет меня. За высокими стрельчатыми окнами розовым заревом разгорается заря, стены храма мелко содрогаются. Сейчас свершится чудо, алтарь раскроется, словно огромная золотая ракушка, и в потоке ослепительного света миру явится Мессия. Я буду первым человеком, кого она увидит. Даже неловко как-то — посланницу Небес, воплощенную красоту и чистоту, встречает какой-то грязный оборванец в шутовских клетчатых штанах.

Солнце встает. Я спешу дойти до алтаря, но успеваю пройти лишь несколько шагов — слепящий луч ударил мне в глаза, я вновь увидел Ее. Она пришла ко мне, Она позвала меня по имени. Только не закрывать глаза — пусть они ослепнут, но я должен запомнить Ее образ!

— Валиен. Валиен, проснись.

— Таниус?.. Убери факел!

— Бедненький, как же ты вымотался, даже заснул с открытыми глазами. Я тебя будил минут пять.

— А зачем?

— Твоя очередь в ночных сторожах. Не забудь костер поддерживать, да и сам в полудреме в него не свались.

Таниус, как есть в доспехах, неуклюже заполз под тент, и уже вскоре оттуда раздавался богатырский храп, распугивавший мелких хищников, чьи глаза изредка поблескивали в темноте в отсвете костра. Да за кого меня тут держат — обращаются, как с дитем неразумным! Я, между прочим, ветеран войны, получивший ранение в бою. Более того, я не просто бывалый солдат, я — диверсант, ночной рейдер, черная летучая мышь. Сейчас вы все увидите, на что я способен…

Лагерь мы разбили наспех — единственным защитным средством была веревка, которой окольцевали палатки. Представим, что где-то рядом, под покровом тьмы таится враг. Он нас видит, мы его — нет. Как предупредить нападение?

Первым делом на наиболее вероятных путях подхода противника ставим сигнальные нити-растяжки, причем на таком расстоянии, чтобы их не было видно в свете костра, но при этом было понятно, в каком месте прозвучит сигнал тревоги. Впрочем, на растяжки я особо не надеялся — этот нехитрый прием эффективен только там, где есть тропы, а в этой пустоши их нет ни одной.

Итак, удачно миновав мою примитивную сигнализацию, вражеский лазутчик подходит к костру на расстояние броска метательного ножа. И кого он там видит? Конечно же, меня — нерадивого сторожа, беспечно прикорнувшего у огонька. В потемках метнуть нож в спящего охранника сподобится только новичок — слишком высока вероятность, что жертва будет всего лишь ранена и поднимет своим истошным воплем не только весь лагерь, но даже и птиц, спящих в гнездах на скалах. Нет, опытный рейдер бесшумно подкрадется сзади и даже не будет пачкать оружие кровью — просто и без затей свернет соне шею.

Но мы тоже не вчера родились, знаем все диверсионные хитрости и заморочки. Вместо меня у костра будет маячить… скажем, Таниусов рюкзак, увенчанный его же шлемом и накрытый плащом. А я набью карманы семечками, заползу на холмик, сольюсь с темнотой и буду наблюдать оттуда, держа под рукой пару арбалетов.

Откуда-то донесся приглушенный лошадиный топот, потом снова, но уже тише. Все-таки к нам пожаловали гости. Ну что ж, милости просим, господа лазутчики, — наши стрелы давно ждут вашей кровушки. Хотя подкованные кони на

камнях издают совсем другой звук, более резкий и звонкий Скорее всего это шакалы вспугнули спящих газелей. Наверное, я слишком накрутил себя. Но как говорит диверсантская поговорка: «Лучше перебдеть, чем недобдеть».

Время шло. Лежка под кустиком оказалась не очень удобной — мелкие камушки впивались в бок, а колючие побеги безымянного растения больно царапали лицо и руки. Костер догорал, небо на востоке начало синеть. Вот уже и семечки кончились… Никто к нам не придет, зря я бегал тут в потемках.

Кажется, я отключился на минутку, но проснулся от первого же шороха. Осторожно поднял голову и оторопел — прямо перед моим носом, на расстоянии вытянутой руки, сердито зашипела небольшая угольно-черная змея, свернувшаяся клубком между корнями. Если мне память не изменяет, это — пустынная гадюка. Ее укус смертелен даже для верблюда. Только этого мне не хватало.

И пока я так лежал, медленно покрываясь холодным потом, и думал, что же предпринять, сзади послышались крадущиеся шаги. Двое. Они прошли по гребню холма и едва не споткнулись об меня. Просто чудо, что задергавшаяся гадюка не вцепилась мне прямо в лицо, зато зашипела она так громко, что темные фигуры поспешно отскочили, при этом один из них наступил своим окованным сапожищем мне на ладонь, даже не заметив этого. Уй-й-й, больно-то как! Ну, сейчас ты заплатишь за эту дерзость…

А лазутчики действовали слаженно, умно и расчетливо — один из них бесшумно зарядил два маленьких самострела и встал на пригорке в пяти шагах ниже меня — с его позиции простреливалась вся ложбина. Другой, держа нож в зубах, начал спускаться вниз, к тлеющему костру.

Итак, господин диверсант, настала пора показать, чего же вы стоите на самом деле. Арбалеты я зарядить не успею, остаются нож и меч, причем и то, и другое необходимо применить «на расстоянии», чтобы ни один из врагов не успел обернуться. Метанию ножа в упор я более-менее обучен — одного из лазутчиков можно смело вычеркнуть из списка противников. А вот с метанием меча у меня большие проблемы. Не хотелось бы уповать на случай, но придется.

Я вытащил из сапога нож и зажал зубами, затем потихоньку начал вытягивать меч. Просчитывая ходы в предстоящей схватке, я совершенно забыл о гадюке, а она тут же напомнила о себе, когда мой клинок мелькнул перед ее подслеповатыми глазами. К этому времени было уже достаточно светло, чтобы я разглядел блеснувшие на лезвии капельки яда. Какая злобная тварь, даже сталь кусает. Тебя бы на этих лиходеев натравить, А что, попытаться стоит…

Я осторожно подцепил гадюку клинком и запустил ее в того лазутчика с самострелами, что стоял ближе ко мне. Змея, видимо, не ожидала от меня такой наглости, но уже в полете она развернулась, как упругая пружина, чей острый конец жалит насмерть.

Лазутчик слабо вскрикнул, выронил самострелы и сорвал смертоносную черную ленту со своей шеи, но было уже поздно — через несколько секунд он издал предсмертный хрип и осел, уткнувшись лицом в песок.

А я уже отводил руку с зажатым ножом. Второй убийца, которому оставалось дойти до костра лишь пару шагов, отреагировал молниеносно — один его кинжал полетел в меня, другой воткнулся в «спину» моей обманки. Он промахнулся, я попал ему прямо в грудь, но без видимых результатов — видимо, он имел кольчугу под одеждой. Мой охотничий нож упал рядом с костром, и враг рванулся к нему. Придется кидать меч, пока меня не прибили моим же собственным оружием.

Как я и опасался, меч полетел не острием вперед, а вращаясь, зато — точно в цель. Когда лазутчик распрямился Для броска, крутящийся меч ударил ему по голове, отчего враг свалился прямо в костер и полежал там некоторое время. Потом в ущелье раздался отчаянный вопль горящего заживо — объятая огнем фигура заметалась по песку, пытаясь сбить пламя.

Эти ужасные крики, наверное, распугали всю живность в окрестностях. Из одной палатки, уже с мечом наголо, вылетел Таниус, готовый рубить и колоть все, что подвернется под Руку. Из другой нехотя выполз, протирая заспанные глазки, Штырь.

— Этот неудачник все-таки заснул и свалился в костер! — воскликнул Таниус и бросился тушить «меня», объятого пламенем.

— Райен, спишь, что ли? — спросил Штырь, увидев «меня», сидящего у костра. — О горе нам, нашему сыскарю кто-то нож в спину воткнул! Райен, ты жив? Ой, у него голова отвалилась, как же он без головы-то…

— У меня запасная есть, — мрачно пошутил я, волоча жертву змеиного укуса к костру для опознания. — Пока вы тут дрыхли, я в одиночку отражал нападение превосходящих сил врага.

— Да ты у нас настоящий герой, — усмехнулся Таниус, прекративший тушить уже бездыханного «обгорельца». — Этого душегуба ты заживо поджарил.

— Да-а, воистину герой, цельный отряд практически голыми руками завалил! — съёрничал Штырь, осматривая труп второго лазутчика. — А этот аж посинел, пена у рта, глаза навыкате — налицо все признаки отравления. Случаем, не ты его укусил?

— Все может быть… — уклончиво ответил я, внимательно осматривая труп.

Эти парни были агентами Контрразведки — на рукаве у одного тускло поблескивала эмблема зловещей организации — две сплетенные руны «К», изображавшие паука на паутине, точно такой же знак был вытатуирован на запястье второго. Но не это взволновало меня. Одежда убитых была запылена и местами заляпана грязью. В пустыне грязи нет, но ее достаточно в ущелье…

— Быстро сворачиваемся! — крикнул я. — Штырь, слазай на скалу.

Малек побежал к ближайшему скальному выступу, с которого просматривалось нижнее ущелье, второпях запнулся, покатился кубарем и возмущенно заорал:

— Какой криворукий урод растянул здесь веревку? И это называется сигнальной нитью?! Да я чуть шею себе не сломал!

Я скромно промолчал — ну не было у меня под рукой ничего, кроме веревки. А Штырь проворно, словно обезьянка на пальму, вскарабкался на останец, сразу же спрыгнул вниз Я стрелой рванулся в нашу сторону.

— Они входят на перевал! — крикнул он, взлетая на Белоснежку.

Враг продвигался всю ночь и сократил расстояние между нами от полудня до получаса, а то и меньше. Побросав все, что не успели свернуть, мы погнали коней в сторону пустыни. Мой резвый данийсккй жеребец сразу вырвался вперед, свернул в ложбину между песчаными холмами и споткнулся о мою же веревочную растяжку, выдернув ее вместе с опорами. Хорошо, что я ночью поторопился, колья неглубоко вбил, а то бы мы оба тут и завершили свое путешествие.

От перевала донеслись крики и визг — нас заметили. Теперь начинается гонка на выживание. У нас свежие лошади, но у противника наверняка есть конная смена.

Пустыня приближалась — теплый сухой ветер овевал лицо и свистел в ушах. Но враг не отставал — пять или шесть самых умелых всадников вырвались вперед и держались за нами. Мой конь, похоже, все-таки повредил ногу о веревку, поскольку он начал прихрамывать с каждой минутой все сильнее и сильнее. Теперь он уже не успевал за Вороным и Белоснежкой, Таниус и Штырь были вынуждены придерживать коней, и потому расстояние между нами и преследователями начало сокращаться. Все-таки сражения не избежать…

Там, где кончалось ущелье и начинались песчаные барханы, из песка торчали руины какой-то древней крепости. Если уж и придется принимать неравный бой, то только в ее стенах.

Давай, коняга, жми из последних сил! Я слегка кольнул конский круп кинжалом, отчего несчастное, замученное животное отчаянно заржало и резко рванулось вперед. До арки крепостных ворот было уже подать рукой, но в этот момент конь споткнулся, жалобно заржал и грузно завалился на бок, придавив меня.

Конь не подавал признаков жизни, нога застряла намертво, а враги были уже рядом — настолько близко, что я мог Разглядеть их красноносые бородатые лица под рогатыми касками. Двое лесняков раскручивали франциски, двое — держали на изготовку топоры. Последний, самый крупный и злобный, по всей видимости, их командир, чей шлем был украшен таким количеством рогов, что смахивал на корону, тянул из-за спины двуручную секиру.

Конечно, Таниус и Штырь не бросили меня. В унисон ударили арбалеты, и оба топорометателя вылетели из седел, Но лесные наемники оказались храбрыми бойцами — они, прикрываясь щитами, поскакали прямо на моих хранителей и сшиблись с ними с лязгом и треском. Удар, сталь звенит о сталь, и на песке остаются лежать окровавленные рыжебородые трупы. Двое. Третий, «лесной король», до того державшийся позади, обогнул стычку сбоку и теперь во весь опор несся прямо на меня.

Положение у меня было совершенно безнадежное — Таниус и Штырь еще только разворачивали своих коней и явно не успевали мне на помощь. Мой метательный нож остался в голенище башмака придавленной ноги, а моим коротким строевым мечом секиру не отбить. Вот и закончились твои странствия, горе-расследователь Райен.

Очевидно, лесняк не умел бить на скаку — за пару шагов до меня он соскочил на землю, криво усмехнулся, крякнул и взметнул свое сокрушительное оружие над головой.

Время замерло. Я явственно почувствовал Грань — незримую черту между жизнью и смертью. Сейчас она пролегала по острому лезвию секиры, на расстоянии трех локтей от моей души, и звенела тонко, почти неслышимо, словно перетянутая стальная струна, готовая порваться в любой момент. Почему он медлит, почему не бьется мое сердце? Может быть, я уже умер?

Откуда-то доносится легкий свист. Медленно-медленно, как во сне, в грудь лесняка, пробивая кольчугу двойного плетения, впивается стрела с белым опереньем. Я смотрю в его изумленные глаза и чувствую, что ощущает человек, перешедший Грань. Незримая струна, связывающая тело и душу, оборвалась… навсегда.

Значит, мое время еще не пришло. Позади меня, в полуразрушенной арке, стояли, купаясь в лучах восходящего солнца и сверкая зеркальными доспехами, девять всадников в белых плащах и на белоснежных конях, точных копиях Белоснежки Штыря.

Рыцари Единого Храма. Хранители веры. Борцы за справедливость. Охотники за моей головой.

Пока Таниус и Штырь вытаскивали меня из-под павшей лошади, белые плащи совещались, кивая на строй наемников, разворачивавшийся на ходу в боевой порядок. К нам подъехал один из храмовников, с белым командирским султаном на шлеме, точная копия которого венчала голову его коня. По длинному, развевающемуся пучку волос на затылке было понятно, что это женщина — видимо, та самая особа, что своей уязвленной гордостью спровоцировала битву под Травинкалисом. В результате от ее армии осталась лишь горстка людей, но этой гордячке все неймется — она снова рвется в бой, а белый конь под ней так и приплясывает.

— Вас преследуют слуги Тьмы, — произнесла всадница низким, но редкостно глубоким и звонким голосом, откидывая забрало. — Я, Региста Каштановая Прядь, командор ордена Храма, предлагаю вам защиту и покровительство.

Какая встреча! А я ведь тебя узнал — та самая загадочная особа из приемной короля Владимекса. Тот же рост, тот же хвост… Интересно, что ты там делала? Однако командор Храма — женщина?! И это при том, что в свои ряды Храм принимает только мужчин! Видать, точно конец света на носу. Ну да ладно, хочешь сражаться на нашей стороне — милости просим. А если вы из этой схватки живыми не выйдете — всё мне меньше проблем…

— Мы рады принять вашу помощь! — льстиво ответил я и подобострастно поклонился.

Когда я поднял голову, командорши уже и след простыл, лишь длинный, развевающийся по ветру хвост волос выделял ее среди остальных храмовников, — белая девятка, подняв длинные, сверкающие на солнце клинки, мчалась навстречу стремительно приближавшейся черной вражеской лаве.

Девять против двух сотен. Фанатики-самоубийцы, что тут еще скажешь. А мы засядем в крепости — там хоть немного продержимся.

Взобравшись на стену, я стал наблюдать за ходом сражения. А проходило оно очень странно и интересно — пока мы лезли на стену, храмовники прорвали строй противника точно посередине, потерь не понесли, зато наемники потеряли человек двадцать. Крылья лавы сомкнулись, разворачивая строй в обратную сторону. На этот раз вражеский эскадрон даже не успел набрать ход — маленький белый отряд вновь атаковал его по центру.

Но как они сражались! За движением их мечей совершенно невозможно было уследить — это был просто какой-то стальной вихрь, косящий врагов направо и налево, вдоль и поперек. Пройдя сквозь вражеский строй, как раскаленный нож сквозь масло, они развернулись и вновь проделали тот же самый смертоносный маневр, после чего численность вражеского отряда сократилась наполовину.

Армия противника оказалась разбитой на два отряда и сменила тактику — при следующей атаке рыцарей Храма основные силы расступились перед ними, а небольшая группа, человек пятнадцать — двадцать, начала заходить в тыл воинам Света. Но отступавшие оказались спиной к храмовникам, чем те не замедлили воспользоваться, обстреляв врага из луков на полном скаку и нанеся ему этим большой урон.

Битва в пустыне стихала — около полусотни уцелевших наемников, ожесточенно пришпоривая коней, спасались бегством вниз по ущелью, а храмовники, окончательно раздробив силы врага, отстреливали их одного за другим. Тем временем «обходной» отряд, завершая свой маневр, вышел к руинам. Сообразив, что битва проиграна, а путь к отступлению отрезан, наемники пришли к той же идее, что и мы часом раньше, — занять оборону в крепостных стенах.

Полтора десятка всадников устремились к воротам, защитить которые мы были не в состоянии. Одного подстрелил Штырь, еще одного сшиб камнем Таниус, но остальные ворвались во двор и сразу же полезли на стены. Я, не раздумывая, разрядил свой арбалет в озверевшего коренастого бородача, ошибочно посчитавшего, что он тут всех голыми руками порвет. Времени на перезарядку не было — на меня навалились сразу двое солдат из данийской конницы и оттеснили в полуразрушенную башню.

В тесноте стен короткий клинок имеет преимущество перед кавалерийскими палашами, да и вообще всадники плохо сражаются в пешем порядке. Одного я ранил в руку, другому заехал эфесом в ухо, но продолжал отступать и оказался на самом краю.

Тут обнаружилось, что растрескавшиеся и выветрившиеся крепостные стены держались, что называется, «на соплях» и начали разваливаться прямо у нас под ногами. Огромный кусок кладки, не выдержав моего веса, качнулся и оторвался от стены, сползая по контрфорсу. Лишившееся опоры перекрытие обвалилось в колодец башни, увлекая за собой орущих солдат врага. Впрочем, орали они недолго.

Я же, совершенно не желая разделить их участь, спрыгнул вниз с высоты в пять моих ростов, рискуя сломать ноги. И я бы их сломал, если бы внизу оказался хотя бы один камень и если бы я не применил приземление с перекатом — единственно верный способ убрать нагрузку с костей ног при падении с высоты.

Со стен доносились частые удары мечей и обрывистые выкрики боя — мои хранители еще продолжали сражаться. Сейчас я вернусь в крепость через арку и нападу на врага сзади. И это принесет нам успех, потому что внезапный удар в тыл — самый эффективный военный маневр всех времен и народов. По крайней мере так нас учили.

Правда, на моем пути возникло препятствие — из арки выехал одинокий всадник, невзирая на жару и зной, закутанный в черный плащ, и неспешно направился в мою сторону. Против таких самоуверенных героев у диверсанта всегда нож под рукой, а в случае, если супостат закован в панцирь, аки броненосец, и поразить его некуда, кроме как в узкую щель забрала, то можно сблизиться и, увернувшись от вражеского меча, бросить коню песком в глаза. Жестоко, конечно, но уж тогда наезднику будет не до меня — только бы в седле удержаться.

Так, сжимая нож в одной руке и горсть песка — в другой, я вышел навстречу врагу, насвистывая веселый мотивчик.

Когда между нами оставалось два десятка шагов, он резко сорвал капюшон с головы и проскрипел:

— Ты с-сам приш-шел нафс-стретш-шу сф-фоей с-судь-бе. Тф-фой путь с-саконтш-шен!

Вы уже поняли, кто это был. И я понял. На меня пялилась до боли знакомая унылая серая физиономия с тусклыми водянистыми глазками, впалыми щеками и тонкими бескровными губами. Но леденящего поветрия, так свойственного Игроку, сейчас не чувствовалось — искуситель душ все-таки покинул эту искалеченную оболочку, оставив ей напоследок задание добраться до меня.

Своим теперешним видом Бледная Тень смахивала на искрученный жарой и ветрами пустынный саксаул — судя по тому, как криво она держалась в седле, у твари был поврежден позвоночник. Из правой глазницы до сих пор торчало навершие турьего рога, придававшее ей схожесть со сказочным зверем однорогом. Видимо, «огненная вода» нанесла серьезный удар по координации Тени — издалека было заметно, как тряслась ее рука, не способная теперь к точному броску кинжала, но все еще крепко сжимавшая длинную кавалерийскую саблю.

Даже в таком разбитом состоянии Тень оставалась смертельно опасным врагом, от которого так просто не сбежать. Тут я вдруг понял, что бежать-то некуда: позади меня до горизонта расстилались пески, а арка крепостных ворот, бывшая единственным путем к спасению, находилась за спиной у неотвратимого убийцы.

Тем временем Тень пустила в галоп нервничающего и фыркающего коня, видимо, так и не привыкшего к такому страшному наезднику. Ближе, еще ближе… Бросок-нырок! Сабля Тени достала меня у самой земли, вспоров рукав куртки и слегка зацепив правое предплечье. Ни в чем не повинный конь получил песком в глаза, дико заржал и взлягнул, сбросив своего ненавистного седока, после чего поспешил поскорее удрать, пока снова не оседлали.

Я, придерживая раненую руку, побежал в ворота. Тень заковыляла следом, не отставая. Я уже был в арке, когда мощный удар в спину сбил меня с ног — проклятое создание метнуло свою саблю и с нескольких шагов не промахнулось. Кольчуга-плетенка выдержала удар, но правое плечо сразу онемело, словно по нему приложили кузнечным молотом, а в рукаве уже расползалась липкая влажность.

Дело приобретало скверный оборот. Конечно, уроки диверсионной школы не забыты, и я умею драться обеими руками, но все же одной левой мне не отбиться. Поднявшись и выплюнув песок, я выхватил свой меч, решив уйти в глухую защиту и продержаться как можно дольше.

Какое там! Первым же ударом Тень вышибла клинок из руки, едва не вывихнув мне кисть. Я бросился поднимать его, но судорожно отшатнулся, когда перед носом с протяжным свистом рассекла воздух сталь.

Крик о помощи потерялся в пересохшем горле. Все происходило так стремительно, что я даже и не думал о страхе, едва успевая увертываться от мелькающего клинка. Несколькими расчетливыми взмахами Тень оттеснила меня в угол, где я замер, затаив дыхание, отчетливо осознавая свое беспомощное положение. Неужели конец? Я даже помолиться перед смертью не успею. Впрочем, я сейчас ни единой молитвы не вспомню…

Почему-то тварь медлила — Бледная Тень держала оружие наготове и медленно крутила головой, словно внезапно ослепла. Получается, что, глядя на меня в упор, она меня не видит? А почему?

И в этот пронзительный момент за спиной Тени словно из ниоткуда возникла блистательно-белая фигура, дугой взметнулся длинный каштановый хвост, и в воздухе мелькнула серебряная молния. В крошку разлетелся подвернувшийся под удар камень, жалобно звякнула разрубленная сабля, голова с рогом вместо глаза скатилась на песок, рядом осело обезглавленное тело. Историческое событие произошло на моих глазах — впервые была убита Бледная Тень.

— Презренное бездушное создание, оно получило то, чего заслуживало, — тяжело дыша, сказала Региста, сняв шлем. — Но в нем была одна странность — на сознании Тени сохранился четкий черный отпечаток, словно в нее некогда поспешно вселилась какая-то могущественная сущность из Тьмы.

А потом столь же поспешно выселилась. Хотелось бы мне знать, зачем ты понадобился этому человечку…

Затихавшая схватка на стене завершилась предсмертным хрипом и глухим звуком упавшего на песок тела. Откуда-то сверху донесся ликующий голос Штыря:

— Райен, мы их всех перебили!

— Значит, Райен — это ты? — с нехорошим прищуром карих глаз уставилась на меня Региста.

— Нет, что вы! Это какая-то ошибка… — попытался оправдаться я, но получилось вяло и неубедительно.

— Райен, поднимайся наверх, здесь имеется кое-что по твоей части! — продолжал «закладывать» меня неугомонный Штырь.

А я не мог не то что подняться на стену, но даже пошевелиться — в мое горло уперлось острие длинного изогнутого клинка Регисты. Командорша даже не пыталась скрыть свою злобу, шипя, как разъяренная кошка:

— Райен. Мельвалиен Райен! Ты постоянно ускользал от нас, но сколь веревочке ни виться — все равно придет конец. Сейчас ты почувствуешь ненависть Серебристой Луны! Теперь я поняла, чей черный отпечаток остался на сознании Бледной Тени! Твой! Ты — апостол Тьмы!

— Я — кто? Леди, сдается мне, вы нынче перегрелись на солнышке, а ваши мозги и вовсе сварились в этой жестяной кастрюле! Да кто вы вообще такая, чтобы бросаться такими тяжкими обвинениями?

— Я — Региста Гористок, и я говорю от имени Света!

— Неправда ваша! Я всех Гористоков знаю в лицо, а вот вашу симпатичную мордашку что-то не припоминаю…

— Она действительно из Гористоков, младшая сестра Альдана, — донесся из-за моей спины голос Таниуса. — Региста, сейчас ты можешь совершить самую главную ошибку в своей жизни. Отпусти его. Я тебя прошу, в первый раз между нами. Отпусти.

— Спрячь ножичек, дура хвостатая, с пяти шагов я не промахнусь, прямо промеж гляделок болт засажу, — четко проговаривая, точно штампуя слова, произнес Штырь, взводя арбалет.

— Умолкни, конокрад презренный! К моему огромному сожалению, я предложила этому ничтожеству свою защиту — только это удерживает меня от того, чтобы не прикончить его прямо сейчас. Но теперь, будьте уверены, я и другие воины Света не отойдем от него ни на шаг. И если я удостоверюсь в том, что Райен несет в себе Тьму, то, не колеблясь, преступлю через свою честь.

С явной неохотой Региста вернула меч в ножны, презрительно фыркнула, взмахнула своим длиннющим хвостом и гордо удалилась, покачивая крутыми бедрами, которые даже в латах выглядели ну очень соблазнительно.

— Бой-баба, не приведи судьба такую в жены! — проворчал Штырь, перевязывая мою руку. — Мастер Фрай, а вы-то с ней каким местом столкнулись? Передним, что ли?

— Прикуси язычок, охальник. Не твоего ума дело.

— Молодец, капитан, добрую кобылку объездил: ядреная, в самом соку! На мой взгляд, она несколько крупновата, но я б, конечно, тоже не… — Пошлые разглагольствования Штыря прервал звучный подзатыльник.

— Так что вы там нашли наверху, зачем меня звали? — поспешил прервать я зарождающуюся склоку.

— Какой-то знак с летучей мышью. Вот мы и решили, что тебе как бывалому вояке такие вещи знакомы.

Внутри крепости, прямо напротив арки ворот, высился огромный, зияющий множеством бойниц и пробоин бастион, чьей задачей было держать ворота под обстрелом. Его внутренние лестницы давно обвалились, но на верхнюю площадку можно было попасть по разрушенным галереям на стенах, рискуя свалиться во двор с высоты нескольких этажей. Этой возможностью не преминули воспользоваться несколько наемников, чьи тела теперь распростерлись на камнях внизу. Как Штырь проскочил по разваливающемуся карнизу, по ходу Дела отбиваясь от наседавших лесняков, того он и сам не понял, но назад тем же путем малек пройти не решился, поэтому спускался сверху уже по веревке.

Из-за раненой руки сам я на бастион залезть не мог, поэтому Штырь и Таниус соорудили нечто вроде блока, чем и Подняли меня наверх. Вид отсюда был достоин кисти живописца. Крепость стояла на границе пустыни — здесь горы расступались, открывая бескрайнее песчаное море, похожее на гигантскую стиральную доску, — золотистые, изборожденные ветрами барханы тысячами извилистых гребней уходили вдаль, стремясь к горизонту. Пески резко контрастировали с ярко-голубым небом, в котором не было ни единого облачка и ослепительно полыхало палящее солнце. Огненное Око приблизилось к солнечному диску уже очень близко и устроилось под боком своего пламенеющего соседа, скрываясь под его роскошной короной.

В центре башни лежал плоский камень, покрытый многочисленными трещинами, возникшими от влияния дневной жары и ночного холода. На щербатой плите было начерчено весьма отдаленное подобие летучей мыши, заключенной в круг и держащей в лапках стрелу. Это была метка диверсанта — тайный символ, предназначавшийся другому диверсанту. Скорее всего знак оставили разведчики, и предназначался он для указания направления основному отряду. Но самого направления не было — стрела показывала куда-то в скалы.

Тут не все так просто. Этот знак не должен понять никто, кроме диверсанта. Как же жарит солнце — чувствуешь себя пирогом в раскаленной печке. Похоже, придется лезть вниз ни с чем. Но… стоп. Конечно, круг, солнце, восход — на имперском языке эти понятия обозначаются одним словом. Но горы отклоняются к юго-востоку, а на востоке — пустыня, которой не видно конца. Кстати, вполне возможно, что это — кратчайший путь, поскольку на картах ущелье Стремглавы постепенно изгибалось к северу, и ближайшие обитаемые земли теперь находились к востоку от нас. Значит, нам нужно идти туда.

Интересно, что Миррон имел в виду под «мертвым городом», — может быть, это такая же разрушенная крепость, что и та, в которой мы сейчас стоим? А если это как раз и есть тот самый город, принимая во внимание дома, вырубленные в скалах? Но тогда где же мертвая голова и мертвые врата? Загадки, кругом одни загадки. Но ведь я-то как раз единственный специалист по разгадкам, так что спрашивать больше и не с кого.

Передвижение в пустыне возможно лишь ночью, а также в предрассветные и предзакатные часы. Днем невозможно идти из-за удушающей жары — в это время пески превращаются в раскаленную сковородку. А пока мы отсиживались в тени под крепостной стеной, ожидая захода солнца, неутомимые храмовники изловили одного из уцелевших противников и на аркане приволокли его в крепость для допроса. Странно, что они его сразу не прибили, с них станется без суда и следствия…

С первого взгляда стало ясно, что пленный отнюдь не боец: холеные руки с короткими пальцами-сосисками, усаженными дорогими перстнями, объемистое брюшко под расписным шелковым камзолом и брыластая расплывшаяся морда с маленькими щурящимися глазками характеризовали его как представителя правящего сословия.

Подождав, пока сановник очухается после катания по пескам, я приступил к дознанию:

— Кто ж ты такой будешь, мордастик?

— Я — Хуба Фуфырь, голова Эштры и хозяин всея Зеленодолья! Я настаиваю…

Ой какие мы настоятельные. Придется тебя «ломать».

— Здесь ты не хозяин. Штырь, сделай одолжение, отрежь этому жирному борову ухо.

— Вы не можете! — возмущенно и испуганно взвыл толстяк. — Я — наперсник герцога Сторса!

— Опять не то. Таниус, а отруби-ка голове голову — может, он хоть тогда осознает всю неустойчивость своего положения,

— Сей момент, — откликнулся капитан Фрай, с лязгом вытаскивая свое могучее оружие. — Как рубить — наотмашь или с оттяжкой?

— Не-е-ет! Пощадите, милостивый господарь! — завизжал Фуфырь, словно резаный поросенок. Тут же он распростерся ниц и принялся старательно слизывать пыль с моих башмаков. — Виноватый, каюсь, не замайте! Не по своей воле, а по принуждению бесовского отродья…

— Слушай меня внимательно, жирдяй. Из-за твоего подлого предательства Эштра умылась кровью. И сейчас ты мне расскажешь все, что знаешь о заговоре и планах Контрразведки. Если почую хотя бы тень подвоха и лжи — лично забью тебе вот этот меч в глотку по самый эфес. Понял?!

— Д-д-да… — только и смог выдавить трясущийся Фуфырь. Кажется, я «пережал» его.

Знал эштринский мэр немногое. За день до бандитского нападения к нему в ратушу заявились агенты Контрразведки, бухнули на стол мешок с золотом и велели убираться из города вместе с наемниками из городской стражи. Что Фуфырь и сделал немедленно, совершенно обоснованно опасаясь за свою драгоценную шкурку, но не опустил руки, а отправился жаловаться по высшим инстанциям — сначала в Травинкалис, к генерал-губернатору Травинаты, а затем и в Сторс, к своему патрону герцогу Сторса. И там, и там властители, едва услыхав роковое слово «Контрразведка», лишь разводили руки, сочувственно похлопывали по плечу и предлагали какую-нибудь скромненькую чиновничью должность вроде первого заместителя последнего руководителя.

Тогда расстроенный Фуфырь решился на отчаянный шаг — отправиться искать правду прямиком в Паучью Цитадель, расположенную где-то в Чессинии. Это было единственное известное ему место, где Контрразведка действовала открыто: судя по достоверным слухам, там вербовались и проходили обучение сотни будущих агентов.

Но на тракте в Южной Травинате отряд Фуфыря был остановлен двумя мрачными и злыми агентами, предъявившими приказ о всеобщей мобилизации на битву с армией Света. С той поры эта парочка постоянно держалась вблизи бывшего головы, держа быстрые руки на кинжалах и прозрачно намекая, кто тут правит бал. Конечно, ни сам Фуфырь, ни его таежные наемники не горели желанием полечь животом во славу Данидана. Поэтому к Травинкалису они возвращались короткой дорогой через леса и болота, где успешно заплутали и вышли на поле боя как раз вовремя, спустя полчаса после окончания сражения, когда победители уже гонялись за прорвавшимися легионерами, а трофейные команды еще только собирались заняться своим презренным ремеслом. Тут-то лесные воины и выказали свою необычайную доблесть, подобрав все мало-мальски ценное, а на возроптавших было инвалидов-трофейщиков рявкнули так, что те сразу поняли, кто есть кто.

Дочиста обобрав всех мертвых и даже некоторых живых, таежная дружина расползлась по кабакам Травинкалиса, усердно пропивая добычу и устраивая потасовки с солдатами когорты. А самого Фуфыря контрразведчики волоком притащили пред несветлые очи судьи Чарнока, но Игрок, уставший после вынесения нескольких десятков приговоров, приказал гнать в шею трясущегося толстяка.

Только на следующий день, сменив тело, разбившись на камнях под Лысой Кручей и оставшись практически без войска, Игрок вспомнил про бывшего зеленодольского наместника, ввалился к нему ночью в спальню, напугал своим жутким искалеченным видом до полусмерти и приказал срочно собрать отряд. Струхнувший Фуфырь уже готов был бросить все и сбежать куда глаза глядят, но во время гонки преследования контрразведчики не отходили от него ни на шаг, вплоть до нынешнего утра. Перед боем в пустыне Фуфырь все же сумел улизнуть. Но, заблудившись в горных отрогах, он был вынужден вернуться в ущелье, наткнулся на рыцаря Храма и продолжил свой путь по пескам юзом на брюхе.

История фуфырянских приключений была интересной и поучительной, но практически бесполезной для нашего следствия. Кроме одного факта — про Паучью Цитадель и массовую вербовку агентов я слышал впервые. Даже во время войны такого не случалось, потому как и смысла в этом не было — от наспех обученного агента пользы немного, если только…

Если только Контрразведка не формирует собственную армию. А если ей это позволено, значит, власть в Данидане и Коалиции полностью перешла в ее руки. Теперь становится понятным, почему судье Чарноку как главе Контрразведки Юга, по его собственным словам, подчинялись и полководцы Коалиции, и правители Травинаты.

Но насильственный захват власти Контрразведкой исключался, слишком уж скромными были ее возможности на фоне многочисленного и сплоченного данийского дворянства. Следовательно, Регулаторий Данидана добровольно отдал бразды правления страной и армией в руки шпионской организации Либо то же самое произошло в принудительном порядке под давлением той скрытой силы, что желает изменить наш мир, Все чаще и чаще в своих размышлениях я прихожу к выводу: вся Южная Земля напоминает мне огромный театр кукол, и люди на этой сцене являются марионетками, которых дергают те, кто стоит над ними. Те, кто выше, считают себя настоящими управителями, но их самих дергают ниточки, исходящие с более высокого уровня, а тех — с еще более вышестоящего. И так далее. Чем выше уровень, тем меньше остается возможности выбора.

Но где-то там, во мраке кулис, скрываются истинные кукловоды, и свобода их действий не ограничена ничем, кроме задуманного ими же сценария. Но в этом сложном и запутанном проекте по переустройству мира нашелся маленький неучтенный элемент. Это — я. Я никем не управляюсь, я действую по собственному разумению, и поэтому я рано или поздно доберусь до таинственных небожителей — ведь нити, ведущие во тьму, обязательно где-то заканчиваются.

Однако это — планы на перспективу, а пока что мы будем разбираться с врагами явными, а именно — с Контрразведкой Коалиции. Спору нет, паучья организация хорошо прячется, как заяц под елочкой, — ни видно, ни слышно. Но хоть зайчик и серенький, а хвостик-то беленький — издалека видать. Вот за тот хвостик мы и дернем контрразведчиков. Итак, у нас появилась еще одна цель — Паучья Цитадель. Правда, до того мне надо пройти через пустыню и при этом избежать необоснованного убиения защитниками светлых идеалов — все это тоже потребует изрядных усилий.

Храмовники отловили несколько десятков лошадей погибшего отряда. Конечно, тащить такую свору с собой не было смысла, но на каждом из трофейных коней был приторочен бурдюк с водой, без чего в иссушенные пески соваться не стоит. Каждый взял себе по запасной лошади, задача которой была лишь в том, чтобы нести водный запас.

А вот с продовольствием у нас было совсем плохо — во время гонки по ущелью мы съели почти все, что взяли из Травинкалиса. В наших мешках остались только сухари да набившие оскомину пережаренные тыквенные семечки. У храмовников вообще ничего не было — они уже четвертый день питались тем, что Небеса пошлют.

И лишь в седельных сумках погибших наемников обнаружился кое-какой провиант. Фуфырь сдуру ляпнул — дескать, это он настоял запастись продовольствием. После чего ему пришлось долго оправдываться, что, мол, темно было, торопились очень и вообще взяли что дали — позеленевший от времени и основательно подпорченный грызунами военный походный паек, на котором до сих пор держался сладковато-затхлый запах армейских складов.

Как только солнечная пара стала клониться к горизонту, мы двинулись в путь. Тропу прокладывали храмовники, в арьергарде отряда шли мы, а замыкал шествие безутешный зеленодолец, которого отдали нам «на поруки» и предупредили, что первая же его глупость будет и последней. Так что Фуфырь вел себя тише мыши, стараясь держаться подальше от «белых злыдней».

Уже на первом бархане я понял, что переход затянется: лошади вязли в рыхлом сыпучем песке и с большим трудом карабкались вверх по дюнам. В конце концов нам пришлось вести их в поводу, но к закату на горизонте все еще чернели крепостные руины — далеко уйти не удалось.

Ночью в пустыне всегда чистое небо цвета черного бархата, а звезды сияют здесь так ярко, как нигде более. Звезды совершают свой вековечный круговорот, они бесстрастны, холодны и непостоянны. Но не все — черный небосклон опоясывает цепь из девяти крупных огоньков, и эта цепь, называемая Звездным Путем, всегда указывает на север. С ним связаны взоры тех, кто покидает теплый свет родного очага и, бросая вызов ночи, уходит в темноту.

А где-то там, за горизонтом, на оси мира, последней вехой

В а Звездном Пути сияет самая яркая звезда неба, имя ей — надежда. Никто из обитателей Южной Земли не видел ее, но все знают, что она есть. Доверься свету звезд, стремись к своей надежде, и ты пройдешь сквозь мрак, не сбившись с верного пути.

Ближе к полуночи на небосвод выползает луна, и ее свет дрожащей, ускользающей дорожкой бежит по гребням барханов, словно бы указывая нам дорогу. Луна, ночное солнце Лусани. Голубоглазая девчушка с косами цвета льна — куда ты идешь, что за странные ножницы в твоих худеньких детских руках? Сначала они — ржавые, но уже пробивающие дубовые доски, потом — стальные, сокрушающие камень, и наконец — золотые, сияющие солнечным светом, разрушающие все и вся. И всякий раз льется кровь, и с каждым разом ее проливается больше и больше. Что же будет дальше? Кто ты, девочка, — колдунья или святая?

Может быть, спросить об этом храмовников? А заодно и выяснить, зачем Гористоки бросили на данийские клинки целый легион. Региста вряд ли выложит мне свои секреты по собственной воле, но я все равно их выведаю, не спрашивая напрямую.

Утром, когда над пустыней распустился розовый бутон зари, отряд разбил лагерь в ложбине промеж дюн. Храмовники развернули белоснежные шатры, куда, после недолгого колебания, впустили и нас, оставшихся без палаток ввиду недавних событий.

Для командорши раскинули отдельный тент с пологом. Региста скрылась внутри и добрый час снимала латы, переодевалась и совершала прочие действия, которые кажутся незначительными для мужчин, но которые так важны для женщин. Вышла она, когда завтрак уже был готов. Без прикрытия брони, одетая во все белое, Региста имела еще более сногсшибательный вид, а об ее воинственной сути напоминала лишь Серебристая Луна, пристегнутая к поясу и волочащаяся сзади по песку.

— Вот это но-ожки… — грустно выдохнул Штырь, когда длиннющие, стройные, обтянутые лосинами ноги прошествовали мимо него. — Вот это за… — подняв глаза еще выше, прицокнул малек, но при этом его взгляд столкнулся с нахмурившимся взором Таниуса.

— Я хотел сказать, это замечательно. — поправился Штырь. — В том смысле, что замечается, то есть в глаза бросается. Все-все, молчу…

Храмовники ели молча. Уже потом я понял, что среди них представители разных народов. Не то чтобы они вообще не общались словами, но предпочитали изъясняться понятными лишь друг другу жестами — видимо, внутренним языком ордена. От нас они держались поодаль и на любые вопросы отвечали молчанием.

Иное дело — их предводительница. Поначалу я ожидал, что она будет резка и подозрительна. Но странное дело — вместе с доспехами Региста словно бы сняла и жесткость, и высокомерие, на какое-то время став обычной женщиной. Хотя и чересчур самоуверенной — может быть, благодаря мечу на поясе.

Самое время втереться к ней в доверие — сытый и отдыхающий человек всегда благодушней голодного и уставшего. В конце трапезы я как бы невзначай присел у ног Регисты так, что моя голова оказалась на уровне ее груди: глядящий на собеседника свысока склонен к снисходительности. Если, конечно, означенный собеседник мало-мальски уважает себя и не валяется в ногах, выражая покорность, — так можно заслужить лишь презрение и пренебрежение. По движению ее головы, по выражению лица я почувствовал, что воительница склонна к разговору.

— Как дела на родине? — как бы между прочим, спросил я.

— На чьей? Откуда мне знать, в каком захолустье ты рожден?

— В Фацении, конечно, — поспешил успокоить я храмовницу. — Что там сейчас происходит?

— Ничего хорошего. Какое-то безумие охватило наш край — раздор, насилие и смерть повсюду. В Эйсе власть монарха держится лишь на клинках королевской стражи и только в пределах замка, а в самом городе — повальное пьянство, кровавые стычки и ежедневные пожары. Их никто не тушит — пожарная команда устроила себе аутодафе в собственной каланче. Бандиты рыщут по улицам, вламываются в Дома, и их никто не остановит, — городская когорта ударилась в разгул и разбой, ни в чем не уступая ворью. Мертвые тела валяются на улицах, их никто не хоронит — все могильщики спьяну заживо сгорели в одном из домов на Хмельной улице. А по ночам в Эйсе творятся и вовсе жуткие вещи — над городом висит непроглядная темная туча (уж не ее ли родственницу я видел над Травинкалисом?), которая одним своим присутствием заставляет собак вжиматься в землю от страха, а людей — забиваться в самые укромные уголки. Но этот небесный ужас даже в какой-то мере спасает столицу от полного самоистребления, потому что в долинах ситуация еще хуже. Феодальные бароны бесчинствуют, словно сорвавшиеся с цепи озверевшие голодные псы, — их наемные отряды грабят и сжигают дотла соседские деревни, вырезая всех, кто не успел или не смог убежать. В части жестокости им не уступают и многочисленные разбойные шайки, Повсюду царит голод, по дорогам на север тянутся нескончаемые вереницы изморенных, голодных и отчаявшихся беженцев, обочины трактов сплошь устланы разлагающимися трупами, а в придорожных селах уже начался мор. Если верить слухам, столь же кровавые события происходят и в Рантии. И в таежных княжествах, под сенью вековых сосен, полыхает яростная и кровавая свара между князьями. А Чессиния и Сасмарен вновь пошли войной друг на друга. В Зеленодолье и Травинате пока относительно тихо, но это затишье перед бурей, которая придет вместе с первыми колоннами беженцев. Что-то страшное творится с нашим миром. Даже в спокойном, зажиточном Зеленодолье раздуваются какие-то мелкие споры, всплывают старые обиды, люди убивают друг друга не то что за кусок хлеба, а и за косой взгляд, за неосторожное слово. Мы совсем не так представляли Конец Света. Думали, будет нечто сверхъестественное, космическое. А происходит все совершенно банально: те, кто не перебьет друг друга этим летом, вымрут от голода следующей зимой.

— Но вы и сами поддались всеобщему кошмару, послав целую армию на убой. Зачем вы вообще прорывались через Травинату?

— Не путай причину со следствием! Я и Ронни — посланники Альдана Гористока, а Альдан знает, что делает. Он был в чародейской башне Эйса, он нашел записную книгу мертвого колдуна, и после прочтения той книги на него снизошло истинное озарение. Мы верим Альдану, потому что больше верить некому. Он поручил нам ответственное задание…

— И какое же?

— Найти и схватить тебя. А если живым тебя взять не удастся, то уничтожить тебя! (Ой, как же мне это напоминает Высший Приказ Контрразведки!) Темный дух искушал Альдана силой и властью, но брат не поддался на уговоры Тьмы. А после него в башне побывал только ты. Альдан знал, что ты собой представляешь, знал, что ты, Райен, слаб духом, не веришь в силу Света и привык полагаться только на себя. Более удачной кандидатуры для апостола Тьмы не найти. В дни, когда наступит светопреставление и Тьма наденет человеческую личину, мы не должны допустить, чтобы темный вестник разгуливал по земле, ибо там, где пройдет апостол Тьмы — жизнь умирает. Остановить апостола — это главная цель ордена священного Храма, завещанная нам его основателями — теми служителями Храма, кто еще столетия назад предвидел грядущее Вознесение и описал его в виде Десятого Апокрифа.

— А ваши основатели не добавили, как отличить апостола Тьмы от нормального человека? Или вы будете рубить головы всем, кого хотя бы заподозрите? — попытался съехидничать я, но Региста сразу взъерепенилась и показала, каким тоном с ней разговаривать не стоит.

— Ну и что! Мы пойдем на любые жертвы и сломим любое сопротивление! Если понадобится, то во имя спасения мира мы без колебаний пожертвуем и своими жизнями, ибо нет такой преграды, которую не сокрушил бы священный меч Храма, окропленный кровью его хозяина! А твоя жалкая жизнь вообще ничего не стоит! Понял?! — С этими словами она выразительно положила руку на эфес.

Как тут не понять… Я повнимательнее пригляделся к Серебристой Луне. Форма клинка была неудобной для боя — лезвие расширялось в середине, сужалось к острию и основанию и было изогнуто, подобно сабельному, но этот изгиб был равномерным по всей длине, отчего меч и в самом деле чем-то напоминал молодую луну.

Гарда эфеса также имела причудливый вид — два изящных, похожих на когти полумесяца с длиной острия чуть более ладони перекрещивались между собой на эфесе, а в их перекрестье было сквозное отверстие, будто бы под болт. По идее, такое длинное лезвие должен был бы уравновешивать хороший баланс, но его-то как раз и не было — в торце ребристой двуручной рукояти тоскливо зияла черная дырка, я бы назвал меч ритуальным, если бы вчера не видел его в действии.

— Что, нравится? — едко усмехнулась Региста, видя, как я пялюсь на Серебристую Луну, — Можешь посмотреть и даже подержать… если сумеешь.

Она отстегнула клинок и небрежно бросила его мне под ноги. Внезапная смена тона и последние слова показались мне очень подозрительными. Осторожно, словно опасаясь удара молнии, я прикоснулся к идеально гладкому лезвию, Ничего не произошло. Но когда я, осмелев, прикоснулся к эфесу, когтистые полумесяцы вздрогнули, хищно выгнулись в обратную сторону и звучно клацнули в то место, где секунду назад были мои пальцы.

— А ты везунчик… Ну что же, живи пока… — насмешливо улыбнулась Региста.

— А если бы… — вырвалось у меня.

— Тогда бы одним любопытным на земле стало меньше. Эти коготки, равно как и сам клинок, способны напрочь отделять душу от тела, — назидательно произнесла коварная командорша, потянув на себя меч за лезвие(!) и с легкостью подкинув вверх. — Как видишь, мне он не может причинить никакого вреда. Когда мы выйдем из пустыни, я решу, что сделать с тобой. А пока можешь отдыхать.

Меч, упавший точно лезвием вниз и ушедший в песок по рукоять, вернулся на свое место — у ноги хозяйки, а я, уязвленный, — в свою палатку. Если она и дальше будет меня так проверять, то… А ведь Региста совершенно не уверена. Имей она хоть малейшее подтверждение моей «темноапостольской натуры», я бы давно уже распрощался с головой, И насчет задания она ловко увильнула от темы — если бы не резкая смена тона, то даже я ничего бы не заподозрил. Скорее всего задание у них и впрямь серьезное — если бы храмовники просто искали меня, то для этого им не требовалось привлекать целый легион, а вполне достаточно было бы нанять небольшой отряд из опытных следопытов и рейдеров.

Нет, я для них — второстепенная цель. Но ведь куда-то же они идут, пускай и окольной дорогой. Идут упрямо, истекая потом и кровью, невзирая на потери. И солнце указывает им путь…

А солнце, просвечивавшее через тонкую ткань шатра, жарило нещадно, словно выплескивая свое недовольство близким соседством с Огненным Оком. Если события будут развиваться своим чередом, то соединение светил произойдет где-то дней через пять — скажем, числа двадцать второго.

А это — День Света. Что-то мне не нравится такое совпадение, Я могу прямо сказать — таких совпадений не бывает, Тогда, получается, в День Света произойдет Конец Света? Слишком уж гладко для природного явления, зато для изощренного человеческого разума, обожающего символизм, — в самый раз. Итак, похоже, что некая особо продвинутая личность научилась зажигать звезды или управлять временем по своему усмотрению. И теперь эта особа вздумала устроить светопреставление, чтобы радикально изменить мир и начать летопись истории заново, с чистого листа. Красиво и страшно. Теперь подумаем, кто способен на такой космический дебют. Храм? Символизм — их любимый конек. Храмовые священники запросто убедят самого закоренелого волка в том, что он — невинная овечка и питается исключительно травкой. Рыцари Храма способны сражаться со стократно превосходящим врагом и победить. Да что там рыцари, вы посмотрите на Серебристую Луну — ею же можно из гранитной скалы опилки настругать и закаленную сталь на щепки расколоть.

Но все же я думаю, это предел их возможностей и предел весьма приземленный. Если элитные воины Храма в панике ищут, кого бы призвать к ответственности за все происходящее, то это явно не их рук дело.

Что касается апостола Тьмы… Не очень-то верится мне в существование подобного образа. Однако Конец Света среди здравомыслящих людей тоже считался безумным бредом церковного сторожа, упившегося до белой горячки. До поры до времени — пока запасное солнышко в небесах не появилось. Пока не начали сбываться пророчества из Десятого Апокрифа.

Уж коли речь зашла о святых писаниях и пророчествах, то вкратце поясню, что они собой представляют. Священные Каноны — девять тяжелых, обтянутых красной кожей и облицованных позолоченными накладками старинных книг имелись в каждом Храме, городском ли, сельском ли. Каноны были везде, где проводились службы, и они являлись в своем роде краеугольным камнем религии. Они наставляли правоверных на путь истинный, поясняли на простых примерах, как достичь совершенства души и тела, По сути же, церковные книги советовали простым людям, как им существовать в мире несправедливости и бесправия, а самим духовным пастырям эти объемистые тома служили в качестве справочников на все случаи жизни,

Но с древних времен до нас дошла еще одна книжица из той же серии, в Каноны не вошедшая по причине ее весьма мрачного содержания, — там детально прописывался Конец Света. Ее, конечно, тоже старательно переписывали вместе с остальными текстами (все ж таки святое писание), но читать прихожанам настоятельно не рекомендовали. Поэтому настоятели запрятывали свой Десятый Апокриф в самый неприметный уголок — от греха подальше.

Но запретный плод, как известно, сладок. Поэтому я, в младые года клевавший носом под монотонное нытье батюшки, описывавшего достославные деяния очередного святого подвижника, загорелся идеей прочитать то, что от нас так тщательно укрывали. Не буду вдаваться в детали, каким образом я раздобыл заветную книжку, но прочитал я ее с большим интересом, причем раза два или три. Тогда я воспринял ее содержимое как сказку, фантазию неизвестных авторов — слишком уж все в ней было неправдоподобно, оторвано от настоящей, земной жизни. И только сейчас, на фоне всего того, что творится в мире, те полузабытые строки начинают обретать реальный смысл.

Итак, если мне не изменяет память, в Десятом Апокрифе написано следующее: «…и явится вестник Тьмы в образе, неотличимом от человечьего. Сам он никого не убивает, но там, где он пройдет, — жизнь иссякнет…» Занятно, кто же это может быть? Да кто угодно, но только не я. Конечно, я грешен, но не до такой же степени, чтобы за моей спиной оставалась безжизненная пустыня.

Если насчет себя я еще могу быть уверен, то насчет других людей… Кто бы это мог быть? Да кто угодно — мир большой, и сотни жизней не хватит, чтобы каждому его обитателю в душу залезть. Но если метод исключения неприменим, значит, надо выбирать кого-то из тех, кого я уже знаю и кто вызывает наибольшие подозрения.

В таком случае главный подозреваемый уже имеется. Региста вскользь упомянула о злобном духе в башне — это был, без сомнения, Игрок заблудших душ. Прямо так и просится на роль апостола: порождение Бездны, исчадие Тьмы и все такое. И убивать сам он не в состоянии, за него это делают те, в кого он вселился.

Но, несмотря на свою невообразимую силу, Игрок — не человек, а бесплотный дух, лишенный собственных желаний и собственной воли, Посланный Тьмой, он пытается впустить темные силы в наш мир, В своих скитаниях он меняет обличия, как перчатки, он ищет черные и черствые сердца… стоп! Он ищет! Он ищет самое черное сердце на свете, обладатель которого и есть апостол Тьмы. То есть он им станет, когда Тьма поселится в его душе.

Какое же преступление может совершить подобный человек? Какой грех считается самым страшным? Убийство? Так это у нас сплошь и рядом. Убийство близкого человека? Самоубийство? Все не то. Убийство всех людей на свете? Кажется, это сейчас и происходит. Я снова наталкиваюсь на «зажигателя звезд». Если он все-таки людского рода-племени, то без использования запредельных колдовских сил ему не обойтись, причем в этой области он должен быть одним из лучших. Вот мы и сузили число подозреваемых до нескольких сведущих в высокой магии человек.

До нескольких очень опасных человек. Вообще я затронул неприятную тему — неприязнь к чародеям у меня с детства. Как сейчас помню надрывно-дребезжащий голос бабушки: «Валиен, если ты будешь безобразничать, придет колдун-ведьмун и заберет тебя». Речь шла о старом знахаре, что жил на отшибе нашей деревни, — он был хромоват, сутул, черен лицом и всегда угрюм. Деревенская ребятня до смерти боялась колдуна, а его хибару обходили далеко стороной,

Уже потом, когда я вырос, то понял, что бояться нужно не того, кто ликом страшен, а того, кто душою убог, Моя первая встреча с настоящим магом произошла во время армейской муштры в военном лагере под Травинкалисом и оставила горький осадок на всю жизнь. Однажды ночью мы с земляком-приятелем рванули в самоволку. И дернуло же тогда нас полезть за яблоками в поместье одного из имперских чародеев — ну не будет же сам хозяин сад по ночам охранять? Увы, мы, молодые и неопытные новобранцы, еще не знали, что маги опутывают свои владения сетью невидимых сигнальных нитей, не знали, что имперские колдуны постоянно ожидали нападения Бледных Теней, не знали, насколько опасен таинственный колдовской мир… Я лишь краем глаза успел увидеть черную фигуру между деревьями и яркую вспышку. Тут же, на моих глазах, огненная стрела навылет пробила грудь моего товарища, и он превратился в живой факел, Как я тогда добрался до ограды, сам не помню, но предсмертный крик объятого пламенем рекрута до сих пор звенит у меня в ушах, И яблоки-то были зеленые…

Что-то я отвлекся — устал, наверное. Вернемся к нашим баранам, то бишь к чародеям, а еще точнее — к тому единственному, который решил разрушить наш мир и на его обломках построить новый, уже по своему собственному проекту.

Так вот этот супермаг может прятаться где угодно. Он может жить с тобой в одном доме, жрать в твоей кухне и гадить в твоем сортире, а ты об этом даже не будешь догадываться — элементарный отвод глаз в мастерском исполнении, Однако о таком матером колдунище должны быть наслышаны его же коллеги по ремеслу. Для ихнего брата волшебство — оно как шило, в кармане не утаишь, и чем крупнее, тем виднее. А самые сильные из известных магов — Небесные, победители минувшей войны. Если верить Лорриниану, то из обоймы Тайной Седмицы один «перегорел», двое — пропали без вести, двое — умерли. Остаются двое: архимаг Данидана Эргрот и архимагесса Чессинии Беллиана. Все, что сейчас происходит в мире, делается с их ведома и, возможно, согласия.

Вот бы кого допросить… Но боюсь, подобный допрос может закончиться для меня летальным исходом. А знаете… Я, кажется, догадался, что за задание поручил двум своим родственникам генерал Гористок. Завтра, госпожа Региста, я использую на вас другую тактику дознания. Она называется так: «Я все знаю о вас».

Проснувшись вечером того же дня, я не обнаружил рядом Штыря. Может быть, малек решил времени даром не терять и подкатиться к Регисте — занять опустевшую нишу в ее сердце? А кстати, его можно на это дело подбить, заодно он и ее вещички пощупает — в интересах следствия, конечно. Только Таниусу об этом знать не следует — неправильно поймет.

Маленькие и неглубокие следы Штыря уходили куда-то за бархан. Ясное дело, облегчиться пошел. В таком случае нам по пути — там, за общим делом, мы с ним и договоримся насчет соблазнения командорши.

Светила уже клонились к горизонту, отбрасывая длинные черные тени. Едва завидев склонившуюся фигурку, я понял: Штырь пошел не по той же нужде, что и я, а по какой-то другой. Хоть он и присел в правильной позе, но в его руках что-то голубовато светилось — явно не салфетка. А рядом стоял раскрытым тот самый сундучок, который маленький вор прятал на самом дне своего мешка.

В пустыне звук распространяется быстро и далеко, так что я, удовлетворенно присев на корточки (куда деваться, природа берет свое) за песчаным гребнем в полета шагах от Штыря, понял, что он что-то говорит. Причем не сам с собой, а с кем-то еще.

Я, знаете ли, человек любопытный и подозрительный — профессия обязывает. Теперь под подозрение вновь попал Штырь, а точнее — его «голова любимой матушки» из светящегося стекла. Я просто обязан узнать, что маленький вор на самом деле хранит в секретном сундучке и что он скрывает от нас. В это время в лагере просигналили сбор — предстояла еще одна ночь пути.

И вновь мы идем по звездам. Впереди и позади — безбрежное песчаное море от горизонта до горизонта. На дорожных картах Хиггская пустыня обозначается сплошным белым пятном. Здесь никто не ходит, здесь ничего нет, жизнь иссякла здесь тысячу лет назад, и с тех пор здесь не выросло ни травинки. Мертвая зона.

Но когда-то здесь была жизнь. Сказания народов мира повествуют о былых временах, когда на заре цивилизации над Южной Землей владычествовали две могущественные страны — Хиггия и Мрстр. Это были две совершенно разные культуры, зародившиеся в обособленных горных долинах запада и востока. В то время как наши дикие предки еще только бегали под густыми кронами первобытных лесов, время от времени проламывая друг другу головы обожженными на кострах дубинами, у древних народов уже были в ходу письменность и денежное обращение. И, конечно, магия — куда же без нее!

Шли годы, тянулись столетия. Страны развивались, крепчали, потом начали расширять свои владения, спустившись с гор в речные долины Приозерья. Экспансия проходила по-разному: Мрстр закладывал города и осваивал земли вокруг них — так были основаны Сасмарсоник, Уорен, Дамеан. Хиггия строила могучие цитадели на границах и прокладывала к ним мощенные камнем дороги сквозь лесные дебри — до настоящего времени сохранилось шесть крепостей, в том числе и Данидан. Толщина и твердость их фортификаций была поразительной — чтобы пробить современными осадными орудиями стены Гарта, войскам Коалиции потребовалось десять лет.

Рано или поздно метрополии должны были столкнуться и выяснить, кто сильнее. Так оно и произошло, По-видимому, древние цивилизации обладали разрушительным магическим оружием, которое не замедлили применить друг против друга. В той войне не было победителей. Что случилось с Мрстром, и по сей день не знает никто, а Хиггия в одночасье превратилась в сплошную пустыню с руинами крепостей в горных отрогах. Отсюда исчезла вода, а вслед за нею и жизнь.

Но жизнь исчезла, а смерть — осталась. Одна из хиггийских легенд гласит, что некий правивший страной колдун так не хотел умирать, что попросил у злых богов бессмертия в обмен на что угодно. И силы зла откликнулись, ниспослав просителю нечто, дарующее бессмертие, а взамен взяли его жизнь. Таким образом, колдун стал бессмертным, но мертвым. И тогда его подданные в ужасе отвернулись от него, изгнав ходячий труп в пустыню. Проклятый всеми живой мертвец, названный Черным Человеком, возненавидел людей и заточил сам себя в черной могиле посреди затерянного в горах некрополя — с тем, чтобы накопить силы разрушения и, восстав через тысячу лет, уничтожить всех живых и стать повелителем мира мертвых,

Видимо, злобный колдунчик так и не выполнил взятых обязательств, сгинув вместе со своей погибшей страной. Но с тех стародавних времен до нас дошло выражение «мертв по-черному» — оно означает, что усопший беспокоится в своей могиле и требует, чтобы его уважили. А уважать предков у нас умеют — иной раз так «науважаются», что прямо на могилке и заснут. Да, поспать у нас любят…

К чему это я? Да глаза смыкаются — привык, знаете ли, по ночам спать. А вот днем не могу спать, хоть убей. Но теперь придется — кто его знает, сколько продлится наш пустынный поход?

Поутру храмовники вновь разбили лагерь. Костер разводить не стали — дрова кончились еще вчера. Равно как и нормальные продукты — на завтрак нам выдали по горсти опротивевших тыквенных семечек, по окаменевшему сухарю и по усохшему заплесневелому ломтю вяленой баранины. Штырь, пощелкав ногтем о свой кусок, возмущенно предположил, что бедный барашек провел жизнь в голоде и страданиях и умер своей смертью, но на него зыркнули так, что остряк тут же умолк и принялся ножом остругивать мясо, словно деревяшку. То же делали и мы — иначе об этот паек, по моему мнению, хранившийся на складе со времен последней войны, запросто можно было обломать зубы.

А команда в белых одеждах энергично работала челюстями, не выражая никаких эмоций. Я вспомнил, что аскеты-храмовники добровольно обрекают себя на всяческие лишения, чтобы поддерживать свой боевой дух. Они могут голодать сутками, неделями не вылезать из седла, месяцами спать на голой земле, ходить босыми по снегу и горячим углям без какого-либо вреда для здоровья и при всем этом не терять своих невероятных боевых способностей.

Нам-то до них ой как далеко… И Регисте тоже — я краем глаза заметил, как куксится Каштановая Прядь, пережевывая свой безвкусный завтрак. Но командорша держалась уверенно, не давая забыть ни на миг, кто здесь главный. Что ж, эта самоуверенность ее и выдаст.

— Да благословят Небеса вашу трапезу, — произнес я, подсаживаясь к Регисте. — Вам нужно хорошо кушать… чтобы добраться до Гелленополиса и предстать перед волшебницей Беллианой в достойном виде.

— Что… — пораженно прохрипела Региста, поперхнувшись не дожеванной бараниной. — Кто?! — яростно возопила она, откашлявшись, через пару минут. — Кто тебе это сказал?!!

— Я знаю про вас все, — ответил я с грустной усмешкой, — Несчастный Ронни… мы сидели с ним в одной камере в тюрьме Травинкалиса. Накануне суда он, осознавая неизбежность гибели, исповедовался передо мной. Его казнили усекновением…

— Нет! Он не имел права сдаться! Он должен был прорваться или погибнуть! Ты — апостол Тьмы, правда в твоих устах искажена, и я тебе не верю! Ронни не выдал бы наш план даже под пытками! Этого не может быть. Но это… правда? — Сейчас Региста была похожа на лебедку, подстреленную на взлете и сломавшую свои прекрасные сильные крылья о землю.

— Это — правда, — подтвердил я, не уточняя, какая часть моих слов была ею.

— Бедный мальчик. Он был таким горячим и отважным. Из него мог бы получиться настоящий рыцарь Храма — как он рвался в бой во имя торжества Света! Знал бы он, кому доверился…

— А вас-то как занесло в эту пустыню? И где же ваш собственный храмовый легион?

— Легион там, где и должен быть в преддверии Вознесения, — на пути к Аверкорду. Наша же задача требует скрытности и осторожности, поэтому мы последовали тем путем, где нас искать не будут.

— Хороша скрытность — вышли на поле боя и заявили: «Мы не хотим жертв, пропустите нас, пожалуйста!» Я одного не пойму — зачем вообще понадобился весь этот прорыв? Зачем нужно было губить тысячи человек, когда вы вдевятером могли бы добраться до своей цели, даже не вынимая мечей из ножен?

— До Беллианы — да. До Эргрота — нет, — все подходы к окрестностям Данидана опутаны сетью сигнальных нитей эфира, через которые данийские маги чувствуют наши мечи, как паук — муху, угодившую в паутину. Поэтому задача Ронни основывалась на внезапности нападения — его легион должен был прорваться и дойти до Данидана быстрее, чем весть о его появлении.

— К сожалению, вы недооценили способности Контрразведки Коалиции. Но зачем вам понадобилось убивать Небесных магов? Кто еще, кроме них, может разобраться в том, что творится сейчас в мире?

— Потому что кто-то из них и устроил светопреставление! Больше некому. И это не пустые слова, это записано и доказано в колдовской книге Аргхаша.

— А про Мессию там ничего не было написано? Слово «Лусани» вам ни о чем не говорит?

Зря я отошел от темы — Региста с запозданием, но сообразила, что я допрашиваю ее.

— Нет никакой Мессии! — сказала она словно отрезала. — И ведь предупреждали же меня, что Райен — большой умелец по части разнюхивания чужих секретов. Еще раз сунешься со своими вопросами — заимеешь серьезные проблемы.

Командорша выразительно похлопала по серебристому клинку и нервно мотнула рукой, гоня меня прочь.

Ох какие мы грозные — слова нам не скажи! Ничего, следствие может использовать и другие методы, Штырь, дружок, иди-ка за мной, для тебя есть работа по профилю.

Поняв, что от него требуется не только прошерстить вещи Регисты, но и очаровать ее саму, малек задорно подмигнул мне, как бы говоря: «Уж мы-то знаем в этом толк!» И выскочил из палатки с такой прытью, что я сильно засомневался в его успехе — все-таки крепость женской доверчивости редко сдается без сопротивления.

Где-то за полдень, когда Таниус и Фуфырь досматривали третий сон, а маленький ловелас продолжал подбирать ключи к сердцу Регисты, я попытался вскрыть его сундучок. К сожалению, взломщик из меня вышел никудышный — я даже не обнаружил никакого подобия замочной скважины. Спустя полчаса бесплодных простукиваний и нажатий на выступы я со злостью врезал кулаком по крышке.

Чудеса! Мне опять повезло — сундучок вывернулся наизнанку, раскрыв бархатные внутренности, словно ракушка. Только вместо жемчужины внутри лежал голубоватый хрустальный шар величиной с детскую голову. Я сразу понял, что это. Точную копию этого шара я видел в подземном коридоре Лусара. Только тот был тусклым и холодным, а этот мягко светился изнутри.

Наш воришка не обирал серебро с мертвого Аргхаша, а всего лишь прихватил его волшебную Сферу. А зачем? Он же не маг и не умеет с ней обращаться. Или умеет? Жаль, Лорриниан не уточнил, как его компаньоны пользовались этими штучками. Надо будет спросить у кого-то из архимагов, если доведется с ними встретиться. А может, самому попробовать?..

Господа, никогда не трогайте незнакомые и тем более волшебные вещи — вы даже не можете себе представить, как они опасны! Наступите на горло своему любопытству, задушите на корню свой интерес к таинственному предмету и вообще забудьте про него! Учитесь на чужих ошибках!

Я очнулся, когда солнце уже клонилось к закату. Рука, которая дотронулась до шара, онемела, как будто я на ней спал, а пальцев я вообще не чувствовал. Как же меня шваркнуло… Хорошо еще, что вообще жив остался. Здоровой рукой я пригладил вставшие дыбом волосы и поспешил захлопнуть и вернуть на место злосчастный сундучок — тем более что снаружи уже раздавался веселый голосок Штыря.

— Просыпайтесь, сони, — нас ждет дорога! Капитан Фрай, команда «подъем»! Фуфырь, жирный лежебока, а ну хватит дрыхнуть! Райен, вставай, ты же опух от спанья, голова на воронье гнездо похожа!

— Рассказывай, чем ты там занимался, — улучив момент, спросил я Штыря.

— Не тем, о чем ты подумал. Пришлось весь день байки да анекдоты травить — грехи свои искупать.

— Так она что же, знает тебя?

— Еще как! Два года назад я пробрался в горную крепость ордена под видом бродячего артиста. Такое представление им устроил, что меня потом чуть ли не на руках носили. Заодно и разузнал все, что Синдикату требовалось. Тогда-то я у них Белоснежку и увел… Кстати, она велела передать: если на следующий день ты зашлешь к ней Фуфыря, она без лишних слов снесет голову ему, а если отправишь Таниуса, то — тебе.

Ну и характер — кремень, а не девка! Как же к ней подступиться?

Закат окрасился насыщенным багрянцем, отчего вся пустыня казалась залитой кровью. Это зловещее предзнаменование вызвало у меня нехорошие предчувствия, а предчувствиям я привык доверять. И уже довольно скоро мои опасения начали воплощаться в явь — хотя ночь перехода и прошла нормально, но утром третьего дня погода начала портиться. На западе небо сгущалось темными тучами — там начиналась большая песчаная буря.

Все выглядели уставшими и мрачными. Я и сам чуть не валился с ног, но грядущая «разборка» с командоршей вынуждала меня действовать безотлагательно. Капитан Фрай, которому была назначена встреча за барханом, поначалу совсем не хотел говорить о Регисте, И только когда я намекнул, что его неуступчивость может стоить мне жизни, Таниус горестно вздохнул и поведал мне историю своей несчастной любви.

После своего знаменитого подвига — спасения короля Владимекса от рук наемного убийцы — молодой Фрай, получивший стрелу в грудь, полмесяца валялся в горячечном бреду на грани жизни и смерти. Время от времени перед его воспаленным взором возникало прекрасное женское лицо, и нежный голос убеждал его держаться на этом свете. И Таниус удержался из чистого любопытства — чтобы узнать, кто же эта таинственная незнакомка.

И вот спустя несколько месяцев оправившийся от ранения, отмеченный милостью Его Величества и получивший чин главного королевского телохранителя Фрай был приглашен на званый ужин в имение Гористоков. Там он и повстречал Регисту — высокую и нескладную, но симпатичную восемнадцатилетнюю девушку, мечтавшую о подвигах, о героях, о воинской славе и о служении Свету, но не молитвами, а мечом.

Он узнал в ней ту самую, о которой думал все это время. И сердце забилось, затрепетало, как листок на ветру. То был ветер любви, и любовь эта была взаимной. Вскоре была назначена свадьба.

Но не прошло и года, как положение изменилось. Региста любила доблестного героя, который прикрыл своей грудью короля, а не вечно пропадающего во дворце личного королевского охранника, которому приходится быть тенью венценосной особы, а по этой причине — есть когда придется, спать когда получится и до-олго терпеть в случае возникновения естественных необходимостей. В сонме будничных дел свадьба все откладывалась и откладывалась, а девичья мечта звала все сильнее…

Однажды Региста попросту исчезла, оставив записку с просьбой не искать ее. Вернулась она лишь спустя восемь с небольшим лет, заметно окрепшая, постройневшая и преисполненная достоинства. Она въехала в королевский замок на белоснежном коне, облаченная в сверкающие доспехи и белую мантию рыцаря Храма, и Таниус поначалу даже не узнал ее. Но этот совершенно не изменившийся нежный и глубокий голос воскресил давно забытое чувство. Увы, Региста прошла мимо, даже не взглянув на него. Годы изнурительного обучения в Гранселинге не прошли даром — она стала совсем другой: жесткой, самоуверенной, непреклонной. И тогда Таниус понял, что Региста отвергла путь любящей женщины и встала на стезю бесстрастного воина, потому надеяться ему больше было не на что.

«Какие же странные существа — эти женщины. Казалось бы, чего еще надо в жизни? Их любят, превозносят, в их честь слагают песни и ломают копья на турнирах. А они отвергают все и упрямо идут за своей заветной мечтой», — думал я, проваливаясь в забытье.

И вновь я на Эштринской дороге. Вновь жирная грязь чавкает под моими ногами, как наяву. Снова ноет раненое плечо, и настойчиво подползают мрачные мысли о бессмысленности пути, которому нет конца.

В этот раз я иду рядом с колонной черных закрытых фургонов, ревностно охраняемых черными всадниками. Внутри одной из повозок тонкий и усталый девичий голосок поет колыбельную — ту самую, которую мне пела в детстве мама:

Спи, голубушка моя,

Закрывай-ка глазки,

Улетай на крыльях сна

В мир небесной сказки. 

Там рождается мечта

В розовом рассвете,

Там любовь и красота

И счастливы дети. 

Прокатись на облаках —

Скакунах ретивых,

Без уздечки и седла,

Лишь держась за гриву. 

Искупай их в молоке

Тихой звездной речки,

И останутся в руке

Белые колечки. 

Нет предела в мире грез —

Для забав раздолье,

Собери венок из звезд

На небесном поле, 

С непоседой-ветерком

Пробегись вдогонку,

Все чудесно и легко

В небе для ребенка.

А устанешь — посиди

В поле-небосклоне,

Там звезду свою найди

И согрей в ладонях. 

А когда зарю во сне

Над землей заметишь,

На серебряной луне

Ты Светлянку встретишь…

И вдруг я понимаю, что это и есть мамин голос. Мама, я здесь! Я подныриваю под брюхо коня, ловко увертываюсь от потянувшейся ко мне черной руки, прыгаю на подножку фур. гона, срываю полог, и оттуда, из темноты, на меня бросается какая-то тень…

Я проснулся и вздрогнул, поняв, что на мне лежит что-то тяжелое. Оказалось, что Фуфырь, сладко посапывавший рядом, лягнулся во сне и опрокинул на меня здоровенный рюкзак Таниуса.

Ах так! Раз ты мне сон не дал досмотреть, то я и тебе спать не дам. А заодно и проясним кое-какие темные моменты твоей биографии. Я растолкал недовольно ворчащего толстяка, выгнал из палатки, отвесил затрещину для проформы и погнал на соседний бархан. Сначала на морде экс-мэра промелькнуло недоумение, а когда я вернулся за мечом, его аж перекосило от страха.

— Что было в той повозке? — спросил я, с запозданием сообразив, что Фуфырь-то мой сон не видел. — В той, которую твоя банда ограбила четырнадцать лет назад на Эштринской дороге?

— А, токмо-то! — обрадовался струхнувший было Фуфырь, ожидавший чего-то более худшего для себя. — Золотые слитки с имперским клеймом, Львиную долю пришлось отдать Контрразведке,

— Это — все?

— Нет… Нет, мене нельзя то говорить! Он запретил!

— Кто — он?

— Набольший контрразведчик.

Вот так удача! И кто бы мог подумать, что это ничтожество окажется ключевым звеном в цепочке следствия!

— При встрече ты его сможешь опознать?

— Навряд ли, столько годин минуло. Разве что по говору — противный такой, ровно и нелюдской вовсе.

— Как он выглядит, как его зовут, есть особые приметы?

— Я… не помню. Он был высок и облачен в долгополый черный клобук. Дивно, я зрил ему прямо в очи, но лика его я не помню. Помню токмо, что глава у него велика, более моей раза в два… Еще помню руки — длинные, сероватые, бескровные… четырехпалые. Вспамятовал! Кто-то из его людин втихомолку обозвал набольшего Бледной Поганкой. Он и забрал то, что было в повозке.

— Что там было?

— Нельзя… Он мене порешит!

— Мы в пустыне, болван, вокруг нас на несколько дней пути никого нет! Но если ты сейчас же не скажешь, обещаю, что оставшуюся жизнь ты проведешь здесь, зарытый в песок по уши!

— Там было… вмершее дитя — дивчина с образом священного Лотоса на челе.

— Кто-кто? — переспросил я, но вместо ответа Фуфырь неожиданно толкнул меня в грудь, да так сильно, что я упал на спину и поехал вниз по песчаному склону бархана. В руке у зеленодольского головы что-то блеснуло. Нож?! Но откуда? Ведь мы же тебя с ног до головы обыскали!

— Ах ты, свин недорезанный! — разозленно воскликнул я, вскакивая и выхватывая меч. — Это большая глупость с твоей стороны, и ты за нее поплатишься!

Но события развивались совершенно непредсказуемым образом. Фуфырь, чье лицо превратилось в маску смертельного ужаса, медленно развернул лезвие острием к себе и, отчаянно и пронзительно завопив, трясущейся рукой воткнул нож себе в горло и одним движением вспорол его от уха до уха.

Безжизненное тело грузно упало на мертвый песок, который теперь жадно впитывал в себя вязкую красную жидкость. Но почему?! Зачем, зачем ты это сделал, жирный безмозглый дурак? О Небеса, как же мне не везет… Какая черная несправедливость — столько времени потрачено в поисках. И вот теперь, когда в деле о Конце Света начало хоть что-то проясняться, самому важному свидетелю вздумалось наложить на себя руки!

А предсмертный вопль самоубийцы поднял на ноги лагерь. Через минуту все уже стояли вокруг и молча смотрели то на меня, то на труп.

— Это не я. Он сам себя убил, — попытался оправдаться я, но голос предательски дрогнул, и слова прозвучали настолько фальшиво, что будь я — не я, то для меня насчет личности убийцы было бы все совершенно ясно.

— Никогда не слышала, чтобы люди убивали себя ни с того ни с сего. Тем более такие жалкие и трусливые негодяи, как этот, — сурово и подозрительно произнесла Региста, внимательно смотря мне в глаза. — У вас, кажется, был разговор, и, судя по мечу в твоей руке, проходил он не слишком гладко. Может быть, ты его и не убивал. Скорее всего ты просто вынудил его к самоубийству.

— Но право же, зачем мне это надо?

— Я не знаю, что произошло между вами, не знаю, за что ты лишил его жизни, мне неведомы замыслы апостола Тьмы. Зато теперь мы будем начеку — за тобой будут постоянно наблюдать. Одно подозрительное действие, и ты покинешь этот мир!

— Опять взялась за старое… — заворчал я, но тут Штырь, осматривавший тело, взял меня под локоток и отвел в сторонку со словами.

— Не спорь с бабой — уважай себя. Никто не знает, что у нее на уме. Ты действительно его не убивал?

— Нет, конечно! Он сам себя зарезал, уж не знаю почему.

— Действительно, странно. Хотя этот студень с его жалкой и предательской душонкой вполне заслуживал подобной участи. Но мой тебе совет — никогда не оставайся ждать свидетелей рядом с еще теплым трупом, да еще и с обнаженным мечом. Держи себя в руках, Райен, — храмовники только и ждут твоей ошибки. Не давай им повода убить тебя.

— Я буду осторожен. Что-то нынче погода портится — не к добру.

Если прошлым вечером закат был багровым, то теперь он потемнел — в глубине пустыни зарождался ураган огромных размеров. После захода солнца подул слабый западный ветер, а на северном горизонте появился одинокий тощий смерч — предвестник грядущего ненастья, которое собиралось обрушиться на нас. Всю ночь мы шли без остановки, и утром на горизонте показались горы, но до них было еще далеко. А страшная буря, увенчанная поверху россыпями грозовых разрядов, медленно и неотвратимо надвигалась сплошной черной стеной.

Региста отдала приказ — идти днем. Она понимала, на какие муки обрекает нас, мы понимали, что это — во имя нашего спасения. На четвертый день в песках под яростным палящим солнцем издохли все трофейные лошади, не выдержав изнуряющей жары. В любом случае воды бы на них не хватило. Крепкие кони храмовников держались то ли благодаря своей выносливой горной породе, то ли из-за того, что были закрыты от солнечных лучей белыми попонами.

Небо сплошь затянуло тучами, и, как только солнце спряталось в песок, мир окутала кромешная тьма, которую рассеивал лишь слабый свет магического кристалла в руке Таниуса, выдвинутого во главу колонны в качестве маяка для остальных, Теперь мы шли на восток по наитию и по слуху — с запада доносился грозный рокот разбушевавшейся стихии. Время от времени темноту вспарывал глухой и басовитый рев смерчей, несущихся впереди урагана. Просто чудо, что ни один из них не зацепил наш отряд.

И вот наступил долгожданный рассвет. Горы восточной Хиггии неприступной стеной перекрыли горизонт, до них было уже недалеко, но буря уже висела над нами, закрывая почти треть небосвода. Порывы ветра стегали нас песчаными плетями со всех сторон, воздух был насыщен пылью так густо, что дышать можно было лишь через ткань, а гул стоял такой, что докричаться до кого-либо вообще не представлялось возможным.

Я вздрогнул, на секунду представив, что творится внутри черной пелены. Так наступал новый день — двадцать второе июня. Священный день — День Света. Может быть, последний день этого многострадального мира.

Несмотря на угрозу с запада, с первым солнечным лучом храмовники спешились и преклонили колени в краткой молитве. После чего Региста приказала гнать коней без остановки. Разверстое бурое ущелье было видно издалека, однако вблизи оно оказалось завалено глыбами размером с коня, и неизвестно, что было дальше, за поворотом. При большом желании и должной сноровке там можно было пробраться, но это заняло бы у нас не меньше дня, а в нашем распоряжении не оставалось и часа. Едва начавшийся день на глазах превращался в ночь, а ветер разогнался до такой степени, что сбивал людей с ног, и теперь дул только в одну сторону — туда, где бушевало черное безумие.

Это не тот путь. Краем глаза я заметил нечто более интересное. Скала по соседству своими очертаниями удивительно походила на череп, наполовину утонувший в песке и смотрящий на белый свет черными провалами пещер-глазниц. В памяти всплыли слова Миррона: «Мертвая голова, мертвый город, мертвые врата, дар мертвых». Так это и есть, наверное, мертвая голова — ее при всем желании невозможно не заметить.

— Мы не знаем, что там! Если твои догадки ошибочны, вернуться назад мы уже не успеем! — крикнула Региста, выслушав мои доводы.

— Но коней же туда не затащить! — воскликнули Таниус и Штырь, сообразившие, что входы в пещеры находятся на уровне крыши трехэтажного дома.

— Какие еще кони, людей надо спасать! У нас нет другого пути! Если мы полезем в ущелье, то там нас и похоронит! — возразил я, и этот довод был неотразим.

— Если ты решил погубить нас в буре, то не надейся спастись сам, — закончила Региста, всегда оставлявшая за собой последнее слово.

Прощайте, наши верные друзья. Простите нас за то, что мы приручили вас. Вот они, глупые, несчастные создания — они смотрят на нас и не знают, что осталось им всего ничего. Они верят людям, они верят, что хозяева не бросят их, не дадут в обиду. И вера их столь чиста и беззаветна, что многим людям в этом отношении далеко до наших меньших собратьев. Таниус, Штырь, рыцари Храма — все они прощались со своими верными друзьями, снимая седла и уздечки. Таков наш горский обычай, завещанный предками. Каждый должен умирать свободным.

Когда мы, рискуя сломать шеи, карабкались к черным провалам, кони вдруг поняли, что их предали, что это — все. Горестное ржание, похожее на плач, заглушило на миг рев бури. Словно по команде лошадиный табун развернулся и устремился в песчаную мглу.

Мы же, скрепя сердце и скрипя песком на зубах, спешно спускались по узкой и извилистой пещере, уходящей внутрь скального черепа. Оттуда, из глубины, порывы ветра хлестали с такой силой, что устоять на ногах было совершенно невозможно. Сначала на четвереньках, потом — на пузе, но мы успели отползти внутрь скалы на сотню шагов, прежде чем направление ветра сменилось. Буря добралась до гор.

Ощущение было такое, будто гигантский космический великан дунул в пещеру. Нас потащило внутрь, кидая от стенки к стенке. Напор воздуха все усиливался, и первым это почувствовал Штырь, с жалобным воплем пролетевший надо мной. Вскоре и я ощутил чувство свободного полета, однако длилось оно недолго — я приземлился в заполненную песком расщелину, слегка кого-то придавив, а потом на меня сверзился еще кто-то, а на него — еще кто-то.

Ураган набрал силу, шквальные порывы песчаной пурги ревели и стонали над нашими головами, но в яме это почти не ощущалось. Мало-помалу все пристроились поудобнее, ощупывая свои синяки и шишки. Отдышавшись и перевернувшись на грудь, я зацепился рукавом за длинную спутанную прядь и обнаружил, что подо мной лежит леди командор собственной персоной.

— Слезь с меня, — глухо проворчала очнувшаяся Региста, однако я и ухом не повел, притворяясь оглохшим. Ее пальцы осторожно ощупали мое лицо, волосы. — Райен? Ты меня слышишь? Слезай сейчас же! Значит, не слышишь…

— Слышу, но не слезу. — С этими словами я вывернул полы своей куртки так, что они покрыли наши головы, и пыльно-песчаная круговерть осталась снаружи.

— Спасибо. Можешь оставаться, если тебе удобно.

— А тебе удобно? Мое колено лежит на твоем животе, моя рука — на твоей груди, мои губы осторожно касаются твоего уха. Положение довольно пикантное, если учесть, что я — мужчина, а ты — женщина.

— А-а, вот ты о чем… Мне все равно, я уже давно перестала быть женщиной. Я — воин, а душа воина сродни мечу — три локтя бесстрастной закаленной стали. Ты, наверное, думаешь, что я так же холодна и бессердечна. Поверь, это не так. То, что ты видишь, это броня, имя которой — долг. Чтобы пройти все испытания и стать истинным храмовым бойцом, я должна была поступиться своими чувствами, загнать их глубоко-глубоко, на самое дно души.

— Во имя чего такая жертва? Ведь именно чувства и делают людей людьми.

— Храбрость и страх, гордость и презрение, любовь и ненависть — они вынуждают людей поступать опрометчиво, необдуманно и безрассудно, что делает их податливыми влиянию зла. Я же — рыцарь Света, я должна защитить этот мир от происков Тьмы, и в моих доспехах не должно быть уязвимого места. Ведь злу достаточно неприметной лазейки, чтобы посеять семена сомнения в человеческой душе. А в боевом строю Гранселинга не должно быть слабого бойца — если дрогнет хотя бы один, то поражение неизбежно. Но нам нужна только победа, пусть даже ценой собственной жизни. В этом — мое призвание, это — моя судьба, это — моя стезя. Я выбрала ее сама.

— Но разве ты стала счастливее от этого?

— Счастье — это чувство преходящее. То, что вчера было счастьем, сегодня — уже нечто само собой разумеющееся, а завтра может вообще опостылеть. Не в том смысл жизни воина, чтобы исполнить свои мечты, а в том, чтобы те, кого он защищает, имели такую возможность. И, выйдя на поле Аверкорда, встав в первом ряду армии Света, приняв удар Тьмы на себя, ты должен помнить, что за твоей спиной — обычные люди. От тебя зависят их жизни, их судьбы. И если ты сумеешь их спасти, в этом и будет твое счастье, и оно останется с тобой навсегда.

— Постой, разве не Мессия спасет наш мир?

— Какой ты наивный… Мессия — это идеал, мечта, красивая сказка для добрых прихожан. Может быть, она придет, а может — и нет. А твари из Бездны время от времени прорываются в наш мир вполне реально, и если их не низвергнуть обратно, они натворят немало бед. К тому же ты неправильно истолковал священное писание (каюсь, я вообще-то и не читал его ни разу). Ниспосланная Небесами спасет души рода человечьего, но свою жизнь люди должны защитить сами.

— А у тебя не возникает ощущение, что вы, воины Света, слишком много на себя берете? Кто вы есть на самом деле? Горстка людей, далеких от мира и его чаяний, группа отчаявшихся фанатиков, бросающих вызов Тьме — эфемерному противнику, о сущности и природе которого вы не имеете ни малейшего понятия?

— К сожалению, ты прав, и прав во многом. Несмотря на кажущуюся силу, мы — простые смертные. Нас можно ранить и убить, нас можно сломить духовно. Наша вера совсем не отрицает разумное начало, и, взглянув на нашу борьбу с этой стороны, мы не видим в ней ни цели, ни смысла, ни конца. Иногда мы страдаем от одиночества и от безысходности, но только когда никто не видит. Нельзя показывать свою слабость своим друзьям и соратникам — это породит в их душах сочувствие и сомнение насчет твоей абсолютной боеготовности. А вот врагу можно пожаловаться и даже поплакаться — тогда он будет считать тебя уязвимее, чем ты есть на самом деле.

— Значит, я…

— Да. Ты скорее враг, чем друг. Мы, воины Света, интуитивно способны чувствовать темное поветрие и тех, от кого оно исходит. Так что я всеми фибрами души ощущаю, что ты каким-то образом причастен к Тьме, но в то же время ты не несешь на себе печать зла. Я не знаю, что мне делать с тобой. Поверь, я не хочу тебя убивать, но…

Но если не будет другого выбора, то… Эх, кто же защитит спасителей человечества от глупости других его спасителей? Да-да, я ведь в чем-то похож на нее. Тащусь в неведомые дали, попутно воюя с темными силами. Пытаюсь выявить источник мирового зла, периодически рискуя жизнью. Правда, и то, и другое — по принуждению. Но по большому счету следствие по делу о Конце Света держится только на мне.

В таком случае, наверное, не так надо было начинать. Возможно, я не совсем готов был идти по этому пути — собрался бороться за мир во всем мире, а в собственной душе сплошные прорехи. Ее бы подлатать… Только у Регисты было девять лет для достижения внутреннего совершенства, а меня на «священную войну» в буквальном смысле слова из кровати вытащили. Так что моя неуязвимость обретается в процессе дела — «духовная броня» утолщается и твердеет точно шкура у крокодила — со временем.

Часа через три ураган поумерил свою ярость, и мы, откопав в пещерной песочнице друг друга и свои вещи, запалили сделанные на скорую руку факелы и продолжили путь под скалой. Подземная тропа, петляя, спускалась вниз, развилок и ответвлений не было, так что очень скоро мы вышли на свет, и перед нами открылась зажатая отвесными скалами серая и унылая долина. Мертвая долина.


предыдущая глава | Следствие считать открытым | cледующая глава