home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



3. Шок

Игнат затянулся, выдохнул струйку сизого сигаретного дыма в специально оставленную щель в автомобильном оконце. Дымок подхватило и унесло в темноту встречным воздушным потоком. Наконец-то можно расслабиться на заднем сиденье и спокойно покурить, за баранкой дымить неудобно и некомфортно, тем паче, когда скорость больше ста и дорога все время петляет.

Гулкое ночное эхо вторило работе двигателя, что усиливало иллюзию, будто бы машина мчится по дну ущелья. Частокол леса по обе стороны опасного, местами изувеченного гусеницами тракторов шоссе казался горными отрогами. Высоко в чистом небе блестела луна, сверкали щедрые россыпи звезд. Сергач курил с удовольствием, позволяя дремоте щекотать ресницы, не думая ни о чем, наслаждаясь отдыхом. Сопел, похрапывая в кресле рядом с водительским, Федор, кивал носом над рулевым колесом Виктор.

«Нива» подпрыгнула, крутанулась на потрескавшемся, словно лед, асфальте, Фокин клещом вцепился в руль, выровнял машину, взвизгнули тормоза, зашипела резина, кашлянув, заглох мотор.

— Мать твою в лоб! Все живы? — Виктор, моргая, оглянулся на Игната, покосился на Федора.

— Ремни безопасности придумал не самый глупый человек, — пробурчал особенно хриплым со сна голосом Федор, поправляя сдавившие грудь вышеупомянутые ремни. — Что случилось? Какого хрена, Витя?

— Выбоина, мать ее, на асфальте. Не заметил, мать-перемать-в кровать. Игнат, живой?

— Частично... — Сергач искал выпавший из пальцев окурок. Нашел, выбросил в окно. — Вить, давай я опять поведу, ты сонный совсем, угробишь всех, к чертям собачьим.

— В прошлый пересменок мне достался сложный участок, — оправдывался Витя, — сплошные зигзаги, сплошные нервы, заснуть, отдохнуть как следует после не смог, а сейчас, мать твою, сморило...

— Отставить разговорчики! — скомандовал Федор. — Виктор, съезжай-ка от греха на обочину.

Можно было и не съезжать: и впереди, и сзади, насколько хватало глаз, — ни одного двоеточия автомобильных фар. Однако Виктор послушался, съехал. Под колесами «Нивы» хрустнул песок, в салоне зажегся свет. Федор из сумки у ног достал термос, сунул Фокину, распорядился:

— Свинти крышку, набухай до краев и выпей до дна.

— Я кофе без сахара не...

— Отставить! Я вот кофе в принципе не пью, но в дороге приходится употреблять вместо лекарства.

— Может, лучше я вернусь за руль, а, братцы? — Игнат прикурил новую сигарету. — А Витька отоспится, о'кей?

— Очередь Фокина, — мотнул головой Федор, — через два... через час пятьдесят, строго по графику, я меняю Виктора. Отдыхай, Сергач, тебе положено четыре... еще три часа сорок девять минут отдыха.

— Кофе крепче самогона! — морщился, давился, но пил темно-бурую густую жижу Виктор. — И почему, спрашивается, мы не поехали, как нормальные люди, маршрутом Андрея? Не понимаю! Так удобно: до города Сидоринска — поездом, в купейном, цивилизованном вагоне, от Сидоринска до села Мальцевка — на рейсовом автобусе, на попутке, в конце концов, не более полутора часов! Вторые сутки без нормального сна и отдыха, пилим по раздолбанным дорогам! Почему?

— По кочану, — отрезал Федор. — Допил? Завинти термос и жми на газ. Скорость крейсерская — минимум сто двадцать. Меня разбудишь за пять минут до смены. Поехали. Молча.

Фокин вздохнул, вернул остатки стратегических запасов кофе Федору, и «Нива» тронулась.

Вообще-то Витя управлялся с машиной — любо-дорого, и близкая к аварийной ситуация за неполных сорок восемь часов пути по вине Виктора приключилась впервые. Фокину действительно не повезло в прошлый пересменок с особо заковыристым участком трассы, но не выспался, не отдохнул и не сумел восстановиться в отпущенное время Виктор вовсе не из-за нервного напряжения. Дело в том, что, уступив в прошлый раз место за рулем Федору, Витя сумел дозвониться с мобильника до Москвы, до невесты-физкультурницы. Возбужденный сверх всякой меры волшебством мобильного — пусть и недолгого, пусть внезапно, на полуслове, оборвавшегося — общения с любимой девушкой, некурящий Фокин попросил у дремлющего Сергача сигарету и, кажется, даже выкурил ее всю, до желтой бумажки фильтра. То был второй случай, когда Игнат видел Виктора с сигаретой в зубах. Первый — во времена тотальных сокращений в «Останкино».

«Нива» не спеша разгонялась. Размеренно засопел Федор широко зевнул Виктор. Игнат, вспомнив радостный лепет Фокина в мобильную трубку, улыбнулся грустно и прикрыл глаза Хвала духам, беременная сучка, едва не ставшая Игнату женой, не возникла из пены подсознания в накатившем волною сне. Игнату приснились три мушкетера. Портос с лицом Федора и болтливостью Виктора, Атос, похожий на Фокина, и скупой в словах, как Федор, Д'Артаньян — вылитый Андрюха Крылов. Образ Д'Артаньяна растаял, вместо него появился Арамис с рассеченной правой бровью. Героев должно быть трое, четвертый лишний. Так уж повелось со стародавних времен: один герой — родовитый, типа выходец из интеллигенции, вроде француза Атоса или нашего Добрыни, второй — простецкий богатырь или просто богатырь, косая сажень в плечах, и, наконец, третий — лицо, некоторым опосредованным образом связанное с мистицизмом, чаще всего религиозным, вроде поповского сына Поповича или постоянно поминающего бога циника Арамиса. Геройская троица самодостаточна, ну а ежели кто вспомнит великолепную семерку, так напомним таковому, что произошла она от семи самураев, которые, в свою очередь, имеют китайский прообраз, созданный средневековым беллетристом Ши Юй Кунем — роман «Трое храбрых, пятеро справедливых». То бишь, опять же — три в основании, пятеро дополнительно.

Сергач вычислял героев во сне до тех пор, пока его не растолкал Федор. «Нива» стояла у обочины, мирно спал Фокин, прижатый портупеей ремня безопасности к r-образному ложу рядом с местом водителя. Федор перебрался на заднее спаренное сиденье, Игнат вышел, размял суставы и уселся за руль. Поехали.

Светало. Лес по краям шоссе более не напоминал горные склоны, сырой туман раздробил эфемерный монолит кустов и деревьев. Стали попадаться встречные большегрузные автомобили, ведомые бывалыми дальнобойщиками, королями и одновременно рабами дорог.

Выстрелило первыми лучами весеннее шальное солнце, отступили от трассы леса, «Нива» минула просыпающуюся деревеньку, еще одну, другую, и за поворотом, на развилке возник указатель — «Село Мальцевка, 2 км», и стрелка вправо. Поворот направо — и пошли поля по обе стороны, лоскуты огородов, прудик, ферма, коровы, домишки, колокольня без купола, петухи орут, собаки брешут, кошка едва не угодила под колеса, обернулись малец с бабушкой возле колодца, дядька в картузе на велосипеде встал, пропустил «Ниву»...

— Подъем! Приехали! Ура! — крикнул Игнат, ткнув в кнопку автомагнитолы.

Сотоварищи отходили ото сна под задорное пение Гарика Сукачева.

Селу Мальцевка вполне подходил статус маленького городка, все атрибуты, а именно: памятник (догадайтесь, кому?) на центральной площади, клуб с колоннами, магазины, не только винный и хлебный, школа, почта, медпункт, милиция и т.д. и т.п. — вся городская атрибутика имела место быть. Имелась и гостиница под вывеской «Дом колхозника». Вывеска изрядно пожухла, и какой-то шутник намалевал на ней, не скупясь, ажно цельных пять звезд.

Россия в провинции просыпается рано. «Нива» подкатила к пятизвездочному Дому колхозника на центральной (догадайтесь, имени кого?) площади в начале восьмого, а директор и челядь отеля для тружеников давно упраздненных колхозов уже были на рабочих местах. Не успел Игнат перекурить, только-только вылез из «Нивы» зевающий Фокин, как, глядь, вернулся, закончив переговоры с администрацией Дома колхозника, командир Федор. И распорядился: тачку парковать у крыльца, личные вещи в охапку, шагом марш заселяться.

Вселились в трехместный номер на последнем, втором, этаже. «Пентхаус» — как назвал его Фокин. Шикарный номер: три панцирных кровати с полосатыми матрацами, ватными подушками и стопками чистого белья, три прикроватные тумбочки, три стула, два окна, один стол, графин со стаканом. И люстра под потолком о четырех рожках.

Поговорили с проводившим москвичей в «пентхаус» директором Дома колхозника. Да, Андрей Крылов останавливался во вверенном его заботам гостиничном хозяйстве в номере на одного, на первом этаже в левом крыле. Да, гражданин с телевидения приехал на рейсовом автобусе из Сидоринска утром, заселился и с легкой сумкой через плечо (нет, без всяких кинокамер, только с сумкой) ушел. Куда? Понятно, куда — к Глафире Ивановне Мальцевой, про съемки ее телевизионные договариваться. Откуда известно, чего приезжему надобно было от Глафиры Ивановны? Так Петр с Павликом рассказывали. Они товарища с телевидения вечор обратно провожали. Ну да, пьяненькие, был грех. Да и не грех вовсе, грешок, надо ж было москвича, дорогого гостя, угостить, а то как же? К тому ж редко который, посетивший Глафиру Ивановну, опосля к бутылке не приложится. Впечатляет она народ. Случается, некоторые, с ей поговорив, в обморок падают. Да, случается. Нет, проводили до крыльца и ушли. Нет, переночевал, ушел с сумкой через плечо — и поминай как звали. Нет, Петро с Павликом сказывали — снимать собирался не в тот день, когда пропал. Куда собирался, перед ними не отчитывался, но какие-то дела у москвича имелись, побочные, с Глафирой Ивановной не связанные. Село — не город, подробности таинственного исчезновения московского гостя все знают, тем более начальство. А директор Дома колхозника — здесь ух какое начальство, вона каких приезжих расселяет, даже из самой столицы. Да, последнее время стали наезжать ходоки к Глафире Ивановне. Нет, не особо много, но едут. Живет где? А памятник, что на площади, аккурат на ее улицу рукою показывает. Шагаешь той улицей до околицы, и последняя хата, шифером крытая, не ошибешься, ее, Глафиры Мальцевой. Да, здешняя она, образованная — в школе тутошней, пока пенсию не оформила, завучем работала. Про все ребячьи шалости как-то дознавалась, ух, и боялась ее ребятня, ух, боялась! Да, и мать ее, и бабка, земля им пухом, слыли окрест знахарками. Петр с Павлом? Племянники они Глафире Иванне, своих-то детишек не нажила, овдовела рано. В городах жили Петро с Павликом, а вот вернулись и наживаются на престарелой тетке. Но и селу от них польза — с району главный той осенью к Глафире Иванне наведывался, обещался этим летом всем сельчанам заборы единообразные поставить, чтоб, значит, красиво стало, благоустроенно. А когда москвича след простыл, Петро с Павликом заходили в Дом колхозника, часто, о москвиче волновались. Да, и в милиции их допросили, как же иначе? Нет, дверь в номер москвича Крылова вскрывали через день после окончания оплаченного им срока проживания. Точнее — дверь открыли запасным директорским ключом в присутствии понятых. Да-да, вещи, составив опись, забрали милиционеры, они же сигнализировали о без вести пропавшем в район и в Москву. Где отделение? Вона, из окошка видать милицию...

Словоохотливому директору дали пятьдесят целковых «на чай» и выпроводили. Фокин предложил перекусить остатками дорожных запасов, но прежде переодеться, привести себя в порядок. Оба предложения Федор одобрил. Заскрипел замками чемоданчик Сергача, захрустели липучки фирменного баула Фокина, развязал тесемки в горловине рюкзака Федор.

Надо сказать, что, спешно собираясь в дальний путь, Сергач не сумел обнаружить в своем гардеробе подходящей для пересеченной местности одежды. Закоренелый горожанин, Игнат Сергач редко выбирался на природу. Метнув в такой же пижонистый, как и владелец, чемоданчик на колесиках джинсы, кроссовки, свитер и плащ, смену белья и рубашек, утюг и запасной галстук, Игнат плюнул и поехал «в городском» — в шитом на заказ костюме, в полуботинках на тонкой подошве. Стоило сделать пару шагов от машины к дверям Дома колхозника — и полуботинки были заляпаны грязью, и брюки запачкались. Хочешь не хочешь, а переодеваться придется. Пиджак, рубашка, галстук сверху пускай остаются, джинсы и кроссовки снизу нехай пачкаются. Пиджачно-галстучный верх и джинсово-кроссовочный низ смотрятся «в ансамбле» не здорово, однако фиг с ним, сойдет для сельской местности. Игнат хотел было достать из чемодана утюг и погладить изрядно помятый за время пути пиджак, загладить складки на джинсах, но Федор не разрешил — некогда. Лишь побриться всухую разовым станком позволил, даже сбегать за водой не дал, прикрикнул на Фокина, когда тот вытащил кипятильник.

Завтракали всухомятку. Допивать остатки термоядерного кофе с донышка термоса никто не отважился. Игнат с Виктором жевали, Федор озвучивал ближайшие планы. Сергачу предписывалось в одиночку навестить «русскую Вангу». Тем временем Фокин с телевизионным удостоверением наперевес вместе с Федором нагрянут к здешним ментам. Общий сбор здесь же, у стола с пустым графином, — во сколько получится.

Вышли на площадь. Ключ от «пентхауса», единственный, выданный директором колхозного дома, Федор спрятал в нагрудном кармане спортивной куртки фирмы «Пума». Игнат застегнул пиджак на все пуговицы — холодновато, черт побери! Зря плащ не надел. Конечно, еще и в сером длинном плаще он выглядел бы вообще карикатурой хуже Фокина, который нарядился в приличное демисезонное пальто и туристические ботинки со шнуровкой по колено, однако плащ бы не помешал: тучки на горизонте появились, не ровен час — и дождичек зарядит. Впрочем, весна — не осень, авось пронесет.

Шагать до отделения милиции — площадь перейти. Фокин, наивный, вооружился мобильником и пытается на ходу связаться с Москвой. Занятие безнадежное, между тем мобильный телефон в руке добавит ему солидности, что весьма важно при общении с провинциальными ментами.

Вместе, втроем, подошли к памятнику, пожелали удачи друг дружке и разошлись. Игнат свернул, куда указывала десница истукана на постаменте. И едва не угодил под автобус.

Рейсовый автобус с табличкой над ветровым стеклом «Сидоринск — Мальцевка», описав полукруг, остановился за спиною памятника. Первый, наверное, сегодняшний автобус, ибо нет еще и девяти. Пассажиров мало, в основном — женщины непонятного возраста. Среди селянок выделяется явно приехавшая издалека матрона. Чуткое ухо Сергача уловило вопрос бойкой матроны про «бабу Хлафиру» и ответный инструктаж аборигена про улочку, на которую указывает памятник. Интересующаяся «Хлафирой» дама, очевидно, совершает паломничество к ясновидящей из южных, неблизких краев. Говорок мягкий, сама загорелая, а в средней полосе загорать еще рано. Возможно, скарб паломница оставила в камере хранения на вокзале, в Сидоринске, и, быть может, посетив «русскую Вангу», сразу сядет на поезд, поедет назад, к южному теплу. Правду сказал директор пятизвездочного Дома колхозника: едут люди к Глафире Иванне, едут. Ай да молодцы Петр с Павлом, энергично раскручивают тетку!

Игнат ускорил шаг: надо бы поспеть к «русской Ванге» первому. Безусловно, назвавшись Магистром Рунических Искусств из Первопрестольной, Игнат Кириллович по-любому станет первым. Вне всяких сомнений, Сергач запросто произведет должное впечатление на Петра с Павлом и легко сделается для них персоной VIР. Но было бы полезным, прежде чем знакомиться на официальном уровне, прикинуться лохом (благо джинсово-пиджачный прикид позволяет) и в образе лоха учинить Глафире Иванне этакий экзамен на способности к ясновидению. Пусть-ка сама угадает, что за клиент к ней явился, откуда и зачем. Вдруг еще не донеслась до околицы сплетня про троих москвичей, приехавших искать четвертого...

Игнат ускорил темп. Мыслишка проверить «русскую Вангу» на вшивость с каждым шагом нравилась ему все больше и больше. Сергач быстро переставлял стосковавшиеся по ходьбе ноги, курил, зажав сигарету в уголке губ, и очень удивился, когда встречный мужичок сказал ему: «Здравствуйте». Затем шустрый пацан обогнал Игната Кирилловича и тоже поздоровался. Смекнув, что в Мальцевке принято приветствовать всех подряд, и знакомых, и незнакомых, со следующей, сказавшей «здрасте вам», моложавой бабусей Игнат несколько стесненно, но раскланялся. Стеснение скоро прошло, и с очередным встречным Сергач поздоровался первым. Ему ответили: «И вы не хворайте». Вспомнилась байка о дремучем крестьянине, который, впервые попав в Москву, полдня здоровался со всеми подряд встречными-поперечными на площадях и проспектах и в конце концов охрип до полной потери голоса.

Идти пришлось долго. Раз двадцать Сергач сказал «здрасте», выкурил несколько сигарет, вновь потянулся к пачке, и тут улица закончилась. Впереди поля, за ними лес во все еще не растаявшей дымке утреннего тумана, последний дом на другой уличной стороне — ладный, с волнистой шиферной крышей, за высоким забором, возле запертых ворот стоит черная, заляпанная грязью «Волга».

— Здрасте, — поздоровался Игнат со старушкой на завалинке, напротив дома «русской Ванги». Собрался перейти на другую сторону, но старушка его окликнула, задержала:

— Сыночек! Будь здоров, сыночек. Судьбу спытать надумал, сынок?

— Да, мамаша. Решился заглянуть к «русской Ванге».

— К якой такой ванне?

— Не к «ванне», а к «Ванге», — улыбнулся Игнат. — Вангой звали знахарку в Болгарии, вроде вашей Мальцевой.

— Все село — Мальцевы, потому и зовется Мальцевка, — назидательно молвила старушка и поманила Сергача корявым высохшим пальцем. — Ходь ближе, сыночек. Ходь, ходь...

Игнат подошел.

— Че скажу, сынок, нагнись. Слышь-ка, выдешь от ей, ко мне в хату заходь, бражки продам недорого. Чистая брага, забористая, лучше магазинной.

— Спасибо, мамаша. Непьющий я.

И правда: по российским сельским меркам Сергача действительно можно было смело считать человеком практически не употребляющим.

— Эх-хе-хе, сынок, — хихикнула старуха, — опосля ведьмачки Глашки и непьющие локчут стаканами. Опосля ей каждого трясет, а брага успокоение дасть, и огурчиком соленым угощу, заходь.

— Спасибо еще раз, если захочется выпить, я...

— Захочешь, сыночек, захочешь. Подмогни встать, милый, руку дай. Пойду у хату брагу наливать. Тот, что на машине приехал, скоренько выйдет с приему, коль она его раньше не прогонит.

Придержав за локоть тяжело разгибающую спину старушку, помогая ей развернуться к калитке, Игнат спросил:

— "Волга" у ворот не хозяйская? Кто-то раньше меня к Глафире Ивановне прибыл, да, мамаша?

— Молодой барчук сызнова до ей приехал, евонная это машина. Спойду разливать бражку. Огуречик, спойду, разрежу. С ей, с соседкой Глашкой, и мне доходно, не обижаюся. Дай те боженька здоровья, сыночек...

Старуха поковыляла к ветхой калитке, шамкая беззубым ртом, благодаря «сыночка» за помощь при подъеме на слабеющие с каждой весной ноги. Не преминула еще раз похвалить бражку собственного изготовления предприимчивая старушенция. Игнат с трудом сдержал улыбку — надо же, наладила старая собственный, сопутствующий эзотерическому бизнес. Помнится, Борис Абрамыч Березовский, намыливаясь в эмиграцию, верещал, что россиянин безынициативен, мол, оттого и все его беды. Хрен в глотку, Абрамыч! Наш народ любому другому даст сто очков форы по части инициативы, смекалки и живучести.

Игнат проводил старуху, развернулся на сто восемьдесят градусов, перешел улицу. Взглянул на номера «Волги» — местные номера, здешней области. Одернул пиджак, постучался в дверь, примкнувшую к запертым воротам. За дверью тихо. Еще постучался. Опять тишина. Сергач пригладил волосы, толкнул дверь, переступил деревянный порожек, вошел в квадратный ухоженный дворик, огляделся.

Красным кирпичом вымощенная тропинка вела к резному крылечку. В дальнем конце колодец, поленница дров, сарай, слышно, не поймешь откуда, куриное кудахтанье, у ворот — собачья будка, из будки на Сергача смотрят внимательные глаза здоровенного цепного пса «дворянской», кровь с молоком, породы.

Песья морда оскалилась, пес гавкнул и глухо, равномерно зарычал, будто трансформатор включился. Игнат благоразумно попятился к выходу.

— Вы его не бойтесь, — на крылечке возник курносый мужик, одетый культурно, в брюки и в рубаху, застегнутую на все, включая верхнюю, пуговицы. — Вы к бабе Глаше приехали?

— Да, к Глафире Ивановне, — кивнул Игнат и подумал: «Ежели очень повезет, курносый решит, что я приехал первым рейсовым автобусом из Сидоринска».

— Без вещей? — спросил курносый, с любопытством разглядывая приезжего.

— Вещи там остались, — махнул рукой Сергач, не уточняя, где именно. — Можно в дом зайти или за воротами обождать?

— Проходите, в горнице подождете.

«Горницей» курносый называл помещение с лавками у стен, иконой Богородицы в «красном углу» и зашторенным окошком. В горницу Игнат попал, миновав сени — классические крестьянские сени с множеством всякой разной полезной утвари на самодельных полках, с ведром, полным колодезной воды, на табурете и с алюминиевой кружкой на сдвинутой ведерной крышке. Горница — проходная комната. Обитая дерматином пухлая дверь ведет в покои, точнее — в рабочий кабинет «русской Ванги». Дверь, не скупясь, обложили ватой и обили, надо думать, ради звукоизоляции — посторонние бытовые шумы ясновидению вряд ли способствуют. Особенно шум в горнице, выполняющей функции приемной.

Сгорбившись, елозя по лавке, с нетерпением ожидал приема смешливый малый лет около двадцати. Ожидающий носил на пальце золотой перстень-печатку, на шее золотую цепочку, на плечах кожаную куртку, на чреслах штаны в обтяжку, на стопах тупорылые сверкающие ботинки. Метко торгующая брагой старушка обозвала его «барчуком». Для барина годами не вышел — форменный барчук, и физиономия подходящая, ишь, лыбится, аж глаза заплыли, сплошные щеки вместо рожицы.

— За ним будете, — указал на веселого барчука провожатый. Игнат скромно присел на краешек лавки — колени вместе, руки на коленях, — спросил, потупившись:

— Я извиняюсь, а сколько стоит поговорить с бабкой... с Глафирой Ивановной?

— Она сама скажет, сколько. — Курносый Петр (или Павел?) шагнул к звуконепроницаемой двери.

— Я извиняюсь, а если у меня денег не хватит?

Барчук хохотнул, курносый взялся за дверную ручку, улыбнулся покровительственно:

— Боитесь переплатить? Не бойтесь, лишнего баба Глаша не возьмет.

— Лишних денег не бывает, — вздохнул Игнат, поправляя галстук.

Барчук прыснул в кулак, курносый нахмурился и произнес торжественно:

— Баба Глаша глянет на тебя и сразу узнает, сколько в твоих карманах денег. Лишнего, повторяю, не возьмет. На стакан браги, не бойся, останется.

Барчук заржал во все горло, курносый взглянул на него строго, потянул дверную ручку. Скрипнули петли, образовалась темная щель, но дверь, за которой царила мрачная чернота, курносый распорядитель так и не отворил — во дворе громко гавкнул пес.

«В нашем полку прибыло — загорелая матрона, что сошла с первого рейсового автобуса, подоспела», — догадался Сергач.

Курносый прикрыл дверь в святая святых и ушел встречать вновь прибывшую. А смешливый барчук повернулся к Игнату щекастой физией и вроде как бы попросил прощения за смешливость:

— На меня хохотунчик напал, хы-хы-ы, меня... когда волнительно... хо... всегда ржач забирает, хы-ы-ы-хы-ы...

— Когда волнуешься, ржать начинаешь, да?

— Ыгы, гы-гы-ы... — Барчука сотрясали веселые конвульсии.

— Интересная нервная реакция на стресс. Ты, парень, женатый?

— Не-а, ха-а...

— Будешь жениться, смотри, не описайся в загсе со смеху.

— Ых-ы-хы, кончай прикалываться, без тебя хр-р-реново...

Барчук безуспешно боролся с «хохотунчиком», а в горницу вошла, сопровождаемая курносым, южная дама. Покосилась на невольника веселья, перекрестилась на икону, села на лавку. Место выбрала подальше и от давящегося смехом паренька, и от показушно серьезного Игната Кирилловича.

Распорядитель спешно прошмыгнул за главную в этом доме дверь, спустя секунды воротился, поманил барчука пальчиком. Тем же жестом, что манила Сергача торговка брагой. Мученик «хохотунчика», повинуясь, вскочил шустро и исчез вместе с курносым распорядителем за пухлой дерматиновой дверью.

Загорелая дама сделалась пунцовой. В отличие от барчука, она нервничала стандартно — с повышением артериального давления, потливостью и перестуком зубов.

«Еще бы! — подумал Игнат. — Паломница проделала длиннющий путь к Великой Прорицательнице, лучшей психологической самоподготовки к чуду трудно придумать. Она жаждет откровений и получит их с избытком. Любое туманное высказывание „русской Ванги“ мадамочка вмиг растолкует применительно к своим конкретным проблемам. Чем туманнее и витиеватее выскажется баба Глаша, тем более конкретный ответ, совет или пророчество отыщет для себя страждущая. Знаю, как это делается, сам на такие штуки мастак. Поглядим, каким, интересно, образом бабка „Ванга“ станет охмурять меня, тертого да умелого. Со мною примитивные психологические фокусы не пройдут...» Размышления Сергача прервал скрип открывающейся заветной двери. Минуту, не более, барчук общался с ясновидящей. Вышел растерянный, по-прежнему нервно хихикающий. Следом курносый, подтолкнув парня в спину, молча указал невротику-весельчаку на выход к крыльцу.

— Выгнала меня бабка-то, хы... — сообщил барчук, глядя на Сергача.

«И неудивительно», — подумал Сергач. Он по личному опыту знал, сколь неблагодарное это занятие — прорицать молодым глупышам-пересмешникам. «Не сочла нужным Глафира Мальцева вникать в особенности твоей замученной щекоткой нервной системы, парень, и я ее понимаю. На фига тебя, барчука, успокаивать, фигли тебя настраивать на серьезный лад, ежели в горнице ждут приема вполне готовенькие взрослые клиенты. Лишний отказ — он тоже работает на имидж, и болгарка Вангелия Дмитрова некоторым отказывала без всякого стеснения, якобы не желая сообщать дурные пророчества. Интересно, он все-таки кто, этот курносый? Петр или Павел? Они что, в пересменку, что ли, работают?» Тут заскрежетала отворяющаяся дверь в дерматиновом мундире.

— Следующий.

— Иду. — Сергач встал с лавки, одернул пиджак, коснулся галстука, волос. Игнат старался казаться немножко, самую малость, напуганным, и ему это удавалось. Он шагнул в темноту, на плечо легла пятерня курносого:

— Подожди.

— Жду.

Исчезает светлый прямоугольник за спиной, темень — хоть глаз коли.

— Не бойтесь, не споткнетесь! — Пятерня на плече толкает вперед.

Судя по ощущениям — узкий коридорчик. Протяженностью в пять мелких шажков. Впереди появляется слабо светящаяся точка. Рука провожатого отпускает плечо. Шепоток сзади:

— Иди к свету. Медленно.

А быстро и не получится. Хоть и предупрежден, дескать: споткнуться не обо что, но все равно во мраке выказывать резвость страшновато.

Огненная точка — свеча. Горит на уровне пояса, наверное, стоит на столе. Как бы об угол столешницы не удариться, пардон, гениталиями! Лепесток света лишь усиливает интенсивность мрака вокруг, делает его чернее и гуще.

Огонек свечи завораживает, притягивает взгляд. Невозможно шарить глазами в темноте, когда можно зацепиться взглядом за блесну пламени.

— Смотри на огонь, — повелел вкрадчивый старческий голос из особенно насыщенного черным пространства, где-то за свечкой...

«Я и так на огонь смотрю», — хотел ответить Сергач, как вдруг закружилась голова, зарябило в глазах. Игнат остановился, расставил руки в стороны, пошатнулся...

Вспыхнул под потолком абажур с бахромой. Игнат моргнул, сощурился, вестибулярный аппарат заработал нормально, головокружение, хвала духам, прошло. Сквозь пух ресниц Игнат увидел стол и бабушку за столом. Круглый стол, без углов. Благообразная бабушка, курносая, как...

— Петя, подай гостю стул.

Курносая, как и ее племянник по имени Петр.

— Значит, вас зовут... — Игнат оглянулся, — Петей. В смысле — Петром.

Петр взялся за гнутую спинку стула у стены, придвинул его к столу, поставил точнехонько напротив бабушки с другой стороны накрытого черной шелковой скатертью круга столешницы и молча удалился, глядя в дощатый пол.

Хлопнула дверь в конце коридорчика длиною в пять маленьких или три нормальных шага, в комнатке-коробочке всколыхнулись плотные темные шторы, дернулся хилый огонек оплывшей на блюдечке свечки.

— Его Петей звать, меня зови бабушкой Глашей, а ты, соколик, Игнат, по фамилии Сергач, по батюшке Кириллович. Садись, московский гостюшка.

— Понятно. — Игнат сел и договорил про себя недосказанное вслух: «Все понятно! Донеслась весть до околицы о столичных гостях быстрее одного из них, пешехода. Донесли. Однако каков Петр, браво! Встретил „гостюшку“ и вида не подал, что ведомы ему паспортные данные клиента. Скорее всего, директор Дома колхозника имеет процент с доходов ясновидящей. Увидел, подглядел директор-осведомитель, как я сворачиваю в указанное им и памятником направление, и послал шустрого мальчонку огородами до бабы Глаши».

— Головушка боле не кружится, соколик? — Напомаженные губки бабушки Глаши спародировали классическую гримасу Джоконды. — Я ажио спужалася, не упал бы впотьмах соколик на свечку глядючи.

«Специально говор подделывает под нарочито простонародный бывшая товарищ завуч, — отметил Игнат. — Интересно каким образом бабульке удалось разглядеть мою эквилибристику в темноте? Ах, да! Я пошатнулся — и сразу свет вспыхнул. Вероятно, какую-то долю секунды я еще стоял скособоченный, бабка догадалась про приступ головокружения у клиента и... Ага! Сообразил! Она провоцирует меня на вопрос. Что ж, извольте, задам».

— Вы и в темноте видите, баба Глаша? Как сова, да? Игнат не сдержался, мимолетно улыбнулся уголком рта, но бабушка его полуулыбку-полуухмылку заметила и погрозила, будто ребенку, скрюченным, с желтым ороговевшим ногтем, пальцем.

— Напрасно насмехаешься, сокол. Я многое вижу. Вижу тебя у алтаря с невестушкой — пригожей да брюхатой. Обрюхатил девку миленький ее. Орел мужчина, не чета тебе, балаболу. Замыслила голубица гнездо свить с балаболом соколом под крылом орла высокого полету. Хитра голубица, орел сизокрылый ей люб, а над соколом она насмехается, невестушка порченая. Быть бы соколу кукушкой, да черт помог. Али я чего не так разглядела, сокол ясный?

Как прозвучали первые слова об алтаре и брюхатой невесте, так Сергачу точно молнией в темечко шарахнуло. И будто бы электричество прошло сквозь позвоночник. Спина сама собою выпрямилась, судорогой передернулись плечи, сильнее обычного застучало сердце. Он слушал внятную бабкину речь про сокола, голубицу и орла сизокрылого, слушал, прикусив губу, и ушам своим не верил. Бред! Сон! Не может быть!

— Приуныл, Игнатушка? Сказать имя невестушки?

Игнат сглотнул. Кашлянул. Тряхнул головой. Лицо застыло, лишь щека дергалась. «Спокойно! — прикрикнул внутренний голос на трепещущее подсознание. — Главное, не дать эмоциям окончательно взбаламутить мозги. Должно быть какое-то логическое объяснение ее... Да! Да, черт возьми, ее ЯСНОВИДЕНИЮ! Должно быть! Не может не быть!..»

— Скажите... — Игнат не узнал собственного голоса. — Скажите, откуда вы... кто вам рассказал про... про беременную сучку и ее любовника?

— Гога с Магогой, — охотно ответила бабушка. — Гога мне в правое ухо шепчет, Магога в левое нашептывает. Твое-то ушко, сокол ясный, в драке подбитое, чай, болеть давненько перестало? Гога шепчет: зимою ты, Игнатушка, по уху-то тумака получил. Правду шепчет али врет?

— Черт!.. — Игнат машинально схватился за ухо. Дернул за мочку. — Нет, не проснулся. — Черт побери! Правда, минувшей зимой я схлопотал в ухо, правда... Черт возьми, откуда...

— Чу! — Бабушкин корявый палец указал на потолок, она закатила глаза, наклонила голову, вроде прислушиваясь к одной ей слышному шепотку. — Чую, Магога нашептал — зазря, соколик, рогатого призываешь. Страшись черта. Уволочет в геенну огненную за грехи тяжкие, за ворожбу на знаках язычников. Пошто сам на Андрюшеньку, без всякой вести пропадающего, не поворожил, ворожей ученый? Пошто пришел Гогу с Магогой тревожить?

— Да... — Игнат взъерошил волосы на затылке. — Да, я прорицаю по рунам, но...

— Молчок! — Кривой бабушкин палец начертил крест в воздухе. — Роток на замок, Фома неверующий! Знавалася я с Андрюшенькой, а молчат об ем Гога с Магогой. Так и передай Феденьке с Витенькой: от меня помощи пусть не ждут. Об рабе божием Андрее — ни шу-шу, а об тебе, великом грешнике, все шепчут да нашептывают. Чую: секреты невестушкины тебе, Игнат, черту брат, рогатый и помог узнать-то! Подмогнул чертушка Игнатушке подслушать не для его ушей беседу о дите во чреве. Было ль такое, аль вру? Слыхал нечаянно голубицын с любым ее секретный разговор али обманывают бабку старую Гога-то с Магогой?

— Бред, честное слово... — Игнат смял лицо ладонью. — Шизофрения, блин... — Игнат протер глаза кулаками. — Как вы это делаете, Глафира Ивановна?.. — Игнат ослабил узел галстука. — Ни одной живой душе я, блин, ни гугу, а вашим шу-шу-шу все, блин горелый, известно... — Игнат расстегнул ворот рубахи. — Извините, можно у вас водички попросить? Стаканчик? Что-то мне, простите, нехорошо...


2. Третий не лишний | Наследник волхвов | 4. Чудовище