home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



11. Заложник

Ничего подобного! Ничего — типа: «он очнулся и долго не понимал, где находится». Совсем наоборот: Сергач очнулся и сразу вспомнил, как, поскользнувшись, буквально подставился под удар. Он пришел в себя несколько часов назад и сразу же понял, что находится в подвале. Возможно, в том самом подвале, куда убежал вчера староста, сымитировав приступ лекантропии.

Да, сымитировав! «Болезнью оборотничества» контуженый заика не страдает. И он вовсе не боец-волк, не «ульфхеднар» Про искусство управляемой ярости и про умение потомков жрецов бога Велеса атаковать «аурой страха» староста пошло наврал А от вопросов москвичей, которые случайно могли уличить его во вранье, деревенский барон Мюнхгаузен укрылся в подвале И гипнозом, скорее всего, староста не владеет. Что правда, то правда: он имеет неограниченную власть над душами и телами жителей Еритницы, над единоверцами, еретиками-николаитами. Еритница — деревня сектантов, черт их подери! Сплоченных, замкнутых и агрессивных николаитов действительно побаиваются в округе, а сказка про оборотней — лишь сопутствующее этой боязни мифотворчество, но...

«Но, блин горелый, как же тогда объяснить случай с велотуристом?» — подумал Игнат, переворачиваясь на спину.

Сергач лежал на бетонном полу, его руки, ноги и тело опутывала плотная и прочная веревка. Перед глазами темно. Хорошо, что голова не кружится и нет ощущения темноты, значит, и сотрясения мозга, похоже, нету. Есть боль в районе правого уха, чуть выше. Дубиной попало по так называемому заушному бугру, по особой зоне на черепе, куда учил бить сенсей Фам в случае, если необходимо «отключить» оппонента без особенно вредных для него последствий. Госпожа Удача смилостивилась в последний момент. Пусть и совсем чуточку, однако и на том спасибо. Повезло: задело не хрупкое темя, а условный бугор за ухом, и не тяжелым концом сучковатой дубины, а ее средней частью. К тому же в момент, когда Игнат, поскользнувшись, падал, то есть не сопротивлялся удару, а двигался в направлении его вектора.

М-да, повезло... А позволительно ли вообще вспоминать и думать о везении связанному по рукам и ногам человеку?

А о чем же еще думать? Об укушенной руке? На тему укуса приятно, конечно, фантазировать, кто бы спорил. В соответствии с канонами голливудских ужастиков укушенный оборотнем сам вскоре становится человеком-зверем. Вот бы и правда обрести звериную силу, порвать веревки и... Фантазии натыкаются на грубую реальность и рассыпаются в прах — никакой звериной силы укусивший Игната хилый мужичонка не продемонстрировал. И никакой гипнотической силой не воспользовался. А впрочем...

«...А впрочем, на тему вранья старосты я только что размышлял — и не фиг на этом циклиться. Лучше подумать, случайно ли обрез дал осечку... — Игнат осторожно перевернулся на живот. Так все же удобней прижимать шишку на заушном бугре к холодному полу, чем лежа на спине. — А еще лучше вообще ни о чем не думать...»

Однако когда ты крепко-накрепко связан и единственное доступное тебе движение, кроме переворачивания с живота на спину и обратно, движение мысли, тогда процесс мышления, будь он неладен, протекает, как оказалось, особенно бурно, ушибленная голова, зараза, работает, будто компьютер, а нервы взяли и самоустранились от участия в жизнедеятельности.

Игнат читал где-то про склонных к мазохизму извращенцев, готовых заплатить солидные деньги за сеанс грамотного связывания. Мол, абсолютно обездвиженный наслаждается полной внутренней свободой. Неужели...

«...Неужели я мазохист?.. — Игнат вновь перевернулся на спину: надоело нюхать пыль на полу. — Нет, я ни фига не наслаждаюсь — связанные руки затекают, опутанные веревкой ноги немеют, шишка чешется, но... Но думается легко и свободно... Я подсознательно надеюсь, что, разгадав все тайны Еритницы, найду выход из безвыходного положения. Меня не убили сразу, вернулось сознание, и вместе с ним реанимировалась обманщица надежда... Интересно, а почему меня сразу не убили?.. Вот вопрос! Всем вопросам вопрос, самый, черт, провокационный... Хотя и без него их вполне достаточно... Почему обрез не выстрелил?.. Почему николаиты ждали налетчиков?.. Куда делся Федор?.. Как и почему погиб Андрей?..»

Сергач опять перевернулся на живот. Первого часа после возвращения в сознание с лихвой хватило на то, чтобы исследовать темницу методом перекатывания вдоль и поперек. С первой минуты мозг работал без эмоциональных отягощений и не питал иллюзий относительно обнаружения предмета, способного перерезать веревки.

Что это?..

Игнат затаил дыхание...

Шаги?..

Шаги!!! Глухое топтанье высоко справа. Лязг замков, «топ-топ-топ» четче и ближе. Скрип засовов, жалобы дверных петель на ржавчину, скрип открывающейся двери в темницу...

Игнат запоздало вздрогнул. Внезапно всколыхнулись, казалось, навсегда уснувшие эмоции. Он не успел! Не успел разгадать загадки Еритницы, а за ним уже пришли!

«Спокойно! — скомандовал себе Игнат. — Не для того меня держали несколько часов в темнице, чтоб после спуститься в подвал и молча прикончить. Антракт! Это был всего лишь антракт. Он закончился, и шоу продолжается...»

Сергач опоздал зажмуриться, и свет керосиновой лампы обжег сетчатку глаза, привыкшую к темноте. Шаги по покатым ступеням все быстрее и ближе. Торопливые шаги по бетонному полу, гулкое эхо под потолком. Зажмурившего глаза Игната подхватывают сильные руки, поднимают, несут. Как чемодан, блин!

Носильщики ухватились за веревки, тело, черт, провисает. Спасибо, что спутанные за спиной руки никто не ухватил и не вздернул, а то не выдержали бы суставы. Трое несут Игната, четвертый освещает путь керосиновой лампой.

Двадцать первый век, мобильная связь, Интернет, космический туризм, клонирование, а сквозь пух ресниц коптящий огонек керосиновой лампы и лохматые бороды — бред!..

Взбираясь по лестнице, конвоиры-носильщики едва не уронили Игната.

— Осторожней! — прикрикнул на бородачей Сергач, и голос его не дрогнул, всплеск эмоций исчерпал себя, вирусы паники сдохли. — Осторожней, а то на манер вашего старосты начну, спаси Христос, заикаться.

— Бог-еврей не спасет, — ответил бородач с лампой, не оборачиваясь.

— Ишь, какой ты фашист, однако... — усмехнулся Сергач, подумав: «Надо бы его разозлить, тогда, быть может, бригадир носильщиков сболтнет чего-нибудь о моей дальнейшей участи».

Сергача вынесли в холл. Да, точно угадал: томился в том самом подвале, где и думал. Сетчатка давно справилась с ожогом, тело свыклось — а куда деваться? — со способом переноски, Игнат поспешил заговорить, пока транспортировка не закончилась, пока не видно на горизонте здешнего главного распорядителя и властелина:

— Значится, делим богов по национальному признаку, да? Значит, измеряем божественные черепа деревянным циркулем, так? А вы хоть знаете, темные вы люди, что ваш дорогой Никола, согласно легенде, родился в Турции, в зрелых летах эмигрировал в Лапландию и нынче зовется Санта-Клаусом, а? Знаете?

Бородач задул огонь в лампе, повернулся к Игнату и хлестко, больно врезал ему кулаком по носу. Носовой хрящик уцелел, но кровь полилась из ноздрей в два ручья. И в глазах защипало. Невольные слезы — вторичный эффект от удара по носу. Пришлось, черт, всплакнуть на радость палачам. Или на беду?

— Эй, Митрич! — засуетился один из гвардейцев. — Велено «шкурку» ему не портить, брось драться!

— Коли велено, исполним. — Митрич нехотя разжал кулак. — Ну-кася, ложьте его. Евоное хлебало заткну, чтоб хулу не возводил.

— Вы чего, мужики?! — дернулся Игнат, испугавшись не на шутку. — Я ж задохнусь с кляпом во рту! В носу-то кровь, нос-то еле дышит! Не слушайте Митрича, выносите меня, куда велено, вам же попадет, если я задохнусь...

Но мужики Митрича послушались. Игната уложили на спину, Митрич нагнулся, нащупал торчавший из-под веревок ворот рубахи пленника, рванул, отодрал клок ткани, скатал в комок, сунул в рот Игнату.

Сергач стиснул зубы, крутанул головой, замычал, засопел кровоточащим носом.

— Ладноть, — сжалился Митрич, — не буду тя затыкать, коль пообещаешься хайло боле не разевать, охальник.

— Обеща... — Игнат приоткрыл рот — и сволочь Митрич просунул-таки скомканный обрывок рубашки меж зубов.

Дышать забитыми кровью ноздрями было, действительно, очень и очень нелегко. Да еще тряпка во рту раздражала нёбо, что вызывало рвотные спазмы. Митрич с интересом наблюдал, как Игнат силится выплюнуть кляп, вытолкнуть тряпку языком. Когда же Сергачу это наконец удалось, когда он порывисто вздохнул полной грудью, Митрич довольно кивнул и констатировал со знанием дела:

— От теперича хайло боле разевать не станешь. Теперича замолкнешь, милок.

Носильщики подняли жадно глотающего воздух Сергача, вынесли во двор, где несколько часов назад состоялось, а вернее — не состоялось побоище. И не пару-тройку часов назад, как оказалось, а гораздо раньше! Вон, слева, красный шар солнца касается верхушек деревьев. В изоляции, в кромешной тьме подвала Сергач, оказывается, утратил чувство времени. Думал, на дворе до сих пор день в самом разгаре, и ошибся. Вечереет. Стремительно, неотвратимо.

«Сколько же я валялся под полом? — попытался сообразить Игнат и не смог — казалось, никак не больше трех часов. А реально? Пять часов? Шесть?.. Спросить, который час, у мужиков?.. Нет уж! Вопрос, конечно, совершенно невинный, однако рисковать свободой дыхания не стоит...»

«Нива» стояла во дворе перед распахнутыми настежь воротами. Игната забросили, слегка ушибив макушкой, на заднее сиденье. Митрич сел к рулю, другой мужик уселся с ним рядом, еще один, взяв у Митрича лампу, повернул к дому, последний из четверки подошел к воротам. Машина тронулась, Сергача перевернуло с бока на спину. «Нива» выехала со двора, Игнат услышал скрежет закрывающихся ворот.

Сначала ехали нормально, потом был пологий спуск и крутой подъем, потом поворот и тряска, затем добавилась и болтанка.

«Сначала ехали по накатанной дороге, — сообразил Игнат, — проехали ложбину, за которой уже не видно деревни, потом свернули на целину и начали петлять по диким лугам».

Машина остановилась, мотор заглох. Игната выволокли из «Нивы», уложили, довольно бережно, окровавленным носом вниз. Нос, кстати, перестал кровоточить, кровь засохла, запеклась корочкой на верхней губе, частично на подбородке.

Хлопнули, закрываясь, дверцы «Нивы». Руки бородатых крестьян снова подхватили пленника и поволокли. С минуту опутанные веревками ноги пахали волнистую борозду, рыхлили коленями ковер желтых сосновых иголок.

— Митрич, веревки взял?

— Разуй зенки: во — моток.

— Тоды ставим его, взяли...

Взяли, поставили. Прислонили спиной к дереву, к толстой сосне, привязывают к стволу, мотают веревки поверх прежних пут, фиксируют в основном плечи и колени. Бородачи стоят по бокам и совсем чуть-чуть мешают пленнику осматриваться.

Обрывистый берег узенькой полноводной речки. Темная вода течет быстро и весело. Опушка леса, густой вечнозеленый с проседью сосновый подлесок. Игната привязывают к великанше сосне за опушкой. Таких корабельных сосен, как будто перешагнувших густой подлесок, как будто выбежавших из леса, всего три дерева. И все три беглянки растут рядом, будто бы жмутся одна к другой, будто стесняются наготы стволов. К стволу соседней стыдливой великанши сосны, метрах в трех-четырех слева, привязан Фокин. Взлохмаченная голова Виктора высовывается из веревочного кокона.

Игнат совершенно не удивился, увидев Фокина. Лежа в подвале, Игнат думал и о нем и пришел к выводу, что, скорее всего, Виктор жив и, вероятно, они еще увидятся...

Удивило Игната, что Витька смотрит во все глаза не на него и даже не на бородатых мучителей гвардейцев, а уставился ошалело на «Ниву», оставленную близ речного обрывчика. Пялится на отражение заходящего солнца в лобовом стекле, словно загипнотизированный.

А жеваный галстук Фокина, между прочим, болтается поверх всех веревок. Видать, и Фокину затыкали рот, и помалкивает он сейчас так же, как и Сергач, дабы вновь не пришлось бороться языком с тряпкой.

Есть, блин, у Митрича ОПЫТ в дрессуре военнопленных, есть! На эту тему стоило бы подумать, однако не получится — гвардейцы уже привязали Игната и уже уходят. Неужели совсем скоро можно будет поговорить с Витькой без всякого риска затыкания ртов? Неужели им оставят такую возможность?

Да! Да, они уходят. Сделали свое дело и удаляются в ту сторону, откуда приехали. Бородачи бредут рядышком, их привыкшие к ходьбе ноги двигаются в унисон, их широкие плечи слегка раскачиваются, они уходят без оглядки. Вон, кажется, Митрич заговорил, но его уже не слышно. А значит, и брошенных — отнюдь не на произвол судьбы — пленников Митрич ни фига не услышит.

— Витек... Эй!.. Витя!..

— А?.. — Фокин оторвал прилипший к лобовому стеклу «Нивы» ошалелый взгляд, повернул голову — ну наконец-то! — Игнату. — Сергач, мать твою, на хера они нашу тачку чинили?

— В смысле? — Игнат не понял вопроса. И смысл следующего длиннющего предложения, произнесенного Виктором на одном дыхании, скорее угадал, чем понял.

— Когда вы со старостой, в лоб его мать, ушли, улица опустела, а когда он заорал, они все — назад к тачке. Ну, а я...

— Стоп! Мы с подлым старостой уединились во дворике, а жители тем временем расходились по домам, как им и было велено, да? Староста крикнул: «Стреляй!», и николаиты побежали обратно к «Ниве», да?

— Угу. — Виктор опустил голову, заговорил тише и медленнее. — Так и было. Ну а я вдарил по газам. Тебя, понимаешь, не слышно, а вокруг...

— Вить, кончай оправдываться! Газанул — и правильно сделал. Ты, черт тебя возьми, обязан был вырваться! Ты, блин, оплошал и теперь...

— Я?! — Виктор аж побагровел от возмущения. — Я оплошал?! Ни хера я не оплошал! Дал по газам — и вдруг, мать его в дышло, из-за плетня тачке навстречу выскакивает бородатый детина со здоровенным дрыном. Я рулю, объезжаю его, а он дрыном по лобовому стеклу ка-ак дал, мать-перемать! Стекло пошло трещинами, ни хера не видно: сплошные трещины! Я дверцу открыл, высунулся, а меня цап за хобот и наружу! Они засаду устроили, ты понял?! Они меня выдернули и, чтоб «Ниву» тормознуть, ей под колеса бревна кидали, ты понял? Впереди была засада, дошло? Ты бы на моем месте...

— Кончай! Я тоже на своем месте облажался, блин. Ты кричал «Игна-а-ат», когда выпал из машины или раньше?

— Раньше, когда дверцу открыл... — Виктор приутих, пригорюнился. Следующая фраза далась ему с трудом, через силу. — Струсил я... на помощь тебя позвал... Меня выдернули из тачки, а я... я и не сопротивлялся, как на землю грохнулся. Думал, абзац настал, на хер рыпаться...

Виктор замолчал. Игнат дал ему перевести дух и спросил деловито:

— А дальше? Повязали тебя и?..

— И отнесли в особняк, в комнату на втором этаже, ту, где нас староста вчера принимал, кисель предлагал. Мать его в печенку-селезенку. Мерзавец! Псих контуженый!..

— Ты его видел? После того, как связали, ты старосту видел?

— Видел гадину! Он меня допрашивал. Сказал, что ты в ауте, без чувств валяешься, а Федор, сказал, подыхает в ловчей яме. Он...

— Стоп! Вить, я не въехал в тему с «ловчей ямой».

— И я не въехал! Он сказал: «Федор в волчьей яме», сказал:

«подыхает», и все, абзац. Он допытывался, откуда у нас взялось удостоверение Андрея. Как из тачки меня выдернули, тут же заломали и обыскали, сукины дети! Нашли, скоты, корки под подкладкой пиджака, нащупали, мать их! И блокнот под сиденьем нашли с твоими записями, с рисунком Андрея. Тачку, мать их, обшмонали... — Фокин до предела вытянул шею, заглянул в лицо, в глаза Сергачу. — Игнат, я рассказал контуженому все, как было... Как нам корочки Андрюхины подбросили и все остальное... Осуждаешь?

— Честно говоря... — Игнат задумался на секунду, — если честно, и я бы, наверное, врать не стал. Какой смысл гнать пургу? Да и чего конкретно врать-то? И без вранья все о'кей. Пусть заикающийся властелин знает, что в покорном ему стаде завелась паршивая овца, пусть!.. Вить, а он тебя гипнотизировать не пробовал, а?

— Староста? Нет, ни хера. Он, мать его, сказал, что, пока тебя били, ты раскололся о наших планах, о том, что собирались вести его к ясновидящей. Он...

— Он взял тебя на понт! Все было не совсем так, а вернее, совсем не так, но я действительно ляпнул про ясновидящую, староста зацепился за мой ляп и раскрутил тебя на подробности, да?

— Игнат, я находился в таком состоянии, что...

— Брось оправдываться, Витя! И я бы на твоем месте проболтался. Скажи-ка лучше — как он отреагировал на идею допроса под гипнозом?

— Смеялся. Жег корочки Андрюхи вместе с блокнотом и ржал, мать его, ухихикивался...

— Заика сжег удостоверение и блокнот с моими записями?

— Дотла! Бородатые притащили ведро, провонявшее керосином, он бросил в ведро документы, чиркнул спичкой и у меня на глазах все на хер уничтожил, мать его об лед! Издевался надо мной, гаденыш, говорил: «Теперь вас можно отпускать, все равно ничего не докажете». Покуражился контуженый, урод моральный, и свалил, оставил меня с бородатыми, а часа два спустя они меня погрузили на телегу, как полено какое, привезли сюда, мать их, к дереву привязали и уехали на хер! Я один остался в лесу! Связанный, беспомощный! Любой хорек горло перегрызет, и ни хрена, мать его, не сделаешь! Я здесь часа три или больше, представь! В сортир хочется, мать их всех, но не под себя же гадить, Игнат?! Веревки режут, болит все!.. И, главное, мать-перемать, увидал «Ниву» с новым стеклышком — все, подумал, абзац, с ума сошел, глюки начались! Сергач, у меня голова трещит, я...

И Виктор продолжил перечислять свои боли и неудобства, матерясь и стеная, угрожая врагам и требуя от друга сочувствия. Сергачу и самому было несладко, однако считаться, кому хуже, — последнее дело. Он не перебивал Виктора, пусть выговорится, может, и полегчает — Игнат попробовал отключиться от внешнего мира хотя бы на минуту и обдумать услышанное от Виктора хотя бы в самых общих чертах. Он закрыл глаза.

— Я знаю, меня ждет страшный конец! — жаловался Фокин. — Мне страшно за невесту! За мою невесту! Как она сможет жить спокойно, когда... — Виктор заметил, что у Игната закрыты глаза, и закричал: — Сергач! Игнат, ты живой? Сергач, мать твою в...

— Живой я! Живой. — Пришлось открыть глаза. — Маму мою оставь в покое, пожалуйста. И вообще, завязывай с руганью, надоело. В Москве ты был пай-мальчиком, стоило выехать за Кольцевую — через слово то «мать», то «хер». Стыдно, Виктор Анатольевич!

— Сергач, блин, ты...

— А это уже плагиат: «блин» — моя обычная присказка. Угомонись, Витя, кончай истерить. Истерика делу не...

— Нам никто и ничто не поможет! Мы в заднице, мы...

— Ай, молодца! Нашел достойную замену вульгарному слову «жопа», хвалю! И соглашаюсь — да, брат, мы в жо... пардон, в заднице. Нас связали, но очень и очень осторожно, заметил?

— Ни хрена себе, «осторожно»! У меня...

— И у меня руки болят, ноги ноют, в груди давит, однако кровавых рубцов на коже не останется. Размышляем дальше: нас не истязали, местный властелин приказал беречь наши «шкурки», мы...

— Мне затыкали...

— Рот галстуком, я догадался. Не даешь подумать про себя, не мешай хотя бы размышлять вслух, о'кей?

— За каким хе...

— За таким, что лучше размышлять, чем паниковать, согласен? Наши «шкурки» берегут, согласись, мы...

— У тебя...

— Да! Морда в крови и, тебе не видно, еще и шишка за ухом, но это мелочи. Нас берегут — это раз. Зачем-то починили «Ниву» — это два. Думаю, у старосты в гараже стояла тачка той же породы, что и наша, пока с...

— Игнат!

— Не мешай! Пока с местной «Нивы» снимали стекло, нас мариновали, а...

— Сергач!!! Посмотри направо! Смотри — елки на опушке шевелятся!

— Это не елки, — машинально поправил Игнат, поворачивая голову. — Это сосенки и... И они, черт возьми, действительно шевелятся, блин...

Солнце уже не отражалось в ветровом стекле «Нивы». Заметно похолодало, красный шар солнца совсем остыл и, скрывшись за верхушками деревьев, светил, как маломощная лампочка за шторами. Витю еще видно отчетливо, а сосновый подлесок выглядит темно-зеленым сугробом. И в мохнатом сугробе происходит шевеление. Кто-то или что-то движется к открытому пространству, на котором вытянулись мачты сосен. Кто-то или что-то... нет, все же — кто-то. Мелькнул силуэт головы, показалась рука, разгребающая колючие массы, послышался шорох шагов, из лесу вышел...

— Игнат! Кто это? Не вижу!..

Сосна, к которой привязан Игнат, растет не намного, но ближе к опушке. В сумраке, как и в морских глубинах, каждый метр видимости — ценность.

— Это, Витя, конечно же, господин староста пожаловали! Собственной, так сказать, вельможной персоной. Здрасте, гражданин палач. Сигареточкой не угостите приговоренного к казни, а?

Староста, стряхивая с плеч сосновые иглы, ответил Сергачу в том же шутливо-вежливом тоне:

— Курить в...в...вредно.

Игнат собрался высказаться о безобидности курения в сравнении с риском опухоли мозгов вследствие застарелой контузии, о заикании как вторичном признаке импотенции, о фобии Наполеона и о комплексе Мюнхгаузена, на языке у Сергача вертелась едкая фраза, готовая ужалить больно и прицельно, но Игната опередил Фокин:

— Ты! Мать твою! Гаденыш! Урод контуженый!!! Ты, в лоб твою мать, будешь совсем дурак, если с нами случится плохое! Ты понял?! За нас можно получить выкуп, ты понял?! И срок, твою мать, за нас можно схлопотать! Пожизненный! Выбирай, урод моральный! За нас заплатят в баксах столько, сколько тебе, образина с моргалками, и не снилось! Мы важные люди, мы...

И так далее, и тому подобное. Ярко и горячо. С брызгами слюны и проверкой на прочность веревок. Фокин сулил за себя и Сергача баснословные барыши или жуткие кары, матерился, драл горло, а староста меж тем спокойненько прогулялся к «Ниве» — мимо Сергача прошел на расстоянии плевка, — огладил ветровое стекло, заглянул в салон, к заднему диванчику наклонился, покачал досадливо моргающей головой. «Недоволен, что обивку испачкали мои кровавые сопли», — догадался Игнат.

Фокин, не обращая внимания на безразличие слушателя, будто на аукционе, взвинчивал цену за свою и Сергача жизни, все изощренней и многозначительней становились его угрозы в адрес «контуженой гадины», а про маму заики Виктор говорил такое — даже Игнат невольно присвистнул.

А староста, опять же без спешки, приблизился к Виктору и, легко уклонившись от плевка в лицо, ударил разгоряченного

Фокина кулаком в корпус. Коротко, без замаха. И если быть точным — в свободный от веревочных узлов низ живота. Виктор, образно говоря, захлебнулся очередным пассажем на тему женщины, извращенным образом породившей будущего старосту. Захлебнувшись, Витя разинул рот, вдохнув вместо вожделенного воздуха смятый галстук. Староста успел-таки отдернуть пальцы, впихнувшие галстук в ротовую полость, успел, как ни старался Фокин из последних сил их укусить.

— Он второй раз сегодня предлагает м... м... м... м... мне выкуп, — сказал староста, поглядев на Игната с надменной улыбкой. — Он не учится на со... со... собственных ошибках. О... о... опять пришлось его за...затыкать. Вы умнее п... п... п... приятелей, Игнат. Вы пы... пытаетесь разобраться в своем горе, п... пытаетесь по... по... понять мо... мои намерения.

Игнат передумал оскорблять контуженого заику, решив сохранить свободу движения челюстями.

— Неужели вы прятались в сосенках и подслушивали нашу с Витей конфиденциальную беседу?

— Са...самый конец послушал. — Староста подмигнул Игнату. Не сморгнул, как обычно, а заговорщически подмигнул одним глазом, прищурив другой. — Хоти... ти... тите, дам шанс выжить?

— Только мне?

— В...вам двоим. Про старшего и не вспоминайте, он по... подохнет. М... мэ... мэ... м... мне понравился ваш нахальный план налета на...а деревню. М'м... мне по нраву ва... ваше самообладание, Игна... на... нат. Мне н... н... нравится наш теперешний разговор на «вы». Угадайте мои п... планы, и я вас отпущу. В... вы все равно ни... ни... ничего не докажете, я не рискую, я...

— Ха! — С улыбнувшихся губ Сергача сорвался смешок чуть раньше, чем следовало бы. — Мои заметки прочитаны, и, значит, отпускать нас нельзя. Я сдуру записал инструкции Федора. Обещать, что в Москве не свяжусь с друзьями Феди, я не буду. Глупо такое обещать, вы мне, один черт, не поверите.

— Ух ты, хи-хи-хи-хитрюга-га-га-га... — засмеялся староста.

Воистину, сюрреалистическая мизансцена случилась на берегу речки Еритнички в час заката — двое привязанных к стволам вековых сосен, один давится галстуком и злобой, второй улыбается и любезничает с палачом, а заика палач, деревенский староста с высшим образованием, похожий на персонаж мультфильма, задорно хихикает. Воистину, мизансцена, достойная фильмов Луиса Буньюэля.

— ...хо-хо-хо... хорошо! — Староста подошел к Игнату близко-близко, почти вплотную. — Хорошо! Тогда волю не п... предлагаю, н... н... н... но ведь и ум... мереть мо... мо... м'можно по... о-всяко... ко... ко... к...

— Понял! Обреченный разгадывает план палача и умирает легко, так?

Если честно, обреченному давно надоела бесполезная словесная игра с палачом. Игнат тянул время, сам не зная зачем Тянул, пока оставалась такая возможность. Ждал, сам не зная чего. Надеялся на чудо. Например, на свои зубы.

Двигать челюстями пока можно, а это уже кое-что. Это уже — надежда. Витька, наивный, пытался ухватить гада за палеи, однако укушенный пальчик — фигня, вот если бы Сергачу удалось чего посерьезней, вот было бы счастье!

— Как в кино, да? — Сергач растянул улыбку до ушей. — Сразу желаете умереть или желаете помучиться, да? О'кей, согласен бороться за «сразу». — «Боже! — подумал Сергач. — Какой бред я несу!» И продолжил нести бред: — Уважаемый, подойдите поближе, будьте любезны. Я на ушко вам прошепчу, чего от вас ожидаю, о'кей? А то, понимаете ли, боюсь, Витька услышит страшное и не доживет до смерти. «Не доживет до смерти» — здорово я сказанул, а?

— Хитрец! — Староста моргнул, почти умиляясь, выпучил глаза почти с восхищением. — П... п... п... придума... ма... мал ка... ак мэ... мэ... м...не до горла дотянуться. П'пэ... пэ... п... предчувствуешь, чэ... чэ... ч... что тебе горло перегрызут, нахал? Со... со... сознайся — п... п... предчувствуешь?

Староста резко мотнул шеей. Столь резко и неожиданно, что Сергач вздрогнул. Староста завыл. Да-да! Завыл по-волчьи! Протяжно, тоскливо, с переливами. Его кадык дергался в каких-то жалких тридцати сантиметрах от лица Игната. Что называется — видит око, да зуб неймет.

Око мельком глянуло на Витю. Фокин жевал галстук и смотрел на воющего старосту широко открытыми глазами, а с его бледных щек скатывались капельки пота, словно слезы.

Староста завывал, не умолкая, затихая на вздохе, надрываясь на выдохе, выл и пятился к лесу, отступал к сосенкам на опушке. Он отдалялся, и черты его таяли в сумраке. Вот уже и острого кадыка не видно, еще шаг назад — и сумрак заштриховал детали его одежды, еще шаг — и как будто капнули воды в акварель: фигура на первом плане сливается с темно-зеленым фоном.

Колючий фон всколыхнулся, староста исчез во тьме сосновых веток, вой стих, прекратился на время, равное глубокому вдоху, и снова зазвучал, но уже в другой, совершенно нечеловеческой тональности. И снова колыхание веток — и обратно на открытое пространство выходит... Да, черт возьми, да — ВОЛК!..

Волк! Матерый самец о четырех подогнутых лапах, с метущим землю хвостом, со вскинутой мордой и топорщившейся на шее шерстью. Матерый выл, медленно приближаясь к Сергачу, человеку, привязанному к ближайшей сосне.

Волк остановился на расстоянии нескольких человечьих шагов от Игната, вжавшегося в ствол до боли в лопатках. Волк перестал выть и опустил морду. Желтые глаза зверя смотрели в расширенные зрачки беспомощной жертвы. Волк оскалился, показал жертве желтоватые, блестящие от слюны клыки. Волк не был галлюцинацией! От него пахло зверем, логовом, лесом. В свалявшейся на загривке шерсти застрял сухой репей, лапа выпачкана подсыхающей грязью, сосновые иголки зацепились за шерстинки хвоста. Совершенно непохожий на картинки из книжек про животных, ничего общего с волками из голливудских ужастиков про оборотней. Дикий зверь, настоящий, реальный до тошноты. Зверь готовился прыгнуть и располосовать клыками человеческое тело.

Игнат зажмурился, стиснул зубы, прекратил дышать. «Скорей бы, — мелькнула быстрая, как вспышка падающей звезды, мысль. — Сначала меня, потом Витю. Сначала порвет горло, потом выест требуху: желудок, кишки, печень. Завтра николаиты уберут огрызки веревок, устроят кострище на речном обрывчике, разбросают вокруг пустые консервные банки и послезавтра вызовут ментов, которые запротоколируют факт нападения дикого зверя, составят опись вещей погибших в совершенно исправной „Ниве“, опросят крестьян и выдвинут единственно возможную правдоподобную версию: на москвичей, свернувших к речке, дабы учинить пикник, напал волк. И плевать на заявления биологов, что, дескать, волки на людей не нападают. Эксперты подтвердят: волчара скушал москалей. Возможно, Федю найдут в „ловчей яме“, в чаще, мертвым. Следователи легко придумают, каким образом Федор Васильевич угодил в яму — отлучился, мол, с берега речки, вернулся, глядь: дружков зверь доедает, Федор — за автомат, зверь — в лес, Василич — за людоедом, бежал, бежал и навернулся в яму. Посочувствуют следователи Феде и заведут на него посмертно уголовное дело о незаконном ношении оружия и спецсредств...»

Игнат держал глаза закрытыми, но он услышал прыжок зверя, услышал шлепок об землю передней лапой, проскальзывание задних. Игнат откинул голову, подставляя яремную вену звериным клыкам. Сердце зло ударилось о ребра, ожидающие удара волчьих лап, и тут же, в такт удару сердца, прозвучал выстрел.

Честное слово, Игнат услышал свист пули, хотя и пролетела она не возле уха, а значительно ниже, услышал чмоканье, с которым пуля вошла в плечо зверя... или как там называется то место, где волчье туловище плавно превращается в лапу. Игнат разжал веки и увидел, как зверя опрокинуло на бок, как он, поджав раненую лапу, прыгнул вторично, но уже в другую сторону в сторону опушки.

Вдогонку зверю просвистел рой пуль, автоматная очередь. Однако ни одна смертоносная капля не попала в хищника Вздрогнули потревоженные пулями сосенки, волчья туша, нырнув за пулями вслед, взлохматила темно-зеленую массу подлеска и скрылась, оставив кровавый след на ковре из пожелтевших иголок. Вопреки штриховке сумрака, Игнат разглядел пунктир крови на мякоти земли.

Сзади, за спиной Игната, за толстым сосновым стволом — шумный всплеск. Некто или нечто плюхнулось в речную воду.

Конечно — некто! Некто прыгнул с другого, пологого берега реки, карабкается на обрыв, в воду летят комочки земли, камушки. Некто взобрался и бежит, пробегает рядом с сосной Игната, в лицо Сергачу брызнуло влажным холодом с его пятнистых мокрых одежд.

Федор! Это был Федор. Еще свистела одинокая пуля, а Игнат уже знал, что стрелял Федор, выживший вопреки и наперекор, знал, но боялся себе в этом признаться, ибо уяснил — надежде свойственны подлоги и обманы, она, надежда, и сестра ее, госпожа Удача, похожи, суки, на ту женщину, которую Сергач собирался назвать своей женой, от которой сбежал, которая до сих пор числит себя в невестах и, небось, недоумевает, куда вдруг пропал безумно влюбленный женишок.

Врут, что от трагедии до фарса, как и от любви до ненависти, — всего один шаг. Врут! Сии аспекты бытия соседствуют и жмутся друг к дружке. Стоило Игнату вздохнуть, и первая стихийная мысль в башке, можно смело сказать — заново рожденного, вздорная, мелочная мыслишка с оттенком меланхолической досады, дескать, раз выжил, то еще предстоят выяснения отношений с невестой, с ее родителями, родственниками...

Игнат дивился собственной мелочности, проклиная себя за вопиющую неблагодарность к спасительнице Судьбе, а Федор тем временем врезался с разбега в иллюзорный массив опушки. Затрещали сухие ветки, заволновались пушистые массы юной лесной поросли, поглотив пятнистую спину, скрыв коротко стриженный крепкий затылок. Треск ветвей слился воедино с трескотней автомата. Треск и трескотня удалялись в лес. Минула вечность, равная нескольким сотням свирепых секунд, и все стихло. И сквозь шуршащие помехи леса пробился сильный голос Федора, уверенный и спокойный, с едва уловимыми запятыми одышки:

— Эй, вы, там, расслабьтесь. Все в норме.

Игнат повел шеей, взглянул на Фокина. Витька болтался в путанице веревок, забавно улыбаясь заткнутым галстуком ртом.

Подобно Игнату, Витька расслабился, едва увидев, едва признав Федора. И, наверное, тоже думал о невесте.

Замечательно иметь старшего брата, вроде Федора — появляется блаженная возможность расслабиться, довериться более сильному и опытному, зная, что он тебя обязательно спасет, защитит либо отомстит за тебя. Обязательно отомстит!

Федор вышел из лесу. Богатырь с автоматом, в «разгрузке», с трофеем через плечо. В сгустившихся до черноты сумерках Игнату показалось, что на плече у Федора лежит волчья туша, когда же богатырь подошел поближе и опустил трофей наземь, Сергач увидел, что это староста.

— Убил? Федя, ты его застрелил, да?

— Жив заложник, дышит. — В руке спасителя возникло вороненое лезвие, нож аккуратно полоснул веревки, стиснувшие Игнату грудь. — В плече у гниды рана и шишка вместо заушного бугра, а в остальном — жив.

— Ха! И у меня за ухом шишка! Федя... прости, Федор...

— Да ладно! Зови «Федей», раз тебе так больше нравится. Разрешаю. — Штык-нож резанул узлы, задевая кору, бритвенной остроты лезвие крошило веревку на руках и ногах Сергача. — Долго ты, брат Сергач, с гнидой старостой политесы разводил. У меня палец на крючке затек.

— Ты все слышал?! Все видел?! Ты...

— Я на том бережку в засаде обосновался чуток позднее, чем Виктора к сосне привязали. Дерьмовый бережок, пологий, весь открытый, но и опасности оттуда не ждешь, в этом плюс. — Нож лихо орудовал, превращая змею-веревку в горсть веревочных червяков. — Не обижайтесь, ребятишки. Вам, понятно, не позавидуешь, довелось вам пережить не самые приятные в жизни моменты. С одной стороны, вы, мальчики, сами виноваты, с другой — без вашей детской самодеятельности и мне бы гнить в болоте. Не держите на меня обиду, мушкетеры, так было надо. Надо было досмотреть до конца, чем закончится комедия с оборотнем, прежде чем оказывать вам огневую и моральную поддержку. Жестоко, согласен, но вы — мальчики зрелые, и обошлось, слава богу, без инфарктов. Сергач, с остальными веревками сам справишься? Пойду освобождать Виктора. Справишься?

— Справлюсь, я в порядке. Иди...


10. Госпожа удача | Наследник волхвов | 12. Почти все ответы на почти все вопросы