home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XIV. «Рабочий день»

На тенистом балконе виллы «Маргарита» было тихо и прохладно, но сквозь живую решётку ползучих роз и виноградных листьев вместе с весёлым уличным шумом проникали золотистые лучи утреннего солнца. Светлые пятна причудливо играли на мраморном полу террасы, меняя цвета и формы при каждом дуновении морского ветерка, освежающего раскалённый воздух.

То тут, то там вспыхивали то изумрудно-зелёным, то прозрачно-лиловым или рубиновым блеском громадные кисти разноцветного винограда, свешивающиеся сквозь бронзовую решётку балконного потолка. А вокруг ещё недозревших гроздьев раннего, или весеннего, винограда благоухали уже расцветающие розы, то пурпурно-тёмные, то снежно-белые, то золотисто-палевые, то ярко-розовые.

Выздоравливающей Гермине отрадно было сидеть в этой благоухающей тени, прислушиваясь к звукам музыки, доносящейся со всех сторон порта, сливавшейся в стройную гармонию, порою сменявшейся самыми разнообразными мотивами, — то полными тихой сладкой грусти, то весёлыми и залихватскими. Музыкальное цветное население Сен-Пьера выражало звуками все свои настроения, переходя от мрачной печали, доходящей до отчаяния, к безудержному веселью самой бесшабашной удали.

Гермина прислушивалась к волнам мелодий, доносящихся до неё со всех сторон, то замирая вдали, то вспыхивая с новой силой и яркостью. Она припомнила, что народный праздник «рабочий день» — 1-е мая, установлением которого масоны хотели заставить католические народы забыть, что месяц май посвящен Пресвятой Деве, что 1-го мая во всех церквах начинают читать акафисты «Пречистой Деве Марии»…

Гермине хотелось присоединиться к верующим, молящимся у алтарей Богоматери, но она ещё недостаточно окрепла, чтобы решиться выйти из дома одной. Вот если бы с ней была её верная Луиза…

Прелестное лицо Гермины омрачилось. Куда девалась поверенная всех её тайн?

Этот вопрос не в первый раз вставал перед Герминой с тех пор, как, вернувшись в сознание, ей пришлось узнать об отсутствии Луизы, которую она постоянно звала даже в бреду. Лорд Дженнер сообщил ей, что камеристку будто бы многие видели на пароходе, отходящем в Европу, в сопровождении красивого молодого человека.

Ослабевшее сознание Гермины удовлетворилось сначала этой басней, но чем более крепла выздоравливающая, тем загадочней и непонятней становилось ей бегство Луизы, которое Лео находил простой и «весьма естественной развязкой маленького любовного романа».

«Он мог этому поверить, — думала Гермина. — Лео ведь не знал Луизы и наших взаимных отношений… Он всё же английский аристократ, для которого прислуга не более, чем говорящие машины. Он с недоумением глядел на меня, когда я протягивала руку кому-нибудь из рабочих плантаций маркиза Бессон-де-Риб, или целовала одну из горничных. Лео, конечно, мог поверить отъезду Луизы с возлюбленным или женихом. Но я-то её знаю и не могу найти вполне естественным подобный отъезд…»

Гермина углубилась в воспоминания последних дней, припоминая свои разговоры с Луизой. Никогда не скрыла бы от госпожи-подруги своей любви её камеристка… Ведь говорила же она ей о первых трёх ухаживателях. Почему же стала бы скрывать существование четвёртого так старательно, что в душу леди Дженнер не закралось ни малейшего подозрения. И с какой целью скрывать своё увлечение или любовь, когда Гермина от души порадовалась бы счастью Луизы и всеми мерами способствовала бы её браку…

Правда, она была больна… Но именно поэтому Луиза не бросила бы больную госпожу добровольно.

Луиза могла уехать только увезённая насильно… Но кто мог, увезти её и зачем?..

Ей сказали, что Луиза «исчезла», уехав на пароходе, ушедшем в Европу, перед счастливым переломом болезни леди Дженнер, то есть около месяца назад. Но Гермина смутно чувствовала её отсутствие во всё время своей страшной болезни.

Первое мая совпало с началом «выборной агитации», и масонство решило использовать это совпадение для своих целей.

В то время, как верующие христиане преклоняли колена в храмах, перед алтарями, на которых изображение Мадонны утопало в белоснежных цветах, на улицах собирались толпы фабричных для торжественного шествия с рабочими знамёнами. Хотя день был не праздничный, простой вторник, но все фабрики, заводы и конторы бездействовали, и даже в гавани прекратилась погрузка и разгрузка судов, ибо чёрные, жёлтые и коричневые грузчики получили от масонского радикального выборного комитета строжайший приказ явиться к «исполнению первой обязанности гражданина».

На самом деле эта «первая обязанность гражданина» состояла в том, чтобы выпить наибольшее количество спирта в том или ином виде.

«Центральный выборный комитет», по обыкновению имеющий своё местопребывание в Сен-Пьере, не жалел денег на выпивку. На политическом языке это систематическое спаивание рабочего люда именовалось «пробуждением самосознания» и «развитием чувства гражданского долга».

В результате все эти «пробуждения» оканчивались беспробудным сном к вечеру. Но утром «гражданские чувства» развились пока только до шумного веселья, выражающегося в пении излюбленных злободневных куплетов, в беспрерывной стрельбе из допотопных «ружей» всех наименований и конструкций, из бешеных танцев, получивших в Европе почётную известность под названием «кэк-у ока», «ой-ра» и так далее…

В Сень-Пьере первого мая 1902 года все эти классические танцы отплясывались на улицах, площадях и перекрёстках, — повсюду, где было достаточно места и немного тени… А «прохладительные» напитки являлись повсюду как-то сами собой, к вящему удовольствию «свободных граждан свободной республики»…

Наступил великий и радостный день для этих разноцветных граждан Мартиники, тот день, которого дожидались иногда целыми годами, день торжества «выборного начала», когда каждый «гражданин» имел возможность продать свой голос и… своё убеждение по самой высокой цене.

Впрочем, об убеждениях мало кто думал, и никто не говорил. К чему поминать мёртвых или, по меньшей мере, безвестно отсутствующих… Зато голоса росли в цене с головокружительной быстротой. Работали искусные антрепренёры, «предприниматели», берущие на себя «организацию партий», которые потом их перепродавали по возрастающей цене, иногда по два и по три раза.

Имена этих опытных «выборных агентов», конечно, все знали, о них писалось в газетах, перед ними заискивали… вплоть до окончания выборов… Ещё бы! Ведь какой-нибудь чёрный Джим Бум, или желторожий Квен Соб «представлял» собой 2-3-5 тысяч таких же жёлтых или чёрных «полноправных граждан», которые вопили во всё своё пьяное горло по команде своих «политических» вождей «ура кандидату радикалов»… или «долой белого клерикала… Не надо ханжи… Да здравствует интернациональная социальная республика»…

И шли социал-республиканцы к выборным ящикам, шли, пошатываясь, опускать свои бюллетени, избирать «представителей» своей страны. Причём случалось не раз, что искусным манёвром противнику «намеченного голосом народа» удавалось перекупить подходящую ораву «граждан» и убедить их путём раздачи мелкой монеты и крупных сосудов с ромом в превосходстве «белого клерикала» над красным радикалом или чёрным социалистом. Розданные бюллетени спешно заменялись другими и опускались в урну дрожащими руками пьяных граждан, сплошь и рядом не умеющих даже прочесть того, что они опускали в «урну» в этот «торжественный» день…

На этот раз, впрочем, до развязки ещё не доходило, ибо выборы были назначены на 7 мая, или на 14, в случае перебаллотировки. Первого же числа праздновали только «рабочий день», пользуясь им для «подготовки» выборщиков.

Для этой цели на главных площадях назначены были «митинги», для которых «ораторов» выписывали отовсюду… до Парижа включительно. Выборы этого года имели особое значение, так как боролись два течения, две расы, две веры. С одной стороны, красные радикалы всех оттенков, от непримиримых социал-демократов до бледно-розовых «прогрессистов», и от красных динамитчиков-анархистов до жидовской партии «свободного обмена», ненавистников всякого стеснения свободы торговли, то есть, попросту говоря, свободы жидовского «гешефта» путём законодательным, при помощи защитительной пошлины или уничтожения кары за подделку, обмер, обвес, подмен, подлог и мошеннические сделки всякого рода. Эта партия написала на своём знамени старые звучные слова, столько раз вводившие в обман бедное человечество: «свобода, равенство и братство»… И никто не хотел видеть, что слова эти нарушались самой программой партии, отрицающей свободу убеждений и совести яростным преследованием всякой религии, равенство — открытым предпочтением евреев, всемирное господство которых подготовлялось повсюду упорно и последовательно, братство — проповедью ненависти к белым, к клерикалам, к ретроградам консерваторам, ко всем не желающим упасть к ногам торжествующего жида и провозгласить его венцом творения, земным божеством, господином всех других народов…

Эта партия искусно раздувала старую неприязнь цветного населения к потомкам рабовладельцев и выставила своими кандидатами в национальное собрание молодого мулата адвоката, пользовавшегося большой известностью на Мартинике, а в кандидаты в «верхнюю палату» — сенат, — конечно, банкира, конечно, еврея Кройта, уже раз занимавшего этот пост, почему и сохранившего красиво звучащий титул сенатора.


XIII. Начало конца | Сатанисты XX века | XV. Последняя неделя