home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XXIV. Последние беглецы

Расписные окна старинной церкви слабо блестели в тусклой мгле туманной ночи. Полосы разноцветного света тянулись поперёк пустынной улицы, проходящей позади монастырской ограды. За этой оградой роскошный цветник окружал небольшой, красивый храм. Но, увы, от яркой красоты цветов, за которыми заботливо ухаживали сами сестры и маленькие воспитанницы монастырского приюта, не осталось и следа под покровом вулканического пепла. Только цветные одежды святых, изображённых на стеклах высоких и узких церковных окон, нарушали мертвенное однообразие ночной картины.

Из-за плотно запертых дверей храма слышалось тихое пение женского хора. Шла заутреня, которую служат в католических странах для умирающих. Действительно, молящиеся, как и совершающий литургию священник, прониклись надеждою на спасение жизни.

Два дня назад монахини отправили детей в Порт-де-Франс, где существовал другой монастырь того же ордена. Но сами «матери» покидать Сен-Пьер не захотели, несмотря на совет епископа, приславшего духовенству разрешение покинуть город в виду угрожающей ему опасности.

На это разрешение настоятельница ответила просьбой позволить ей и сестрам остаться на своём посту.

Телефонная связь между торговой и административной столицами колонии ещё не была прервана, и потому епископ соблаговолил лично выслушать доводы матери Анжелики.

— Здесь столько беглецов из пригородов. Между ними есть и больные, и раненые, не говоря уже о перепуганных голодных и бесприютных. Есть женщины и дети, требующие ухода и попечения. В такое время кому же и помогать ближним, как не нам, слугам Господа, — с истинно христианским смирением говорила настоятельница, прося, как милости, разрешения оставаться в Сен-Пьере, в близкой погибели которого никто из духовенства уже не сомневался.

Трогательная просьба монахинь была уважена, и в опустелых помещениях приюта нашли убежище, кров и пищу, уход, заботу и утешение несколько сот детей и женщин, больных и раненых. По целым дням без устали работали монахини не только в помещении самого монастыря, но и на площадях и в скверах, где расположены были в повозках, палатках и наскоро сложенных из пальмовых листьев шалашах, а то и просто под открытым небом тысячи беглецов из предместий, уже засыпанных пеплом, уже разрушенных вулканом.

Господь зачтёт этот неустанный труд инокиням, погибшим вместе с Сен-Пьером. Для чистых Христовых невест широко раскрылись двери небесной обители. Ибо велик был их подвиг в последний день осуждённого города.

Утреню служил аббат Лемерсье, приходский храм которого был «занят» городским управлением под госпиталь.

Остаться при этом госпитале аббата Лемерсье не допустили «прогрессивные» врачи из масонов, и сиделки из сатанисток радовались случаю осквернять храм Божий, хотя бы только ругательствами. И так возмутительно было поведение этих «деятелей человеколюбия», что среди раненых и больных, положенных в храме, не раз начинался ропот. Они через силу сползали со своих постелей, предпочитая бежать из госпиталя на улицу, чем выносить святотатственные речи и видеть осквернение алтаря интеллигентными негодяями.

Аббат Лемерсье переселился в маленький домик напротив монастырской церкви, в которой и проводил почти всё своё время.

Это была последняя ещё не закрытая церковь в Сен-Пьере — единственное место, в котором ещё «позволялось» отправлять богослужение. Все остальные церкви были взяты в «реквизицию», под помещение беглецов и… даже их скотины.

Целыми часами поучал и утешал он приходящих разорённых, напуганных и отчаивающихся людей. И так велика была сила пламенного красноречия этого пастыря добра, что даже зачерствелые в неверии и отрицании души смягчались.

Многие из этих вновь обращённых немедленно покидали город по совету аббата Лемерсье. Многим он доставлял средства, нужные для оплаты места на каком-либо судне, уходящем из Сен-Пьера. Но когда уезжающие умоляли его самого присоединиться к ним, 88-летний старец отвечал неизменно:

— Я ещё нужен здесь. Ещё могу быть полезным, а потому остаюсь. Если Господу угодно будет отозвать меня из города, Он пошлёт мне какое-либо указание Своей воли.

Но дни проходили… Наступили последние часы жизни Сен-Пьера. В такие времена часы кажутся неделями, минуты — часами. Бежали из города все, кто мог, ибо верующие уже не сомневались в том, что страшный вулкан является орудием гнева Божия. Число христиан в городе всё уменьшалось, а аббат Лемерсье оставался на своем посту, как верный часовой, ожидающий смены…

Наступила последняя ночь обречённого на гибель города…

Измученному страхом населению эта роковая ночь показалась спокойней, чем предыдущие. Вулкан как будто затих. Раскаты его грозного голоса стали значительно слабее и реже. Кровавые вспышки пламени, выбрасываемые кратером, побледнели, как будто тая в голубых лучах лунного света.

Впервые после целой недели очистилось небо над Сен-Пьером, позволив утомлённым глазам его обитателей снова любоваться ярким созвездием Южного Креста, остававшимся совершенно невидимым целых десять дней.

Мягкий и нежный свет полной луны залил улицы города, разгоняя неестественную темноту, пугавшую жителей со времени прекращения электрического освещения. Впервые с начала извержения полная луна проливала на землю свой голубоватый кроткий свет, приносящий грешной земле тишину и успокоение, быть может, даже надежду.

Все учёные предсказывали окончание извержения к полнолунию, а неверующие в Бога верили в предсказания «учёных».

Улицы наполнились гуляющими. Загремела музыка в садах, на площадях и в бальных залах. Снова раздался весёлый смех, шутки и прибаутки, снова зазвучали гитары и куплеты. Легкомысленный город стряхивал с себя беспокойство, забывая недавний страх перед вулканом, снова отдался политическому запою.

По улицам Сен-Пьера снова потянулись предвыборные шествия с флагами и транспарантами, на перекрёстках раздавались обычные агитационные речи, произносимые радикальными и социал-демократическими ораторами с наскоро воздвигнутых трибун, кое-как сколоченных из пустых бочек или кухонных скамеек. Словом, началась обычная предвыборная сутолока и… пьянство.

«Предприниматели» ходили по улицам, выкрикивая предложения уступить «надёжному» кандидату «партию выборщиков» в 100-200-500 голосов, на самых «сходных» условиях.

Торговались на площадях и бульварах так же бесцеремонно и ожесточённо, как в клубах или в танцевальных залах различных, более или менее неприличных, «заведений». «Правительственная», масонско-радикальная партия, составленная главным образом из метисов, заранее торжествовала. Вулкан значительно облегчил её успех. Закрытие фабрик выбросило громадную массу рабочих на улицу. Толпа этих «сознательных» выборщиков наводнила Сен-Пьер и находилась здесь под рукой влиятельных масонских радикалов. Под вывеской «либеральной республики» прятались чисто жидовские интересы мировых банков и международной биржи. А французский народ продавал свои насущные права за бутылку рома да за несколько франков, выдаваемых «выборным комитетом», подбирающим голоса для «надёжных» кандидатов, попросту говоря, для ставленников жидо-масонства.

Вся эта политическая свистопляска, под дудку всемирного жидовства, наполняла шумом и волнением эту тихую лунную ночь, окутывающую сказочной пеленой роскошный город, одетый в белый саван вулканической смерти.

К полуночи горячий и сухой туман начал подниматься снизу. В то же время, спускаясь сверху, он соединялся над землёй в виде постоянно волнующейся полупрозрачной дымки. Сквозь этот покров стало одинаково трудно различать и блестящие звёзды неба, и яркие огни, вылетающие из окон трактиров и бальных зал.

Полная луна ещё стояла на небе, но лучи её уже не могли пронизать туманную пелену, окутывавшую берега, хотя и заливали море своим мягким светом. По небу же вновь протянулась облачная «коса смерти», впервые замеченная в день разрушения фабрики Герена. С тех пор странное «стальное облако», охватывавшее весь город, возвращалось ежедневно то раньше, то позже, наполняя страхом «суеверные» сердца.

Но никогда ещё сходство этой неподвижной тучи с орудием смерти не было очевидней, как в эту ночь, когда внутренние края косы засверкали синеватым блеском, отражая лунный свет подобно настоящей стали. Страшное орудие смерти медленно выплывало из-за Лысой горы, тихо подвигаясь над засыпающим городом. Охватывая море домов, раскинувшихся широким полукругом по берегу, странное облако наконец остановилось над городом, полным жизни, шума и песен, пьяного разгула и разнузданного веселья: грозное, загадочное и бесстрастное.

А в маленькой полутёмной церковке, посреди засыпанных пеплом цветников, перед алтарём, скудно освещённым несколькими восковыми свечами и лампадами, шла заупокойная заутреня. До земли склонялись белые фигуры монахинь. Тихо плакали женщины и дети, теснясь вокруг старого священника.

Кончилось богослужение. Священник снял облачение и, по обыкновению, остановился перед алтарём, окружённый верующими. Скрип входной двери заставил присутствующих обернуться.

На пороге, на сверкающем фоне тумана, пронизанного лунным светом, стояла высокая белая фигура, закутанная в плащ с капюшоном, наброшенным на голову.

— Бегите, отец мой! Бегите, братья-христиане! Наступает последний час для грешного города. Бегите, как бежал Лот из осуждённого Содома!

Аббат Лемерсье узнал «чёрного чародея» и сделал несколько шагов ему навстречу. Чёрный отшельник проговорил тихим голосом несколько быстрых фраз, указывая рукой на одно из окон храма.

Аббат Лемерсье подошёл к окну и, распахнув его, взглянул на небо, перерезанное чёрной тучей, раскинувшейся над всем Сен-Пьером. Судорожная дрожь пробежала по телу священника. Ему почудилась гигантская фигура призрачного всадника, рука которого держала то страшное орудие смерти, облачное отражение которого прорезало небесный свод. Тяжёлый вздох поднял старческую грудь, а дрожащие руки закрыли омоченное слезами лицо.

Но эта слабость старого священника продолжалась недолго. Он поднял свою белую голову и, окинув печальным взглядом своих окаменевших от страха прихожан, обратился к старому отшельнику:

— Да, ты прав — это последняя ночь Сен-Пьера. И ничто уже не может спасти его, ничто не сможет удержать карающей руки Господней. Но бежать отсюда я все-таки не могу и… не хочу. Я останусь умирать вместе с Сен-Пьером. Могу ли я найти лучшее окончание для моей долгой, слишком долгой жизни, чем молитва за умирающих без покаяния? Ради этих несчастных должен я остаться, чтобы в момент гибели умирающего города хоть одна молитва вознеслась бы к престолу Всевышнего, молитва грешного, но верного долгу слуги Господня, за души грешников.

Согбенная фигура священника выпрямилась. Измождённое лицо его озарилось чудным внутренним светом, а седая голова, озарённая лунными лучами, казалась окружённой серебристым сиянием. И такая могучая вера светилась в его вдохновенных очах, что все присутствующие в церкви вскрикнули в один голос:

— И я остаюсь с тобой, отец мой. И я!.. И я!.. Мы все остаёмся!

Со всех сторон слышались рыдания. Со всех сторон потянулись к священнику дрожащие руки. Но аббат Лемерсье поднял руку. Торжественная тишина снова воцарилась в храме. Губы старого священника беззвучно шевелились: аббат творил молитву. Затем он произнёс:

— Дети мои, не поддавайтесь минутному воодушевлению. Вспомните, что у каждого из вас свои обязанности на земле. Есть и свой долг. Долг этот должен каждый нести, как крест, возложенный на него Господом. Я старик и слуга церкви Христовой. Я должен оставаться у алтаря, как часовой на своём посту, ожидая смерти. Но среди вас есть люди молодые, есть жёны и матери, отцы, братья и мужья, есть люди, которым, быть может, предназначена Господом долгая жизнь. Бросать её сознательно и умышленно — великое преступление. Кто должен жить — живите. Кто может спастись — спасайтесь, если Бог допустит спасение ваше. Оставьте меня одного умирать с умирающим городом. Бегите, если бегство ещё возможно.

— Но возможно ли оно? — спросил дрожащий женский голос из тёмного угла храма. — Ты знаешь, отец мой, что мужчин не выпускают из города шайки «выборщиков», а я не могу покинуть моего мужа, с которым я клялась перед алтарем Господа Бога жить и умереть…

Чёрный чародей сказал:

— Рассвет близится, дети мои. В порту ждёт судно, которое сможет принять на борт двести человек, и ни одного более. А потому, кто хочет ехать со мной, решайтесь скорей.

Гробовое молчание ответило на эти страшные слова. В церкви присутствовало более пятисот человек — мужчин, женщин и детей. Но больше половины их оставила мужей, братьев, матерей, — словом, членов своей семьи в городе. В душе этих людей поднялась борьба, быстро прекращённая торжественным голосом старого священника:

— Пусть бегут дети и юноши. Остальные бросьте жребий. Из глубины церкви выступил пожилой мулат. Подняв руку, он произнёс:

— Не надо жребий, отец мой, не все достойны спасения. Говорю за себя первого. Совращённый масонами, я принимал участие в их сатанинских оргиях. Но рука Господня коснулась меня. Я прозрел и ужаснулся. Без искупления нет прощения для моих преступлений. Господь покарал меня, отняв у меня жену и детей, погибших под развалинами фабрики Герена. Мой дом разрушен лавиной. Мои поля затоплены жгучей грязью. Мои стада унесены наводнением. Я сам свою преступную жизнь должен искупить смертью. И вы все, собравшиеся здесь, загляните в свою совесть и пусть лишь тот, кто чувствует себя достойным спасения, бежит от смерти…

К концу речи посреди храма образовалась небольшая группа людей: мужчин, женщин и детей, — тихо молящихся, держась за руки. Это была группа семейств, соединённых верой Христовой и не расставшихся у порога храма Божия. За ними широким полукругом пригнулись к земле рыдающие фигуры, повторяющие отчаянным голосом: «Виновен я перед Тобою, Господи… Помилуй нас, грешников…» Ни одна из этих фигур не подняла головы, когда чёрный отшельник тихо произнес:

— Пора… Я не могу ждать дольше.

Старый священник поднял благословляющие руки, когда перед ним кинулись на колени двенадцать белых фигур под опущенными чёрными вуалями.

— Отец мой, — умоляющим голосом произнесла настоятельница монастыря. — Разреши мне и сестрам моим остаться с тобой в храме. Метать жребий о жизни, от которой заранее отказались мы, невесты Христовы, — это недостойно нас.

Старый священник простёр дрожащие руки, осеняя крестом их.

Оставшиеся столпились возле алтаря, громко призывая милость Божию на уходящих. Уходящие целовали руки священника и края покрывал монахинь.

— Да хранит вас Господь, дети мои, — со слезами произнёс аббат Лемерсье, поднимая вновь благословляющие руки. — Не забывайте этой минуты и да останется нашей путеводной звездой Пречистая Дева Мария…

Затем входная дверь растворилась, пропуская старого отшельника, ставшего во главе плачущей толпы.

Медленно, постоянно оглядываясь, уходили последние беглецы из Сен-Пьера, вслед которым в наполовину опустевшем храме оставшиеся «обречённые» запели победную песнь во славу Богоматери.

«Взбранной Воеводе Победительная…»

Бесшумно двигалась по заснувшим улицам длинная процессия мужчин, женщин и детей, бегущих из осуждённого города.

Было далеко за полночь, и утомившаяся толпа гуляющих разбрелась по домам, вдоволь нашумев, побуянив и… напившись. Из окон и дверей бесчисленных ресторанов, трактиров, кофеен, общественных садов и танцевальных зал на затихающие улицы падали широкие снопы света. До слуха беглецов доносились звуки музыки, играющей залихватские мотивы излюбленных местных танцев: ой-ра, хабанеры, бегины и кэк-уока. Взрывы пьяного хохота смешивались с нагло откровенными словами циничных песен. На бульварах в глубокой тени деревьев слышалось треньканье гитар вперемежку с шёпотом и поцелуями.

— Содом и Гоморра! — тихо прошептал «чёрный чародей», с негодованием сворачивая в пустынный переулок. — О, несчастные! Они не видят смерти, протянувшей руку над их грешными головами.

Невольно глаза беглецов поднялись на небо, куда гневным жестом указывала рука вещего старца. На небе продолжала стоять облачная коса, грозная, загадочная и неподвижная. Только теперь она спустилась так низко, что лезвие её, казалось, уже касалось вершины гор, окружающих грешный город.

Последних беглецов ожидало небольшое парусное судно, уже готовое к отплытию. Палуба его была заполнена другими беглецами, так что приведенные старым негром двести человек с трудом нашли место «приткнуться» — ни одного человека больше не могло бы вместить суденышко, — последнее из вышедших в море в последнюю ночь Сен-Пьера.

А в это время по улицам Сен-Пьера расклеивались правительственные афиши, в которых говорилось:

«По точному подсчёту наших гениальных учёных, к утру выборов (8 мая 1902 г.) рассеются последние признаки опасности. Граждане колонии спокойно и уверенно проследуют к избирательным урнам Сен-Пьера, исполняя главнейший долг и осуществляя священнейшие права счастливых сынов французской республики».

Старый чародей уже ставил ногу на трап, чтобы сойти на землю, когда к нему подбежал капитан судна.

— Неужели ты не поедешь с нами, отец мой? — спросил он. Старик молча показал рукой на небо.

— Рука Господня надо мной, как и над всеми, но долг призывает меня туда. Не удерживай же меня и позаботься о несчастных беглецах, оставивших в Сен-Пьере всё, кроме жизни… Облегчи им эту жизнь по мере возможности!

Затем таинственный старец медленно сошёл на землю и, не оглядываясь, скрылся в белых облаках волнующегося тумана…

Маленькое суденышко подняло якорь и медленно двинулось мимо наскоро освещённых лампами и фонарями пристаней, в синюю даль океана, навстречу неведомой жизни.

Когда же белый покров тумана сгустился настолько, что очертания удаляющегося города стали сливаться в одну неопределённую массу, среди которой смутно блестели окна ближайших к берегу зданий, когда призрачная картина города в последний раз осветилась кровавым столбом пламени, выброшенного страшным вулканом, на палубе раздался громкий стон:

— Прощай! Прощай навсегда, наш Сен-Пьер!


XXIII. Две пленницы | Сатанисты XX века | XXV. Освобождение