home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 5

Экзамен наступил не сразу — не было мин. Наконец вечером привезли мины, и наутро первая в жизни боевая стрельба моим взводом в составе роты.

Я извелся, дожидаясь утра.

Разбудили к завтраку. Что пил из котелка, не понял. Главное — когда же... И вот оно!

Звенели стволы. Громче них, подхватывая команды ротного, звенел мой голос:

— Правее ноль десять! Огонь! Левее ноль-ноль семь! Огонь!

В пороховом дыму сновали бойцы. Праздник!

Вдруг все оборвалось. Стало слышно, как заливаются немецкие пулеметы.

Праздник рассыпался. Его и не было. Мины пролетели впустую. Батальон залег — наступление сорвалось.

Начался скандал. Комбат “вмазал” Артамонову, командиру роты. Тот разрядился на взводных: они “правили бал” на OП, они его и провалили. Говорили мне: “Не будь лопухом!” Но я и представить не мог, что опытные бойцы могут у одного миномета чуть-чуть недовернуть, у другого прозевать, а из третьего ахнуть не туда.

Козлов и Мясоедов командовали взводами месяц. Я принял свой на выходе. Знакомился на марше. Ни одного занятия. После марша с ходу сунули

в бой, как стрелков, и неделю воевали без минометов — не было мин. Вечером старшина привез мины. С рассветом открыли огонь. За неудачу должны отвечать Артамонов с Козловым и Мясоедовым. При чем тут я?!

А куда денешься? Вывел взвод на OП — отвечай. Артамонов матерился,

я размышлял о подчиненных: “Что теперь с ними делать?”

Понять, почему такое произошло, было несложно. Когда дивизию (ее остатки) после боев на Курской дуге приводили в тылу “в божеский вид”, минометная рота так “погуляла”, что еще не пришла в себя.

А как было им, чудом уцелевшим возле несчастной деревушки Гнилец, нахлебавшись дыма горящих танков — черного от наших, серого от немецких, не расслабиться?

На каждый день “план занятий”, а на деле — сон в тенечке до одури. А с вечера — гулянки на всю ночь. Местные мужики — калеки да малолетки сопливые. Тут молодки, там молодки... Девки по вечерам “топотуху” пляшут. И самогона залейся.

Курские соловьи отпели свое, да от сена, что в жару, что под луной, — дух, что и вина не надо. Бесшабашные головы кргом идут. А война не вся, и кто знает, сколько ее, проклятой, на те головы осталось? Да и уцелеют ли они?

Артамонов, наоравшись, приказал привести бойцов в норму. А как?

“Людей надо дрессировать, — вразумляли в запасном опытные офицеры. — Люди в бою не должны слышать ни пуль, ни разрывов, а только голос командира. И, ни о чем не думая, эти команды исполнять. Для этого бойцов беспощадно дрессировать. Ясно?!”

Показалось диким: “дрессировать”? Сознательных бойцов Красной Армии?!

— Сознательные? Кто ж спорит, — посмеивались “старики”. — Наше дело правое... Когда человек в бою сознательно раздумывает, он думает не об РККА, а куда спрятать башку. Ясно? Красная Армия большая, а башка единственная. В бою не прятаться надо, а воевать. Шустро и с толком. Ясно?!

Куда яснее. “Так они не прятались... — соображал я, — они разболтались...”

Батальон был выведен в резерв, и минометы сняты с позиции. Рота вяло приходила в себя. Что они напортачили, поняли все: “Ну что делать. Бывает”.

“Дрессировать, — обозлился я. — Чтоб автоматически. Получится ли? А почему нет? Ведь получилось с узбеками!”

Историей с узбеками я горжусь до сих пор. Началась она совсем по другому поводу, еще в запасном полку. Бывалые офицеры-минометчики предупреждали лейтенантов-мальчишек, чтоб те не поддавались нажиму кадровиков добровольно перейти в командиры стрелковых взводов.

— Там самые большие потери. Кадровикам нужно дыры затыкать.

— А силком погонят? — робели вчерашние курсанты.

— Приказ Сталина запрещает, — втолковывали “старики”. — До этого в стрелковых цепях сожгли без счета специалистов — летчиков, танкистов и прочих, оказавшихся без дела, — кого сбили, кто из окружения. Делу не помогло, а ценных офицеров угробили. На посулы не поддавайтесь. Угроз не бойтесь, за вас Верховный.

Когда мне дивизионный кадровик предложил идти в стрелки, я доложил: “Я минометчик”. Немолодой майор сурово объяснил: “Родине нужны стрелки, а от вас — заявление”.

Обмирая оттого, что осмеливаюсь идти наперекор старшему по званию, должности и возрасту, я объяснил, что он, майор, не Родина, и есть приказ Сталина.

Молния не сверкнула, гром не ударил. В дивизионном обозе, видимо, не привыкли, чтоб с ними эдак, и меня без звука отправили в полк. Мгновенно обнаглев, я только что не засмеялся в лицо капитану — полковому кадровику, когда он заикнулся о том же самом. В недоумении (неужели им никто никогда не противоречил?) меня отправили еще ниже, в батальон. Что уж совсем диковинно — я оказался в батальонном резерве. Минометной должности не дают, хотя она есть, — а вдруг передумает? И отослать обратно боятся. Два раза в день кормят, и есть где спать. Что еще нужно казенному человеку? Август в Курской области — солнышко, травка зеленая, яблок полно...

В полк шло пополнение, и “нераскаявшемуся” нашли дело. В батальон прислали команду из тридцати узбеков. Что с ними дальше делать, никто не понимал, поскольку большинство из них по-русски — ни слова. Лишь двое-трое — кое-как. Меня отрядили к ним — научить военным азам. С высот батальонного командования предполагалось, что “эти елдаши” вообще ни на что не способны. “Пригоняют черт знает кого!” — расстраивался комбат.

Узбеки обрадовались, что наконец-то на них обратили внимание. Я увидел живые и веселые глаза. Много простых лиц и рабочих рук. Говорят между собой оживленно и непонятно. Новенькое обмундирование, как и на всех новобранцах, вкривь и вкось.

Одно лицо выделялось — тонкие черты, умный взгляд. На вид лет тридцать. Наугад спросил, говорит ли он по-русски.

— Немного, — застенчиво ответил узбек на чистейшем русском. — Я филолог. Преподаватель русского языка и литературы в Ташкентском университете.

Вот это подарок!

Московский и ташкентский интеллигенты, несмотря на разницу в возрасте, мгновенно поняли друг друга. Но пришлось приложить немалые усилия, чтобы убедить доцента: его ташкентский русский язык намного чище и грамотней, на котором изъясняется русское войско. Стесняться своего русского должны окружающие, а не он, узбек.

Перед выходом на фронт командир дивизии проводил итоговые смотры в полках. Батальоны после предъявления внешнего вида должны были поротно пройти перед генералом. Сначала с песней, затем — строевым шагом, по-парадному.

Позже комбат, находившийся в окружении возле генерала, живописал поведение того на трибуне. Каждую поющую роту комдив оглядывал и слушал внимательно, но без эмоций. Сколько раз он все это уже видел... Одни роты пели заунывно, другие весело. От “Вставай, страна огромная” до “Все пушки, пушки грохотали”. И вдруг — разудалое и звонкое: замыкающая рота пела “Тачанку”. Да как! С подголосками и присвистом, а припев столь мощный, что с трудом верилось, что в строю всего человек тридцать.

— Какая рота? — оживился генерал.

Комбат мгновенно вынырнул и доложил, что это пополнение из Узбекистана. “Ни в жизнь бы не подумал!” — восхитился комдив.

На следующий же день после смотра мне нашлось место (то самое, в батальоне Старостина) — командовать минометным взводом. И, словно только за этим и была задержка, дивизия походной колонной тронулась к фронту.

Узбеков куда-то перевели, больше о них не слышал.

На марше наша колонна накоротке пересеклась с соседней 226-й дивизией, и я увидел Блинова! С ППШ на ремне, он шел во главе взвода автоматчиков. Перекинулись несколькими словами. Вилен понял, что повозка, груженная минометами, моя, и сказал сокрушенно: “Тебе повезло. А я вот...” Что я мог ему сказать?

Настало время дрессировать “славян”. Удастся ли?

На марше мне показалось, что удалось сблизиться со взводом — бывалыми и благожелательными людьми. Они расспрашивали о Москве. Некоторые ее особенности остались недоступны пониманию. Метро: “Как это — поезд под землей?” Многоэтажность домов: “А если упадут?”

Нужно время и всевозможные события на передовой, чтоб я понял: между мною и взводом — толстое стекло. До подчиненных доходят только приказы. Что же до благожелательности, то я был не первым “младенцем” над ними — они всего лишь меня жалели. “Чем же их зажечь? — мучался я. — За Родину, за Сталина?” Смешно... На переднем крае такое не упоминалось. Как и в прифронтовом тылу, через который нас вели. В тылу несравнимое с передовой многолюдство и оживление. По рынкам и толкучкам, ловко избегая патрулей и облав, шастали всевозможные военные, госпитальные выздоравливающие.

В окружении тыловых военных толп пели и плясали ансамбли — от местных до московских (то-то потом в Москве рассказов о героическом пребывании на фронте!). Мелькали загадочные личности. Одни в роскошных кожаных куртках, видимо, летчики, но настоящие или липовые — кто бы мог походя разобрать? Другие,

в выцветших добела гимнастерках, с финками на поясе, — то ли головорезы-десантники, то ли писари — тыловые орлы, специалисты по снабжению.

Все это сборище горланило, гудело и мелькало. Про “Родину и Сталина” не было и намека. Разве что в киножурналах нет-нет да и выкрикивалось ненатурально.

“Их надо как в училище, — решился я. — Чтоб от шкур пар пошел. Навыки и вернутся”.

Подумал, что все-таки прежде надо объяснить и усовестить, и приказал построиться.

По их виду понял, что взвод удивился. Пройдет немного времени, и я буду многое воспринимать как они. Резерв — это отдых. А как в армии отдыхают? Спят.

Им было от чего устать. Кому из батальонных минометчиков повезет вернуться домой, то, когда его спросят в предвкушении рассказов о подвигах (на груди нашивки за ранения, и с двух сторон ордена и медали), что он делал на войне, он, если будет честным, скажет: “Копал землю”.

В наступающей цепи минометчики, попав под огонь, копали себе щели-укрытия. Встав на позицию, копали окоп для миномета, потом для себя, потом ровики для мин. В обороне рыли ямы под блиндажи. Валили лес. Тащили стволы на перекрытия. От блиндажей прорывали ходы сообщений к огневой позиции. Копали, копали, копали...

В бою каждый тащил свою часть миномета. Первый номер (наводчик) нес на плече ствол, на ремне коробку с угломер-квадрантом (прицелом). Второй номер (заряжающий) нес на вьюке за спиной двуногу-лафет. Третий номер (снаряжающий) нес на вьюке опорную плиту. У каждого свое оружие, патроны в подсумках и маленькая лопатка. Второй и третий номера помимо всего несли еще большие лопаты для миномета и по несколько мин в связках, чтоб при необходимости сразу стрелять, не дожидаясь, пока подносчики подадут от повозки.

Когда шагом, когда рысью, когда на карачках — зависело от его огня.

При стрельбе наводчик по команде наводил миномет по направлению и дальности. Заряжающий опускал мину в ствол и после каждого выстрела выверял горизонтальное положение миномета. Третий номер снаряжал мину — навешивал, если требовалось, дополнительные пороховые заряды.

И все это чаще всего под его огнем — минометчики обеих сторон ста-рались прежде всего подавить чужие минометы.

Отстреляется взвод, отобьется и опять копать — поправлять разрушенное. Если переменили позицию — копать все заново.

Изложив взводу смысл и план занятий, я спросил: есть ли вопросы? Взвод молчал. Я обрадовался: “Все-таки они толковые мужики!” На самом деле никто меня и не слушал: очередная командирская дурь, чего ее слушать?

Артамонов (при нем бойцы подобрались и застыли — его боялись) мою глупость и их тупость понял с полувзгляда и приказал “этих дармоедов встряхнуть на всю катушку”! Пусть для начала побегают, исполняя “к бою” и “отбой”. Он демонстративно передал мне свои часы — засекать попадание в нормативы.

— А который не захочет нормативы уважать, с тем отдельно займусь! — посулил он. — Я второй раз получать по морде от комбата не намерен! Ясно?!

Пошла матерщина, перемежаемая вопросом “Ясно?!”. Напоследок старший лейтенант сказал:

— Всем все ясно и вопросов нет.

Именно так гоняли нас в училище — без жалости.

— Если об Ивана дубину не обломать, разве он шевельнется? — глубокомысленно сказал Кучеренко.

Полк шел походной колонной вторым эшелоном дивизии, когда далеко в стороне появилось не менее десятка немецких самолетов.

Я впервые увидел такое количество — обдало холодком. Что-то нужно срочно делать, но что? Стрелять? Они еще далеко — медленно и беззвучно кружили над соседним полем километрах в двух. “Спрятаться?” — подумал я. Но полк продолжал огибать поле, уставленное скирдами соломы. Один боец замаскировался самостоятельно, взгромоздив на плечи пышный куст. Плывущий в гуще колонны одинокий куст выглядел нелепо и заметно.

Самолеты опасно приближались, неторопливо кружа. Стал слышен рокот моторов. По колонне прокатилась команда: “Укрыться в лесопосадке”.

Самолеты оказались рядом. Одномоторные, с желтыми носами. Крылья с небольшим переломом. Торчащие шасси, как птичьи лапы. В бинокль я разглядел голову летчика в каске, а под капотом мотора масляные потеки.

— Штукасы, — объяснил Артамонов, — “Юнкерс-87”. Раз попал под него. Тихоходный, зато меткий. Поставь котелок — и в него попадет. Сволочь!

Полк замер в зелени. На серых (в просторечьи — белых) лошадей накинули ветки, плащ-палатки, шинели — чтоб не светились. Но “штукасы” на посадку внимания не обращали — расстреливали скирды. Зачем?

— Дурак фриц подозревает, что под соломой танки? — предположил кто-то.

Позже я прочитаю о немецкой тактике “выжженной земли”. Отступая, вермахт оставлял сельскохозяйственную пустоту, уничтожая все, что не смог увезти или угнать. Немцы считали, что тем самым подрывают снабжение Красной Армии.

Тихий солнечный день. Надоедливый шум моторов. Багровое пламя в черном дыму. А рядом замер, спрятавшись, стрелковый полк со всей своей техникой, вооружением и обозами. Впрочем, вполне возможно, если немцы и заметили полк, им было не до него. Приказано жечь солому!

Чудеса войны.


Глава 4 | Лейтенанты (журнальный вариант) | Глава 6