home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 17

Перейдя Нейсе по наведенному мосту (рядом, возле штурмового мостика, лежало несколько наших убитых), полк двинулся походной колонной — чего опасаться? После такого урагана в природе никого не могло уцелеть.

Артподготовка подожгла торфяники. Горечь, смешанная с весенним запахом клейкой зелени, останется в душе воздухом Победы. Перед наступлением нас переодели во все новое. Сезонная смена обмундирования пришлась как нельзя кстати: приодеты на праздник. Победоносная армия заканчивала войну. На танках, щитах орудий, бортах машин и повозок белело разнокалиберно: “Даешь Берлин!”

Под внезапным, откуда-то сверху, обвалом пулеметных и пушечных очередей полк заметался на шоссе... Не понял, как вместе с другими оказался в поле. Стало страшно. Налет пустяковый — два “мессера” походя прочесали колонну. У минометчиков потеря. Раздробило коленку никуда от лени не побежавшему заряжающему Бородину. Был долговяз, силен и добродушен. А теперь — калека. Пострадало несколько лошадей. Мой верховой Васька ранен — припадал на ногу. Достался мне как трофей в Карпатах, считался венгерцем. Был строен и резв. Теперь с него сняли седло и оголовье, и остался Васька в компании таких же посреди поля. Кто из колонны кинулся через лесок, что был по другую сторону шоссе, выскочили на немецкую оборону. Увидев мчащихся на них русских, немцы повылетали из окопчиков и рванули — куда там нашим...

Два “мессера” одним махом разогнали всех, кто подвернулся, — и чужих и своих. Люфтваффе и на краю могилы — сила!

Ощущение праздника покачнулось — желаемое принял за действительность.

На реке Шпрее фрицы уперлись. Оказалось, что это было неожиданностью для командования. Батарея встала на ОП, Маковский на НП, протянута связь — можно открывать огонь, а штаб полка молчит. Батарея-то полковая: все цели, кроме явных, даются сверху. Даже с батальонами связь через полковой коммутатор. Впереди и по сторонам близкая канонада, молотят кто во что горазд, а на огневой — тишина. Появились Семченко с Халаимом.

— Шпрее — та река, что в Берлине? — спросил я начарта.

— Она. — На меня дохнуло так густо, что вспомнился родной батальон. Семченко принялся материть танкистов, что, мол, прорвались и ушли к Берлину, бросив пехоту, а фрицы фронт замкнули: “Давай, Иван, прорывай второй раз!”

Праздник окончательно погас. На штабные дрязги досыта нагляделся, когда был “ОД”. Подсунув майору Алексеева — тот мог спокойно внимать любой пьяной ахинее, — пошел прочь. Пионерскому правофланговому обидно: “Вышли на берлинскую речку, а никто внимания не обращает!”

На Шпрее все дыбом — наши наведенные переправы вдребезги разнесли “ванюши”. Наутро прорывать ничего не пришлось — немцы ушли.

“Войну проиграли, но все-таки не дураки, — порадовался за фрицев. — Чего тут сидеть, когда наши танки в тылу?!”

Переправившись, полк пошел на рысях. Пехота в батальонах теперь пешком поголовно не ходила — хватит! Велосипеды или верхом — кто в седле,

а кто на подушке.

Мчались, мчались... Встали. Опять фриц заупрямился. Батарея развернулась и заскучала — никто огня не вызывает. По соседству обнаружили штабеля немецких полковых мин. Да сколько! Один миллиметр разницы: наш миномет 120, его — 119.

— А ну, — скомандовал Маковский, — Николаев, ставь прицелы на предел, пусть цепляют шестой заряд, стрельнем трофеями!

Своими минами стрелять, не имея конкретных целей, накладно и бессмысленно, а трофейными — сколько влезет! Своих только не задень. Немецкая мина легко скользит в ствол, еще легче вылетает. Точности никакой, но дуриком может понаделать фрицу бед.

— Огонь!

Пошли мины “в белый свет как в копеечку”, или, по-окопному “по мировой буржуазии!”

Своя пехота застряла в километре, а мины полетели на все пять, значит, безопасно. Близко, на шоссе, застыла дивизионная колонна — грузовики, обозы, артиллерия, да еще танки из ремонта, несколько “катюш” — в ожидании, когда впереди столкнут фрица. А тут редкое зрелище: полковые минометы лупят беглым! Они ведь всегда невидимы — в оврагах, ямах, за домами и стенками, а сейчас лихое представление на глазах у фронтовой публики. А как такое без майора Семченко?! Вот и он! Зычно, на всю округу, “по-кавказски”:

— Батарр-ррэя! Арынтыр адын: труба! Арынтыр два: тюрма! Адын блындаж красный глина, тры ржавий мина агон! Шиндер-мындер-лапопындер!

Восторг зрителей и минометчиков сделался неописуем. Все, кто глазел, — артиллеристы, водители, танкисты, повозочные, ремонтники, — весь застоявшийся люд кинулся бегом подносить мины!

То ли развеселая сумасшедшая стрельба помогла, то ли его и так спихнули, но все сдвинулось, пошло и поехало. И с другим настроением — минометчики озорством еще как подняли его! Всем миром стреляли!.. В общем порыве батарею 120 несло по отличному шоссе.

— Автобан? — спросил парня из пополнения, недавно освобожденного из плена. Не терпелось увидеть немецкое дорожное чудо.

— Что вы, товарищ лейтенант! Автобан — это ого! А это, товарищ лейтенант, шоссе. — Человек, три года проведший в плену, с особым вкусом произносил “товарищ лейтенант”.

Объявил батарее:

— До Берлина сто двадцать—сто сорок километров. Через неделю точка!

He поверили. Знатоку топографии стало смешно:

— До Шпрее от Нейсе за три дня прошли тридцать километров. — Развернул карту. — Танки шли сзади. Теперь идем за ними. Умножьте на два. Двадцать километров в день, вот вам и неделя!

Очень хотелось поверить, но и самому не верилось. Как это: воевали, воевали, и через неделю — всё?

На следующий день, когда полк “с ветерком” катил по шоссе, появились сдающиеся немцы. Небольшая кучка стояла с белым флагом, крича: “Остерайх! Остерайх!”

На ходу объяснил своим, что это австрийцы — подневольные люди, первые европейские жертвы нацистов во время “аншлюса”. Мелькнули еще солдаты в серо-зеленой форме, но — немцы. Пытались пересечь дорогу и исчезли. Немного спустя колонну обстреляли. Батарея дала несколько залпов, и немцы разбежались.

Наши танки развалили здешнюю оборону, и остатки ее, сбиваясь в шальные группы, старались уйти на запад.

Вскоре полк остановился. Маковский выбрал ОП под холмом, сам залез наверх. За холмом перестрелка: долбили не то крупнокалиберные пулеметы,

не то малокалиберные зенитки. Вслушивался с удовольствием — давно не слыхал. Минометчики занервничали — к такому не привыкли, но поскольку Маковский на стрельбу не реагировал, батарея успокоилась, а комбат позвал лейтенантов к себе.

Небывалое зрелище. В километре от холма, в низине, немецкий бронетранспортер пытался выбраться из леса, а наши его не пускали. Немец бил из крупнокалиберного пулемета, а по нему гвоздила малокалиберная зенитка-пятизарядка... Все происходило в чаще. Трассеры летели во все стороны — наискось и вперекрест. Бились о стволы, рикошетили. Бронетранспортер маневрировал, но зенитка была на машине (видимо, “додж 3/4”) и не отставала.

Чем у них кончилось — неизвестно. Батарее дали “отбой”.

В сумерках встретилась колонна. Оттуда окликнули:

— Ребята, вы какой фронт?

— Первый Украинский! — удивились минометчики. — А что?

— Мы — Третий Белорусский, своих ищем. Немного заблудились.

— Откуда ж вы тут взялись?!

Оказалось, их перебросили из Пруссии. Они — 28-я армия. Понял: “Все, что можно, стягивают к Берлину”. Заночевали в городке Дребкау. Из-под ставен оцепеневших домов взывали к милости победителей белые полотнища простыней.

Минометчики обнаружили соотечественников! Старики — семейная пара, немцы, уехавшие из Санкт-Петербурга перед Первой мировой. Потрясены мощью русской армии. По их словам, убегавшие немцы — кучка мальчишек и стариков. А следом хлынул поток русских — танки и другие войска. Геббельс им столько врал про русских. Почему остались? Некуда да и незачем бежать — они свои жизни прожили...

Утром вспомнил старинный термин “самокатчики” — пехота на велосипедах. Полк не спеша катил на велосипедах и трясся верхом по “своему” 96-му шоссе в сторону Берлина. На указателе: 110 километров.

Солнечно и тихо, но война никуда не делась — “почуял” ее. На привале пресек попытки минометчиков расслабиться посреди асфальта.

Офицерскими усилиями полковую колонну затолкали под деревья.

И — послышался натужный гул.

Невысоко пролетело диковинное сооружение — самолет на самолете. Ничего такого никто раньше не видал. Не поняли, в чем угроза, но решили, что угадали, спрятавшись. Дня через два из штаба прислали на папиросной бумаге информацию. Самолетная сцепка — бомба страшной силы. Нижний начинен взрывчаткой, верхний везет его к нужной цели — полковая колонна очень бы подошла! Такими “бомбами” разбиты переправы на 1-м Белорусском фронте.

Повезло нам.

Вот и увидели автобан. Объяснять не надо — он! Две широченные встречные полосы, между ними газон. Вместо асфальта плитка. Манящее пространство — восторг велосипедистов! Да ненадолго. Разворотом поднялись на мост, и осталась имперская дорога за горизонтом.

Понял, зачем то и дело сворачиваем — полк прикрывает левый фланг дивизии. Но от кого? Погромыхивает-то справа. Чем дальше — отчетливей. Батарея на эту канонаду внимания не обращала: на то и война, чтоб где-нибудь долбили. На шоссе шли свои схватки — велосипедные. Кто кого протаранит. Минометчики распоясались, решив, что не воюют, а путешествуют. На очередном щите — “до Берлина еще 50”.

Оказалось — ждут. Счастье — нарвались на неумех. Пальбы много, но все вокруг полка.

Батарея соскучилась по делу. Маковский командовал прямо с ОП — минометы били из-под деревьев “по зрячему”. Поле боя перед глазами — покато километра полтора вплоть до деревушки Гросс-Цишт. Не хотел бы, да запомнилось: убитые, раненые и пленные — пацаны и пенсионеры. Когда перед наступлением приказ пришел: “Мужчин от 16 до 60 считать военнопленными”, не верилось, что это по делу, а все правильно. Фольксштурм — беспомощное советское ополчение. На немецкий лад.

Под вечер остановив батарею на асфальте, Маковский послал меня с отделением управления вперед:

— Как там его? Барут, да? Погляди, чего там. — Комбат не надеялся на ушедшую вперед пехоту и рисковать батарей не хотел.

Успели в город засветло. В сумерках вышли на набережную. То ли речушка, то ли канал в гранитных откосах. На берегах впритык двух-трехэтажные дома с крутыми крышами. Горбатый мостик — хотели по нему на ту сторону, да на кой черт! Вповалку грудой убитые. Темно и непонятно: наши или его? Батарейки в фонариках, как назло, сдохли... На ощупь не поняли: чьи тут?

Вокруг — ни звука. Один велосипед с динамкой. Стали крутить колесо, наводить фару. Не успела разгореться, кто-то крикнул:

— Ходу!

На том берегу щелкнула ракетница, взвился “фонарь”, ударил “эмга” — опоздал. За углом огляделись: дом в три этажа. Решили занять второй этаж.

— Наверху фриц не даст жить.

Двери заперты. Отработано: перед дверью втроем. Средний виснет на крайних и — ногой в замок! Квартира пуста. Проверили светомаскировку и зажгли в коридоре свет. Стены в книгах. Наталенко вытянул одну — картинок нет и на немецком.

— Эту почитай! — Сержант Онопченко кинул корешу свою, да так удачно, что прямо в голову.

Наталенко в ответ! Остальные подхватили:

— Читать так читать!

Полетели переплеты и золотые обрезы — успевай нырнуть и ответить! Крик. Гогот... Остановились, почувствовав: на них глядят. В дверях улыбается пожилой (парням все, кому под сорок, — старик) генерал. Что за генерал? До сих пор на переднем крае выше подполковника не встречал. Генерал исчез, а в дверях, весь в мыле, связной:

— Бегом на батарею!

Еле выбрались из Барута. Как уцелели? Разрыв за разрывом — плотно накрывал, сволочь! На карачках, но ушли.

Все пошло кувырком. До Берлина 40 километров, а что толку? Кругом фрицы! Полк и батарея выбивают их из какого-нибудь дорфа, а они почему-то в тылу. Откуда сзади-то?! Могут и справа вылезти и слева... Огонь бешеный — по ОП иногда от миномета к миномету чуть ли не ползком… Минометчикам пришлось вспомнить, как из карабинов стреляют.

Подобрал чей-то “дегтярь”. Несколько раз ручник помог, но как-то ночью заклинило, пулемет разрядил и принес в подвал к коптилке — разобраться. “дегтярь” встал на ящике дулом телефонисту в лоб. Отец-охотник с детства вколотил: “Не смей даже пальцем в человека целиться!” Машинально передвинул пулемет. Открыл патронник — ударил выстрел! Сержант Варанов от неожиданности вместе с аппаратом улетел в угол. Как же так?! Ведь разрядил…

Назавтра или через день, а может, всего лишь к вечеру — в этой каше время сдвинулось — ошалевшая батарея, приткнув минометы под стеной, забилась вместе с майором Семченко от артобстрела в подвал. Начарт углядел на стенке телефон. Аппарат мертв, но майор “оживил” и поговорил с Геббельсом. Рифмованная нецензурщина расшевелила измученных людей.

— Немедленно прекратить огонь! — приказал Семченко, и немцы перестали стрелять.

— То-то! — Майор прошелся гоголем перед ожившей батареей. — Шиндыр-мындыр-лапопындыр!

Полк, уйдя с шоссе, шел на Берлин просеками. На одной из них остановились — пропустить танки. Пехота улеглась в кюветы, а батарею Маковский увел в лес:

— Мало ли что.

“Тридцатьчетверки” выглядели странно. Башни окутаны панцирными кроватными сетками.

— Экраны от фаустпатронов, — объяснили. — Самодельщина, а что делать? Гореть-то не хочется.

Заряд фаустпатрона прожигал любую броню, но, натыкаясь даже на примитивный экран, разряжался на нем и гас без вреда для танка.

Следом за нашими танками — никто не понял, как это случилось, — прошел немецкий бронетранспортер и передавил спящих в кювете стрелков, а заодно и собачьи санитарные упряжки — малозаметные на поле боя собаки были обучены находить потерявших сознание. Лихой черноморский грек, комсорг батальона, бегом нагнал немцев и сжег из фаустпатрона. Ни один не ушел.

Срочно нужен фаустпатрон. Но кто бы научил? Комсорг полка Борзенко, рассказывая минометчикам о геройстве своего подчиненного, обмолвился, что и сам умеет не хуже. Я только что видел оставленный “фауст” и сбегал за ним:

— Товарищ капитан, научите!

Все мгновенно разбежались, Борзенко впереди всех.

До стрельбы из “фауста” дело не дошло, но пулеметом обзавелся. Попался английский “брен”. Видимо, у немцев не хватало оружия, брали старье из запасов.

Отступавшие немцы затягивали дивизию за собой. Она тащила немцев, наседавших с тыла. Тех подгоняли наши, отбивавшиеся от прорывающихся из окружения немцев... Конец апреля 1945 года — “слоеный пирог под Луккенвальде” — двадцать-тридцать километров южнее Берлина.

Наши — немцы. Немцы — наши... Слои перемещались, перемешиваясь. В лесных массивах, по просекам и полянам терялась ориентировка, и тогда били, защищаясь, во все стороны, не разбирая, где свои, где чужие.

Творилась несусветная мешанина с неожиданными поворотами. Одни немцы остервенело отбивались, другие бросали оружие. Так, к батарее, напугав до смерти, прибежал строем под белым флагом взвод СС — неслыханно! Часы, портсигары и кольца тут же перешли к минометчикам... На рассвете у батареи срочно запросили огня — пехота одного из батальонов теряла людей от фрицевского пулемета! Маковский непробудно пьян, заявку принял я. Командир батальона дал по телефону координаты цели. Прячась от огня в подвале, подготовил стрельбу по карте… Батарея несколькими минами разнесла пулемет.

Днем выяснилось — по батальону стрелял наш запасной полк. Его, вооружив, но не переодев, зачем-то пригнали к Берлину. Запасники, вляпавшись в “слоеный пирог”, всех вокруг считали немцами. Самих запасников поначалу издали принимали за СС в парадном черном. Разглядев ближе — за фольксштурм, поскольку в гражданском…

Последняя стрельба батареи (и моя тоже) в Великой войне. Поубивали своих. Угрызений не было. Минометчикам стало все равно, куда и в кого стрелять. Знакомое батальонное отупение и безразличие.

В ночи выведенная из боя батарея вышла к дому с пылающими светом окнами. Гремела музыка, и несся разноголосый ор. На поляне и крыльце — трупы эсэсовцев и школьников-недомерков с подвернутыми обшлагами.

До батареи не сразу дошло: Первомай и — взят Берлин!

Минометчики надорвались и потеряли интерес к жизни. “Первомай так Первомай. Берлин так Берлин...” Умом понимали, что война, возможно, кончилась, но эмоций никаких.

Сразу такое ощутить было неподъемно.

По полку объявили: “Идем в Чехословакию! Даешь Прагу!” Увидели грандиозное зрелище — жуткий символ смерти вермахта: поперечные просеки в каше из искореженной и сожженной техники вперемешку с сотнями трупов. Побоище свежее — тянуло пока еще только дымом... Был вермахт — весь вышел... Аллес капут!

Шоссе забито. Справа 714-й полк на повозках, верхом и на велосипедах. Левой стороной — танки с мотострелками (все в касках — необстрелянные). Посредине зажата беззвучная колонна беженцев из Берлина — белые флаги на фурах, белые повязки на рукавах стариков, белые застывшие лица.

На откосе увидел двух немцев-солдат. Один, видимо раненый, лежал. Второй старался помочь. На всю жизнь запомнилась товарищеская верность — не бросил, остался, рискуя жизнью. Ведь Иваны легко могли убить — все навеселе,

а то и пьяные. Почему бы господам победителям не стрельнуть в безответных?

Не стрельнули. Проехали...

Люди! Вас иногда есть за что и любить.


Глава 16 | Лейтенанты (журнальный вариант) | Глава 18