home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Глава 11

После отхода от Коростышева полк, а с ним батальон, вернули к Житомирскому шоссе, но — немцы продолжали давить — ближе к Киеву. От опушки было видно, как вдали через поселок Кочеров идут в сторону Киева немецкие машины. У минометчиков не было мин. Минометы на повозках в обозе. Минрота превратилась в стрелковую. Мясоедов и Козлов перемену в стрелки не признали, ушли из роты — болтались без дела. Я роту бросить не мог, остался с бойцами.

Остановить немцев взялись артиллеристы. Выкатили к опушке дивизионку (76-мм дивизионная пушка).

Куда стреляли — затянуло дымом. Артиллеристы уверяли, что с десяток машин разбили. Кончились снаряды, и конная шестерка увезла пушку. Немцы поехали снова.

Перекрыть огнем не получилось, приказали: “Перекрыть штыком”.

— В Кочерове немцы-водители всю нашу дивизию одними заводными ручками погонят! — высказался комбат. — Сколько их, и сколько нас.

И указал офицерам батальона место сбора. После неудачной, — а какой она еще могла быть? — вылазки горсточка людей (вместо пятисот в строю — от силы человек тридцать) могла легко затеряться.

Батальон легко дошел до центра Кочерова. Полно немецких грузовиков, многие разбиты — молодцы артиллеристы! Оголодавшие бойцы накинулись на трофеи: консервы, шнапс, колбасу... Немцы вот-вот могли опомниться, но командиров никто не слушал, и я заорал:

— Танки!

И побежал из села. Минометчики и стрелки следом. На полдороге к лесу позади действительно раздались танковые выстрелы. Звук выстрела танковой пушки отстает от разрыва снаряда — такова скорость снаряда. Сначала слышен разрыв, а уж потом выстрел. Разрыв — выстрел... Это ни с чем не спутаешь.

Дальновидность комбата — “Идя в наступление, надо знать, куда отступать” — помогла. В лесу нашли друг друга. Минометчики наперебой захлебывались: “Как товарищ лейтенант всех спас!”

Мы пили французское вино, заедая черными сухарями.

Главное: кто ходил на Кочеров — все вернулись. “Танки!” крикнул только потому, что ничем другим “славян” от трофеев не оторвать. А танки легки на помине. Неужели “почуял”?

После Коростышева нас истерзали, гоняя с места на место. Едва окопаемся (“Чего роем? Укрытия или могилы?”), как срывали куда-то еще. Всё на ногах и впроголодь. Перестрелки, артналеты, потери. Постоянно тянуло в сон — настороженность не давала хоть вполглаза выспаться. Есть определение: “Войска устали”. С этим всерьез считаются в самых высоких штабах. Это ведь не после тяжелого перехода — день поспали и отошли. “Усталость войск”, когда никого нельзя поднять в бой — ни призывом, ни приказом, ни наганом. Дивизию, вовремя не заменив, додержали до износа. Даже восемнадцатилетние вроде меня стали желать скорой смерти, лишь бы отмучаться. Сил дальше жить не осталось. Устали...

Старшина, привезя ужин, матерился: “Завтра в наступление!..”

Я, выпив “с добавком”, двинулся в штаб скандалить. С кем? Начальство — пьянее вина. Комбат орал, чтоб пел с ним “Суровую осень”, — еле отцепился. Пьяный штаб, когда всё в развале... Мне-то что делать?! Роты нет. Идти некуда.

По пути из штаба уселся под сосной. Даже в горьких размышлениях держался настороже: одиночка — добыча для фрицевской разведки. Неразличимый с двух шагов, хорошо видел вокруг. На фоне неба любое шевеление заметно, а там решай: опасно или нет?

Наутро в наступление не погнали. Оглядев батальонное войско — серые плоские лица, давно не умывавшихся, завшививших людей, их грязные ватники, бушлаты, шинели, плащ-палатки, шапки, — пошел побродить по осеннему лесу. Наткнулся на товарища по училищу Огаркова. “Рыжий кот Васька” командовал минометным взводом в соседней дивизии.

Обрадовались — живы!

Однокурсников, попавших в стрелки, перебрали всех — никого в строю уже не было. Здесь и узнал о гибели Вилена Блинова.

За два подбитых танка старшину вместо “Отечественной войны” наградили медалью “За боевые заслуги”. Медалька звалась “забэзэ”. Ее давали тем, кого отметить не за что, а хотелось (ППЖ — походно-полевых жен и т. п.). Бронебойщик кинул медаль под ноги генералу. Когда мы с Сашей форсировали Днепр, комдив сидел на безопасном берегу, получив за это орден Суворова. В полку Сашу ничем достойным наградить не смогли. Все ордена, как говорили знающие люди, заранее расписаны и лимит исчерпан. Командование полка, благодарное за подвиг, “пробило” офицерское звание и взяло в штаб.

Сашa передал приказ штаба: “Оставаться на месте”.

Возле окопов непонятные крики и ругань. Кто-то побежал. Ударил вы-стрел! Поверить невозможно, если б не рядом. Боец полез в свой окоп, а там кто-то спит. Он ткнул прикладом: фриц! Ухватив винтовку с двух концов, попинали друг друга. Немец убежал. Наш выстрелил — промахнулся.

В иной день такое происшествие — веселье до утра. Но сейчас люди устали и отчаялись. Нам стало ни до чего...

Очнулся внезапно. От пальбы над ухом. Раннее утро. В пятидесяти метрах от окопа немецкий танк бил из пушки в глубину леса. После чего неторопливо двинулся, поливая огненной трассирующей струей.

Чудовищно! Проспать собственную смерть. На карачках отполз за сосну.

От страха вывернуло наизнанку...

Впав в полубессознательное состояние, проблуждал по лесу полдня, пока не наткнулся на своих.

Вывел инстинкт. Меня одного. Те пятеро последних минометчиков исчезли.

— Будем прорываться, — сказал командир батальона. Сосредоточенно пьяный, излучал уверенность.

Прорываться с одним пистолетом жидковато. Поднял бесхозную противотанковую гранату. Шли по лесу час и другой — вел командир полка. Фрицы не препятствовали, и граната надоела: тяжела и неудобно нести. Да еще на привале сосед пригляделся к ней:

— У нее чека на соплях, — и отсел как можно дальше.

Как ее подобрал, так и оставил.

Темнело, когда вышли к опушке. Офицеры подтянулись к командиру полка. Хотелось определенности, боялись пропустить момент принятия решения. Было приказано: не шуметь и не пользоваться открытым огнем. Впереди стали подниматься “фонари”. Окружены. Кто-то дрогнул: “Мелкими группами легче выйдем”. Его оборвали:

— Не сорок первый!

Вдали вспыхнуло зарево. Донесся задыхающийся визг “катюш”. Огненное кольцо разрывов несколько раз легло по горизонту. В одном и том же месте — черный провал.

— Коридор! — сказал комбат.

— Думаешь? — усомнился кто-то.

— И думать нечего, — согласился командир полка.

Начальник штаба взял азимут. Главная забота — не отстать, не потеряться. Я ничего не понял. Все пошли, и я пошел. Комбат растолковал: к Радомышлю отошли, видимо, не одни мы. “Катюши” разрывом огня показывают рекомендуемый коридор выхода.

Часть ночи — по воде мелкого Тетерева. На рассвете вышли к своим. День провел в полузабытьи. Ночью объявили: дивизия уходит на отдых и переформировку. Наконец-то! В поезде, под стук колес, туда, где не было войны.

Радоваться бы, а все безразлично. Даже то, что сегодня 30 ноября, день рождения — девятнадцать лет. Тупо глядел на костер и чесался — как и всех, ели вши. Огонь убаюкивал, но подняли. Накануне в полк пригнали маршевую роту — триста человек. Теперь ее — не в тыл же вести — переадресовывали в другую часть, находящуюся на передовой. Я назначен командиром роты на время марша. Сдав роту, останусь там, куда приведу. Равнодушно кинул ладонь

к виску. Сумка и пистолет всегда при себе. К костру за вещмешком. Прощаться не с кем. За три месяца взвод переменился четырежды.

Штабной офицер повел к маршевой роте, и тут я очнулся: “A стук колес?

А неразоренные деревни?” Дошло главное: “В другую часть? За что?! Значит,

я не нужен?! Я старался... А теперь меня вон?”

С такой неблагодарностью и несправедливостью в жизни еще не сталкивался: “Просить будете, не останусь! С вас хватит Мясоедова с Козловым...”

Все понял. Они возле комбата терлись. Я им — кость в горле. “Много на себя берешь!” — как-то сказал мне Козлов.

“Зато фрицам минометы не дарю!” — вмазал в ответ.

Все-таки оглянулся. За соснами исчезали костры 712-го стрелкового. Моего бывшего полка. “Четыре месяца, из них три на передовой...”

Осенило: “Я провоевал в полку три месяца. Три месяца! Жив и невредим. А сколько рядом со мной не прожили в нем и дня! Как же я могу его плохо поминать?!”

На шинель стали мягко ложится первые снежинки — вот и зима...


Глава 10 | Лейтенанты (журнальный вариант) | Глава 12