home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 19

Народу в маленькую квартирку Сэма и Адель набилось как сельдей в бочку; люди стояли передвигающими группками, а в комнатах пахло дождем, который гости приносили на своих пальто. Несмотря на уличный холод, кондиционеры работали на полную. Здесь присутствовали четыре-пять парней из офиса, да почти всех остальных Пол хорошо знал, хотя было пять-шесть исключений: новая пара, поселившая недавно дальше по коридору какой-то психиатр, которого Адель повстречала на какой-то вечеринке, девица, отрекомендовавшая внештатной сотрудницей какого-то журнальчика, собирающая информацию о жителях Ист-Сайда, и еще какая-то парочка, не представившаяся, но за которой Пол пристально наблюдал, так как у женушки был узкий, сильно сжатый рот, а у муженька холодные официальные глазки, ассоциирующиеся обычно с полицейскими и генерал-майорами. Все остальные – обычные завсегдатаи, кроме отменно разодетой брокерши лет сорока, которую Пол встречал раза два на официальных банкетах, да старого приятеля Сэма – бывшего соседа по общежитию – приехавшего в город на уик-энд по делу, и который оказался директором, занимающимся исследованиями в области маркетинга какой-то денверской фермы. Все эти люди на своих местах и их можно было легко заменить первыми попавшими под руку такими же гостями, кроме пристальновзглядной парочки.

Разговор был громким с натужной оживленностью и радушием, все почему-то старались перекричать друг Дружку; гости мешали политику с личными проблемами, последними фильмами и мировыми проблемами. Сэм с Аделью патрулировали комнату наливая свежую выпивку в опустевшие бокалы и удостоверялись, что народ не скучает – они всегда были отменными хозяевами: представили Пола брокерше, а затем девке-журналистке, как бы говоря: “Выбирай сам”, а через минуту он заметил, что тоже самое они делают с бывшим “сокамерником” Сэма.

Брокерша выявила новый талант, совсем не замеченный Полом, ранее на официальных банкетах – воинственную словоохотливость бабы из Женского Либерального Движения – и он попытался как можно скорее избавиться от нее. Девица, пишущая статью о пещерных жителях Ист-Сайда, оказалась какой-то нервической и подверженной болезненной тенденции скорее и скорее добираться до новых порций выпивки. Она беспрерывно курила, делая самоубийственные затяги и выпуская толстые струи дыма из ноздрей. Пол решил, что она столь же безнадежна как и брокерша и быстренько перекочевал к чете Данди, пока наконец Адель не пригласила всех подходить к столу, на котором уже расставила закуску. Надо было взять что-нибудь и сесть за обеденный стол. Пока гости рассаживались, оказалось, что никакого стола нет, и пришлось садиться на подоконники и просто на пол.

Бумажные тарелки люди ставили просто на колени.

Сэм поднес Полу свежую выпивку.

– Аккуратнее с этим пойлом: в нем налита вода в отличие от всего остального выпитого тобой за этот вечер. А ты ведь знаешь, что говорят о загрязнении окружающей среды.

Пол отсалютовал ему стаканчиком.

– Поздравляю с датой, Сэм.

Разговор приобрел более мягкую окраску: сдавленную обстоятельствами, люди прониклись друг к другу симпатией. Мужчины становились более и более распущенными, женщины – страстными, и все принялись облегчать друг другу души, призывая противоположный пол болезненными “как-хочется-чтобы-тебя-любили” взглядами. Девушка-журналистка призналась Полу, что:

– Похоже, вы единственный, кто меня помнит, – и взяла его за руку.

Он отпросился в туалет не потому, что ему приспичило а потому что нужно было побыть одному, а проще говоря – спрятаться. Он не мог понять, как профессиональные шпионы, например, способны выдерживать такое жуткое давление.

Крейцеры обычно читали прессу в туалете, сидя на горшке. В “Нью-Йорк Мэгэзин” была статейка возопившая “Линчеватель: портрет, нарисованный психиатром” и Пол взгромоздился на трон, чтобы почитать о себе.

“Праведник крадется по Нью-Йорку. Пока остальные сидят и болтают о городской администрации и том, как они относится к возрастающему количеству сторожевых псов, он единственный предпринимает практические шаги к уничтожению преступности. Кто он? Что побудило его встать на эту тропу?

У всех на этот счет имеется свое мнение. Для большинства адвокатов, с которыми мне удалось побеседовать, линчеватель просто жестокий бандит, ничуть не лучший, чем все те преступники, с которыми он воюет. Один из них сказал мне: “Помните суд в “Алисе в Стране Чудес”? Когда Червонная Королева говорит:

“Вначале казнить, потом прочитать приговор?” Некоторые циники считают – а среди них есть офицеры полиции – этот человек делает то, о чем мы все в тайне мечтаем. Помощник инспектора Фрэнк Очоа, ведущий дело, когда я спросил его, что думает о линчевателе только пожал плечами. “У него видимо что-то оборвалось в какой-то момент времени, какие-то связи, но я не думаю, что он сумасшедший маньяк. Вы поставьте не его место себя, попробуйте. Как бы вы поступили, точно зная, что вас никогда не отыщут? Нам уже приходилось сталкиваться с подобными парнями. Они

считают, что очень умны, чтобы попадаться. Для либералов линчеватель – какой-то невиданный зверь, нечто лежащее вне пределов человеческого понимания. Для негров Гарлема линчеватель – расист из Ку-клукс-клана (им неважно, что из пяти жертв линчевателя лишь двое негры). Для тринадцатилетнего мальчишки линчеватель – нечто из комиксов, искатель приключений, летающий над городом на крыльях и высматривающий за кого бы вступиться, в общем новый Бэтмен. Для пожилого бакалейщика в Испанском Гарлеме линчеватель – особь, которых не видели в мире с 1918 года. А для патрульного полицейского линчеватель – хороший гражданин, помогающий полиции.

Я разговаривал с Теодором Перроном, знаменитым судебным психиатром в его кабинете в медицинском колледже Колумбийского университета. После обычных уверток по поводу того, что при разборе дела не стоит принуждать к тому, чтобы он выносил косвенное заключение по поводу пациента, которого он в жизни не видел, (доктор Перрен не восторге от таких дальнобойных теоретических выкладок, как, например, попытки доктора Эрнеста Джонса провести психоанализ шекспировского Гамлета), психолог, проведший в своей жизни больше исследований судебно-психиатрического порядка, чем кто-либо другой в своей жизни, наконец согласился дать описание – в своем приблизительном толковании – линчевателя.

Мы живем в обществе ориентированном на смерть. Мы предчувствуем приближение окончательной катастрофы и многие из нас признаются в том, что надежды на спасение быть не может. Наш мир – мир бессовестных атомщиков, молодых людей, полностью освобожденных от иллюзий того, что в мире существуют лишь мелкие проблемы, с которыми всегда можно справиться. Каждый чувствует себя персонально обманутым и преданным – будущее для нас вовсе не рациональное продолжение прошлого, то есть, проще говоря – хватай, пока можно. Мы чувствуем себя подопытными животными, которым ничего неизвестно о научном эксперименте, во время которого нам устраивают вивисекцию. В подобной атмосфере нам всем приходится лавировать и нет ничего удивительного в том, что некоторые из нас так возмущены происходящим, что начинают вести себя все более и более иррационально.

Во всех нас – море агрессивности. Мы ненавидим преступность, и все-таки ничего не делаем относительно ее искоренения. Мы чувствуем, что не просто приличны и милы, а настолько милы и приличны, что потеряли всякую возможность действовать. Вот почему этот человек полностью захватил и поразил наше воображение – он вышел из наших собственных фантазий. Он, разумеется, не единственный, кто действует подобным образом – мы знаем, сколько различных группировок существует в городе и сколько они болтают о том, что пора брать законодательную власть в собственные руки. Терроризм стал узаконенным политическим инструментом. Так что в этом аспекте единственная странность – то, что этот человек действует в одиночку. Если бы его борьба носила организованный характер и включала бы себя организацию как например Лигу Защиты Евреев или Черные Пантеры, мы не стали бы так уж сильно им восхищаться. Именно единичность этого выступления поражает американское воображение. Один незначительный малый выступает против сил зла – это как раз пример из нашей мифологии. Но еще одно отличает этого парня: политический терроризм он перенес в преступную среду.

Тут я спросил: “Вы хотите сказать, что этот убийца так же нормален, как и все мы?”

Безумие ведь термин судебный, не медицинский. Но мне как-то не очень верится в то, что этот человек чокнутый лунатик. Если не принимать во внимание совершение преступлений, в его поведении вы не найдете ничего чересчур иррационального. Интерпретировать это можно таким образом: логический результат определенной серии психологических посылов. Например, предположим, что это ветеран войны, недавно вернувшийся из Индокитая, где рядовым внушали, что если кто-либо выступает против тебя, достает, что лучше всего кинуть в противника разрывную гранату, В Южно-восточной Азии эти явления стали настолько обычными, что “разорвать на куски” стало привычным обозначением какого-либо инцидента в той части света.

– Вы подозреваете, что это может быть ветеран вьетнамской войны?

– Нет, не подозреваю. Он может оказаться ветераном, но доказательств у нас ведь нет. А если так окажется, то нам будет очень легко понять как он перенес на нашу почву и нашу действительность систему ценностей, усвоенную во Вьетнаме.

– Вы сказали, что линчеватель выражает фантазии большинство людей. Вам не кажется что его действия могут подвигнуть еще кого-нибудь на подобные акции?

– Имея перед глазами живой пример, я не удивлюсь, если подобные действия последуют.

– То есть вы утверждаете, что все мы на это способны – главное восприимчивости.

– Нет, не так. Тут требуется психопатическая индивидуальность такая, что способна на мутацию того, что мы считаем цивилизованными запретами. Вина, тревога, общественные правила, боязнь быть замешанным.

– То есть вы имеете в виду, что подобный человек не отличает добро от зла? Правового определения безумия?

– Да нет же. Я думаю, что он раз очень понимает отличие добра от зла. Может быть он в большой степени, чем все мы вместе взятые, моралист чем ханжа.

Доктор Перрен высокий лысоватый человек с монашеской тонзурою на макушке. Говорит, делая быстрые тело – и рукодвижения. В нем чувствуется огромная индивидуальность, почти подавляющая вас: увидев его легко понять, почему его так любят приглашать в качестве свидетеля на драматические процессы. Дойдя до этого места, он подкатил ко мне на кресле с колесиками и хлопнул по коленке:

– Главный фактор в том, что этот человек менее заторможен. Менее замкнут. Чувство вины за совершение преступление он делит с преступниками, которых убивают. У многих из нас бывает этакая мужская реакция на слышанное или виденное преступление, когда мы думаем про себя: “Убил бы сукина сына?” Но никого не убиваем. Мы поставлены в условия, когда находимся в прямо противоположном углу ринга по отношению к уголовникам, потому что не хотим скатываться до их уровня, чтобы отличаться от них. Видите ли, большинство людей нормально живет, пока их что – то не коснется. Не коснется впрямую. Мы можем претворяться. Можем балансировать на проволоке, пока умеем ставит преграды между собой и безнадежностью, провоцирующей насилие в нашем обществе. Большинстве не хочет знать, что именно подвигло этого человека на убийство.

Доктор Перрен профессионально улыбнулся; слова падали из его уст как тяжело камни, мне казалось, что он находиться на лекции студентов-первокурсников.

– На самом деле этот человек блуждает во тьме, он отсталый идеалист; могу почти с полной уверенностью утверждать, что он, судя по всему, на собственном опыт познал несправедливость и разочарование. Видимо он подвергся невыносимым пыткам, невыносимому давлению со стороны. Его опыт заставил его возненавидеть преступников до такой степени, что сама мысль о том, чтобы перед собственной смертью отправить несколько из них в ад кажется ему сладчайшей из всех возможных. Это его идея фикс: он переполнен яростью и направляет ее в действенное русло. Он ошеломлен всепоглощающей ненавистью.

Но я не вижу в этом отсутствия способности к размышлению. Возьмите, например, тот факт, что все его жертвы – или все жертвы, о которых нам известно убиты из одного и того же пистолета. В наше время, к сожалению, приходиться признать, что оружие достать не так уж сложно. Поэтому этот человек легко мог каждое свое преступление совершать с помощью пистолета. Но он этого не делает. Почему? Потому что он хочет, чтобы мы знали, что он здесь, рядом. Это послание городу, предупредительный, так сказать, крик.

– Типа тех звонков “придите-берите-меня-если-сможете” безумного убийцы из Сан-Франциско?

– Нет. Вы имели в виду Зодиакального Маньяка? нет, того можно с уверенностью назвать настоящим психопатом. Тот, судя по всему, приставал пистолет к виску и обнаружил, что и способен нажать на курок. С этого момента он вышел на улицу и стал искать, кто бы сделал за него работенку. Нет, наш человек не подвержен самодеструктивным припадком – или скажем так: это и основная мотивация его поступков. Он старается предупредить нас всех об опасностях, о которых большинство из нас не имеет ни малейшего представления, просто о них не догадывается, но которые близко затронули его самого. Он как бы говорит: нельзя поднимать ручки и претворяться, будто с преступностью ничего нельзя поделать. Он верит в то, что можно кое-что сделать, и верит в то, что показывает нам что именно.

Это все равно, что сказка о новом наряде короля.

Она ценна тем, что в ней появляется наивный мальчик, который честно и непредвзято сообщает о том что у короля вовсе нет никакой одежды. А пока в сказке не появился этот парнишка, она имела никакого значения. Улыбка на сей раз – уничтожительная.

– Не хочу произвести впечатления, что считаю этого человека местным храбрецом, сдерживающим преступность как тот мальчик сдерживал потоп, засунув пальчик в дырочку в дамбе. Сейчас множество людей начинают его таким путем идеализировать. На самом же деле он вносит вклад в анархию, которой, Бог тому свидетель, у нас и так предостаточно. Практически его убийства произвели такой эффект на сдерживание преступности, как две таблетки аспирина на заболевшего бешенством волка. Надеюсь, в вашей статье вы особо подчеркнете это положение. Бессмысленно прощать или оправдывать действия этого человека, или придавать им окраску высокоморальных. Этот человек – убийца.

– В этой связи, доктор, я бы хотел вспомнить слова ваших коллег, говорящих, что линчеватель не столько любит смотреть на мертвых, сколько на умирающих. И уж если он действительно мечтает о торжественной справедливости, то почему не бродит по улицам с инфракрасной фотокамерой и не снимает преступления на пленку, вместо того, чтобы убивать всех этих преступников?

– Я сам слышал подобные мнения. Но мне кажется, что здесь нужно говорить о другом. Этот человек сильно пострадал и перенес некое жестокое испытание. Теперь смотрите; если вы дадите человеку вселенную боли, чтобы он мог там жить, то он сделает все возможное, чтобы из нее выбраться. Можно предположить, что этот человек пытался получить формальную помощь от правосудия, но понял, что это бессмысленно. Поэтому его не волнует, предстанут ли преступники перед судом, его волнует немедленное прекращение опасности – избавляя мир от них единственным и наиболее надежным способом.

– Вы считаете, что это бывшая жертва преступления, которая собственными глазами видела оправдание преступника, или что-нибудь в этом роде?

– Это вполне, даже более чем возможно. Если вы знакомы с нашим судопроизводством, то наверняка вам должны быть известны случаи, когда обвинение с невероятным трудом месяцами выстраивает систему, которую рушит один единственный паразит-свидетель, который на все разумные доводы суда, отвечает полной несуразицей, разбивающей все аргументы, только потому, что ему не по нраву булавка прокурорского галстука или же у него есть сестра, похожая на мать обвиняемого. Правовая система нашего общества – это черт знает что, и нам всем это очень хорошо известно. Наказание, долженствующее удерживать его следующих попыток преступлений, должно быть мгновенным и беспристрастно-справедливым, а нашими законами не предусматривается ни того, ни другого. У меня такое чувство, что наш человек попробовал это лично, что он бывшая жертва.

Для Психиатра с большой буквы у доктора Перрена отыскались чересчур неортодоксальные идеи. Это я ему и высказал:

– Скажите, для людей вашей профессии более привычно иметь дело с обвиняемыми, не так ли? С той точки зрения, что преступление – это болезнь, нуждающаяся в лечении, и всякое такое?..

– Не стал бы прибегать к этим древним шибболетам. Я совершенно убежден в том, что так называемые гуманитарные подходы только вредят нашему обществу. Законы нужны нам только для того, чтобы защищаться. Преступая через закон, человек ранит общество. Я давным-давно перестал подходить к преступлению с терапевтической точки зрения, исключая лишь те дела, где мы имели дело с исключительной явной возможностью излечения, с людьми просто сбившимися с правильного пути – например с сексуальными нападениями, которые можно лечить применением разного вида наркотических средств или психотерапевтическими методами. Но мы слишком далеко зашли в своем сюсюканье с настоящими преступниками. Функция наказания направлена не на исправление преступника, но на защиту общества; она должна предотвращать и направлять по пути истинному сбившихся с этого пути. Основная идея помещения преступников в тюрьму такова: мы убираем опасность с улиц на время отсидки; эти люди выключены из системы, в которой они могли бы еще и еще совершать неправомерные поступки. Теоретически и смертная казнь направлена на ко же самое, только здесь добиваешься перманентного эффекта. Если мне будет позволено высказать несколько рискованное предположение, то я бы сказал, что наш “линчеватель” добивается того же самого, что и закон чтобы данные люди больше никогда больше не совершали преступлений. Первейшую цель защиты общества мы все больше и больше забываем в погоне за защитой прав обвиняемых – и вполне возможно, что это именно то, о чем этот человек хочет нам напомнить.

Доктор Перрен отпихнул стул и встал: он вновь стал медленно подбирать слова; этот акт был обдуман, это точно, потому что таким образом он хотел особо подчеркнуть то, что собирался сказать.

– Этот человек всю жизнь был сознательным либералом. Б этом я уверен. Теперь же он выступает против всего того, чему его учили, чему следовало повиноваться – главной же среди этих вещей была терпимость, идея терпимости. Так вот он пришел к пониманию того, что терпимость – не всегда добродетель; терпимость ко злу само становится злом. Он почувствовал, что вступил на тропу войны, а как правильно заметил Эдмуд Берк: “Войны созданы для тех, кому они необходимы”. Для этого человека его личная война – первейшая необходимость. Иначе он бы ее развязал – он для этого был чересчур напутан. Он крайне напуганный человек.

– У меня так создалось впечатление обратного. Похоже, что у него вместо нервов стальные канаты.

– Все наоборот. Он напутан до смерти. Просто его ярость превзошла страх.

– Как вам кажется этот его страх – он реален или надуман?

– Страх всегда реален. Смысл в том, подтвержден ли он реальными обстоятельствами или нет. Если не подтвержден, то значит вы больны определенного рода паранойей.

– Так может быть он параноик?

– Большинство живущих в городах людей в той или иной степени подвержены разным формам параной. Обычно мы их не замечаем, мы защищены неврозами. Но иногда защита исчезает, рушится эго, и подсознательный ужас врывается в центры сознания. Я уверен, что для нашего “линчевания” тот факт, что количество наркоманов в городе Нью-Йорке превосходит количество полицейских с разницей несколько тысяч к одному – не сухая статистика, а животрепещущий факт.

– Доктор, если бы вас попросили словами дать психологический портрет “линчевания”, что бы вы могли сказать?

– Это очень сложно. Очень много зависит от факторов, о которых мы не имеем ни малейшего представления – воспитание, опыт. Но думаю, что можно сказать следующее. Он осторожен, аккуратен, очень умен. Возможно, имеет докторскую степень в какой-нибудь науке. Разумеется, он не очень молод. Я бы сказал, что минимум – тридцать пять, но скорее всего ему за сорок.

– Почему вы так думаете?

– Аналогичны наши эмоции по поводу космических полетов. Мое поколение, например, не скрывает, что озадачено ими, мы не претворяемся, что можем воспринять полеты на эмоциональном уровне, хотя постараемся понять научную основу проекта. С другой стороны ребятишки воспринимают космос как должное: моя младшая дочь не представляет себе, как это могло не быть космических полетов или, например, телевидения. Недавно она меня знаете, так серьезно спрашивает: “Парочка, а когда ты долго слушаешь радио, на что ты смотришь?” Представляете, я не мог вспомнить! Но дело в общем-то в другом: молодые люди растут в мире постоянно меняющихся обстоятельств и нестабильных ценностей. Им могут не нравиться то, что они видят, и они даже могут насилием выражать свой идеализм, но где-то в глубине понимать, что процесс не остановить, что они видят – происходит по настоящему. Когда они действуют, группами, потому что таков этнос, нравственный облик. Доминирующий этнос. Вы не отыщите подростков – одиночек, убегающих в леса, чтобы организовать там формы, органически сливающиеся с природой – всегда группы, хотя бы и отвратительные. Никто в одиночку не пойдет к Пентагону протестовать против войны – группами, пожалуйста. У нашей молодежи групповая ориентация, наверное не последнюю роль здесь сыграл марксизм. Но прямой индивидуализм, если вам нравиться это название, а мне больше по душе грубый идеализм, за который борется этот человек, наша молодежь беспощадно отвергает. Ясно, что “линчевать” тяжело воспринимает происходящее вокруг, потому что сам пострадал от этого – и он не понимает молодежь. И не может понять, что же в конце концов происходит, но то чтобы принять это. Поэтому он берет в руки оружие, но опять-таки делает это в традициях своего поколения не нового.

– Значит по вашим словам я понял, что вырисовывается человек средних лет, серьезный, неплохо образованный, осторожный, умный. Можете еще что-нибудь добавить?

– Как я уже говорил, видимо это загнанный в угол либерал. Если бы он принадлежал к правому экстремистскому крылу, мы сейчас имели дело с целыми группами убийц. Странная вещь с этими правилами: они буквально молятся на индивидуализм, но любят организовываться еще покруче чем левые. Добавлю, что по-видимому это совершенно одинокий – в прямом смысле этого слова – человек; и что это одиночество давнее и оно коренным образом перевернуло его привычную жизнь и представление о ней. Вполне возможно недавно его семью убили преступники. Это конечно только догадки. Но этим объяснить некоторые аспекты дела. Мы ведь знаем случаи, когда люди после разводов забыли обо всех запретах, и: рефлексы растормаживались. Которые начинали вытворять такое, о чем и думать не могли будучи женатыми.

– Похоже, вы уверены, что линчеватель – мужчина. А может так случиться, что им окажется женщина?

– Эта менее вероятно, хотя и не исключено. Обычно женщины не столь подвержены открытым проявлением насилия, нежели мужчины. И пистолет не женское оружие.

– В прессе уже несколько раз проскальзывали домыслы на этот счет. Ведь калибр пистолета – тридцать второй, то есть очень маленький, полицейские называют такие револьверы – дамскими.

– Но это может иметь и чисто практическую сторону. Пистолет небольшого калибра производит намного меньше шума, чем например стандартный ‘45. Но у меня складывается впечатление, что этот человек не из тех, кто привык пользоваться огнестрельным оружием, а ведь с маленьким пистолетом управляться намного легче. Более аккуратный, скажем так, в употреблении: меньше отдачи и шума и намного проще спрятать такое оружие в кармане пиджака или брюк.

– Негусто. Но если доктор Перрен окажется прав а он в судебной медицине лицо уважаемое, то значит нужно искать либерала, среднего роста, среднего класса, который недавно потерял семью после налета преступников.

Это может быть кто угодно. Кто-то кого знаю я, или кого хорошо знаете вы. Это можете быть вы.


Глава 18 | Жажда смерти | Глава 20