home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



9. «Total Control»

[30]

«I would sell my

soul for total

control».[31]


Питер Линдберг, по-настоящему великий фотограф, сделал одну из моих любимых фотографий, когда мы были в Париже на фотосъемке для обложки альбома Foreign Affair в 1989 году. Мы были на Эйфелевой башне, и Питер спросил, могу ли я попозировать, встав ближе к краю. Я подумала, что могу сделать даже лучше. В конце концов я до сих пор все та же маленькая девочка, которая любит лазать по деревьям. Я и тогда любила приключения, и еще мне нравилось делать все (в том числе и фотографии), что производит впечатление на людей. Так зачем же просто стоять на Эйфелевой башне, когда я могу полезть на нее?

На мне было коротенькое платье от дизайнера Аззедина Алайи, моего приятеля. Мне нравились его вещи – в них чувствуешь себя настоящей француженкой. Когда я предложила Питеру сделать что-то немного вычурное, экстремальное, то заставила его понервничать – он посмотрел на мои высоченные каблуки и сказал: «Вот в этих туфлях?» Что касается Роджера, так он вообще был на грани сердечного приступа. «Не делай этого! В случае если ты упадешь, тебе не выплатят страховку», – в надежде остановить меня произнес он так быстро, насколько мог. Но я не обратила на него внимания и вскарабкалась на край. Удерживаясь одной рукой, я встряхнула волосами и выгнула спину. На фоне меня был славный Город огней. Вот как я хотела прожить эту жизнь! Старый Свет все больше становился для меня родным домом, и я хотела построить в нем свой новый мир.

Есть много причин, по которым я решила навсегда переехать в Европу. Одной из них (и, думаю, основной) было ощущение безопасности, потому что здесь не было никаких шансов столкнуться с Айком или увидеть тех, кто напомнил бы мне о нашей совместной жизни. Когда в 1991 году в Нью-Йорке я зашла в Зал славы рок-н-ролла в отеле «Уолдорф-Астория», где проходила одна церемония, кто-то вручил мне на подпись программу, и я была в шоке, когда увидела там подпись Айка. Оглядев помещение, я поняла, что он действительно был там. Конечно, мы не подходили друг к другу в тот или в какой-то другой день, но даже сама вероятность встречи напомнила, как хорошо находиться в месте, где не придется волноваться о том, что он может вдруг появиться из-за угла. А забыть о нем я могла только в другой стране.

Моя карьера удачно складывалась, и я чувствовала, что наибольшего успеха достигаю за границей. В Америке все было по-другому, там все были помешаны на записи хитов. И некоторые альбомы не принимали, потому что они были слишком «черными» для «белых» или слишком «белыми» для «черных» и прочие глупости. В Европе не было такой дискриминации. Моя аудитория очень быстро росла, поклонники были крайне лояльными, а еще здесь было много исполнителей, писателей и продюсеров, которые хотели со мной работать.

Но если быть честной, я бы сказала, что самой главной причиной моего переезда сюда стало то, что я влюбилась в замечательного европейца. В конце концов, я решила переехать в Германию, чтобы мы с Эрвином могли вместе обрести там настоящий дом. Кельн уже был для меня как дом, потому что я провела очень много времени с Эрвином в этом городе. В 1990 году мы нашли великолепный кирпичный домик, и нам понадобилось несколько месяцев, чтобы сделать в нем капитальный ремонт. А поскольку одного дома в красивом европейском городе мне, как безумной женщине, которая постоянно на гастролях, не хватало, я запала на одну виллу на юге Франции. Гадалка однажды сказала мне, что у меня будет дом весь в цветах. Именно таким оказался этот домик, расположенный в горах с видом на Ниццу. Я называла его «Анна Флер» – из-за обилия цветов и в качестве милого напоминания о моем настоящем имени. В этой вилле максимально проявилась моя страсть к воплощению дизайнерских идей, здесь мое воображение не знало границ. Например, сочетание шедевров искусства времен Луи-Филиппа с мебелью в стиле ар-деко. Хотя здесь я выбирала и другие сочетания, каким-то образом чувствуя, зная, что из этого получится что-то невероятное. И у меня получилось! Я выделила специальную комнату для медитаций на втором этаже и именно там начинала большинство своих дней. Я потратила несколько лет на превращение этого дома в место реализации моих фантазий.

Майк Уоллес приезжал ко мне на виллу «Анна Флер», чтобы взять интервью для программы 60 Minutes. Мы замечательно провели время вместе за откровенными разговорами и прогулками по дому и саду. В какой-то момент он оглянулся и спросил, заслуживаю ли я всей этой роскоши на мой взгляд. «Я заслуживаю большего», – ответила я без промедления. Я работала почти сорок лет и заработала каждый доллар потом и кровью. Я наслаждалась эмоциональным удовлетворением от близости с любимым человеком, изобилием, которое пришло вместе с карьерными успехами, и я все также ценила и гордилась тем, чего достигла. Я знала, что заслужила это.

Мои друзья Боно и Эдж из U2 живут неподалеку, в деревеньке Эз прямо рядом с Ниццей. Однажды вечером меня пригласили на ужин, и, когда я шла по проезжей части, то услышала голос, который точно ни с кем не спутаешь. Кто-то протяжно кричал: «Я слышал, что ты придешь». Это был Джек Николсон. Хотя мы и снимались вместе в фильме «Томми», наши съемки никогда не проходили в одно и то же время, так что это была наша первая встреча. Мы болтали весь вечер, травили истории о наших рабочих буднях, о моем исполнении, его актерской игре, наших переживаниях по поводу всего этого. В какой-то момент Боно и Эдж упомянули, что работают над написанием песни для нового фильма о Джеймсе Бонде, который будет называться «Золотой глаз»[32]. Они хотели, чтобы я исполняла эту песню.

Я была потрясена… до тех пор, пока не услышала демо-версию, которая представляла собой какую-то кашу из отрывков музыки, но никак не мелодию. «Что это?» – подумала я. Я даже не знала, в какой тональности ее петь. Позже Боно сказал, что после того как он мне ее отправил, он понял, что она действительно ужасна. Мы долго смеялись над этим. Однако, в конце концов, я решила взять и выучить ее. Я запомнила мелодию и слова и исполнила ее на свой лад. Даже Боно был впечатлен. Думаю, мы записали ее в два или три приема. И в итоге даже мне самой понравилось, как эта песня трансформировала мой голос. Никогда еще я не пела ничего подобного, а здесь у меня появилась возможность максимально раскрыть свои творческие способности, соединив эти обрывочные фрагменты и превратив их в такую плавную и выразительную песню, которая впоследствии стала саундтреком для фильма и вызывала бурю аплодисментов, где бы я ни исполняла ее на гастролях.

Клип на песню «Golden Eye» получился по-настоящему роскошным. По моей задумке мои волосы были собраны в классический шиньон. На мне было облегающее белое платье с открытым плечом и элегантным разрезом, подчеркивающим движения моих ног. А в качестве финального штриха я добавила длинные сияющие бриллиантовые серьги. Образ стал прекрасным сочетанием ретро в стиле Ширли Бэсси для фильма «Голдфингер» и современного Бонда.

Пока я наслаждалась счастьем в многочисленных местах, которые были для нас с Эрвином домом в течение первого десятка лет совместной жизни, я вышла на новый уровень постижения счастья, когда в 1995 году судьба привела нас в Швейцарию. Я говорю «судьба», но причины нашего переезда были более прозаичны. Эрвина попросили переехать в Цюрих, чтобы руководить филиалом EMI. А так как хорошей «фрау» полагается быть вместе со своим спутником жизни, я поехала с Эрвином. Мы взяли в аренду дом на то время, пока не найдем подходящую недвижимость для покупки. И вот однажды мы въехали в ворота замка Алгонкин. Я вышла из машины, посмотрела вверх и почувствовала дрожь во всем теле. Ту же самую дрожь я почувствовала, когда встретила Эрвина. Но в этот раз я влюбилась с первого взгляда в дом своей мечты. Вилла, построенная в старинном стиле, располагалась на озере Цюрих и была в заброшенном состоянии. Ее вид оставлял желать лучшего, но я разглядела, что недостатки были лишь наружными. Я сразу поняла, как сделать ее красивой, и уже не могла дождаться, когда начну. «Первую половину жизни я прожила в Америке. Вторую половину проживу в Европе», – сказала я в интервью редакции журнала Harper’s Bazaar. Наконец, я оказалась дома.

Что мне так понравилось в Швейцарии? Все! Швейцария – это, конечно, не Теннесси, но ее пейзажи напоминают мне те, которыми я наслаждалась, когда росла. Особенно швейцарские сельские фермы и луга. Мне нравится открывать для себя города, красивые исторические здания. Но, куда бы я ни поехала, я всегда поражаюсь чистоте воздуха в сельской местности. Он настолько свежий, что дышать им это как выпить стакан холодной чистой воды.

Еще мне очень нравится наблюдать смену времен года – каждое имеет свои особенности. Деревья сбрасывают листья, а на следующий год появляются новые. Это кажется банальным, и в детстве я воспринимала это как должное. Во многих частях света мы не чувствуем этого ритма природы. Здесь же зима – это настоящая зима. Холодная, с хрустящим снегом и такая живописная, прямо как в сказке. У нас в городке есть старый каток, который выглядит как рисунок на рождественской открытке.

Швейцария известна своими живописными ландшафтами, но есть в ней и другие отличительные черты, которые меня привлекают. Здесь мне нравится система управления: в Швейцарии закон есть закон. «Запрещается превышать скорость» означает именно это. Нарушишь закон и поедешь слишком быстро – у тебя отберут права. Правила здесь недвусмысленны: ты всегда знаешь, на чьей ты стороне. И кстати, в Швейцарии все пунктуальны, и это то, над чем мне пришлось поработать вначале. Когда я только переехала сюда и пришла на работу с модным нынче опозданием, меня отругали за это, сказав, что я не могу опаздывать только из-за того, что я знаменитость. Мне не нужно было повторять дважды.

В этой стране вежливость всегда на первом месте. В супермаркете, на заправке, повсюду, перед тем как начать любое дело, люди встречают друг друга вежливым «доброе утро» или «добрый день» – словами, которые помогают расположить к себе человека.

В Америке мы обычно всегда спешим, поэтому часто забываем про эти тонкости или просто не обращаем на них внимания словно это что-то малозначительное. Однажды, когда я услышала, что в дверь звонят, я крикнула Эрвину, не задумываясь: «Подойди к двери!» Он обиделся. Мне нужно было сказать: «Дорогой, пожалуйста, подойди к двери». Так я и сделала в следующий раз, когда зазвонили в дверь. Вежливость и учтивость в словах и действиях действительно улучшают качество жизни.

К счастью для меня, в Швейцарии есть давняя традиция с радушием принимать иностранцев. За эти годы у нас с Эрвином появилось много друзей в шато Алгонкин, которые не имеют никакого отношения к сфере шоу-бизнеса или любому другому аспекту нашей жизни. Главное, что в Швейцарии я всегда чувствовала себя комфортно.

К концу 90-х встал вопрос о том, чтобы перевезти в Европу мою семью, а именно: сыновей, маму и сестру, чтобы мы могли проводить больше времени вместе. Но воссоединение с родственниками не всегда так просто. Неважно, сколько тебе лет, какой у тебя жизненный опыт, насколько ты уверен и успешен, – какая-то часть нашей личности всегда переживает: «А что подумает мама?» Конечно, я могу сказать, что уже пережила то, что когда-то в детстве мама бросила меня и что меня нисколько не беспокоило, что она не признавала мой талант, когда я была с Айком, но все же ее безразличие сильно ранило. Впрочем это никак не повлияло на мои поступки по отношению к ней. Конечно, я знала, кем она была и какие у нее принципы. Всю жизнь я понимала, что она не любила меня так, как мать любит свое дитя.

Когда в нашей жизни появился Айк, для мамы он стал как солнце, луна и звезды. В ее понимании он был звездой, выдающейся личностью, сколько бы денег мы ни заработали вместе и какого бы успеха ни достигли вместе. Она просто не видела его недостатков, даже когда он плохо вел себя прямо у нее под носом. И, конечно же, она не думала, что во многом благодаря мне мы достигли успеха. По ее словам, я должна была быть благодарна, что нахожусь у Айка под крылом. Когда я попыталась сбежать, именно мама помогала ему найти меня. Она всегда была на его стороне. В конце концов, дом, в котором она жила, был у него в собственности – вот чем он заслужил ее доверие. Когда мы развелись, мама поддерживала отношения с Айком. Даже тогда она называла его своим зятем. Я не знаю всех подробностей, но знаю, что они продолжали общаться друг с другом.

Мама была заодно с Айком до тех пор, пока я не стала настолько успешной, что было просто невозможно этого не замечать. И тогда она перешла на сторону Тины Тернер, потому что больше всего на свете ей нравилось быть матерью знаменитости. Если мы ходили куда-то вместе, она всегда садилась за такой столик, откуда бы все видели, что она вместе с Тиной. Как бы мне хотелось, чтобы ту же самую любовь она проявляла к Анне Мэй.

Она была моей мамой, и у меня была возможность заботиться о ней, поэтому я так и делала. Спустя годы я перевезла ее из Сент-Луиса в Калифорнию, где купила ей дом. Ей он не понравился, и я купила другой, обставила его мебелью. Ей захотелось работать, поэтому я устроила ее в салон красоты, где она могла общаться с людьми. Я выслушивала ее бесконечные жалобы. Когда я приезжала к ней в Лос-Анджелес, я оттирала ее кухню, если там было грязно. Я ремонтировала все, что она успела поломать. А однажды она даже умудрилась вывести из строя всю сплит-систему в новом доме, который я только купила. Я привозила ее в свои дома в Англии, Франции и Швейцарии, чтобы показать ей свой мир, приглашала ее туда, где она может насладиться моим успехом.

Ничего из этого не имело для мамы значения. Каким-то образом она до сих пор сомневалась в том, что я способна чего-либо достичь. Когда Эрвин появился в моей жизни, она решила, что именно он занимался декором наших домов, и это еще раз доказывало, как плохо мама знала меня или его. Я не знаю, как Эрвину удалось сохранить невозмутимый вид, когда он пытался объяснить ей, что «именно Тина – дизайнер интерьера». Если бы Эрвин хоть чуть-чуть этим занимался…

Напряженность в отношениях обострилась, когда мама и моя сестра Эллин приехали пожить к нам на юг Франции. В этот момент мама болела. Она была проблемной пациенткой, и как минимум двадцать медсестер так и не смогли найти с ней общий язык. После этого она захотела, чтобы за ней ухаживала Эллин. Но и с ней она тоже вела себя плохо. Бедная моя сестра… Мама постоянно находила повод для недовольства или ссоры. Я отчаянно хотела, чтобы мы все жили в мире и согласии. Я хотела, чтобы мама просыпалась каждое утро и наслаждалась прекрасным видом средиземноморского побережья, чтобы она была счастлива. Я объяснила ей, что она должна прекратить селить раздор в семье. «Ты читаешь Библию и говоришь, что она помогает, но где же она помогает, если ты все время ссоришься с Эллин?» – сказала я ей.

Это было все, что я хотела сказать. Она готова была возразить мне, но в этот раз я решила, что последнее слово в этих проблемных отношениях мамы и дочки будет за мной, раз и навсегда. «Мам, – твердо сказала я ей. – Вы не должны ссориться. Либо ты помиришься с Эллин и изменишь свое отношение к ней, либо ты возвращаешься в Калифорнию. Иначе ты больше не можешь оставаться здесь». Каким-то образом мне удалось достучаться до нее. Она понимала, что я говорю серьезно, и решила взяться за ум. После этого разговора жалоб я больше не слышала.

Моя мама умерла в 1999 году.

Я была глубоко тронута ее смертью, отчасти из-за того, что оплакивала отношения, которые могли бы быть между нами и которых мне всегда так не хватало. Я много думала об этом и решила не приходить на отпевание, потому что была убеждена, что в этот день моя мама должна быть в центре внимания. Мое решение стало поводом для грязных разговоров в прессе о том, какая я вся из себя, что даже не была на отпевании своей матери. Конечно, все совсем не так. Я не хотела, чтобы этот случай собрал все внимание вокруг моей персоны, а мама при этом осталась бы в стороне.

Чего не скажешь про Айка. Сестра рассказывала мне, что он приезжал к нам домой и предлагал довезти моих родственников до церкви, но Эллин сказала ему, что они уже договорились об этом с кем-то. Я была обеспокоена, когда узнала, что на одной из поминальных церемоний его представили, как маминого любимого зятя. Его присутствие в этот день стало причиной появления заголовков типа «Айк и Тина» в желтой прессе, чего я надеялась избежать.

Вскоре после службы я спокойно прилетела на похороны, проходящие в узком кругу семьи. Мою маму кремировали, и я позаботилась о том, чтобы все близкие родственники собрались на борту судна и развеяли ее плах над морем недалеко от Калифорнийского побережья. Я думаю, не стоит говорить, что Айк не был приглашен.

Я часто вспоминаю моих маму и бабушку. Однажды, когда я была на сеансе у экстрасенса, я отчетливо почувствовала их присутствие. Экстрасенс сообщил, что среди нас духи и она слышит, как общаются мама и бабушка (скорее всего, они спорили) и как Мама Джорджи говорит моей маме: «Знаешь, ты нехорошо вела себя с Анной». Пытаясь защитить себя, мама отвечает: «Я старалась». «Ну, значит, ты плохо старалась», – ворчит бабушка в ответ, отказываясь спустить ей это с рук. Даже в мире духов и, видимо, во веки веков Мама Джорджи не даст моей маме забыть, что она была не очень хорошей матерью для меня.

Сложно быть матерью. У нас всегда есть определенные представления о том, какими должны быть наши родители, как они должны себя вести по отношению к нам, и они часто разочаровывают нас, потому что они всего лишь люди. Я знаю, что для моих детей было бы лучше, если бы их мать и отец были дома, рядом с ними. Но так не сложилось. Мы всегда были в дороге, а темные стороны Айка – его слепые амбиции, пристрастие к наркотикам, гнев и жестокость – способствовали созданию атмосферы страха и отсутствию чувства защищенности, что сказывалось на мальчиках, когда они подрастали. Они видели мои синяки под глазами и слышали нашу бесконечную ругань. Дети Айка никогда не реагировали на это, но мой старший сын Крейг, будучи очень чувствительным и эмоциональным, сильно от этого страдал. Однажды, когда Айк набросился на меня, Крейг постучал в дверь и спросил: «Мама, ты в порядке?» Первая мысль, которая пронеслась у меня в голове: в семье так не должно быть. Я не хотела, чтобы мои дети слышали или видели, что происходит. Я знала, что это скажется на них, и так и случилось. На нас всех так или иначе сказалось поведение Айка.

Я вырастила всех четверых мальчиков и хотела для них лучшего, но я никогда не была заботливой и милой мамочкой-наседкой. Когда они стали старше, я сказала им: «Я не собираюсь всю жизнь заботиться о вас. Я хочу, чтобы вы сами умели о себе позаботиться». Я искренне верила, что если научу их полагаться на себя, то от этого будет большедить. Точно так же, как когда он был еще малышом. Некоторые чувства так и не оставляют нас в покое.

Ронни, который хвастался, что он единственный «настоящий» сын Тины и Айка, потерял связь со мной, еще когда был подростком. Как и у его отца, у него были проблемы с наркотиками (такая зависимость может быть обусловлена генетически). К тому же, в молодости у него были проблемы и с законом. Однажды его задержала полиция за то, что у него было полно неоплаченных счетов за парковку. Они посадили его в камеру, и, к его удивлению, там оказался Айк – в той же самой камере, в то же самое время. Какая судьбоносная встреча! Айк сразу же воспользовался этим – Ронни делал за него всю грязную работу, заправлял постель, убирался. К счастью, для Ронни это и был тревожный звоночек. Он понял, что, если он не хочет быть таким, как папочка (а он заявил, что не хочет этого), ему нужно браться за ум. Сейчас он музыкант, и ему приходится нелегко работать и оставаться в тени своих знаменитых родителей.

Айк-младший и Майкл отдалились от меня после развода. Не буду рассказывать, как они жили дальше. Скажу только, что никогда не хотела, чтобы мальчики зависели от меня финансово, потому что всегда знала, что такой помощью я окажу им медвежью услугу. «Я вам не банк», – говорила я в шутку. У них есть руки и ноги, чтобы заработать себе на хлеб. Так же, как и я в свое время зарабатывала.

В 2000 году, после нескольких лет отдыха от напряженного графика выступлений, я решила снова отправиться на гастроли с программой под названием Twenty Four Seven Millennium. Я представляла, что это мое последнее турне – своего рода прыжок через Европу и Северную Америку с шоу, которое даст моим зрителям все, о чем они только могли мечтать. Я чувствовала, что после сорока четырех лет выступлений, возможно, пришло время уйти на пенсию и предоставить людям возможность запомнить меня в лучшей форме. Меня радовало, что я могу сделать это еще раз, так что я решила организовать все так, чтобы это выступление запомнилось людям.

Когда я начала выступать на больших аренах, мои концерты с каждым разом становились грандиознее, содержательнее и в конце концов стали отличаться хорошо продуманной постановкой. Хоть я и говорила, что хотела стать актрисой, у меня прошла тяга сниматься в кино, потому что я и так чувствовала, что как будто играю роль в фильме каждый раз, когда выхожу на сцену. Каждое представление было своего рода постановкой, маленьким (или не таким уж и маленьким) фильмом с «актерским» составом (включающим меня, танцоров и оркестр), огромной командой каскадеров и впечатляющими декорациями. Марк Фишер, архитектурный гений, спроектировавший декорации для всех, включая Pink Floyd и The Rolling Stones, U2 и Леди Гага, превзошел самого себя, создав громоздкую систему для создания захватывающих дух спецэффектов.

Зрелище было потрясающее (у Роджера чуть не случился сердечный приступ): огромная «лапа» размером восемнадцать на двадцать четыре метра, приводимая в движение посредством кронштейна, пронесла меня над зрителями. И я танцевала там на каблуках, находясь при этом на узкой платформе и делая вид, что немного соскальзываю, чтобы заставить Роджера понервничать. А еще я свисала над ограждением, чтобы быть поближе к людям. Настолько ближе, чтобы видеть их лица, смотреть им в глаза и чтобы они тоже могли видеть меня. Я всегда любила такие моменты ощущения близости и единства.

Турне Twenty Four Seven требовало максимальной самоотдачи, и после него мне ужасно захотелось взять большую паузу – возможно, навсегда. Я никогда не относилась к тому типу людей, которые не умеют расслабляться. У меня шумная работа, но я из тех, кто любит тишину и покой. Как я проводила время, когда не работала? Я не слушала музыку. Любила читать, медитировать, разговаривать с Эрвином, а еще придаваться одной из своих самых сильных слабостей – смотреть фильмы ужасов, причем чем страшнее, тем лучше. Годы выступлений не могли не отразиться и на моем распорядке дня: я стала самой что ни на есть совой. И по сей день мы с Эрвином не спим до предрассветных часов, а потом поздно встаем. На входе в замок Алгонкин даже стоит металлическая табличка, на которой написано: «Никаких поставок до полудня».

Когда нам нечем заняться дома, мы не прочь съездить в наш маленький домик за городом. Есть замечательное выражение про местность, где расположен этот домик. Про нее говорят «wo sich Fuchs und Hase gute Nacht sagen», что означает место, «где лиса и заяц желают друг другу спокойной ночи». Иными словами: нигде! Нам это нравится. Пребывать в небытии и ничего не делать.

Когда мы едем за город, машина становится исповедальней. Я настоятельно рекомендую такую форму терапии всем парам. Пока мы едем (Эрвин за рулем, а я рядышком, на переднем сиденье), у нас есть время поговорить обо всем. Какой бы ни была тема, мы выкладываем все как есть, ничего не приукрашивая, без каких-либо ограничений. Как любит говорить Эрвин: «В кабине экипажа секретов нет». Мы узнали об этом от Далай-ламы. Нет, не о поездке в машине… а о том, что противостояние полезно. «Есть одна важная вещь, – говорил он. – Всегда идите по пути противостояния. Когда вы держите что-то в себе, это долгое время работает против вас». Однажды Эрвин понял, что он начал раскрываться. Обстановка во время наших бесед порой накалялась, и порой мне нужно было время, чтобы остыть – в этом смысле я эмоциональная. Но несмотря ни на что, мы все равно обсуждали тему до конца. Мы знаем, что в отношениях нужно уступать друг другу, идти на компромисс, и так и делаем. Как ни крути, мой неудачный опыт в отношениях с Айком научил меня ценить и – главное! – поддерживать хорошие отношения с Эрвином.

Какая у нас самая болезненная тема после всех прожитых лет? Обустройство дома. Да, войны по поводу обустройства дома продолжаются до сих пор, особенно за городом, и от этого не спасет ни одна терапия в машине. Когда я только начала заниматься загородным домом, я задала сама себе вопрос: «Мне будет здесь уютно?» Я убедила Эрвина пройтись по магазинам. И там я бывало спрашивала его: «Милый, тебе это нравится?», указывая на какую-то мебель. Эрвин порой делает вид, что ему нравится, а затем махнет на меня рукой и закажет то, что хочет. Причем обычно совсем не то, что я выбрала.

Этот дом для Эрвина – своего рода пристанище, место, где он может быть просто мужчиной. В конце концов я сказала себе: «Хорошо, Тина. У тебя есть все остальные дома. Отступись. Пусть этот дом принадлежит ему». Но как порой бывает непросто прийти к этому решению!

Эрвин любит что-то мастерить, и для этого у него есть все необходимые инструменты. Он также неровно дышит ко всему, у чего есть мотор, будь то машина, мотоцикл или же лодка, а его гараж сделан по последнему слову техники: в нем есть все. Для Эрвина езда на машине – это спорт. Иногда он может сорваться с места и отправиться в недельную поездку со своими товарищами-автолюбителями или мотолюбителями. И он всегда пытается объяснить мне, почему эти поездки так увлекательны. Я говорю: «Это всего лишь поездка. Дорога. Машина. Что в этом особенного?» Но Эрвин отвечает, что это еще и братство, это крепкая мужская дружба, основанная на общих интересах. Он спорит, что негативные предубеждения и стереотипы о байкерах в корне безосновательны, говорит, что они хорошие, надежные люди. Но я вижу лишь одно: когда он возвращается после этих поездок, от него пахнет как от бензоколонки. Был случай, когда он вернулся домой из Италии, где проводилась гонка «Тысяча миль», в ходе которой приключилось неладное. В его машине, красном «Феррари-340» 1951 года, случился перегрев – выхлопная труба нагрела пол до такой степени, что у Эрвина расплавилась подошва на ботинке. Ему пришлось замотать ее изолентой, чтобы можно было ходить. Какая самоотверженность! Я подтруниваю над ним, но мне нравится, что Эрвин так предан своим увлечениям.

В этот период моя жизнь стала такой спокойной, что в поисковике Google даже стали появляться запросы «Тина Тернер умерла?». Если и были какие-то сомнения относительно того, жива я или мертва, все слухи были развеяны в 2005 году, когда я была удостоена награды в Центре исполнительских искусств им. Дж. Ф. Кеннеди в Вашингтоне. Сначала я противилась этому, потому что не могла понять, чего я такого сделала, чтобы заслужить медаль. Я всегда относилась к себе как к обычному человеку, который встает утром и идет на работу. Но все же я надела свой лучший наряд от Galliano, присоединилась к своим почтенным товарищам Роберту Редфорду, Тони Беннетту, Джули Харрис и Сьюзен Фаррелл и слушала, как люди рассказывают обо мне невероятно приятные вещи. В том числе и президент Джордж Буш, который заявил, что у меня самые знаменитые ножки в шоу-бизнесе.

Я сидела там и смотрела, как Эл Грин, Куин Латифа и Мелисса Этеридж исполняют мои песни, и все они были по-своему замечательны. Но настоящим откровением для меня этим вечером стала Бейонсе. Она вышла на сцену в одном из первых платьев из коллекции Боба Маки, придуманных для меня (на самом деле, у него были еще копии этого наряда), и сказала: «Каждый раз, когда я думаю о вдохновении, я вспоминаю двух Тин в моей жизни – это моя мама Тина и, конечно, неподражаемая Тина Тернер. Я никогда не забуду первый раз, когда увидела ваше выступление. Никогда в своей жизни я не видела настолько могущественной, сильной женщины». Я была тронута ее словами, сказанными от всей души. Затем она начала исполнять песню «Proud Mary». Уверяю вас, она исполнила ее так, что весь зал засиял. Зрители были все время на ногах, двигаясь под музыку. Все смотрели на меня, хотели увидеть, как я реагирую на исполнение моей песни. Мне понравилось! Я была тронута. Я не могла дождаться момента, чтобы пойти за кулисы и сказать Бейонсе, какая она сильная и могущественная.

Я была в восторге от встречи с Кэролайн Кеннеди в тот вечер. Я тут же подумала о ее матери и о том, как много она значила для меня. Как и у всех людей моего поколения, у меня сохранились воспоминания о Кэролайн и ее брате, когда они были еще маленькими детьми. Очарование Кеннеди до сих пор имеет на меня сильное влияние. Я вскочила и воскликнула: «Я пришла из-за вас!» – с таким же энтузиазмом, как тогда, когда увидела в лобби Джеки много лет назад. Я была так рада видеть Кэролайн и слышать, как она ала звездой. «Но, – добавила она, – когда Тина снимает парик, наступает темнота».

Но тьма рассеивалась. Воспоминания становились настолько далекими, что в 2007 году, когда я узнала, что Айк умер от передозировки кокаином, я почувствовала себя совершенно отстраненной. От детей я слышала, что Айку приходилось очень нелегко. Он никогда не прекращал употреблять наркотики, то попадал в тюрьму, то выходил из нее, а еще постоянно гнался за каким-то призрачным хитом. Его внутренняя неудовлетворенность так сильно давила на него, что, в конце концов, это его погубило. Грустная история.

Конечно, пресса засыпала меня вопросами, надеясь, что я хоть как-то прокомментирую это. Но я молчала и держала дистанцию. Айк полностью исчез из моей жизни. Это было как слышать что-то о человеке, которого я не знала. Не знала целых тридцать лет. Когда я осознала, что ничего не чувствую, ко мне пришло понимание, что я действительно далеко ушла от этого всего.

Во время своего перерыва я направила творческий импульс в музыкальный проект в Швейцарии. Моя подруга Регула Курти пригласила меня поработать с ней над проектом Beyond. Ее целью было записать перекликающиеся между собой молитвы христиан и буддистов и донести это до людей. Мантры стали важной частью моей жизни, и, работая вместе с Регулой над записью альбома Beyond, я обрела возможность выразить свою духовность в песне. Я горела желанием поделиться своим духовным посланием, но была не уверена насчет того, каким должно быть это послание, поэтому я обратилась за помощью к Дипаку Чопре. Мы с Эрвином поехали в Центр Чопры в Калифорнии, где встретились с ним и попросили у него совета. Уезжала я вдохновленная. «Start every day singing like the birds – singing takes you beyond, beyond, beyond, beyond»[33], – таким было одно из моих посланий для слушателей Beyond.

Знаю, я говорила, что турне Twenty Four Seven будет моим последним турне, ведь я уже считала себя пенсионеркой. Но некоторые вещи заставили меня пересмотреть это решение. Я получила огромное удовольствие, исполняя песню «Proud Mary» вместе с Бейонсе в 2008 году на вручении премии «Грэмми». Она единственная в своем роде сильная женщина с сильным голосом. Когда я пела и танцевала вместе с ней, я как будто переместилась назад в те времена, где мне было так весело с моими танцорами. Иногда кажется, что самым лучшим в моей работе было то, что мы с девочками были такими шалуньями на сцене. А шалили мы вдоволь. Это заставило меня задуматься… Может, я скучаю по этому? Хоть немного?

Однажды, немного позже, я сидела рядом с Софи Лорен на модном показе Armani в Милане. Мы разговорились о том, чем занимались в последнее время, и я упомянула, что устроила перерыв в своей карьере. «На сколько?» – спросила она. И когда я ответила: «Где-то на семь лет», она проворчала: «Заканчивай отдыхать. Люди хотят видеть тебя. Возвращайся к работе».

После появления на церемонии вручения «Грэмми» ко мне стали приходить письма от поклонников в еще большем количестве, чем обычно. Куда бы я ни пошла, люди подкидывали мне записки. Иногда это были несколько строчек, нацарапанных на бумажных салфетках. Я сохранила их все и вдруг обнаружила, что у меня образовалась довольно приличная гора этих посланий. Тогда я позвонила Роджеру и сказала: «Пришло время нашего последнего турне». Мне было шестьдесят девять лет, и я готова была забыть про свой статус пенсионерки и снова отправиться на гастроли. Турне Fiftieth Anniversary должно было ознаменовать пятидесятилетнюю годовщину в моей карьере, а это ни много ни мало полвека. Мы планировали начать выступления в Миссури, где как раз стартовала моя карьера с Айком в группе Kings of Rhythm.

Я всегда хотела, чтобы мои выступления были еще грандиознее и производили больше впечатления на людей, но, когда мы назначили дату концерта в Канзас-Сити, один бестолковый менеджер решил, что я не должна совершать свой выход на сцену на «платформе», когда исполняю песню «Nutbush», потому что могут быть проблемы со страховкой. Возможно, он подумал, что я слишком стара для того, чтобы удержать равновесие на ней. Роджер сказал: «Окей, кто скажет об этом Тине?» И никто не ответил, никто не осмелился сказать об этом Тине. Я танцевала на этом выступе от всей души, наклоняясь к публике, и пела «Nutbush one more time!». И именно во время одного из этих выступлений я сделала вид, что поскользнулась!

Я с нетерпением ждала, когда снова смогу вернуться к работе. Но все же я заметила, что я уже не такая энергичная, какой была прежде. В моем возрасте чувствовать усталость это нормально, особенно если взять в расчет то, что я собираюсь в изнуряющее международное турне. К тому же все это время у меня было высокое давление. Мне поставили этот диагноз в 1978 году, но тогда я не особо задумывалась над этим. Это наследственное – у моей мамы и сестры тоже было высокое давление. Не помню точно, каким было мое и как это могло отразиться на моем организме. Я просто выслушала это и приняла как естественное для меня явление, поэтому даже не думала о том, чтобы понизить его. В 1985 году врач выписал мне таблетки, которые нужно принимать раз в день, и на этом все.

Иногда вечером, когда я накладывала макияж, мне приходилось совершать усилия над собой, чтобы привести себя в чувство. Неважно, что я чувствовала в гримерной – апатию, боль, усталость, – к моменту выхода на сцену я снова становилась Тиной и зрители видели ту Тину, которую они хотели видеть. Но я-то ощущала разницу. Исполнение каждой песни для меня – это возможность обрести крылья. И с каждым выступлением становилось все сложнее и сложнее включиться в работу, достичь ощущения полета, которое когда-то было.

Думаю, мое тело начало реагировать на работу с высоким давлением и на медитацию – вот почему я не могла попасть в ноты. Черт! Как я хотела попасть в эти ноты! Что бы мне ни мешало, мне нужно было бороться с этим, и это отнимало у меня энергию и жизненную силу, все до последней капли. Бывало Роджер входил в мою гримерную после выступления и смотрел на меня так, как будто знал, что я слишком устала, чтобы продолжать дальше.

В турне был такой момент: я очень сильно заболела, у меня был бронхит. Нам пришлось перенести пару выступлений, так что наш последний концерт мы перенесли на 5 мая 2009 года. Он должен был состояться в Шеффилде, в районе Йоркшира, в трех часах езды в северном направлении от Лондона. Шеффилд – это город, где жила моя ведущая танцовщица Клэр, поэтому тот вечер выдался на славу. Мне хотелось, чтобы все ушли с чувством, что они получили от выступления по максимуму. Я уверена, что любой, кто был среди зрителей тогда, помнит последнее выступление Тины Тернер. Думаю, мое последнее турне Fiftieth Anniversary осталось в сердцах больше чем у миллиона людей. Поклонники по сей день рассказывают мне, как им все понравилось.

После финального выступления я вернулась в отель. Я была очень спокойна. Я знала, что теперь все. На следующее утро я встала, и мы с Эрвином сели в самолет, так ни с кем и не попрощавшись, даже с Роджером. Там, в самолете, я сидела с чувством полного спокойствия. Я глубоко вздохнула и сказала себе: «Я не вернусь».

Позвольте мне правильно выразиться, потому что я не хочу, чтобы кто-то неправильно меня понял: после стольких лет тяжелой работы я была готова остановиться. Наступил момент сделать это, потому что мне хотелось, чтобы поклонники запомнили меня в лучшей форме. Не хотелось, чтобы через год или два они пришли на выступление и подумали: «Да… Раньше она могла лучше». У меня была гордость, и я всегда старалась делать все вовремя. Есть мудрая поговорка: «Уйти с вечеринки, пока она не закончилась». Я была готова попрощаться с песней «Proud Mary», была готова закинуть на верхнюю полку мои танцевальные туфли, была готова поехать домой.


8.  «Foreign Affair» | Моя история любви | 10.  «Complicated Disaster»