home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Звездный городок

«Не хотите стать космонавтом?» С таким вопросом в конце обычного субботнего рабочего дня 9 июня 1962 года обратился ко мне мой начальник, не очень-то расположенный к панибратским отношениям со своими подчиненными. Я уж приготовился как-то достойно отреагировать на эту шутку. Но потом понял, что вопрос-то на полном серьезе! И тут я мгновенно перешел в шоковое состояние. И было от чего!

Середина 1962 года. У всего мира на устах только два имени: Юрий Гагарин, Герман Титов — два советских человека, впервые слетавшие в космос. Они — символ эпохи, пример для подражания юношей и объекты тайной любви девушек. Это — суперпопулярные личности, за каждым шагом которых с любовью, умилением и огромным, а зачастую и нескромным интересом следят во всех уголках Земли. В нашей стране съезд не съезд, «Голубой огонек» не огонек, если среди участников нет Юрия или Германа. А если на приеме в каком-либо иностранном посольстве в Москве нет одного из них, то это могло привести и к натянутым отношениям между странами. Короче, в те времена герои космоса — это уже не «простые советские труженики», а обожествленные личности, о которых обычными житейскими мерками и категориями и думать как-то неудобно. Через год-два после полета Юрий Алексеевич: депутат Верховного Совета СССР, член ЦК ВЛКСМ, делегат партийных съездов, гость руководителей 28 стран мира, президент Общества советско-кубинской дружбы и даже… почетный вождь старинного племени Кпелле (Либерия). Ну разве можно с таким человеком говорить просто о погоде или о житейских проблемах, о работе, получке, футболе? Не меньше общественных нагрузок было и у Германа Степановича Титова. Возглавлял он Общество советско-вьетнамской дружбы. Ходил в больших друзьях у Хо Ши Мина — вождя вьетнамского народа. Помнится, летом 1962 года в Москве гастролировал какой-то популярный бразильский эстрадный певец. Выступал он в саду «Эрмитаж». В середине второго отделения объявление по залу: следующая песня посвящается присутствующему в зале космонавту Герману Титову и его супруге. Все! Для публики певец перестал существовать. Весь зал искрутился и издергался в поисках своего любимца. А что было по окончании концерта! Огромная толпа бросилась к выходу, чтобы посмотреть на космонавта. В первых рядах этих фанатов (это так они сейчас называются) с горящими глазами и с огромным желанием обнять и прижать к своей груди комонавта-2 выступал молодой парень, который и с Королевым пускал ракеты, и участвовал в пуске Гагарина, и сам уже готовился стать космонавтом! Это был я. Милиция еле успела пропустить звездное семейство через ворота сада и закрыть их перед самым нашим носом. Удивляюсь, как это мы в порыве любви и энтузиазма не снесли ворота вместе с решеткой сада! В обожествлении наших героев (а русский народ любит и умеет это делать!) дело иногда доходило до анекдотов. Вспоминает испытатель куйбышевского завода «Прогресс» Г. П. Сошин: «…На полигоне при подготовке очередного пуска часто устраивались волейбольные баталии между «промышленниками» и космонавтами; однажды во время игры я довольно-таки прилично залепил в глаз Юрию Гагарину. В результате имел беседу с представителем соответствующих органов: как я это посмел? Случайно получилось, игра есть игра — отвечаю. Не верит, настаивает: наверное, я специально целил, хотел вывести из строя. Выручил сам Гагарин: что вы пристаете к человеку, это же волейбол! В конце концов от меня отстали, но я дал себе зарок в такие ситуации не попадать и в компании с Гагариным в волейбол больше не играть. Правда, на следующий день обе команды в прежнем составе опять яростно бились на волейбольной площадке…» Вот так представители этих самых «соответствующих органов» рьяно отделяли героев — народных любимцев от простых житейских будней и радостей, ожесточая при этом как простой народ, так и самих космонавтов. Что ж, такие были времена, такие нравы!

И вот 26-летнему старшему лейтенанту со скромными артиллерийскими эмблемками на погонах, на груди у которого нет даже юбилейной медальки, предлагают стать третьим (не меньше!) в шеренге Героев планеты! Поневоле впадешь в шоковое состояние! И если честно, то я как-то и не бредил космическими полетами. Меня вполне устраивали мои ракеты, командировки на полигон, мои коллеги — разработчики и испытатели, моя семья, мои друзья и подруги. И я трезво оценивал реальную действительность: ракетчик должен пускает ракеты, а стихия летчика — заоблачные выси, а теперь вот и космос.

Я уж и не помню, гаркнул ли во всю молодую глотку «Да!!!» или прошептал пропавшим от волнения голосом «Согласен». Получив нужный ответ, с чувством выполненного долга начальник покинул нашу комнату.

Мне думается, что для летчиков, и не просто летчиков, а летчиков истребительной авиации, вопрос: хотите ли вы стать космонавтом? — звучал бы более естественно и логически обоснованно. Современная авиация постоянно находилась и находится в своем развитии, совершенствовании. Растут скорости, увеличивается радиус действия, потолок высоты измеряется уже несколькими десятками километров, более сложным становится бортовое оборудование. Но на борту любого самолета, каким бы он современным ни был, всегда находится пилот, человек, который должен управлять машиной. Совершенствуется техника — совершенствуется и человек, управляющий этой техникой. И любой летчик всегда ждет вопроса: не хотите ли вы перейти на более совершенную машину? Или: не хотите ли вы стать летчиком-испытателем?

А вот Юрий Гагарин, например, свое приобщение к космосу взял в свои руки. Он не стал ждать приглашения в кабинет командования с разговорами на «туманные» темы о перспективах авиации и возможностях его участия в освоении новой техники. Вдохновленный победами отечественной космонавтики (к этому времени очередная космическая ракета обогнула Луну, сфотографировала ее невидимую часть и снимки передала на Землю), старший лейтенант Гагарин принимает решение: «…если совсем недавно полагал, что еще есть время на размышления, то теперь понял — медлить больше нельзя. На следующий день, как того требует военный устав, я подал рапорт по команде с просьбой зачислить меня в группу кандидатов в космонавты. Мне казалось, что наступило время для формирования такой группы».

Герман Титов вспоминает, как для него завуалированно впервые прозвучал вопрос: хотите ли стать космонавтом? В штабе части незнакомый врач спросил Германа, хотелось бы ему летать на новой технике? «Конечно, — не задумываясь ответил будущий Космонавт-2. — Я летчик, а какой же летчик, да еще молодой, не хочет летать на более скоростном, более высотном, более современном самолете?!» Естественный вопрос и не менее естественный ответ! Интересно, как бы я ответил своему начальнику на его вопрос типа: хотелось бы вам полететь на той ракете, в испытаниях которой вы сейчас принимаете участие? Вопрос, конечно, интересный! А ведь если разобраться, то любой космический аппарат, в том числе и пилотируемый, выводится на орбиту с помощью ракеты-носителя. Так что в этом случае мой начальник был бы недалек

6 Э. Буйновскийот истины. В общем, вопрос мне был задан конкретный, и я ответил на него положительно.

Домой летел как на крыльях! На небольшом семейном собрании (а этот день совпал с днем рождения сестры — ей исполнилось 17 лет) я скромно доложил о моих ближайших перспективах. Второе за день шоковое состояние, но уже среди моих близких. А затем тихая радость мамы («Я знала, что мой сын…»), сдержанная гордость за меня папы, бурный восторг сестры и подчеркнуто почтительное отношение ко мне немногочисленных гостей — свидетелей этого исторического события в нашей семье.

Весь следующий выходной день я был сам не свой. Бурная, неуемная фантазия уже подняла меня в космос и спустила на землю героем. Мне казалось, что на улице все на меня оборачиваются и шепчут: «Вон идет космонавт!» Родители и сестра смотрят на меня с почтением и обращаются ко мне чуть ли не на «вы». Да я и сам сильно зауважал себя и к концу дня был уже полностью уверен, что кому, как не мне, лететь в космос, и Родина знала, кому поручить эту миссию. В понедельник страсти немного поутихли, поздравления от сослуживцев почему-то не последовали, начальство, как-то забыв, что перед ними будущий герой — покоритель космоса, продолжает обременять меня своими поручениями и ругать за невыполненные задания. Я немножко сник и обескуражен. А может, и действительно мой субботний разговор — плод моего воображения или неудачная летняя первоапрельская шутка. Наступили обычные будни.

В конце недели из кадровых органов пришло указание: направить старшего лейтенанта Э. И. Буйновского в Центральную поликлинику ВВС для прохождения «амбулаторного исследования» на предмет зачисления кандидатом в отряд космонавтов.

Вот так, в рабочей текучке, без, так сказать, предварительной теоретической и психологической подготовки и душевных терзаний, через сугубо житейский вопрос типа: «Есть два билета в театр. Вы не хотите пойти?» — в моей последующей жизни был заложен очень крутой вираж.

Поликлиника Военно-воздушных сил располагалась в большом, несколько мрачноватом здании на Большой Пироговке. Именно сюда я пришел с направлением для выяснения одного лишь обстоятельства: здоров ли я в принципе, можно ли со мной иметь дело дальше и готов ли я для более серьезных испытаний. К моему удивлению и неудовольствию я оказался не одинок! В это медучреждение были направлены все, кого выделило Министерство обороны и, в частности, Ракетные войска, для пополнения списка героев космоса. И самое интересное, что среди этих абитуриентов были знакомые мне личности, с которыми я каждодневно по службе общался, но которые ни разу не обмолвились, что они собираются посетить поликлинику ВВС! Кстати, я тоже молчал. Это уже не забывчивость и легкомыслие, а зарождающееся соперничество.

Жаждущих было столько, что здесь работали по схеме «Открой, закрой, повернись, нагнись — годен! (не годен!). Следующий!» Для отдельных «кандидатов в герои» этот процесс был настолько скоропалителен, что он, бедняга, так и не понял, почему же он через час-другой после начала хождения по кабинетам оказался вдруг на улице и почему его не взяли в космонавты. Кстати, даже такое мимолетное приобщение к этой романтической, но сложной профессии давало право такому абитуриенту спустя многие годы небрежно обронить в кругу своих родных и знакомых: «Был я в отряде космонавтов, да так уж сложились обстоятельства — ушел». Что ж, в те далекие годы, когда эта профессия была уделом лишь единиц, каждому хотелось приобщиться к ней, и для тех, кто сделал пусть и маленький шаг в этом направлении, это на всю жизнь!

На этом этапе мне, я считаю, повезло. Оснований для волнения особых вроде бы и не было. Молодой парень, холостяк, гимнаст, с определенной долей самоуверенности (если не сказать больше) не сам пришел, меня попросили. Так что в кабинетах у врачей я долго не задерживался. Хотя была пара моментов, когда думал: ну все, конец! Вдруг выяснилось, что один мой глаз видит хуже другого, но, слава богу, оказалось в пределах нормы. Хуже было у хирурга, когда он долго изучал мое лицо и потом спросил: «А вы боксом не занимались?» Откуда вопрос — мне было ясно. Выдал меня мой «римский» нос, сломанный пару лет назад в футбольных баталиях. «Нет», — честно сказал я и мысленно стал собирать свои вещички. Врач долго думал, и, видимо, оценив выражение моего лица, молвил: «Ну давай, действуй дальше». Вот уж действительно судьба-злодейка! Скажи врач «нет», и дальше мне не о чем было бы писать. Хороший попался дядька! Все остальное для меня было проще простого. Даже снаряд, который для многих моих коллег оказался роковым, я прошел играючи. А это всего лишь вращающийся стул, на котором проверялись возможности вестибулярного аппарата. Недаром же я долгие годы занимался гимнастикой! Вот где мой упорный труд и потоки пота дали свои положительные результаты.

Два дня обследования прошли мгновенно, как какой-то сон, на одном дыхании. Я прошел всех врачей и нигде не получил отрицательных результатов! А дальше сказали: «Ждите. Вам сообщат». А чего ждать и сколько ждать, не сказали.

Очень образно описывает аналогичный период ожидания Юрий Алексеевич: «…A дни все шли и шли. Уже стало казаться, что обо мне забыли, что я не подошел. Ведь рост у меня небольшой, на вид я щупленький, бицепсами похвастаться не мог. А вместе со мной проходили комиссию парни что надо — кровь с молоком, гвардейского роста, косая сажень в плечах, самые что ни на есть здоровяки… Куда мне с ними тягаться! Старался забыть о своем рапорте, о комиссии — и не мог. Когда я совсем отчаялся, когда, казалось, уже не осталось никаких надежд, пришла бумага: меня снова вызывают на комиссию».

Вот приблизительно в таком же состоянии я и находился более двух месяцев! На работе я лишний раз не выходил из своей комнаты, вздрагивал от каждого телефонного звонка, после работы — только домой, позабыв о друзьях и подругах. И вот когда я уже и отчаялся получить какой-либо вызов и понял, что про меня просто забыли, вдруг команда: прибыть в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь для прохождения дальнейшего обследования.

Почти в центре парка Сокольники, в тиши, среди густой зелени стоит старинная, красивая, с остатками богатого внутреннего интерьера деревянная дача, где когда-то, до революции, в стороне от городской суеты любили повеселиться московские купцы. Вот эта дача и была по тем временам центральным зданием госпиталя, где проходили обязательное обследование молодые летчики и списывались увольняемые на пенсию старые авиационные асы.

Удивительное это было медицинское учреждение! Ну где еще за забором больницы можно услышать мощный рев десятка молодых, здоровых глоток, пугающий редких в этих местах прохожих. А это «больные» выясняли свои отношения в жарких баталиях на волейбольной площадке. Или стоят у забора два здоровых дяди и в расчете на мужскую солидарность передают через прутья проходящему парнишке трешку с просьбой купить бутылку. Я сам однажды наблюдал, как две унылые фигуры долго стояли у забора в безуспешном ожидании гонца, который почему-то так и не пришел.

Вот сюда и направляло командование ВВС будущих кандидатов в космонавты, в основном молодых летчиков со всех концов нашей необъятной страны. Я тоже оказался среди них где-то в середине сентября 1962 года.

Да! Врачи этого госпиталя были высокие профессионалы и хорошо знали свое дело! Тем более что перед ними была поставлена задача с множеством неизвестных: при отсутствии конкретных критериев и норм отобрать людей, способных работать в условиях космоса. А кратковременные полеты Гагарина, Титова и к этому времени Поповича и Николаева — слишком малый практический опыт, на основе которого можно было бы разработать объективную методику отбора будущих покорителей космоса. Я считаю, что нам еще повезло! Полеты, пусть и кратковременные, четырех землян дали врачам ответ на главный вопрос: может ли человек вообще находиться в космосе и живым вернуться на Землю. Оказалось, может! По воспоминаниям Германа Титова, в его односуточном полете он должен был попробовать поспать в условиях невесомости. Вот такими маленькими шагами врачи и отрабатывали методику отбора кандидатов для космических полетов. Первые обнадеживающие результаты дали возможность немножко ослабить требования к здоровью очередных абитуриентов. Помнится, в госпитале нас крутили на центрифуге два раза по 30 секунд и с не очень большими перегрузками («голова — таз» — трехкратные, «грудь — спина» — восьмикратные перегрузки). А вот что вспоминает представитель первого отряда Космонавт-14 Борис Волынов: «Проходить отборочную комиссию было непросто, врачи предлагали очень жесткие тесты, а мы должны были терпеть и выживать. Например, на центрифуге для начала предлагалась шестикратная перегрузка. Под рукой у меня была кнопка, я мог ее отпустить, и врачи останавливали вращение, но из кабины не выпускали, ждали, когда пульс и давление придут в норму, при этом шла запись, мы сидели, все облепленные датчиками. Где-то минут через пять давалась семикратная перегрузка, и опять — пока не отпущу кнопку — сколько выдержу. Передышка — и уже восьмикратная нагрузка и опять — пока держу кнопку. В общей сумме за три вращения надо было набрать две минуты. Какие же это были трудные и длинные минуты!» Космонавт-21 Виктор Горбатко тоже подтверждает, что режим в госпитале был жесткий. Многие кандидаты, когда увидели список предстоящих обследований, сразу отказывались, отмечали командировку и отправлялись обратно в свою часть. Как правило, только один из десяти обследуемых успешно проходил испытания. Да! Ребятам первого отряда здорово досталось.

Каждому из обследуемых нашего потока был дан листок с перечнем процедур и испытаний, которые мы должны пройти за время пребывания в госпитале. При наличии, естественно, положительных результатов по каждой процедуре. У меня этот листок сохранился. В конце каждого дня я делал в нем пометки, разрабатывал стратегию прохождения процедур следующего дня. А в этом листке 25 пунктов! Если точнее, 25 врачей, или 25 кабинетов, или 25 испытаний или обследований. Вот, к примеру, один из пунктов этого листочка. Я должен сдать кровь на тромбоциты, ретикулоциты, эозинофилы, время кровотечения, время свертываемости, протромбин, сахар, холестерин, лецитин, билирубин, остаточный азот, общий белок и его фракции (электофорез), реакцию Вельтмана, реакцию Вассермана, «С» — активный белок! И что самое удивительное, что мы сдавали кровь вполне осознанно, представляя при этом, чем отличается реакция Вельтмана от реакции Вассермана, или что нужно сделать с вечера, чтобы на следующий день получить положительные результаты при сдаче анализов.

Разным испытаниям и обследованиям подвергали нас врачи. Одни понятные, типа хирург, окулист, невропатолог, другие интриговали своей таинственностью — барокамера на «пикирование» и барокамера на переносимость гипоксии, вибростенд, центрифуга на переносимость радиальных ускорений. Все эти виды испытаний знакомы летчикам, но не знакомы нам — представителям нелетных профессий, поэтому мы шли на них с опаской, не очень рассчитывая на положительный исход. Были и такие испытания, которые поначалу вызывали у нас усмешку и к которым мы относились с некоторым пренебрежением. Заходишь в кабинет — висят качели, симпатичная медсестра предлагает сесть и начинает тебя раскачивать. Тебе приятно, ты смеешься, шутишь, кокетничаешь с сестрой. Проходят 10, 15, 20 минут — тебе уже не до смеха, какие там комплименты! Начинаешь глазами искать то ведро, которое скромненько стоит в углу и ждет своего «звездного часа». И здесь помогла мне моя любимая гимнастика! Вестибуляр у меня был отменный! Ну и еще одно испытание, которое тоже начинается с ухмылочки, но завершается, как правило, уползанием на четвереньках в прямом и переносном смысле этого слова. Заходишь в кабинет, и симпатичная сестра нежно привязывает тебя к столу. Молча лежишь 20, 30, 40 минут, час, и потом вдруг стол опрокидывается на 45 градусов и ты оказываешься вниз головой и продолжаешь лежать еще долго-долго! Почему-то считалось: пройти эти испытания — значит побывать в «гестапо».

И тем не менее мы дружной стайкой бегали по кабинетам, заполняли свои листочки, обменивались впечатлениями и делились опытом прохождения процедур. А «мы» моего потока — это молодые лейтенанты Ракетных войск из Москвы и Подмосковья, испытатели из Капустина Яра, Тюра-Тама и Плесецка. Мы и старались держаться отдельной группкой и во всем поддерживать друг друга. Впервые вместе с нами проходили обследование и несколько гражданских специалистов. Находили время и силы еще и подшучивать друг над другом. Старая, как мир, шутка, когда с вечера тебе необходимо очистить желудок и все та же очаровательная сестричка делает тебе клизму, ты бегом в туалет, а там, конечно, все занято. И когда уж совсем плохо, кто-нибудь милостливо уступает крайне необходимое тебе рабочее место.

Отношение к нам — кандидатам в отряд космонавтов — было особое, внимание — повышенное. Иногда сидишь в очереди перед дверью очередного кабинета и какой-нибудь старый ас, кандидат на увольнение, спрашивает с недоверием: «Ты что, тоже списываешься?» Сидишь, молчишь, скромно потупив взор. «А, ты — спецконтингент!» — с уважением молвит он и иногда пропускает без очереди. Что ж, первые шаги будущей славы! Пустячок, а приятно. А вообще-то мы еще и не думали ни о какой славе (а если кто и думал, то тайком, после отбоя, в темноте палаты, когда все спят), да и какая там слава, когда каждый день врачи отчисляли по одному-два человека, и вечером с облегчение думаешь: ну, слава богу, пронесло! Что-то будет завтра?

Прохождение отборочной медкомиссии — та единственная стадия сложнейшего, длительного пути к космической славе, когда отношения между абитуриентами еще ровные, почти дружеские, без элементов зависти и соперничества. Во всяком случае, я не видел в своих коллегах по палате каких-то конкурентов, которые стоят на моем пути и которых правдами и неправдами надо отметать в сторону. Все мы радовались успехам каждого и искренне огорчались, когда кто-то покидал наши ряды. Хорошее было время! В кабинетах и лабораториях госпиталя я впервые встретился и познакомился с Виталием Жолобовым, Виталием Севастьяновым, Алексеем Елисеевым, Георгием Катысом, с которыми у меня на долгие годы сохранились хорошие, добрые отношения.

Где-то в конце ноября 1962 года я завершил с положительными результатами весь цикл стационарных испытаний в госпитале. Вроде бы должен был радоваться, но какое-то двойственное чувство меня не покидало. Все это навалилось на меня настолько неожиданно, а медицинский отбор прошел для меня слишком просто, с минимальной затратой физических и моральных сил, что я не очень-то осознавал, что для меня закончились все испытания и я вот-вот почти космонавт. Как-то не верилось, что происходящее со мной в последнее время — все это реально, серьезно и может изменить в корне всю мою дальнейшую жизнь. Мне все время казалось, что наступит такой момент, когда кто-нибудь скажет: ну, поиграл в космонавты и хватит, возвращайся к своей прежней жизни и своей работе. Как ни странно, но в дальнейшем это чувство не только не пропадало, а наоборот, крепло, хотя оснований для это особо и не было — все у меня проходило гладко и почти с первого захода. Но это все было потом.

Наступило время очередного ожидания, правда, не такого уж томительного и длительного. Были моменты, которые давали мне основание думать, что дело продвигается и про меня не забыли. Как-то соседка по нашему дому — старшая по подъезду — под большим секретом сказала моей маме, что товарищ из «органов» вел с ней длительную беседу: выяснял, что из себя представляет мое семейство, не нарушаем ли мы принципы коммунистической морали, не устраиваем ли пьяные дебоши и драки и не ведем ли аморальный образ жизни. На работе уточняющие звонки из кадров тоже давали уверенность, что дело движется.

И вот 8 января 1963 года! Мандатная комиссия под председательством генерала Каманина заседала более четырех часов и из 25 кандидатов отобрала для зачисления в отряд космонавтов только 15 летчиков и инженеров. Среди них был и я. Задав мне несколько общих вопросов, председатель объявил решение комиссии: «Старший лейтенант Буйновский, вы зачисляетесь в отряд слушателей-космонавтов ВВС!» Стоит ли говорить, что я пережил в эти минуты и какая у меня была буря в груди, когда я вышел из кабинета!

Это была моя первая встреча с легендарным летчиком генерал-лейтенантом Николаем Петровичем Каманиным. Помнится, еще в раннем детстве с большим интересом прочел красиво оформленную книгу «Как мы спасали челюскинцев», написанную гражданскими и военными летчиками, принимавшими участие в 1934 году в спасении команды и пассажиров парохода «Челюскин», который затонул в Чукотском море. Эти семь летчиков стали первыми Героями Советского Союза. Звездой Героя за № 2 награжден военный летчик Каманин. В годы Великой Отечественной войны генерал Каманин командовал штурмовым авиационным корпусом. Примечательно, что к концу войны 76 мастеров штурмовых ударов, как и их командир, стали Героями Советского Союза.

С I960 по 1971 год Николай Петрович, работая в штабе ВВС в должности помощника главнокомандующего ВВС по космосу, руководил подготовкой первых советских космонавтов. У меня о нем сложилось мнение как о человеке с сугубо военной жилкой, очень ответственном за порученное дело, человеке «сталинской» закалки. Всем нам он казался излишне строгим, суховатым, не склонным в общении с подчиненными к шуткам и традиционным авиационным байкам. Космонавтов, настоящих и будущих героев, держал в «ежовых» рукавицах. Мы все, и особенно вновь прибывшие, его немного побаивались, старались особо не попадаться на глаза, хотя он частенько навещал нас, решал на месте многочисленные штатные и организационные вопросы, следил за ходом подготовки групп космонавтов к очередным полетам, активно принимал участие в наших партсобраниях. Предмет его особых забот— «разборки» с героями, когда их действия выходили за рамки уставов, правил дорожного движения или не вписывались в Моральный кодекс строителей коммунизма (был когда-то такой обязательный документ, по которому мы все и особенно коммунисты должны были работать, учиться, отдыхать, дружить, любить, блюсти семью, делать детей и правильно их воспитывать). Здесь было о чем переживать! Например, в октябре 1962 года руководитель подготовки космонавтов должен был на Президиуме ЦК КПСС доложить о нескромном поведении космонавтов, кстати, не только героев, о плохой их учебе в академии, о «прилипании» кое-кого из журналистов к славе космонавтов и еще по ряду других житейских вопросов. Вот так! Не где-нибудь, а в высшем органе нашего государства должен был рассматриваться вопрос о несоблюдении рядности, пересечении сплошной линии разметки и не очень корректном разговоре Германа Титова с работником ГАИ. Кстати, поводом для такого заседания была докладная записка в ЦК работников КГБ. Мне думается, что житейские огрехи космонавтов все же не имели общегосударственного, общепартийного масштаба и не заслуживали такого внимания руководителей нашей партии. Просто ответственные работники ЦК тоже люди, и они не могли отказать себе в удовольствии покопаться в «грязном белье» космонавтов. Николай Петрович с горечью вспоминает: «ЦК не находит времени для рассмотрения больших, принципиальных вопросов развития космонавтики и считает уместным обсуждать сомнительные донесения о поведении космонавтов».

В 1995 году отдельной книгой были опубликованы дневники Каманина с очень символичным названием: «Скрытый космос». Достаточно интересная книга, особенно для тех, кто в те времена имел к этой проблематике прямое отношение. Много и пространно рассуждает Николай Петрович о месте космоса и особенно — военного космоса в структуре ВВС и Министерства обороны в целом. Здесь он — истинный патриот авиации («…за два года мы убедили народ и руководителей страны в том, что космические полеты — это естественное продолжение авиации…»). Наверное, это первое популярное издание, где космос показан не в «парадных» красках с его победами и триумфальными поездками героев-космонавтов по странам мира, а повествуется о повседневных буднях Звездного городка с его многочисленными проблемами, человеческими судьбами, несбывшимися планами и мечтами, успехами, поражениями и человеческими жертвами. Многим из наших двух отрядов досталось на страницах дневника Николая Петровича! Зачастую не миловал он и наших больших партийных и государственных руководителей. «…Мелкий, завистливый политикан, трусливый подхалим, себялюбец, мнящий себя великим поборником мира. Народ ропщет против «исторических» успехов проводимой им политики, а он своей рукой награждает себя звездами Героя…» — такую вот «убийственную» (и кстати, справедливую) характеристику дает автор дневника не кому-нибудь, а здравствующему и тогда еще действующему Первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву! Смело даже для периода хрущевской «оттепели». Вот таким бескомпромиссным был мой будущий начальник!

По тем временам попасть в отряд космонавтов с перспективой стать героем космоса — событие, значимое не только для счастливого абитуриента, но и для коллектива, его вырастившего и воспитавшего. Поэтому, провожая меня на общем собрании нашего представительства заказчика, где было сказано много хороших, теплых слов в мой адрес, сослуживцы просили не подкачать и быть достойным имени ракетчика. Я уж не помню, какие слова благодарности я говорил в ответ, но точно помню, что я просил меня не забывать и не исключать из списков коллектива. Видно, все-таки я предчувствовал, чем закончится мой путь в герои космоса.

Парадоксальная складывается картинка! Сотни, тысячи наших парней мечтали о космосе, стремились попасть в Звездный городок, приобщиться к великим свершениям. Причем, как зачастую подчеркивали журналисты, многие из них чуть ли не со школьной скамьи думали о космических полетах. А тут нашелся один, который и не очень-то рвался в космос и не очень-то ему это надо. Смешно и неправдоподобно! Хотя я был искренен в тогдашних своих переживаниях и сомнениях. И как оказалось, здесь я был не одинок. Со временем у меня появились «последователи». Много лет спустя после моих душевных терзаний такого же 26-летнего лейтенанта Евгения Салея — военного летчика 1-го класса, мечтавшего о росте профессионального мастерства и учебе в воздушной академии, чуть ли не в приказном порядке направляют на медицинскую комиссию для зачисления в отряд космонавтов. Приказ есть приказ. Евгений отправляется на комиссию, в надежде, что он ее не пройдет. Прошел. И с 1976 года Евгений С алей в отряде космонавтов. Дальнейшая судьба Евгения типична для многих неслетавших космонавтов. Тренировки и подготовка к полету по программе «Буран», член дублирующего экипажа по программе «Салют-7», дублер космонавта-исследователя космического корабля «Союз Т-14». Это 11 лет упорного труда, нервных стрессов и несбывшихся мечтаний. В ноябре 1987 года Евгения списывают из отряда космонавтов «по состоянию здоровья». Обидно, что только через 10 лет врачи «заметили», что у парня одна почка находится чуть ниже другой. Десять лет этот в общем незначительный дефект не мешал Евгению готовиться к полетам в космос, но так складывались обстоятельства, что эта особенность его организма в одночасье стала причиной его незамедлительного отчисления из отрада. Результат — и в космос не слетал, и академию не закончил, и навыки классного летчика растерял. В 1996 году 46-летний подполковник Салей уволен в запас.

Богатое у нас государство! Ну ладно, меня два года держали на полном государственном обеспечении, мной занимались врачи, технические специалисты, меня учили летать на различных типах самолетов, прыгать с парашютом. Все это деньги. И немалые даже по тем временам. А сколько же стоило государству 11 лет общей и специальной подготовки Евгения Салея к его так и не состоявшимся космическим полетам. Почему-то ни в мои времена, ни в последующем никто не счел нужным подсчитать, что экономически выгоднее — подлечить парня и продолжить его специальную подготовку или сразу его отчислить (на его место тысячи других найдутся — безотбойный довод). К сожалению, стандартной фразой «Списан по состоянию здоровья» зачеркивалась судьба многих наших кандидатов на космические полеты. Где-то, конечно, и обоснованно, а где-то так, для перестраховки. На начало 1990 года из 172 астронавтов США, отобранных для космических полетов, только один (!) был отчислен по состоянию здоровья. Сравнение явно не в нашу пользу.

И вот утром 25 января 1963 года мы с Виталием Жолобовым прибыли, как было указано в предписании, в войсковую часть 26266 для прохождения дальнейшей службы.

Конечно, все мы, прибывшие к новому месту службы, находились еще в эйфории, продолжали радоваться своим победам на медицинском поприще, а прибывшие с периферии — появившейся возможности дальнейшей службы в окрестностях Москвы. Мы смутно представляли, куда мы попали, каковы наши перспективы. Уверен, что большинство из нас думало, что завтра же начнется подготовка к пуску, а в самое ближайшее время один из нас станет пятым после Гагарина, Титова, Николаева и Поповича героем-космонавтом. Откуда нам было знать о той кропотливой титанической работе, предшествовавшей нашему появлению в районе станции Чкаловская. А жаль. Много интересного было в те времена скрыто за семью печатями!

Исторической и юридической основой для организации и проведения в нашей стране работ по подготовке будущих космонавтов явилось вышедшее в мае 1959 года Постановление правительства «О подготовке человека к космическим полетам». Было решено набирать первых кандидатов из числа летчиков-истребителей реактивной авиации ВВС. По рекомендации С. П. Королева отбор кандидатов производился силами врачей и врачебно-летных комиссий ВВС. Уже летом 1959 года из более чем 3500 кандидатов к медицинской проверке в Центральном военном научно-исследовательском авиационном госпитале, что в Сокольниках, были допущены 206 человек. Благополучно прошли испытания лишь 29 кандидатов. Это и была основа будущего первого отряда космонавтов. Параллельно интенсивно велась работа по созданию самого Центра подготовки космонавтов (ЦПК). Директивой главкома ВВС в марте I960 года такой Центр был сформирован. По штату Центр был небольшой, около двухсот человек. И уже летом I960 года ЦПК разместился в районе станции Чкаловская в Звездном (тогда Зеленом) городке. Начальником Центра подготовки космонавтов был назначен полковник медицинской службы Е. А. Карпов.

Евгений Анатольевич Карпов многое сделал при закладке фундамента отечественной космонавтики. Первая Программа подготовки космонавтов разработана под его руководством. В апреле 1961 года Евгений Анатольевич был среди врачей, сопровождающих космонавтов на Байконур. В ночь с 11 на 12 апреля он и врач Никитин охраняли сон Гагарина и Титова. И в дальнейшем подготовка последующих трех полетов проходила при активном и непосредственном участии начальника ЦПК Нам немного пришлось прослужить под началом Евгения Анатольевича. Уже в марте 1963 года начальником ЦПК был назначен генерал-лейтенант Одинцов, а Карпов стал его заместителем по медико-биологической работе. Мне он запомнился как серьезный, интеллигентный человек. Мы все к нему относились уважительно. С почтением относились к нему и наши герои, что немаловажно. Но, видно, не хотелось Евгению Анатольевичу быть на вторых ролях. В декабре 1963 года он вернулся в авиационную медицину. Одна маленькая, но печальная деталь. На похоронах генерал-майора Карпова в мае 1990 года не было ни одного космонавта.

Естественно, что основу вновь созданного Центра подготовки космонавтов составлял отряд из 20 слушателей — космонавтов ВВС. Их объединяло то, что все они, в основном молодые старшие лейтенанты — выпускники различных летных училищ, пришли из истребительной авиации, прошли жесточайший медицинский отбор, были энергичны, целеустремленны, уже знали, что может ждать впереди, и шли на это сознательно. Но к моменту появления в ЦПК второго отряда в среде наших старших товарищей была незримая, но очень глубокая грань, которая делила ранее монолитный отряд на две неравные половины: четыре уже слетавших Героя и пятнадцать (16-й — Валентин Бондаренко трагически погиб в марте 1961 года при прохождении испытаний в сурдокамере) оставшихся кандидатов, каждый из которых с нетерпением и тайной надеждой на благополучный для себя исход задавал себе вопрос: кто же следующий? Вот уж действительно где этот самый человеческий фактор представлял собой сгусток колоссальных внутренних переживаний, эмоций, которые нужно было держать в себе и не проявлять на людях, постоянное сжигание моральных и физических сил, умение оставаться порядочным по отношению к своим товарищам и не стремиться на плечах других прорваться в первые ряды кандидатов. Все это с лихвой испытали на себе наши первооткрыватели космоса. Первым всегда трудно! Конечно же каждый из двадцати хотел стать первым. Это вполне естественно. Очевидно, так же думал и каждый из шестерки лучших, которых отобрали для подготовки к первому полету. И когда уже за несколько дней до 12 апреля 1961 года остались три кандидата на звание Колумба Вселенной — Юрий Гагарин, Герман Титов и Григорий Нелюбов — каждый из них также не терял еще надежды, что именно он будет первым. И это тоже по-человечески вполне объяснимо! Много раз журналисты и просто любопытствующие задавали Герману Титову вопросы типа: не жалеете, что не вы первый, не завидуете ли вы Гагарину? На что Герман со свойственной ему прямотой отвечал: да, чисто по-человечески завидую, да, тоже хотел быть первым и не вижу в этом ничего плохого и противоестественного; очевидно, были такие факторы и обстоятельства, которые поставили Гагарина первым в нашей шеренге. И надо отдать должное Герману Титову: за все последующие годы он нигде и ни при каких обстоятельствах не выступал с речами и не высказывал мыслей, порочащих имя своего старшего товарища, ставшего Космонавтом № 1. А вот третий из числа самых-самых, Григорий Нелюбов, не сумел справиться с колоссальными психологической и нервной нагрузками, не выдержал и «сошел с дистанции». Не став первым, потеряв надежду стать вторым и третьим, он дал волю своим эмоциям, расслабился, был отчислен из отряда космонавтов, направлен для дальнейшего прохождения службы на Дальний Восток, где и трагически погиб, попав под поезд. Вместе с Нелюбовым по тем же причинам из отряда были отчислены еще два слушателя — Иван Аникеев и Валентин Филатьев. А повод быстро нашелся. Все трое как-то вечерком потягивали пивцо в буфете на платформе Чкаловская. Как это в таких случаях и водится, здесь же оказался патруль. А дальше по известному сценарию: «Ваши документы… Пройдемте…» — «А мы что, вечером пива не имеем права попить!» Оказалось, что имеют, но только уже за пределами Звездного городка.

Сложнейшая эта грань между двумя понятиями — «летавший космонавт» и «не летавший космонавт», «Герой» и «не Герой»! За время моего пребывания в отряде космонавтов я не раз наблюдал картину, когда на Байконур для участия в очередном полете отбывал один человек — общительный, веселый, доступный для всех, а возвращается через неделю совсем другой. В эйфории своей славы, со Звездой Героя на груди, с совершенно новым, незнакомым нам кругом общения, значительная часть которого — любители погреться в лучах чужой славы. За каждым шагом его следит вся страна, да что там страна, весь мир! Его, как «свадебного генерала», водят по различным приемам, съездам и международным симпозиумам и совещаниям. Ну как тут устоять обычному летчику, которого вчера еще никто не знал, кроме коллег по Звездному да семьи, а сегодня он — всемирно известная личность! Да и времена были такие. С одной стороны, чуть ли не каждый день новая победа советской космонавтики, а с другой — русский народ всегда умел и любил возносить до небес своих героев, но не всегда помогал им удержаться на этих высотах. Ну а уж если народные любимцы по каким-либо причинам падали с этих высот и сильно бились о землю, то мы мгновенно их забывали и искали себе новых кумиров. Что там греха таить! Конечно, каждый из нас завидовал новому Герою, но в то же время мы и сочувствовали им, и жалели их, особенно тех, кто явно не справлялся с этими «земными» перегрузками. Такие тоже были. Им остается только посочувствовать. Тогда ведь не было шикарных «глянцевых» журналов, где сегодня подробно, с мельчайшими деталями расписывается личная жизнь известного артиста, певца, космонавта, общественного или политического деятеля. В те далекие времена общественное мнение или, точнее, народная молва об известной личности, а космонавты — в их первых рядах, формировались по пересказам, кто-то, где-то, что-то слышал или видел, сосед рассказывал или знакомый был участником какой-то встречи, где был, например, космонавт № («Как мы с ним набрались!»). А дальше из уст в уста передается и растет, как снежный ком, молва о том, что № — пьяница и дебошир, а жена у него сварливая женщина, а машину он разбил, а видели его с актрисой X, а дети у него… И пошло-поехало! И что ведь самое обидное. Если этот самый № откажется выпить в компании очередных таких «закадычных» друзей, то он сразу станет еще и зазнайкой, гордецом, чванливой, высокомерной личностью. Это тоже национальная особенность русского характера: если ты со мной не отказываешься выпить — ты мой верный друг и товарищ, я за тебя в огонь и в воду, я буду прославлять тебя на всех углах и перекрестках, ну а если отказался, то уж не обессудь…

Шли годы. Менялась наша жизнь. Что-то в лучшую сторону, а что-то и наоборот. Многое изменилось и в подборе кандидатов на очередные космические полеты. В космосе требовались уже не только летчики, но и инженеры, конструкторы, ученые, врачи. Кандидат на очередной полет мог прийти совершенно со стороны и занять место очередника первого отряда, который ждал своего «звездного часа» долгие годы. Своих космонавтов стали готовить организации промышленности, научные и медицинские учреждения. Существенно усложнилась космическая техника, полеты стали длительными, как правило, групповыми, а со временем и международными. Космические полеты становятся почти обыденным делом. Не такие уже помпезные и многолюдные встречи прилетевших космонавтов, не все получают Звезду Героя, да и материальные блага существенно отличаются от тех, что имели первые герои. Бесплатные черные «Волги» (лучшие по тем временам отечественные автомобили), квартира с современным гарнитуром, денежная премия — это то, что наши первые герои получали от правительства в обязательном порядке. На заре отечественной пилотируемой космонавтики все эти блага распределялись и раздавались в зоне видимости жителей Звездного городка и среди членов одного небольшого коллектива первого отряда. Трудно оставаться равнодушным, если твоему товарищу, сегодняшнему соседу по «хрущевской» пятиэтажке, дают шикарную квартиру в «генеральском» доме да обставляют еще дефицитной импортной мебелью. Надо отдать должное ребятам. Они с честью выдержали и это «морально-материальное» испытание! Кстати, мудрое командование ВВС в свое время поступило правильно, построив в Звездном городке дом с улучшенной планировкой и с трех- и четырехкомнатными квартирами, куда въехали космонавты первых двух отрядов, как летавшие, так и нелетавшие.

В марте 2000 года Звездный городок отмечал 40-летие своего первого отряда космонавтов. Отряд был в полном составе — 12 оставшихся в живых космонавтов, летавших и нелетавших. Встречи, объятия, воспоминания, подведение итогов сорока лет. Из 20 слушателей-космонавтов первого отряда в космосе побывали, а некоторые и не по разу, 12 человек: Юрий Гагарин, Герман Титов, Андриян Николаев, Павел Попович, Валерий Быковский, Владимир Комаров, Павел Беляев, Алексей Леонов, Борис Волынов, Евгений Хрунов, Георгий Шонин, Виктор Горбатко. Но на юбилейных торжествах их, к сожалению, было только восемь. В апреле 1967 года при посадке космического корабля «Союз-1» отказала парашютная система и корабль разбился. Погиб чудеснейший человек, наш общий любимец и уважаемый всеми друг и товарищ Владимир Михайлович Комаров. За пару дней до его гибели мы с ним встретились в монтажно-испытательном корпусе на Байконуре, где я уже в те времена опять пускал свои ракеты. Разговор был коротким, но каким-то трогательно-душевным. Искренне пожелал ему успешного полета и благополучного возвращения на Землю. Не случилось. В марте 1968 года новая трагедия. При выполнении обычного тренировочного полета на самолете УГИ Миг-15 вместе с летчиком-испытателем Серегиным погибает Юрий Алексеевич Гагарин. Первый космонавт планеты. В январе 1970 года от тяжелой болезни умирает Павел Иванович Беляев. А в апреле 1997 года от острой сердечной недостаточности скончался Георгий Степанович Шонин (в отряде были два друга, два «Степаныча» — Титов и Шонин). И уж совсем печально — практически сразу же после юбилейных торжеств уходят от нас Евгений Васильевич Хрунов и совершенно неожиданно, через неделю после празднования своего 65-летия — Герман Степанович Титов.

Двенадцать первопроходцев космоса! Официальные сообщения о полете практически каждого из них начинались словами: «Впервые в мире…» Один открыл тропу в космос, второй доказал, что в условиях невесомости жить человеку можно, третий был первым испытателем нового космического аппарата, четвертый впервые вышел в открытый космос…

В любом деле первому трудно. На нем отрабатывается, отшлифовывается то, что завтра становится простым и обыденным. Наверное, именно поэтому не надо забывать имена наших первых космонавтов. И ныне здравствующих, и тех, кого сегодня уже нет с нами.

А в январе 1963 года в Звездный городок приходит новое пополнение — второй отряд слушателей-космонавтов.

Наш набор представлял прямо-таки «интернациональную» команду. По раскладу педантичного Каманина: один — из ВМФ, двое — из ПВО, четверо — из РВСН и восемь — из ВВС. Ракетные войска — это Виталий Жолобов, Владислав Гуляев, Петр Колодин и я. Всего 15 человек. Это фактически второй массовый набор в отряд космонавтов ВВС. Должность у всех нас была «слушатель-космонавт» независимо от воинского звания и ранее занимаемой должности. Впервые среди слушателей-космонавтов были инженеры, и не просто инженеры, а представители Ракетных войск — извечного оппонента ВВС в определении главенствующей роли в Вооруженных силах и в стране в целом в вопросах освоения космического пространства. Думаю, наш приход даже пока в скромной должности «слушатель-космонавт» не вызвал особого энтузиазма ни в ВВС, ни среди космонавтов первого набора. По-моему, это просто была «дань вежливости», реверанс в сторону рода войск, ответственного за производство, подготовку и запуск ракет и космических аппаратов. Наверное, как следствие этого в последующие годы в силу различных объективных и субъективных причин из нас четверых в космосе побывал лишь один Виталий Жолобов. Естественно, что «старички» из первого отряда нас приняли несколько настороженно, хотя и не показывали виду. А ведь среди нас были заслуженные, достойные уважения летчики. Подполковник Владимир Александрович Шаталов пришел в отряд с солидной должности инспектора отдела боевой подготовки воздушной армии. Классными летчиками были и Георгий Добровольский, и Анатолий Филипченко, и Анатолий Куклин, и Алексей Губарев, и Лев Воробьев. А штурман-испытатель Анатолий Воронов пришел в отряд, уже имея на груди два боевых ордена — Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Награды получены за участие в испытаниях ядерного оружия. Александр Матинченко, ведущий инженер-испытатель научно-исследовательского института ВВС, при этом имеющий налет более 2000 часов, долго определял свое место в отряде: быть ли ему среди летчиков или примкнуть к инженерам. Вот такими были наши летчики! Думаю, что и инженеры не подкачали. Старшим среди нас был подполковник Лев Степанович Демин, который уже через три месяца после зачисления в отряд первым из космонавтов защитил диссертацию на звание «кандидат технических наук». Юрий Артюхин — специалист по вычислительной технике — редкая и дефицитная по тем временам специальность. Эдуард Кугно — начальник группы обслуживания самолетов. Должность солидная для 25-летнего парня. Ракетчики тоже не подкачали. Виталий Жолобов испытывал ракеты на полигоне в Капустином Яре. Владислав Гуляев — баллистик, готовил исходные данные для запуска ракет. Мы с Петром Колодиным — «родственные души»: успели послужить и в Тюра-Таме, и в Плесецке, а перед приходом в отряд защищали интересы Министерства обороны в промышленности. А ровно через год нашего полку прибыло — к нам в отряд пришел шестнадцатый — заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, участник войны полковник Георгий Береговой. Высокий, красивый, жизнерадостный и веселый Георгий Тимофеевич хотя и считался у нас «старичком» (это в его-то 42 года!), но как-то незаметно стал полноправным членом нашего коллектива. Я лично питал к нему особую симпатию. Частенько мы собирались у меня на моей холостяцкой квартире и вели задушевные разговоры приблизительно на тему: «…бойцы вспоминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они…» Тема эта для нас оказалась очень даже близкой и понятной, обмен опытом шел активно и с пользой для обеих сторон. Так уж получилось, что Георгий Тимофеевич первым из нашего отряда совершил свой трехсуточный космический полет на корабле «Союз-3». Придет время, и генерал Береговой станет начальником ЦПК. В последующие годы не очень часто, но мы все же встречались с Георгием Тимофеевичем и, если была соответствующая обстановка, с удовольствием вспоминали наши «холостяцкие» посиделки.

Практически с самого первого дня нашего пребывания в отряде нас разделили на «летчиков» и «нелетчиков». Старшим среди летчиков и старшим среди слушателей отряда был назначен Владимир Шаталов, старшим среди инженеров был Лев Демин. Дом в военном городке Чкаловский, где нам планировали дать квартиры, должен быть готов к лету. Поэтому мы все и жили на равных «холостяцких» правах в профилактории, хотя настоящих холостяков нас было всего двое — я и Эдик Кугно.

Служебные помещения части, куда мы прибыли, ютились в нескольких двух-и трехэтажных домиках. Эти небольшие коттеджи были уютно разбросаны по большой территории, весной они стояли в ароматном тумане черемухи и сирени. Прямо-таки райский уголок! В одном из таких домиков располагался профилакторий, где нам и предстояло жить. Половину домика занимали девушки.

Еще в 19б1 году руководитель подготовки космонавтов Каманин ставил перед командованием вопрос о необходимости набора небольшой группы женщин для подготовки их к будущим космическим полетам. Особых, веских причин для такого решения Николай Петрович не высказывал, кроме, пожалуй, того, что нас здесь могут опередить американцы, а «…первая советская женщина-космонавт будет таким же великим агитатором за коммунизм, какими стали Гагарин и Титов». Аргументы, конечно, веские. И вот в марте 196 2 года отряд космонавтов Звездного городка пополнился пятью женщинами: Валентина Пономарева, Валентина Терешкова, Ирина Соловьева, Жанна Еркина и Татьяна Кузнецова. Молодые, симпатичные, веселые, оптимистично настроенные спортсменки. Авиаторы и парашютистки. Татьяна Кузнецова и Ирина Соловьева до зачисления в отряд были уже мастерами спорта, членами сборной Союза по парашютному спорту, при этом Ирина уже была мировым рекордсменом по групповым прыжкам. Жанна Еркина тоже имела более 150 прыжков с парашютом, под сотню прыжков было и у Валентины Терешковой. Валентина Пономарева увлекалась самолетным спортом. Отчаянные собрались девушки! Из пятерых только Валентина Пономарева была замужем и имела уже сына Сашу. Остальные были девушками на выданье. Так уж получилось, что из всей пятерки в космосе побывала только Валентина Терешкова. Наша «Чайка». Первая в мире женщина-космонавт. Схема подготовки первого женского полета аналогична первому мужскому старту. Дружной стайкой из четырех человек (Татьяна Кузнецова чуть поотстала) девушки проходили не менее сложные, чем у мужчин, испытания и готовились к первому женскому старту. Тоже каждая из них надеялась, что именно она будет командиром космического корабля. Но первой стала Валентина Терешкова. Оставшиеся девчонки-оптимистки были уверены, что их старты еще впереди. Даже готовились к длительным полетам с выходом в космическое пространство. Но в 1969 году было принято решение: женщин пока отставить от подготовки к космическим полетам. Надо отдать должное нашим девушкам. Они не растерялись, не стали паниковать. Все остались в ЦПК на достаточно солидных должностях научных сотрудников. Начав службу в армии со звания «младший лейтенант», к выходу на пенсию Еркина имела уже звание «майор», а Пономарева, Кузнецова и Соловьева ушли на пенсию полковниками. А генерал-майор авиации Валентина Терешкова все последующие годы так и оставалась их неизменным лидером и советчиком. В 1974 году на весь мир прогремела слава нашей женской команды «Метелица», совершившей высокоширотные лыжные экспедиции. Среди отважных лыжниц — маленькая симпатичная женщина. Это наша Иришка Соловьева. Годы не старят первых кандидаток на космические полеты. Уже будучи умудренными жизненным опытом мамами и бабушками, они все так же оптимистичны, жизнерадостны и коммуникабельны. Для меня каждая встреча с ними — немного грустные минуты воспоминаний о нашей молодости и заряд бодрости на будущее. Ну, а в те далекие времена нашей юности, девушки — наши очаровательные соседки по профилакторию.

В небольших, уютных комнатках, в окна и балконные двери которых упорно пытались прорваться душистые сосновые ветки, разместились мы по два человека. Я устроился с Виталием Жолобовым. На первом этаже — маленькая летняя столовая и небольшой холл с обязательным бильярдным столом. И вообще в те времена весь городок с двумя отрядами космонавтов и небольшим контингентом врачей и обслуживающего персонала был как маленькая, дружная семья.

Это было прекрасное время! Мы только что пришли в отряд, молодые, здоровые, полные оптимизма и радужных надежд, еще не обремененные какими-либо проблемами, еще ни у кого нет «хвостов» по медицинской и специальной подготовке, еще все равны и нет еще очереди в затылок друг другу за получением геройских званий. Как-то так получилось, что жители нашего профилактория чисто символически разбились на несколько группок. В одну входили Виталька Жолобов (весельчак и душа нашей компании), Валя Терешкова, Жанна Еркина и я. Частенько к нам подключался Лева Демин — неутомимый выдумщик различных розыгрышей и инициатор веселых мероприятий. Эдик Кугно и Лева Воробьев взяли шефство над Ириной Соловьевой и Валентиной Пономаревой. Веселая, жизнерадостная Татьяна держала нейтралитет. Вообще-то, когда мы только пришли в отряд, нас собрал Каманин и объявил, что если кто нарушит режим девушек (приблизительно так он сказал), то это — государственное преступление со всеми вытекающими отсюда последствиями. Так что первое время мы немножко побаивались общаться с нашими соседками по профилакторию, но потом молодость и прекрасное настроение взяли свое. Хотя о грозных словах Николая Петровича мы не забывали. До сих пор память сохранила наши веселые прогулки в заснеженном лесу, когда мы — девушки, Лева, Виталька и я, «упакованные» в новенькую летную форму (унты, меховые куртки и штаны), с криками, хохотом кувыркались, как медвежата, в огромных сугробах по краям дороги к железнодорожной платформе «41-й километр».

«Как молоды мы были…»!

Помнится, первый день нашего пребывания в городке начался с посещения маленькой, уютной столовой профилактория. Здесь состоялось наше первое знакомство с ребятами первого отряда, посредниками в котором активно выступали девушки во главе со своим признанным лидером — Валентиной Терешковой. Здесь же в непринужденной, почти семейной обстановке мы впервые встретились с четверкой Героев — Юрием Гагариным, Германом Титовым, Андрияном Николаевым и Павлом Поповичем. Конечно, для нас и особенно для тех, кто прибыл с периферии, это была волнующая встреча! Кто-то молча переживал, сидя за своим столом (ведь мы же теперь вроде бы как на равных), а кто-то в порыве энтузиазма подошел к столу, где сидели ребята, со словами благодарности и восторга. В общем, маленький стихийный митинг. Валентина Терешкова от имени ребят первого отряда пригласила всех нас в Чкаловский Дом офицеров на торжественный вечер, посвященный третьей годовщине образования Центра подготовки космонавтов.

Собрания, концерты, любые мероприятия с участием космонавтов — небывалое по тем временам событие, собиравшее множество знаменитостей, артистов да и просто любопытствующих. Мы, вновь прибывшие, робко жались по стенке и во все глаза рассматривали любимых артистов и просто всех присутствующих. Еще вчера я ну никак не мог предполагать, что популярный композитор Александра Пахмутова, очаровательная, миниатюрная женщина с кипучей энергией и энтузиазмом, соберет в фойе Дома офицеров вокруг себя участников вечера и будет распевать с ними популярные песни, и не только свои. Не без помощи буфета началось братание между нашими двумя отрядами. Но если летчики сразу нашли общий язык — где учился, где служил, на чем летал, то точек соприкосновения между инженерами и летчиками было значительно меньше. На вопрос, например, Валерия Быковского, кто из вас москвич? — я робко ответил «я» и был горд, что хоть что-то у нас есть общего. Кстати, москвичами были и Лев Демин и Юрий Артюхин. С Юрой мы вообще почти соседи: он жил на улице Куусинена рядом с метро «Сокол», где жил я с родителями.

После чуть затянувшегося перерыва все участники торжественного собрания направились в зрительный зал на концерт. Народу — яблоку негде упасть. Я, Виталий Жолобов и Петр Колодин с трудом разместились где-то в последних рядах. Ждем представления. Вдруг Петр обращается ко мне со словами: «Эдуард! Уступи место девушке». Я оборачиваюсь и вижу вроде бы знакомое лицо. «Садитесь, Галочка», — говорю я. Немая сцена. Мои новые друзья смотрят на меня с удивлением и даже с уважением: когда же я успел познакомиться с этой девушкой! А это оказалась Галя — я встретил ее на пляже в Хосте пару лет назад. Место я, конечно, уступил, мы даже перебросились парой фраз. Она, оказывается, живет здесь же, в военном городке Чкаловский. Ну встретились и встретились. Я как-то не придал этому особого значения. А зря.

Прошли праздники и потянулись трудные дни учебы и освоения необычной для меня профессии. Началась жизнь, полная новых впечатлений, новых встреч, новых испытаний — и физических, и моральных. Жизнь, в которой я буквально каждый день находил и открывал для себя что-то новое, безумно интересное, то, о чем я раньше только читал, где-то слышал или смотрел в кинофильмах. Вот уж никогда не думал, что буду делать «мертвые петли» и «бочки» на реактивном МиГ-15 (пусть даже и с инструктором) или водить тихоходный Ил-14 над лесами Подмосковья (пусть даже и на правом кресле под контролем командира корабля). А парашютные прыжки! О них я скажу особо.

А сколько интересных встреч, знакомств за пределами городка, в свободное, как говорится, от учебы время. Вот, например, многие ли профессиональные танцоры могут похвастаться тем, что танцевали в Большом театре. Об этом они только мечтают. А я танцевал в этом прославленном театре. Не на сцене, конечно, а в фойе, и не под симфонический оркестр, а под эстрадный, и не сложное па-де-де, а томное танго. Но ведь танцевал! И это после того, как просмотрели в зале этого театра премьерный фильм «Вождь краснокожих». Все это было на встрече космонавтов с театральной молодежью Москвы. Помнится, мы небольшой группой проходили через зрительный зал Большого театра, а во главе нас шел высокий, моложавый, симпатичный генерал с двумя Звездами Героя на груди. Это был уже наш новый начальник генерал Одинцов.

Николай Петрович Каманин долгое время выбирал кандидата на место преемника Карпова. Конечно, место начальника ЦПК почетное, но и очень ответственное и хлопотное. Всем понемножку должен быть руководитель этого специфического учреждения: строгим командиром, чутким воспитателем, знающим педагогом, дипломатом (как это ни странно), хорошим организатором, быть эрудитом, обладать инженерными и медицинскими познаниями. Трудно, конечно, было найти руководителя, обладающего всей гаммой этих качеств. Ведь командир этой уникальной воинской части должен строго следить за соблюдением подчиненными требований уставов, принимать участие в отборе очередного кандидата на полет, не исключено, что вместе с героями присутствовать на приемах в иностранных посольствах и даже быть руководителем делегации в зарубежных поездках наших космонавтов. Выбор Каманина пал на заслуженного летчика, участника и дважды Героя войны, требовательного командира, заместителя командующего воздушной армии генерал-лейтенанта Михаила Петровича Одинцова. Летчик, командир, Герой. Казалось бы, что еще надо! Но этого оказалось недостаточно, чтобы руководить Центром. Истинный войсковой командир Михаил Петрович стал наводить воинский порядок во вверенной ему части. При этом он вполне искренне считал, что его требования обязательны и для героев. Если все сотрудники части оставляли свой личный транспорт на общей стоянке, то почему геройские черные «Волги» должны парковаться прямо у подъезда штаба? Если представители Звездного городка едут во Внуково на встречу очередного героя на автобусах, то «звездная четверка» должна следовать с коллективом, а не опять же на своем транспорте. Такие «придирки» командира явно не понравились нашим героям. Они стали жаловаться на него нашему главному шефу — Каманину. Николай Петрович хотя и не отменял приказы Одинцова, но относился к ним явно неодобрительно. Ну а дальше как снежный ком. То Михаил Петрович неудачно выступит на совещании медиков, то его реплика в кругу промышленников окажется не к месту, то выскажет мысль, не совпадающую с мнением начальства, да и героев продолжает «терроризировать». Короче, генералу Каманину пришлось срочно искать новую кандидатуру на должность руководителя ЦПК А мне Михаил Петрович почему-то нравился! Хотя я, как и все, возмущался вопиющей несправедливостью — притеснением свободы и прав наших старших товарищей.

9 мая 1995 года на юбилейном, пятидесятом, параде на Красной площади Знамя Победы впереди колонны ветеранов нес генерал-полковник дважды Герой Советского Союза Михаил Петрович Одинцов.

Как-то так получилось, что за время моего в общем-то короткого пребывания в ЦПК я побывал под началом трех его руководителей: Карпова, Одинцова и вот с ноября 1963 года новый командир — боевой генерал и тоже Герой Советского Союза Николай Федорович Кузнецов. В отличие от своего предшественника Николай Федорович имел уже опыт педагога, так как был назначен к нам с должности начальника Черниговского училища летчиков. Надо отдать должное Николаю Федоровичу — он учел все промахи и просчеты Одинцова, а в основу своей дальнейшей командирской деятельности положил правило: с героями надо жить дружно. Девять лет Николай Федорович командовал Центром подготовки космонавтов.

Ну а жизнь в отряде налаживалась и приходила в свое нормальное рабочее русло. Много занимались спортом, проходили различные медицинские испытания и тренажеры, у себя в классах и в организациях промышленности знакомились с космической техникой и ее создателями. Два раза в неделю — полеты на аэродроме Чкаловский. Кстати, теорию космических полетов приезжал читать нам Виталий Севастьянов, мой знакомый по госпиталю в Сокольниках. Он также успешно прошел все отборочные испытания и мечтал о полете в космос. Ему, одному из разработчиков фирмы Королева, удалось осуществить свою мечту раньше многих моих товарищей по второму отряду.

Удивительное совпадение! Надо же, из тысяч жаждущих попасть в космос в числе 15 человек нашего отряда были два капитана, два холостяка, два Эдуарда — я и Эдуард Кугно. Мне думается, мы, холостяки, доставляли дополнительные заботы нашему командованию и в первую очередь — командиру второго отряда милейшему Николаю Федоровичу Никерясову, который был у нас, особенно в первое время, и папой, и мамой. Кутно, как прибывший из провинции, доставлял нашему командиру мало хлопот, но я, при первой же возможности убегавший к себе домой в Москву, явно вызывал у Николая Федоровича беспокойство, и, наверное, его заветной мечтой было как можно быстрее меня женить. Помнится, сидели мы с ним рядом на каком-то торжественном собрании и мне приглянулась девушка из президиума, о чем я без всякой задней мысли и сказал Никерясову. После перерыва он садится рядом и доверительно сообщает: «Эта девушка — секретарь ЦК комсомола, оклад у нее — 450 р., холостая», — и замирает в режиме ожидания. Я несколько подрастерялся оттого, что нужно было здесь же, на месте, принимать кардинальное решение, и поэтому эта версия в дальнейшем Николаем Федоровичем не прорабатывалась. А как-то раз ради шутки я сказал, что нравится мне диктор телевидения Света Жильцова (в те годы в нее были влюблены поголовно все мужчины). Николай Федорович начал было отрабатывать уж эту версию, но я его вовремя остановил. Нет уже среди нас милого, доброго Николая Федоровича, но теплые воспоминания о нем годы не стерли.

Или еще из серии холостяцких воспоминаний тех времен. Каждое лето нас всех в обязательном порядке отправляли на отдых на Черное море в Чемитоквадже. Санаторий маленький, единственное развлечение — танцы после ужина. Все ребята с женами и я дружно шли на это мероприятие и садились где-нибудь кучкой. Как правило, кто-нибудь говорил: «Эдуард! Смотри, какая симпатичная девушка, хочешь познакомлю?» — после чего откалывался от нашей компании и приступал к практической реализации своего предложения, иногда даже и не выслушав моего мнения по данному объекту. Возвращался он к нам где-то под конец танцев, забыв, что он выполнял спецзадание. К концу танцев картина почти типичная: я сижу один в плотном окружении наших жен, а их мужья трудятся изо всех сил на другом конце танцплощадки в поисках достойной для Эдуарда партнерши. Все законно и все при деле! Наша солидарность с милыми, очаровательными женщинами — женами нашего отряда, зародившаяся на берегу Черного моря в те далекие годы, оказалась прочной, и я до сих пор сохраняю с ними добрые, хорошие отношения. Впрочем, и с их мужьями тоже.

Еще несколько слов, чтобы закончить с «холостяцкой» тематикой. Пришло такое время, когда я остался вообще один холостяк на всех настоящих и будущих героев Звездного городка. Правда, по времени этот период был небольшим. Первым покинул немногочисленную шеренгу холостяков Андриян Николаев — его свадьба с Валентиной Терешковой все же состоялась. Прошла она очень торжественно. Начиналась в правительственной резиденции на Ленинских горах под «патронажем» Хрущева, а заканчивалась ужином в Звездном городке, куда нас всех и пригласили, предварительно собрав с нас по 10 рублей на подарок молодоженам.

Необычным образом покинул ряды холостяков мой тезка — Эдуард Кутно. В апреле 1964 года в порядке подготовки к сдаче кандидатских экзаменов проводился семинар по теории марксизма-ленинизма, на котором присутствовали все 14 слушателей-космонавтов нашего отряда (я в это время уже боролся за право остаться в отряде — лежал в госпитале на очередном обследовании) и который проводил преподаватель Академии имени Жуковского (хорошо помню) полковник Сергеев. Эдуард в ходе дискуссии высказал простую мысль: «А вот почему у нас не двухпартийная система? Как вот у американцев», — и стал развивать эту гениальную идею дальше, излагая свои взгляды на преимущества этой системы в сравнении, естественно, с нашей, где народ и партия едины и неделимы на века. Ну выступил и выступил. После него еще выступали и говорили, наверное, не менее умные слова. На следующий день про этот семинар и забыли. А через пару недель приходит приказ главкома ВВС — отчислить капитана Кугно из отряда слушателей-космонавтов как имеющего низкие политико-моральные качества (слова приказа, может быть, и не такие, но суть такая). Этот приказ, который для нас был как гром среди ясного неба, имел и этические последствия. Собрался весь отряд, я к этому времени уже вышел из госпиталя, и стали выяснять, откуда командование узнало о деталях прошедшего семинара? Кто доложил? Пригласили Сергеева. Он клянется и божится, что не он. Долго возмущались, спорили, пытались все же понять, нет ли среди нас такого добросовестного коммуниста, партийная совесть которого заставила его после семинара пойти в политотдел, и не будет ли он поступать так и впредь. Конечно, мы такого не нашли. Справедливости ради надо сказать, что много лет спустя я все же узнал, что Сергеев зашел, как, впрочем, это он делал и всегда, к начальнику политотдела и просто доложил о проведенном семинаре, не акцентируя особого внимания на отдельных выступлениях. Думаю, что это уже замполит сделал соответствующие оргвыводы. Фамилию замполита помню, но не хочу упоминать — пусть это будет на его совести. Такие уж тогда были времена. Чтобы отдать должное справедливости, хочу сказать, что пришло время, и этот замполит был переведен к другому месту службы как человек, не справившийся со своими обязанностями и слишком далекий от насущных проблем коммунистов городка. Жалко только, что это случилось после отчисления Кугно. Что ж, каждый по-своему стремился вложить свою лепту в благородное дело зарождения космонавтики в нашей стране. Сам Эдуард так комментирует это событие: «Был отчислен из-за отказа вступать в КПСС и неоднократной критики советского правительства и партийных руководителей». Смелые по тем временам поступки! В наши времена всеобщей демократии и вседозволенности, когда количество партий в многострадальной России исчисляется десятками, история с отчислением Кугно звучит как-то неправдоподобно. И все-таки сломала наша система моего тезку! В 196 7 года он вынужден был вступить в ряды нашей славной КПСС, ибо при тех условиях его бы никогда не назначили на должность заведующего кафедрой высшего училища. Долго никто из нас не знал о дальнейшей судьбе нашего однополчанина. И только в начале 2004 года выяснилось, что еще в 1994 году Эдуард Кугно умер в Киеве.

До переезда в будущий Звездный городок летчики первого отряда жили со своими семьями в военном городке Чкаловский в обычном блочном пятиэтажном доме. Кстати, Юрий Гагарин даже после полета не захотел переезжать в Москву, а остался жить в этом же доме. На последнем этаже для его семьи из двух квартир сделали одну. И только Герман Титов после своего полета получил квартиру в «генеральском» доме городка. Каждое утро автобусы развозили ребят кого куда: в часть — на медицинские испытания и тренажеры, на аэродром Чкаловский — на полеты или в московские и подмосковные фирмы — осваивать технику. Наверное, поэтому Чкаловский военный городок некоторое время в народе имел статус Звездного.

Где-то в мае 1963 года нам дали квартиры в этом же военном городке. Это был такой же обычный пятиэтажный панельный дом. Вспоминается маленькая деталь — как мы делили этажи и квартиры. Собрался весь отряд в холле нашего профилактория и каждый стал высказывать свои соображения, по какому принципу производить распределение квартир (командование доверило нам самим решать эту житейскую задачу). Варианты были разные, вплоть до того, что холостяков вообще не учитывать и дать им то, что останется. Здесь нашу холостяцкую честь отстоял я — сегодня мы холостяки, а завтра женимся, это нельзя не учитывать. Как ни странно, но с этим доводом все согласились. Еще один серьезный аргумент, за который ратовал Жора Добровольский: в авиации, мол, так — вначале летчикам, а все, что остается после них, — инженерам. Здесь уж возмутилось пол-отряда — инженеры: это вы там, в частях, были на первых ролях, а здесь, в отряде, мы все равны, и какие вы сейчас летчики, если вас, как и нас, выпускают в полет только с инструкторами (удар ниже пояса для наших асов). Поспорили-поспорили и все полюбовно решили. Мне досталась двухкомнатная квартира на четвертом этаже. Кстати, для получения ордера на эту квартиру мне пришлось прибегнуть к помощи Николая Федоровича — в ЖЭКе решили, что здесь ошибка — приличную двухкомнатную квартиру дали холостяку. Постепенно все переехали в свои квартиры, вызвали свои семьи, у кого, конечно, они были. Распалась наша веселая, «условно-холостяцкая» компания, каждый занялся индивидуальным обустройством своего жилья, причем надо же ведь сделать так, чтобы у меня было не хуже, а может быть, и лучше, чем у соседа. Типичная психология жителей военных городков. Я тоже как-то незаметно втянулся в это негласное соревнование и в короткий срок с помощью мамы создал, к моему удивлению, в своей квартире уютный, совсем даже не холостяцкий уголок с гарнитурами, коврами, люстрами и даже большим письменным столом (наверное, думал, что придется писать космические мемуары). Был горд, когда ко мне заходили мои коллеги с женами, чтобы что-то у меня позаимствовать. Кучковаться стали уже по другим принципам — по подъездам и этажам, по обмену опытом по воспитанию детей, по кухонным интересам. Скучновато стало. Поэтому, наверное, я все свое свободное время, а это в основном суббота с воскресеньем, проводил в Москве — дома или в компаниях моих старых друзей, где меня, естественно, принимали с распростертыми объятиями как почетного гостя. Приятно, конечно. Иногда я привозил к себе домой наших «космических» девушек Мама потчевала их своими домашними пирогами и все жалела их как деток, оторванных от отчего дома и лишенных материнской ласки. Общительная, коммуникабельная Валентина очаровала моих родителей, и это свое доброе отношение к ней они сохранили до конца своих дней, часто ее вспоминали, хотя после ее полета собирались все вместе всего лишь пару раз. Как-то так получилось, что разошлись наши с Валентиной пути-дорожки где-то сразу же после ее полета, хотя особых поводов для этого вроде бы и не было. Думаю, что одна из причин, а может, даже и главная, заключается в том, каким становится человек, на плечи которого в мгновение ока сваливается огромный груз всемирной славы. И Валентина здесь не исключение. Не оказался исключением из этого правила и мой дружок Виталий Жолобов. Долгих 12 лет он ждал своего «звездного» часа, многократно готовился к полету, был дублером, прошел через массу жизненных испытаний и невзгод, включая и чисто житейские, не единожды наблюдал и как рождаются герои, и что с ними происходит, если свои волевые и чисто человеческие качества они оставляли на орбите. Свой 49-суточный космический полет Жолобов совершил в июле — августе 1976 года как бортинженер космического корабля «Союз» и орбитальной пилотируемой станции «Салют», где командиром был Борис Волынов. Закрутила-завертела послеполетная «звездная» карусель Виталия! Все, что пережито, прочувствовано за долгие годы ожидания — все это хотелось компенсировать двумя-тремя бурными годами геройской славы. Ладно, Бог им судья. Это еще вопрос, как бы я себя повел, если бы попал в эту геройскую компанию. Сложнейшая психологическая проблема. Лучше ее не трогать.

Где-то к середине 1963 года наша «слушательская» жизнь вошла вроде бы в повседневное русло. Полеты на реактивном МиГ-15бис и тихоходном Ил-14, полный комплекс физической нагрузки (футбол, баскетбол, волейбол, кроссы, хоккей, причем при полной профессиональной амуниции, лыжи, гимнастические снаряды), парашютные прыжки — вот этими мероприятиями в различном их сочетании и были наполнены наши рабочие дни. Появились и первые успехи, и первые «осечки». Так, например, больше меня никто не мог подтянуться на перекладине или отжаться от земли, у меня был отличный вестибулярный аппарат (при норме 3–5 минут непрерывного вращения я спокойно мог продержаться 15–20 минут), я с полуслова понимал сложности и тонкости космической техники (все-таки ракетчик!). Это все радовало и вселяло некоторую уверенность и надежды. Но вот и первая эта самая «осечка». Кстати, она же и последняя, просто со временем переросла в большую для меня проблему. Проходили плановые испытания на центрифуге, построенной на фирме в подмосковном городе Томилино. Я попал в компанию из пяти-шести человек, которые по разным причинам эти первые испытания не прошли. Здесь были и опытные летчики Алексей Губарев, Георгий Добровольский, которые с перегрузками должны быть на «ты». После небольшой физической подготовки нас, «двоечников», осталось двое — я и Алексей. Помучили нас немного в кабинетах ЦПК, а потом направили в госпиталь в Сокольниках. Леша отбился, а у меня как снежный ком: чем больше меня гоняли врачи, тем больше во мне накапливалось «отрицательного потенциала». Все последующие годы много раз мне задавали вопрос: почему меня отчислили из отряда? Я честно отвечал: не прошел центрифугу. Более дотошные пытались уточнить: как это не прошел? В чем это выражалось? А вот на эти вопросы у меня и нет ответа. Я никогда не терял сознания при перегрузках (а перегрузки мне давали в 1,5–2 раза больше установленных), экстрасистолии не было, держался я вроде бы молодцом. И тем не менее. А когда меня начинают уже «доставать» подобными вопросами, я обычно задаю встречный вопрос такому любопытствующему: что лучше — я, живой и невредимый скромный труженик, сижу вот здесь рядом с тобой, или со званием Героя лежу в Кремлевской стене? На этом дискуссия на эту тему, как правило, заканчивалась. К этому коварному снаряду мы еще вернемся.

Конечно, годы стирают в памяти то, что видел, слышал или что чувствовал и переживал в те далекие времена. Ведь я пытаюсь сейчас освежить в памяти те события, свидетелем и участником которых был уже более 40 лет назад! Конечно же многое забыто. Но есть и такое, что помнишь всю оставшуюся жизнь!

После нашего зачисления в отряд слушателей-космонавтов мы все — и наши летчики-асы, и те, которые раньше летали на самолетах только в качестве пассажиров, автоматически попали в самую элитную когорту Военно-воздушных сил — летчиков истребительной авиации, со всеми автоматически вытекающими отсюда финансовыми и материальными благами. Одно новенькое, с иголочки летное обмундирование чего стоило! Три раза в день кормят, как говорится, на убой, и на закуску — обязательный шоколад. Ну как тут не полетишь! Это тебе не ракетные войска с куцей шинелишкой и кирзовыми сапогами. Летали все мы с инструкторами. Наши настоящие летчики вначале было забастовали, но добились лишь того, что занимали в полете переднюю кабину. А мы, инженеры, довольствовались задней кабиной, за спиной инструктора (как вещмешок) с возможностью лишь бокового обзора, ибо впереди, кроме широкой спины инструктора, практически ничего не было видно.

Профессия летчика действительно трудная, опасная, но очень романтичная! Причем романтизм присущ лишь начальным этапам освоения этой профессии, дальше для летчика это повседневный труд, оттачивание техники и мастерства. Я начал и закончил свою летную карьеру на романтической ноте, когда каждый полет для меня был еще наподобие неуправляемого спуска на лыжах с крутой-крутой горы — дух захватывает от восторга и страха, ибо не знаешь, что тебя ждет внизу, мягкий сугроб или стволы деревьев.

Инструктором у меня был Иван Федорович Ткачев — летчик с большой буквы. Мы жили в одном доме, и бывало, что по воскресеньям я иногда помогал ему, «тепленькому», добраться до своей квартиры, а уже во вторник (летчики — народ суеверный, по понедельникам полетов не бывает) он с «вещмешком» за спиной (то есть со мной) такие выделывает «коленца» на своем МиГ-15, что я не мог понять, где небо, а где земля, где перегрузки, а где невесомость. Кое-что я умел делать и сам. Уверенно крутил традиционную «бочку», неплохо делал боевой разворот. Иногда Иван Федорович доверял мне взлет-пробег по полосе и при достижении определенной скорости — отрыв и набор высоты. Но у нас были и нетрадиционные упражнения. При небольшой кучевой облачности мой инструктор виртуозно лавировал между отдельными облачками, как будто мчался на автомобиле по проспектам, улицам и переулкам большого города. Пробовал и я, но, как правило, сносил углы и разрушал дома этого мифического, заоблачного, созданного нашим воображением города. Летом, если под нами паслось стадо коров, мы набирали высоту, затем пикировали на это стадо, а когда выходили из «пике», то мощная струя от нашего двигателя ударяла по стаду, и коровы в страхе разбегались по полю. Пастухи, погрозив нам кулаками и послав, наверное, в наш адрес пару «ласковых» слов, бросаются собирать стадо, а мы с чувством выполненного долга ясными соколами уходили в голубые дали. Было и еще кое-что, но это уже обязательное упражнение. На вершине «горки» имитировалась на несколько секунд невесомость (ни с чем не сравнимое состояние!). За это время ты должен выпить из фляги пару глотков воды и съесть вафлю. Естественно, все это делается второпях, капли и крошки начинают плавать по кабине — страшно интересно было наблюдать за ними! А когда невесомость заканчивалась, то в силу естественного закона гравитации все эти капли и крошки, а вместе с ними пыль и мусор кабины, которым тоже, видно, нравилась невесомость, — все это сыпалось на меня, и не знаю уж по каким таким законам, в основном на лицо. На всю жизнь сохранил память и чувство огромной благодарности своему инструктору за минуты восторга и какого-то небывалого, неземного ощущения, которое я испытал с ним в небе Подмосковья. В моей летной книжке — 15 часов налета на реактивной технике. Для профессионала-летчика это мгновение, а для меня — часть моей жизни.

Полеты на «тихоходном» Ил-14 тоже имели свои прелести. Мы летали «правыми» пилотами, строго соблюдая святой закон авиации: «Наше дело правое, не мешай левому!» Кстати, место второго пилота на этом самолете штатно принадлежало Марине Попович. А мы и не мешали, командир (левый пилот) вел самолет, а я с огромным удовольствием любовался подмосковными лесами, городами, поселками, реками, водохранилищами. Это совсем не то, что мы видим через маленькое круглое окошко, когда летим пассажирами гражданского самолета! Здесь простор, видимость — от горизонта до горизонта. Из полетов на Ил-14 мне запомнилась пара моментов. Спокойно летишь, подергивая штурвалом вправо-влево, вверх-вниз, небо чистое, видимость отличная. И вдруг перед тобой сплошная белая или черная стена и ты к ней все ближе, ближе и ближе. Ты, конечно, понимаешь, что это — облака и что тебе они ничем не грозят, и тем не менее у тебя замирает сердце, когда самолет врезается в эту белую массу и тебя начинает потрясывать. То ли дело с Иваном Федоровичем, когда ты и глазом не успеешь моргнуть, как истребитель, как нож острый, режет облако, и ты опять в чистом небе.

Очень мне запомнился мой первый полет на Ил-14, и не потому, что он был действительно первым, а по другим причинам. Авиационный технический состав (инженеры, борттехники, механики), для того чтобы получать свой хлебный паек, должны определенное количество часов побывать в воздухе хотя бы в качестве пассажиров. Как правило, технари на транспортных самолетах — старые авиаторы, никого и ничего не боящиеся, все знающие и все умеющие, которые за словом в карман не полезут и которым палец в рот не клади — вмиг отхватят! Вот такие пассажиры были и в моем первом полете. Набралось их человек пять-шесть. Они чинно заняли места в уютненьком салоне нашего самолета, где на подлокотниках и подголовниках были белые крахмальные салфетки. Летим. Я первый раз держу штурвал самолета. Волнуюсь, конечно. Не все получается как надо, штурвал в моих руках ходит ходуном. Но тем не менее добросовестно отработал заданное упражнение — порулил часа полтора, и когда самолет с помощью командира приземлился, то я с чувством выполненного долга и удовлетворения вышел из кабины в салон самолета. Наш чистенький салон напоминал туалет питейного заведения, где накануне состоялась грандиозная пьянка (другого, более литературного сравнения что-то не подвернулось), а мои пассажиры выглядели как активные участники этого культурного мероприятия: бледные, растрепанные и, конечно же, страшно злые! Я все понял и быстро оценил ситуацию. Первый порыв был вернуться в кабину, но сзади подпирал командир, и я решил под его прикрытием идти вперед — будь что будет! Когда я проходил между рядами кресел, то под испепеляющим взглядом моих пассажиров становился все меньше и меньше, а с трапа сполз вообще маленькой, ничтожной букашкой. Истерзанные технари гордо молчали, но в каждой паре глаз я успевал прочитать такую поэму, такие невысказанные муки и презрение, какие не выдержит ни одна бумага и не пропустит ни одна цензура. Неблагодарные! А я их еще бесплатно катал на самолете.

Авиация, как и Восток, — дело тонкое. Здесь постоянно и тесно переплетаются, с одной стороны, геройство и удаль, романтика и подвиг, оптимизм и шутка, ну а с другой — упорный труд и настойчивость, аварии и поломки, увечья и смерть. Бывало за мою короткую летную жизнь, приезжаем на аэродром на полеты, а их отменили: кто-то накануне нашего приезда разбился. Аэродром «Чкаловский» — испытательный, так что там всякое бывало. Не знаю, как сейчас, но в те времена сохранялась еще искусственная горка, с которой начинал разбег перегруженный самолет Чкалова, когда он летел через Северный полюс в Америку. С нами и такое случалось: едем на аэродром, погода отличная, только приехали — низкие облака или сильный ветер. Полеты отменяются, и мы возвращаемся к себе в профилакторий, где нас уже ждет бильярдный стол.

Если на флоте основным, «родным» видом спорта является перетягивание каната, то в авиации пальма первенства за бильярдом. Нет полетов — мы до умопомрачения гоняем шары, зачастую забыв снять унты и меховые штаны. И это в рабочее время! Командование и врачей эта проблема, видимо, тоже волновала. И чтобы успокоить себя и придать нашей игре видимость работы, азартную игру на бильярде возвели в статус «Работа на тренажере по отработке глубинного зрения». Не знаю, как с глубинным зрением, но со временем мы были уже почти профессионалами в этой игре. В те далекие времена, когда возможности телевидения были ограничены, не было видеокассет и нас не насиловали «мыльными» операми и американскими боевиками, холл профилактория, где стоял бильярдный стол, был нашим культурным центром, где мы собирались, чтобы поделиться впечатлениями прошедшего дня, обсудить последние новости, послушать летные байки и свежие анекдоты, ну и конечно же сгонять партию в бильярд. Играли все: «старики» и герои, девушки и мы, вновь прибывшие, играли один на один, два на два и даже три на три. Был такой закон: проиграл всухую — залезай под стол, проползи вокруг каждой из шести его тумб и еще, как мне помнится, пару раз прокукарекай, твоя фамилия заносится в «черный список», и ты сутки не имеешь права брать в руки кий. Закон соблюдался очень строго. И даже наши герои иногда, кряхтя, лезли под стол, демонстрируя одновременно, что они еще не совсем оторвались от народа с его простыми земными шутками и радостями. Правда, это случалось редко, и пыль под столом собирали в основном мы — инженеры. Если честно, то чаще всех делал это я.

Среди многочисленных простых и сложных, тяжелых и легких испытаний, которым подвергали нас врачи, сурдокамеру можно отнести к разряду оригинальных. Физической нагрузки никакой, думать тоже особо не надо, сидишь себе спокойно да периодически наклеиваешь на себя датчики. По-научному это называлось так: «метод сурдокамерных испытаний для экспериментально-психологического изучения личности и дифференциальной психологии». Солидно. Мы ж называли проще: проверка, псих ты или не псих. Сурдокамера — это в миниатюре маленькая однокомнатная квартирка без ванны, полностью изолированная от внешнего мира — ни один звук извне туда не проникал. С собой в эту «камеру тишины» можно было взять из литературы для чтения только уставы Вооруженных сил, можно было также взять ручку, бумагу, ну и по особому разрешению что-нибудь для рукотворчества. Жолобов, например, брал чурку, из которой вырезал от нечего делать что-то наподобие человеческой фигурки, которую врачи потом долго изучали, пытаясь по ее срезам и изгибам определить нюансы Виталькиного психологического содержания. Я сидел в этой камере по особому, «перевернутому» графику: мой рабочий день начинался в 23 часа и продолжался до 13 часов следующего дня. И так в течение десяти суток. Оказалось это не так просто: ложиться спать в час дня и изображать глубокий сон до одиннадцати вечера, да еще при условии, что твоя голова вся опутана датчикам, их-то не обманешь. Кстати, что ни датчик, то один-два волоска с моей головы долой! Куча датчиков, да несколько раз в день, да умножить на 10 дней — никакой шевелюры не хватит! Для заполнения своего свободного времени я взял ручку, простой карандаш и пачку бумаги — решил попробовать себя на литературном и художественном поприще. Через пару дней, после того как освоился в новой обстановке, я поставил перед собой зеркало, и творческий процесс пошел! Несколько дней спустя к моему величайшему изумлению и гордости на листе бумаги была изображена моя бородатая (бриться не разрешали), улыбающаяся физиономия, внизу на всякий случай подписался, чтобы ни с кем меня не перепутали. И кстати, когда я впоследствии показывал много раз друзьям и знакомым это произведение искусства, предварительно прикрыв подпись, то их слова: «А когда у тебя была борода?» — звучали для меня как признание моего нераскрытого и невостребованного таланта художника-портретиста. Это мое первое и последнее творение. Далее я попытался раскрыть себя еще и на писательском поприще. Начитавшись смолоду любовных и сентиментальных романов Тургенева, Стендаля, Мопассана, я решил свое творение изложить в форме романтического письма к таинственной женщине-незнакомке, собирательный образ которой я представил на основе реальных и многочисленных по тем временам моих знакомых представительниц прекрасного пола. Сказано — сделано. Пять дней упорного труда, помноженные на пылкое воображение и некоторый житейский опыт в этой области, а также полнейшая изоляция от внешнего мира дали свои результаты. Письмо к незнакомке было готово. Я так увлекся этим письмом, что даже и не заметил, как открылась дверь камеры и мне сказали: «Выходи!» Жалко, что не сохранились фотографии моей бородатой физиономии. Мой выход из сурдокамеры фиксировал Володя Терешков, брат Валентины. Это были его первые шаги на этом поприще. К сожалению, шаги оказались неудачными и я остался без знаменательного фото. А борода у меня была шикарная! На одном квадратном сантиметре как-то сосуществовали иссиня-черный волос, рядом — ярко-рыжий, почему-то желтый, здесь же седой по соседству с белым и еще какой-то серо-буро-малиновый. Полная палитра красок! Правда, если честно, то не буду утверждать, что с бородой я продолжал оставаться все тем же красавцем, каким я себя считал в те годы. Вот есть у меня фотография Германа Титова с бородой, которую он отрастил от нечего делать в госпитале, когда лежал с порванными связками. Вылитый Хемингуэй! Красивое, благородное лицо, аккуратненькая белая-белая бородка, по краям плавно переходящая в не менее благородные височки. Что ж, красивеньким все к лицу!

При разборе результатов моей «отсидки» врачи хотели забрать мои записи и рисунки. Я не отдал, пусть изучают мой официальный отчет, который я также храню все эти годы.

Может быть, для сегодняшнего врача-психолога интересны отдельные моменты и нюансы длительного пребывания человека в изолированном пространстве. Для них привожу практически полное содержание моего отчета, с оборотами и стилистикой, характерными для середины прошлого столетия (!).

«Задача, которая была передо мной поставлена, определена программой исследования. Это: определение нервно-психической устойчивости при длительном пребывании в изолированной камере в одиночестве с применением психологических исследований комплексного характера.

За два дня до начала опыта со мной соответствующими товарищами были проведены практические занятия с целью ознакомления с сурдокамерой и программой моей работы. График моей работы — «перевернутый». И 13 марта в 13 часов опыт начался.

Проанализировав ту задачу, которая передо мной стояла, я определил себе личные, так сказать, задачи: полностью отключиться от всего того, что осталось за дверьми камеры, совсем забыть о том, что за мной ведется наблюдение, ибо это очень сковывает движения и очень тяготит;

найти себе такую работу, чтобы она мне была не в тягость, чтобы я ее делал с увлечением и чтобы она меня полностью захватила;

вести строгий внутренний самоконтроль, ибо я понимал, если все пустить на самотек, расслабить нервы — хороших результатов не жди.

Как я выполнял эти задачи? Должен доложить, что мне удалось так настроить себя, свою психику, что я действительно с первого же дня чуть ли не полностью отключился от внешнего мира. Для меня было все равно, что сейчас за дверью — день или ночь, холодно или жарко! С первого же часа я заставил себя не обращать внимания на все объективы, которые смотрели на меня со всех сторон, и постепенно привык к тому, что я — совершенно один. Старался даже как можно меньше говорить, что тоже вроде бы на первых порах удавалось. В общем, ночью старался не очень тревожить бригаду. Часто я ловил себя на том, что подчас совершаю действия, которые в обыденной жизни делаются не на глазах у всего народа; я мог подойти к зеркалу и долго исследовать свою лысину — операция, которую я обычно делаю совершенно секретно. Хотел вообще перещеголять самого себя — не включать белую лампочку, когда это надо, но вовремя все же удержался. (Хочу сделать маленькую вставочку в текст 60-х годов прошлого столетия. Речь идет о следующем: когда тебе надо в туалет, то ты обращаешься к дежурной сестре, она тебе гасит большой свет и включает маленькую, интимную лампочку.)

Забыв окружающий мир, я, конечно, не мог забыть людей, которые там остались, ибо, если нет людей, то нет и проблем, а если нет проблем, то выполнение второй моей задачи было бы невозможно.

Условия опыта не определяют область человеческой деятельности, которой должен заниматься человек в камере. Каждый выбирает себе работу по душе, я же выбрал себе работу для души.

Она, эта моя работа, не имеет никакого отношения к освоению космоса (собственно, этого от меня и не требовалось), но я достиг своего — увлекся этой работой на все 100 процентов. Верите ли, но мне часто просто не хватало времени выполнить то, что я наметил на день, а один раз так увлекся, что пропустил «час танцев» (сегодняшний комментарий: «час танцев» — обязательная зарядка под музыку). Какая это работа? Это решение одной из многих «холостяцких» проблем, о которых не стоит даже говорить, и, кроме того, увлекся рисованием. Ни то ни другое особого значения, с точки зрения опыта, может быть, и не имеет, но все это помогло мне выполнить то, что от меня требовалось, — занять свой день в камере. Не спорю, что это, может быть, с точки зрения медицины, и не самое интересное и важное занятие, можно было бы найти работу значительно интереснее, но для этого нужны какие-то подсобные материалы, то есть то, что запрещается программой.

И последнее — старался так строить свой день, чтобы все время находиться в «рабочем» напряжении, не давать себе ни в чем послабления, добросовестно выполнять все то, что от меня требовалось.

Как все это было связано с распорядком дня?

Мое пребывание в камере началось с отбоя, то есть для меня с 14.00 была уже ночь. Трудно, сами понимаете, лечь в 14.00 и проспать до 23.00 беспробудно. Изо всех сил старался это делать, но необычная обстановка, куча датчиков, ответственность за них, необычное время — все это повлияло на меня так, что я проспал только до 17–18 часов, остальное время лежал не шевелясь, боясь потревожить датчики, которые, говорят, вставлены в кресло.

Сразу же скажу, как переносил все последующие ночи. Должен отметить, что не обладаю качествами человека, о котором говорят: лег и сразу уснул как убитый. Пока я не обмозгую события прошедшего дня, пока я не повернусь два-три раза вокруг собственной оси, я не усну. То же самое было и здесь. Перестроиться на новый режим сна было довольно-таки трудно, сон обычно проходил так: спал до 17–18 часов (вроде бы как послеобеденный отдых), далее лежал тихо и держал датчики, и часам к 22–23 начинал засыпать (как это обычно бывает), но здесь как раз — подъем! И только в последние дни удавалось заставить себя (2 часа обычно старался не спать, а просто лежать) спать положенное количество часов. Опережаю вопрос Лебедева (врач-психолог) — сны были, но я их не запоминаю.

Самое интересное в том, что даже в первые дни я все равно вставал ровно в 23.00 бодро, с хорошим настроением, со стремлением работать. Этот боевой дух сохранялся весь день, днем мне не хотелось спать и не было усталости. Таков сон.

Работа с таблицей (в 2004 году я уж и не помню, что это за таблицы). Я думаю, говорить об этом много не надо. Обычно, когда доходил до 12–13, начинал замедлять темп, все ждал, когда же будет вводная. Не знаю, правильно ли я на нее среагировал 19 марта в 1.30, но я перестал читать цифры, весь отдался Светиному голосу и успел даже кое-что записать, а после этого стал считать дальше. Наверное, не так надо было делать.

О физиологических проверках. По-моему, делал я их так, как меня учили, так что с точки зрения методики замечаний не должно быть; проходили они без перебоев и задержек, правда, мне пришлось заменить и пояс, и шапочку. Ну а каковы результаты — судить вам.

Туалет. Чистка зубов языком — не самый лучший способ. Розовая вода тоже не вызывает особого удовольствия. Все равно глаза, уши каждый раз протирал смоченным полотенцем. А розовой воде нашел самое подходящее назначение (по своей серости, конечно) — мыл ноги после физзарядки.

Завтрак. И вообще о пище. В общем, выполнял все, что от меня требовалось: заполнял термос (старый, неудобный, выбросить давно пора), очищал банки, мыл их и т. д. Но тут я не совсем согласен с Жорой Добровольским. Ведь, насколько я понимаю, цель камеры не только определить психическую устойчивость, но и узнать индивидуальные особенности каждого. Вот в вопросах пищи: конечно же, надо — значит надо. Но есть ли большая разница в том, съел ли я два маленьких завтрака или один, но больший. По раскладке я должен скушать яйцо во второй завтрак, но я еще не голоден, я бы это яйцо с большим удовольствием съел в первый завтрак, а во второй — 200 граммов сока и печенье — для меня более чем достаточно. Если говорить в общем, то пища вся вкусная, мне понравилась, ел я ее с аппетитом. Единственно, вот сыр — он вкусный, но баночки вызывают неудобство и потом как-то привыкли, сыр — к чаю. Может быть, это меню уже где-то утверждено и его надо принимать таким, какое оно есть, но тогда нечего об этом и говорить. Если же это не так, то было бы лучше, если бы каждый день имел свое особое, составленное из того же ассортимента продуктов меню. Даже в мелочах в условиях одиночества приятно иметь какое-то разнообразие, а то: по четным — это, по нечетным — это. И еще. Имею ли я право «творчески» кушать? Вот у меня так было: сыр за обедом не съел, а к ужину — смотрю, колбасного фарша маловато, так я на свой страх и риск тайком от телеобъектива съел и сыр. По-моему, если это все идет на пользу, значит, можно. О воде. Непосредственно для питья расходовал две кружки чая и полтора-два стакана холодной воды в сутки. Основной расход — на мытье посуды. Желудок работал отлично. Так что всякими там карболенами не пришлось, к сожалению, воспользоваться.

Физзарядка и физические занятия. По совету врача занимался не в полную силу и по своему личному плану, а не по прилагаемому комплексу. Занимался всегда с охотой, с желанием, выполнял все упражнения. После физо в разрез с распорядком и всякими нормами устраивал все же обтирание. Час физических занятий использовал для работы на дыхание — разучивал «Чарльстон», причем с собственным музыкальным сопровождением. Не знаю, правда, как это слушалось со стороны. Только мне все же не совсем ясно, почему после подъема нет ну хотя бы десятиминутной физзарядки.

Личное время. Как я использовал свободное время, я уже говорил. Опять же вразрез с распорядком дня я устраивал всем — и себе и бригаде — после обеда «перекур с дремотой», правда, сам я никогда в этот час не спал, а просто отдавался своим мыслям. Кстати, пожалуй, это единственное время, когда можно ничего не делать, а просто думать, во всяком случае, именно так я строил свой рабочий день.

Вот, собственно, основные этапы суток и как я их выполнял.

Общие впечатления. В течение всего времени пребывания в камере настроение и самочувствие были отличными. Никаких иллюзий, кошмаров не наблюдал. Пытался как-то вызвать иллюзию (посмотреть хоть, что это такое), но так почему-то и не получилось.

Рабочий тонус был все время на высоте. Никакого беспокойства, тоски, давящего одиночества я не испытывал. Ни разу не посмотрел с тоской на дверь. Должен признаться, что настроение все десять дней было даже лучше, чем оно бывает иногда в обычной жизни. Ел с удовольствием, и если у меня что-то оставалось, то это — от сытости. В общем, сурдокамеру воспринял как обычную работу, ничем не отличающуюся от всякой другой.

Нас учили, что в конце своего отчета мы должны дать оценку своей работы. Что же, я считаю, отсидел я вполне удовлетворительно и с поставленной задачей справился.

В заключение хочу поблагодарить всех работников лаборатории за заботу и внимание, которое я чувствовал ежеминутно».

Могу лишь сделать маленькую вставочку, которая не попала в мой доклад, но врачи о ней знали. Где-то в середине срока моего пребывания в сурдокамере (не хочу менять первозданный текст отчета, но «сурдокамера» звучит лучше, чем просто «камера») мне вдруг послышалось какое-то дребезжание посуды в холодильнике. Я насторожился: какой дребезг может быть при неработающем холодильнике и в помещении, которое в целях обеспечения полной изоляции буквально лежит на мягких подушках. Я несколько раз, незаметно для дежурной смены открывал холодильник и проверял, действительно, ложка в пустом стакане явно дребезжала! «Ну все!» — думаю я себе. Это те самые галлюцинации, которых так боятся испытуемые и которых с нетерпением ждут врачи (редчайший случай для диссертации!). Как мог, проверил себя: не псих ли я уже? Считал до 100, делал в уме сложные расчеты, вспоминал имена родных и близких, проверил координацию своих движений — вроде бы все в норме. После этого, настоятельно подчеркнув, что я в полном здравии, доложил дежурным врачам о злополучной ложке. Прошло немного времени — дребезг пропал. Ну и слава богу! Потом уже, после выхода из сурдокамеры, мне рассказали, что врачи чуть ли не на коленках ползали вокруг здания в поисках необычного физического явления в условиях полнейшей изоляции от внешнего мира. А ларчик просто открывался! Рядом с лабораторным корпусом, где размещалась сурдокамера, шло строительство нового здания и работал экскаватор. Мощный ковш с грохотом опускался на землю — дрожало все вокруг, сотрясалось здание, покачивалась сурдокамера, трясся холодильник, получал колебательные импульсы стакан и, как следствие этого цикличного процесса, дребезжала злосчастная ложка. Все по науке! Экскаватор прогнали, а с меня сняли почти уже подготовленное обвинение. Эксперимент продолжается! Несколько лет спустя после этого случая в журнале «Огонек» я прочитал статью врача-психолога Звездного городка, где среди других примеров вспоминалась и моя несчастная ложка, причем с научным «накрутом», который я и попытался здесь воспроизвести.

Или вот еще пример того, как маленькая незапланированная вводная может в условиях сурдокамеры вывести испытуемого из спокойного состояния и чуть не сорвать эксперимент. Испытания проходил кто-то из нашего отряда (кажется, Кугно). Его отсидка совпала с торжествами, которые проходили в Звездном по случаю свадьбы Терешковой с Николаевым, где среди приглашенных был Королев. Естественно, что Эдуард об этом знаменательном событии ничего не знал. В виде исключения Сергею Павловичу разрешили переговорить с испытуемым. «Как дела?» — «Нормально». — «Желаю успеха». — «Спасибо». Вот и весь, собственно, разговор. Сергей Павлович вернулся к свадебному столу. А для Эдуарда потянулись часы мучительных размышлений и терзаний. «Почему вдруг Королев оказался в воскресный день в ЦПК? Может быть, что-то случилось? Почему он разговаривал со мной? Может, меня уже начали готовить к полету? Или меня уже снимают с испытаний? Почему? Что я не так сделал или где нарушил инструкцию? В чем я виноват?!» У парня подскочил пульс, поднялось давление. Врачи настроены досрочно прекратить испытания. Еле-еле Эдуард пришел в норму. Так что вольготная жизнь в маленькой однокомнатной квартирке может иметь при соответствующих обстоятельствах явно нежелательные последствия. Иногда и трагические. В марте 1961 года при испытаниях в сурдокамере погибает Валентин Бондаренко. В камере с повышенным содержанием кислорода возник пожар. А в 1979 году также в сурдокамере случайно был поражен электротоком и получил серьезную травму головы Александр Викторенко. Вопрос ставился не только об отчислении из отряда, но и о списании его вообще с летной работы. Но Александр сумел победить недуг и доказал врачам, что рано на нем ставить крест. Александр Викторенко четырежды (!) побывал в космосе и имеет суммарный налет около 500 суток. Так что не такой уж «безобидной» была эта наша сурдокамера!

Из остальных видов в общем-то многочисленных специальных испытаний и тренировок, которым подвергали нас в Звездном городке, пару слов хочется сказать о термокамере, парашютных прыжках и конечно же о центрифуге, испытания на которой закончились для меня плачевно.

В сегодняшнем представлении термическая камера — это компактная баня-сауна с температурой горячего воздуха до 80–90 градусов. Цель испытаний — за какой промежуток времени у испытуемого температура тела поднимется на один-два градуса. Руководил этими испытаниями очень симпатичный человек и уважаемый нами врач Анатолий Александрович Лебедев, а медперсонал его лаборатории состоял из очаровательных молоденьких девушек (по заявлениям Анатолия Александровича, такой подбор медперсонала — пример научной организации труда), среди которых особо выделялась Лялечка Барахнина, в которую все мы, включая и ее начальника, были тайно, но безнадежно влюблены. Это существенно скрашивало те муки, на которые мы шли. Если сегодня в сауну мы идем практически в чем мама родила, то в термокамеру нас сажали в теплом комбинезоне, сапогах и шлемофоне. Сидишь в кресле, боишься лишний раз пошевелиться, единственная радость — в наушниках слышится легкая музыка (по твоему заказу) да периодически, через 10–15 минут в камеру заходит Лялечка, наряд которой почти соответствует (или мы это домысливали) нормальному представлению о сауне, и устанавливает тебе в рот термометр: меряет температуру. Это единственные мгновения, когда ты думаешь, что ты на пляже и с тобой рядом загорает очаровательная подруга. Все остальное время это тяжелейшие испытания, которые длятся 40–50 минут! Если за это время температура все же поднялась хотя бы на один градус, то ты, вот уж действительно как ошпаренный, выскакиваешь из камеры. Нет необходимых температурных показателей — подержат еще сколько сможешь вытерпеть, а если и за это время не выдашь то, что от тебя требуют, то сразу попадаешь под большое подозрение врачей. Думаю, что тот, кто ходит часто в сауну, хорошо меня понимает. Со временем эти испытания были исключены из программы подготовки.

Если в остальных, пусть даже и «экзотических» испытаниях время стерло отдельные детали, оставив лишь кульминационные моменты, то уж парашютные прыжки сохранились в моей памяти почти с мельчайшими подробностями!

До прихода в отряд практически все инженеры, включая и инженеров, пришедших из ВВС, парашюты видели лишь в кино или на картинках. Поэтому мы с замиранием сердца, а точнее, со страхом ждали этих испытаний: хватит ли мужества и силы воли пойти на этот подвиг? А вдруг в последнее мгновение перед прыжком страх победит и ты не покинешь самолет? Позор! О каких космических полетах после этого может идти речь! Сразу подам рапорт о списании. Вот такие мысли бродили у меня (наверное, и не только у меня) в голове мартовским утром 1963 года, пока автобус вез нас — семерых инженеров-слушателей по заснеженным дорогам Подмосковья из Звездного городка в Киржач, где нам и предстояло испытать самих себя. С нами были инструкторы, врачи и конечно же Николай Федорович Никерясов — для поддержки нашего морального духа. Молодец наш командир! Он с нами всегда и везде. С шутками, прибаутками он всегда нас поддерживал и словом и делом. Надо будет — сядет со мной в сурдокамеру, прыгнет с парашютом, покрутится на центрифуге. Возглавлял эту экспедицию Николай Константинович Никитин — заслуженный мастер спорта, мировой рекордсмен по парашютным прыжкам. В книгах и воспоминаниях летавших и не летавших космонавтов об этом человеке написано достаточно много. Не буду повторять. Одно только скажу. Николай Константинович — своеобразный педагог, который умел одному ему известными способами и методами настроить новичка на прыжок, да так настроить, что тот с радостной улыбкой на лице вываливался из люка самолета в бездну. Правда, когда со временем появились фильмы о подготовке космонавтов, то та часть, где съемки шли на борту самолета и где Никитин давал свои «напутствия» очередному прыгуну, шла, как правило, в не озвученном варианте. Но какие это были напутствия! Вот уж действительно богат и могуч русский язык!

В Киржач прибыли где-то уже в сумерках. Быстренько разместились и сразу в ангар — потрогать, пощупать парашют. Вот купол, вот стропа, это одевается так, а это так отстегивается, это кольцо, за которое надо не забыть дернуть, а это запасной парашют (так, на всякий случай). Пока еще светло, дружно, под командой Николая Федоровича выскочили на улицу и поболтались на тренажерах: повисели в лямках, попрыгали с подмостков — говорят, полная имитация приземления. И когда совсем уж стемнело, пошли в гостиницу, поужинали и легли спать.

Я, конечно, расскажу о своем первом прыжке, но, опережая события, хочу сказать, что к 11 часам следующего дня у каждого из нас было уже по два (!) прыжка. Это один из методов Никитина подготовки парашютистов. Говорили, что после наших прыжков за такие «эксперименты» он получил взыскание. Охотно этому верю, так как по всем авиационным и медицинским нормам разница во времени между первым и вторым прыжками должна быть не менее… месяца. Это для того, чтобы снять стресс первого прыжка и прийти в себя.

Ну а теперь о моем первом прыжке. С нами вместе прыгали Юрий Гагарин и Павел Беляев — наверстывали упущенное, по каким-то причинам они отстали по парашютным прыжкам от своего отряда. Когда нас, уже девятерых человек, построили для посадки в самолет, то я почему-то оказался последним (по росту, видно, не прошел или до последнего оттягивал момент посадки), ну и как это и положено — мое место в самолете оказалось с краю, у самого люка. А это значит, что я прыгаю последним, и все мои товарищи покидали самолет прямо перед моей физиономией. Насколько позволяло мне мое психологическое и моральное состояние, то есть если я еще в состоянии был что-то соображать, я наблюдал за прыжками моих коллег. Ну, «старички» — Юрий Алексеевич и Павел Иванович прыгали, что называется, играючи. Из нашего отряда первым прыгал Лева Демин — старший у нас и по возрасту, и по должности. После того как завыла сирена и загорелась красная лампа, Лева как-то инстинктивно отпрянул назад, но, получив «заряд» из уст Николая Константиновича, смело ринулся в бездну. Дальше пошли один за одним Юра Артюхин, Виталий Жолобов, Владик Гуляев, Петя Колодин, Эдик Кугно. И все без единой задержки, с суровой решимостью на лице. Ну что мне оставалось делать! Когда завыла сирена (ну и звук же у нее!), я, даже не услышав ласковых слов Никитина, с замиранием сердца и с закрытыми глазами вывалился из самолета! Через мгновение, когда сознание вернулось ко мне, смотрю — самолета нет, я один в голубом небе, что-то надо делать. А ничего не надо было делать. Сработал автомат, меня довольно-таки сильно тряхнуло, и я стал раскачиваться в стропах парашюта. «Спокойно!!! Спокойно!!!» — заорал я сам себе и парашюту. Впрочем, это я думаю, что заорал, по-моему, эту решительную фразу я произнес шепотом осипшим от страха голосом. И тем не менее парашют и я успокоились. Когда я робко поднял голову вверх, то увидел огромный купол парашюта, целые, не запутавшиеся стропы, а я сам не вывалился из подвески и занял вроде бы правильное положение: голова — в сторону космоса, ноги тянутся к земле. Все как учили. Далее я стал готовиться к встрече с землей. По инструкции за 20–30 метров до земли нужно подтянуться на стропах, что вроде бы смягчает удар при приземлении. Посмотрел вниз — ровное белое поле. Я не стал ждать положенных метров, решил подтянуться заранее. Думаю, что сделал это метров за 150–200 до земли. Руки уже трясутся, в глазах — круги, а долгожданной встречи нет и нет. Когда сил уже не стало, плюнул на все, расслабился, и в это мгновение мое тело встретилось с землей. На выполнение следующего пункта инструкции — потянуть за стропу и погасить купол — у меня уже не было сил. Снегу много, я в теплом меховом костюме, унтах, сложил усталые руки на груди и со словами «Я на земле. Жив. И это главное» тронулся в путь. В этот день был ветерок, и раскрытый купол парашюта здорово потаскал меня по летному полю, пока аэродромные мужики, изрядно погонявшись за мной на вездеходе, не погасили купол руками. Через пять минут я уже докладывал Никитину: «Товарищ полковник! Старший лейтенант Буйновский совершил свой первый парашютный прыжок!» Не дав нам опомниться, на нас надели новые парашюты и вновь посадили в самолет. Схема и технология второго прыжка аналогична первому. Правда, я уже не орал в воздухе и вездеход за мной не гонялся. Минут через 45 я вновь докладывал Никитину об успешном завершении уже второго прыжка.

День закончился празднично: нас угостили традиционными по этому случаю блинами, а каждый совершивший свой первый прыжок должен был, тоже по традиции, выпить граненый стакан водки. Блины съел с удовольствием, а на водку у меня духу не хватило. Вот тогда-то Юрий Алексеевич и осушил вместо меня традиционный стакан за мой первый прыжок! Как мы с ним и договаривались: 12 апреля 1961 года на Байконуре я первый в мире выпил стакан водки за его старт и полет в космосе, он — в Киржаче за мой первый прыжок с парашютом. Не очень-то равнозначный «обмен», но для меня памятный.

Я уже говорил, что авиация богата традициями. Не нарушая одну из них, почти каждый вечер нашего пребывания в Киржаче Николай Константинович возил нас в городскую баню попариться. В первый вечер в парилке и в раздевалке никто из местных обывателей не обратил на нас внимания. Правда, слышались фразы: «Смотри-ка, вон мужик здорово похож на Гагарина». И в ответ: «Брось ты, что ему в нашей бане делать». Однако когда мы уезжали (летная форма, автобус, черная «Волга» Гагарина), местный народ понял, что в парилке их бани действительно был первый космонавт планеты, но было поздно — мы уехали. В следующий раз, когда мы вновь приехали попариться, в баню проходили уже через плотный коридор из местных жителей, причем из рядов наряду с законным: «Вон идет Гагарин!!» слышалось: «А вон идет Титов!!» Это двойное приветствие продолжалось и в парилке, но когда наиболее ретивые стали подходить с приветствиями к Юрию Алексеевичу и ко мне, все стало на свои места: меня приняли за Германа Титова. Со временем я привык к этому. Но тогда я был страшно горд, что не только на улице, но и в бане меня признают за Титова — знаменитого космонавта, красавца мужчину, любимца женщин! Придет время, и судьба на долгие годы свяжет меня с этим удивительным человеком. Но об этом позже.

В тот зимний заезд каждый из нас сделал по пять прыжков, из которых два — с «автоматом», а три — уже сам дергал кольцо. Энтузиаст Николай Константинович даже пытался заставить нас прыгнуть затяжным прыжком (с задержкой по времени раскрытия парашюта), но из этого ничего не получилось. К сожалению, спустя пару месяцев после поездки в Киржач Николай Константинович погиб при выполнении самого рядового парашютного прыжка на аэродроме «Медвежьи озера». Столкнулись головами заслуженный мастер спорта и его коллега — мастер спорта. Автоматика добросовестно сработала, и на землю опустились уже два бездыханных тела. И такое бывает в авиации.

Вторая серия прыжков была уже осенью 1963 года. Прыгали на аэродроме «Кировский» в Крыму в самое благодатное время — середина сентября. В Крым отправились в старом составе — наша инженерная группа. Прыжками руководил уже новый инструктор, Ванярхо — опытный парашютист, но в отличие от Никитина спокойный, уравновешенный, интеллигентный человек. К этим прыжкам мы готовились заранее еще в Звездном городке — на стендах отрабатывали движения и имитировали развороты, осваивали технологию работы с запасным парашютом. Хотя мы и считали себя уже заправскими парашютистами, тем не менее осторожный Ванярхо начал с «азов» — пару прыжков с «автоматом», потом — с раскрытием запасного парашюта, а уж потом допустил к нормальным прыжкам. Чем примечательна была эта командировка? Месяц в период «бархатного» сезона в Крыму, поднимаешься в воздух — с одной стороны Азовское море, с другой — Черное море, тепло, много солнца, плантации спелого винограда. Благодать! Эта командировка была для меня примечательна еще и тем, что прочувствовал наконец-то вкус к прыжкам. У меня не совсем хорошо, немного сумбурно получался выход из люка самолета, я никак не мог сразу поймать поток и лечь на него, за что инструктор и ставил мне обычно «четыре» за прыжок. Но зато я хорошо владел парашютом, умело им управлял и мог приземлиться в той точке летного поля, которую я выбирал сверху. Как правило, я приземлялся на обе ноги и при этом не валился на бок. Это тоже своего рода шик. Ну и, конечно, самое главное: я с огромным восторгом и наслаждением отдавался свободному полету в воздухе без раскрытия парашюта. Ты летишь вниз, а точнее не летишь, а лежишь на воздушном потоке, в ушах свист, люди на земле кажутся маленькими букашками, а ты, как горный орел, гордо созерцаешь их с высоты своего полета. Вот уж действительно где нужны богатое воображение, фантазия, красивое меткое слово, чтобы описать всю прелесть свободного полета!

Запомнился и мой первый прыжок с задержкой на пять секунд. Технология очень простая: сирена, ты покидаешь самолет и одновременно нажимаешь кнопку секундомера, который закреплен на запасном парашюте. Летишь, следишь за временем — пять секунд прошло — дергаешь кольцо. Все просто! Правда, опытные спортсмены говорят, что от страха не всегда попадаешь на кнопку секундомера, в этом случае предлагается считать: двадцать один, двадцать два… и так до двадцати пяти, после чего открываешь парашют. Тоже все просто. Впитав в себя пункты инструкций и советы бывалых, я пошел на затяжной прыжок. Сирена. Я, ткнув пальцем где-то в районе запаски, вывалился из самолета. Прихожу в себя, смотрю на секундомер — стрелка на нуле. Все ясно. Стал считать: двадцать один, двадцать два… — досчитал до двадцати пяти и вспомнил, что в такой экстремальной ситуации счет идет раза в два быстрее (бывалые говорили), я еще раз, но уже медленнее, просчитал до пяти, еще чуть-чуть помедлил и уже со страхом (как бы не врезаться в землю!) дернул кольцо. Парашют раскрылся, все нормально, лечу и думаю, как буду оправдываться перед Ванярхо за то, что так долго не раскрывал парашют. После прыжков на разборе, когда очередь дошла до меня, инструктор сказал: «Буйновский. Отделился от самолета нормально. Управлял парашютом тоже хорошо. Плохо только одно — парашют раскрыл через две секунды вместо положенных пяти». Вот тебе раз!

Потом пошли прыжки с задержками на 10, 15, 20, 25, 30 секунд. Я уже вошел во вкус, кнопку секундомера больше не терял, быстренько занимал нужное положение (максимально прогнуться, или, как опять же рекомендуют бывалые, пупок как можно ближе к земле) и отдавался прелести свободного полета. Последних два прыжка — высота, где ты покидаешь самолет, 2,5 километра, летишь, не раскрывая парашют, 30 секунд (1,5 километра!).

Я закончил свою парашютную подготовку 30 прыжками. За последние мои прыжки получал уже где-то около девяти рублей за каждый прыжок. Это много, если мерить исконно русской меркой — бутылкой водки. А в те времена она стоила три рубля шестьдесят две копейки. Получил значок парашютиста-перворазника и 2-й спортивный разряд по парашютному спорту. Вот и все. За последние сорок лет я видел парашют только на картинках и еще реже — в кино.

Ну и последнее. Центрифуга. Центрифуга — это, по-простому, горизонтальные карусели, которые разгоняются до такой скорости, когда огромные центростремительные силы прижимают тебя к креслу и когда ты не в состоянии пошевелить ни рукой ни ногой. Впервые я сел в кресло центрифуги, когда проходил отборочные испытания в госпитале. Там небольшая центрифуга, с малыми перегрузками, и прошел я ее как-то незаметно, на одном энтузиазме. Она не вызвала во мне каких-то особых эмоций. Вторично я встретился с этим снарядом где-то в середине 1963 года в Томилине (есть такой подмосковный городок), где установлена мощная и современная по тем временам центрифуга. Тогда с ходу не прошли эти испытания несколько человек, включая и летчиков. Среди них был и я. Что насторожило врачей, так это частота моего пульса: в момент перегрузки пульс был до 160–180 ударов в минуту. Вообще-то это плохо, но не страшно: у одного сердце пропускает кровь мало, но часто, у другого — много, но редко (как все просто!) — так объяснили мне врачи мою реакцию на перегрузки. Все мои коллеги прошли повторные испытания, а меня решили направить в госпиталь на углубленные исследования. Дальше — больше. Меня неоднократно крутили на центрифуге, поднимали на повышенные, сверхдопустимых норм, высоты в барокамере, давали почти предельные нагрузки на сердце. В общем, делали все, чтобы доказать (кому?), что я непригоден для дальнейших тренировок. Я думаю, что у врачей, как и у политработников, была внутренняя потребность показать на нас, слушателях, что они тоже недаром едят государственный хлеб и что профессиональная бдительность у них на должной высоте. Ведь были же врачи и в Звездном, и в госпитале (я их хорошо помню: Евгений Анатольевич Порудчиков — в ЦПК, Михаил Давыдович Вядро — заместитель по науке главного врача госпиталя, да и другие), которые верили в мои силы и которые утверждали, что со мной перегнули палку, меня перегрузили и что мне надо дать время на то, чтобы отдохнуть и прийти в себя.

Хотелось бы сделать здесь маленькое отступление. В конце 2001 года приходит мне по Интернету сообщение следующего содержания: «Уважаемый Эдуард Иванович! Я читал Вашу книгу в Интернете и обнаружил упоминание о моем отце — Михаиле Давыдовиче Вядро, работавшем многие годы замначальника ЦНИАГа — госпиталя в Сокольниках, которого знали и боялись все летчики и космонавты Советского Союза. Отец внес свой вклад в развитие советской авиационной и космической медицины, был полковником медицинской службы, защитил докторскую диссертацию (кандидатская, кстати, была по центрифуге, которую никто из космонавтов не любил), был награжден орденом и вел активную научную и профессиональную деятельность. Я знаю, что его любили и уважали летчики и он многим помогал. У нас дома было много реликвий того времени, автографы Гагарина, Титова (с которым вас путали, вы действительно похожи), Терешковой и других. И конечно, мне приятно, что вы сохранили добрую память о нем. Умер отец в 1986 году в том же госпитале, где он и работал после возвращения с войны. Два слова о себе. Я — тоже врач, доктор медицинских наук, последние несколько лет живу и работаю в США. С наилучшими пожеланиями Михаил М. Вядро». Хорошие, добрые слова о хорошем человеке. Конечно, хотелось бы, чтобы сын продолжил благородное дело отца в России, а не на чужбине. Не буду лукавить, что-то не находится у меня добрых слов в адрес оппонентов Михаила Давыдовича. Одного из них хорошо помню — Ада Радгатовна Котовская — врач Института авиационной и космической медицины, у нее я проходил испытания на центрифуге. Все они категорично заявляли, что на место Буйновского есть тысячи других, пусть уходит. Или еще. После очередного испытания на центрифуге мне сказали (все та же Ада Радгатовна): «Испытания ты прошел успешно, поезжай отдыхать», что я с огромной радостью и сделал: помчался в Чемитоквадже, где и доложил ребятам, что с меня наконец-то снято это тяжкое бремя. После отпуска врачи мне говорят: «Ложись в очередной раз в госпиталь». — «Как? Почему? Ведь я прошел центрифугу!» — «Нет, ты ее не прошел, просто мы решили дать тебе возможность отдохнуть, чтобы повторить испытания еще раз», — сказали мои мудрые опекуны. По интересной схеме проходили мои испытания в госпитале в Сокольниках, ставшем к этому времени для меня родным! Мне назначают, например, барокамеру со стандартной высотой — 5 км. Я успешно прохожу. Меня поднимают еще выше. Опять все в норме. Меня поднимают уже на запредельные высоты — на 7–8 км. Наконец, датчики дают сигнал — сбои в работе сердца. Удовлетворенные полученным результатом, врачи моментально выписывают меня из госпиталя и докладывают командованию: Буйновского надо списывать. И все в ЦПК, в том числе и я (!), безропотно воспринимают это как должное. И никому вроде бы и дела нет, и никого не интересует, на чем я споткнулся, какие были испытания, законны ли были перегрузки. Обидное, неприятное ощущение того, что никому ты не нужен и никто не замолвит за тебя доброго словечка.

Пришло время, когда сил моих уже не стало и я сказал: хватит, отпустите меня! Что врачи с радостью, без капли сожаления и сделали.

А мои товарищи по отряду упорно продолжали готовиться к будущим космическим полетам. Ближайшая задача: закончить двухгодичный курс обучения, завершить все виды медицинских исследований и в январе 196 5 года успешно сдать экзамен на право перехода из слушателей-космонавтов на следующую ступень — космонавт ВВС. Но это уже без меня.

По-разному сложилась дальнейшая судьба моих бывших однополчан! После успешной сдачи экзаменов все летчики и инженеры отряда были распределены по существующим на тот период и перспективным космическим пилотируемым программам. Вообще-то наш набор был рассчитан на участие в длительных орбитальных полетах с решением в основном прикладных военных задач. Кстати, когда я боролся за право остаться в отряде и последнее слово было за главным терапевтом армии генералом Молчановым, то его вердикт был следующий: вот если бы вы готовились к кратковременным полетам, я бы вас допустил, но вас же брали для подготовки к длительным экспедициям. Господи! Ни он, ни я и слыхом не слыхивали, что меня могло ждать впереди: одноразовый суточный полет или длительная экспедиция. Опять же, кстати, на приеме у этого главного врача нас было двое — я и Володя Комаров. Володю он пропустил. Лучше бы он этого не делал!

Практически каждый из моих уже бывших коллег жарко дышал (и не единожды!) в затылок впереди стоящего, был запасным, или, как тогда говорили — дублером.

Дублер! Мне думается, что многие из космонавтов, летавших и особенно не летавших, вздрагивают, услышав это слово. Запасной, помощник, сменщик, ведомый, дублер — категория людей, имеющаяся практически во всех сферах нашей деятельности. Естественно, и в пилотируемом космосе. Но только здесь дублер уже почти как профессия. А как ее можно еще называть, если, например, в послужном списке Бориса Волынова за девять лет до его первого космического полета имеется 17 записей типа «проходил подготовку…», «был 3-м дублером…», «был 2-м дублером…», «готовился в качестве командира основного экипажа…». При этом были случаи, когда полет Волынова отменялся буквально за несколько дней до старта. А начать надо с того, что Борйс входил feifjd в знаменитую «шестерку», один из которой сделал первый шаг в космос. А ведь каждая из 17 строчек — это часть жизни, трата физических, моральных и духовных сил. Каждый раз Борис говорил себе: «Ну, все! Следующий полет мой». И так все девять лет! Борис Волынов — «дублер-рекордсмен» первого отряда. Каждый из моих коллег по второму отряду (исключая меня и Эдуарда Кугно) обязательно как минимум один раз был в роли дублера. Но двое из отряда — Петр Колодин и Лев Воробьев — дублеры легендарные, вот уж действительно дублеры-профессионалы. У Петра Колодина послужной список содержит чуть меньше строчек, чем у Волынова. Всего четырнадцать. Но эти строчки Петр «отрабатывал» 23 года — весь период своего пребывания в отряде! Преклоняюсь перед настойчивостью, упорством, колоссальной силой воли, целеустремленностью Петра. Его космическая судьба оказалась во многом зависящей от обстоятельств. То в предыдущем полете не в полном объеме выполняется программа полета, как следствие — пересматривается программа, а соответственно и экипаж следующей экспедиции. А бывали обстоятельства и трагические. Вот Петр — в составе основного экипажа корабля «Союз-11»: Леонов, Кубасов, Колодин. Через несколько дней старт. Но вдруг Кубасова врачи отстраняют от полета. Полетел дублирующий экипаж — Добровольский, Волков, Пацаев. Как все сочувствовали Колодину, единственному новичку в экипаже (Леонов и Кубасов уже летали в космос)! Казалось бы, вот он, его звездный час! И опять мимо. А каково было Петру и его экипажу, когда трагически погибают Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев! Жора Добровольский! Единственный из второго отряда, погибший при выполнении космического полета. В нашей летной столовой у нас за столом сложился дружный «экипаж»: Лев Демин, Жора Добровольский, Виталий Жолобов и я. Помню Жору как исключительно симпатичного, всегда подтянутого, корректного, доброжелательного и компанейского человека.

Не менее легендарна судьба дублера и у второго представителя нашего отряда — Льва Воробьева. Его «послужной» список в роли дублера не так внушителен, как, скажем, у Волынова или Колодина, но он отличался «оригинальностью». Весь 1973 год Лев проходил подготовку к космическому полету на корабле «Союз-13» в качестве командира экипажа, где бортинженером был назначен Валерий Яздовский. За несколько дней до пуска, когда экипаж был готов для посадки в корабль, госкомиссия принимает решение заменить экипаж Воробьев — Яздовский дублерами Климук — Лебедев. Причина — в заключении комиссии: «…из-за излишней прямолинейности командира и принципиальности бортинженера». Вот так! Два человека, мечтавшие о полетах в космос, еще на Земле не смогли наладить чисто человеческие взаимоотношения и организовать нормальную работу на борту корабля. Небольшим объяснением сложившейся нестандартной ситуации (такого еще в практике подготовки космических полетов не было!) может послужить тот факт, что Валерий Яздовский был одним из идеологов полета корабля «Союз-13» (недаром летчики не любят число 13) и разрабатывал его научную программу. Может быть, именно поэтому он не всегда соглашался с командиром. Оба болезненно перенесли свой несостоявшийся полет. Валерий сразу покинул отряд космонавтов. В июле 1974 года ушел из отряда и Лев Воробьев.

В январе 2003 года я выступал инициатором отпраздновать 40-ю годовщину образования нашего второго отряда космонавтов. Может быть, не так торжественно и громко, как отмечал свой юбилей первый отряд, хотя бы в близком кругу тех, кто остался в живых. К сожалению, мои потуги оказались тщетны. И не потому, что кто-то из ребят был против. Просто никто не захотел быть организатором этого мероприятия, а из Москвы мне делать это было трудно. А жаль, что мы не встретились и не подвели маленький итог. Ну и что же мы имеем через 40 лет?

Повседневная жизнь первых российских ракетчиков и космонавтов


Валентина Терешкова на Волге. | Повседневная жизнь первых российских ракетчиков и космонавтов | Всех космонавтов второго отряда фотографировали «авансом» для будущих полетов. Я тоже сфотографировался, хотя знал, что ухожу. 1964 г.