home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ПРОЛОГ

В нашей жизни встречаются люди, которые становятся нашими спутниками навсегда, потому что о них сложно забыть. После встречи с вьетнамцем Туаном я понял, что знакомства с такими людьми, с которыми судьба порой сводит нас снова и снова на разных отрезках нашего пути и на разных витках развития общества, обладают неким глубоким символическим значением, приближающим нас к постижению неуловимой сути. Помимо дружбы, симпатии или привязанности, вызываемой в нас такими людьми, с течением времени всё более чётким становится осознание философской ценности таких встреч — ведь у каждого из таких особенных людей своя неповторимая история, бросающая свет на тот или иной, доселе скрытый, аспект бытия.

Этой весной я наведался в Алматы, чтобы повидаться с братом. Повод был очень радостным — вняв уговорам семьи, к которым я нередко добавлял свои веские, порой непечатные аргументы, он наконец решил закодироваться от хронического алкоголизма. Более того, буквально в течение нескольких месяцев после этого он завершил работу над magnum opus всей своей творческой биографии — симфонией «Радость жизни», над которой работал без малого четверть века. В тот мой приезд работа его была в самом разгаре. С утра я ездил по городу, занимался своими делами, встречал старых друзей. По вечерам мы прогуливались с моим братом Булатом по его району. Обычно мы выходили из «дома композиторов», переходили аллею, старательно перепрыгивая через мутные озёрца талой воды, и выходили на площадь Кунаева, где под раскидистыми елями собиралась тусовка, таких же «шалов», пенсионеров, как и мы сами.

В тот памятный вечер, когда мы подходили к насиженной скамеечке, там уже наблюдались новые лица. Такие же седые коренастые «агашки», как обычно, в одинаковых чёрных кепках, делились новостями, обсуждали погоду, рассказывали друг другу анекдоты и от души хохотали. Булат представил их мне: Маке, «мой коллега по литературному цеху» из дома Союза писателей напротив Серый, «ветеран конторы, в которой бывших не бывает», и, наконец, «Туан Иваныч — наш земляк из дальних краёв». Последним персонажем оказался пожилой, очень смуглый мужчина, чьи глаза с мелькнувшим в них характерным задорным огоньком показались мне до боли знакомыми.

— А вы не в Плешке учились? — осторожно поинтересовался я.

— Да-да, Малик, это я, — широко улыбнувшись, ответил Туан. — Не забыл ещё Стромынку?

Как же мне забыть? На меня нахлынули воспоминания о субботнем вечере в Москве шестидесятых, когда мы, молодые студенты, отчаянно выплясывали входивший в моду твист в танцзале общежития МГУ на Стромынке. Я был безумно, по уши влюблён в однокурсницу Ядвигу из Кракова, и как раз в тот вечер, набравшись храбрости, я наконец решился пригласить её на медленный танец. Это были головокружительные пять минут. Она так плавно двигалась, прижимаясь ко мне, что я был на седьмом небе от восторга. Ситуация начала стремительно портиться, когда я вышел покурить в перерыве между танцами. Казимир из Лодзи вышел на крыльцо сразу вслед за мной и весьма агрессивно потребовал, чтобы я прошёл с ним во двор «для выяснения отношений по-мужски». Я согласился, и мы прошли с ним в длинный двор в форме буквы П между корпусами общежития. Каково же было моё удивление, когда я обнаружил, что в этом же тёмном дворе обреталось ещё шестеро поляков из разных вузов Москвы, явно разгорячённых парами распитого здесь же «Агдама». Они все обступили меня и наперебой зачастили что-то на польском, обильно пересыпая свою речь нецензурными выражениями. Мату них похож на русский, так что я понял, по крайней мере, то, что все они крайне недовольны мной. Если Казимир был против моих авансов в сторону Ядвиги чисто из ревности, то эти шестеро явно были вообще против любых отношений между своей соотечественницей и советским парнем любой национальности. Тадеуш в запале даже разбил об асфальт пустую бутылку из-под «Агдама» и начал пошатываясь приближаться ко мне, выставив перед собой короткую «розочку».

— В чём у вас тут дело, ребята? — раздался знакомый голос с едва различимым мягким акцентом, и я немедленно почувствовал определённое облегчение.

Это Туан, мой сосед по комнате, заметил моё затянувшееся отсутствие и вышел искать меня во двор, позвав на подмогу моего земляка Ерлана и Гришу, самбиста из Харькова.

— Всё должно быть по-честному, хлопцы, — авторитетно заявил Гриша полякам, и они вынуждены были согласиться.

Студенты образовали круг, в который, скинув пиджаки и засучив рукава, вышли мы с Казимиром. Тот начал прыгать вокруг меня, пытаясь изобразить танец бабочки а-ля Мухаммед Али, под одобрительный ропот земляков, я же старался ни на минуту не упускать из вида его руки, сохраняя защитную стойку и постоянно поворачиваясь корпусом так, чтоб оставаться с ним лицом к лицу. Когда он всё-таки бросился в атаку, сделал он это чисто по-дилетантски, начав с правой и открывшись, пытаясь свалить меня ударом в челюсть. Здесь его и ждал мой коронный апперкот. Я уложил его одним ударом в подбородок — это был мой фирменный апперкот, благодаря которому с детства мой авторитет на «Майкудуке», в моём родном районе, всегда только рос и укреплялся.

После того вечера Туан, с которым мы прожили бок о бок почти четыре года, бесследно исчез из моей жизни.

— Так какими судьбами ты здесь оказался? — спросил его я.

— А я здесь, дорогой, уже ровно пятьдесят лет живу.

— Пятьдесят? — я посчитал в уме и понял, что ровно столько прошло после событий на Стромынке. — Так стало быть…

— А ты разве забыл, что именно ты мне порекомендовал этот город?

— Кажется, припоминаю, — сказал я. — Ты ведь за несколько дней до той вечеринки спрашивал меня, куда б тебе было лучше переехать, если бы ты остался в Союзе.

— Точно, — кивнул он. — Как видишь, я к тебе прислушался.

— Ни за что бы не подумал тогда, что ты говоришь всерьёз, — ответил я. — Ты же так мечтал снова уехать на Родину, повидать своих родителей. Тебе это удалось?

— Свою мать я успел застать в живых в девяносто втором, когда смог впервые с тех пор выехать во Вьетнам, — сказал Туан. — А отца я разыскал лишь в прошлом году, когда возил жену в Париж — в этом городе я разыскал его могилу, на кладбище Пантен.

Тут уже нашей беседой заинтересовались и остальные, особенно Маке:

— А, в самом деле, Иваныч, расскажи нам, как же у тебя так всё получилось. Никому бы такого не пожелал — при живых родителях прожить всю жизнь вдали от них. Почему так произошло? Ведь не по-людски это как-то.

— Боюсь это долгая история, друзья, — нехотя сказал Туан. — Не на один вечер.

— Рассказывай, Туан, — попросил Булат. — Всё равно ведь каждый вечер здесь видимся.

— Что ж, — тяжело вздохнул он. — Ещё на Родине, сколько помню, я с детства рос в чужой семье и видел родителей лишь изредка и по раздельности. В тринадцать лет я сбежал из дома в поисках своей матери. В разгаре была война. Мой город Сайгон был весь в дыму и огне. Шёл дождь…


* * * | Транзит Сайгон - Алматы | cледующая глава







Loading...