home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Валерия

Мы лежали по разные стороны Гудзона в квартирах одинаковой площади, голодали и страдали.

– Эй, – говорил дядя Вова с Мортон-стрит в Манхэттене.

– Ой, – отвечал я с Варик-стрит в Джерси-Сити.

Вчера у нас случилась интеллектуальная пьянка с двумя книжниками. Один был когда-то секретарем Солженицына и через пару месяцев умер от рака желудка. Другой издавал литературный журнал и вскоре повесился согласно продуманному плану.

– Что ты вчера вытворял с Танечкой Вурм? – спрашивал дядя Вова и нервно смеялся. – Скоро нас перестанут пускать в русские рестораны.

– Хотел развлечь посетителей, – отвечал я, хотя ничего не помнил.

Дядя Вова по-взрослому вздыхал. В ресторане «Anyway» я водил по залу нетрезвую пожилую женщину на ремне от своих брюк. Она ходила на четвереньках. Типа «мы с Мухтаром на границе». Очень смешно. Женщина была в коротком вязаном платье с затяжками и колготках телесного цвета. Публику мы потрясли, но и покоробили.

– В молодости она работала в цирке, – добавил дядя Вова. – Вы нашли друг друга.

Я вышел на торговую площадь, купил коробку пива и круг пиццы, обманув пуэрториканского мальчика на шесть долларов. Стыдно не было. В его возрасте меня тоже обманывали.

На другом берегу Гудзона шел дождь. Я спрятался под зонтик незнакомой, но вежливой старухи, доковылял по Хадсон до перекрестка с Мортон-стрит. С трудом дозвонился, поднялся и обнаружил, что в доме ничего не изменилось. Книги, письменный стол, торшер, портреты. Кем-то тщательно поддерживаемая чистота.

– Я люблю тебя, – говорил дядя Вова в телефон неизвестному мне объекту. – У нас тут вчера был один историк. Написал Солженицыну «Красное колесо». Я переписываю. Плевая работа.

Я поставил пиво на стол.

В коридоре появился хозяйский кот: толстый, самоуверенный кастрат. Дядя Вова приезжал его кормить. Игнорируя мои заискивания, кот прошел на кухню и удалился сквозь форточку. На свежем воздухе его ждало целое семейство кошачьих.

Мы жили нелепой, но насыщенной жизнью. Злоупотребляли всем, чем могли. Я был безответно влюблен в дочку одного прозаика, чем немало озадачивал друзей, поскольку в городе было полно благосклонных женщин. Я делал это, чтоб жизнь не казалась мне сахаром. Преодолевал трудности. Дядя Вова занимался чем-то подобным. Нас почему-то считали клубом самоубийц. Ошибались. Мы собирались жить долго и счастливо.

– Я обожаю тебя, – продолжал витийствовать по телефону дядя Вова. – Это еще лучше, чем люблю.

В ответ раздался немолодой уже смех. После книжников оставались низкопробные напитки. Маячили в памяти их лица. Могли бы купить что-нибудь получше, думал я. Как это можно дожить до старости и пить только «Христианских братьев»?

Я вернулся на Варик-стрит, добравшись до метро под зонтом очередной вежливой старухи. Дома было душно и темно. Пересел к вентилятору, но от него лучше не стало. Позвонил Валерии. Ее телефон дала мне моя несбыточная любовь на случай, если я буду в Санкт-Петербурге. Она сказала, что Валерия интересуется настоящей поэзией.

– Целую ваши гениталии, – начал я беседу, употребляя нецензурно откровенные выражения. – Я обожаю вас, а это еще лучше, чем люблю. У нас тут был вчера один мужик. Написал Шолохову «Тихий Дон». Я редактирую. Плевая работа.

– Кто дал вам мой номер? – обиделась Валерия. – Вы ведете беседу оскорбительным образом. Я не могу сказать, что мы с ней близкие подруги.

– Послушайте, – ответил я. – У меня сейчас три часа ночи. Я настолько устал, что не жарю мясо, а ем его сырым. Я – в промежуточном состоянии между зверем и буддой.

– Куда вы меня целуете? – смягчилась Валерия. – Подбирайте выражения. Некоторые видят в вас надежду русской словесности. Расскажите мне что-нибудь изящное. Ведь вы умеете, да?

Несколько дней мы разговаривали и радовались обретению друг друга. Я еще не совсем растерял свой словарный запас. Через неделю женщина ответила, что тоже что-то чувствует. Она простила меня за прямоту и сказала, что ей она, в общем-то, нравится.

Валерия прислушивалась, вздыхала, незаметно начинала учить меня жизни. В химическом составе ее тела что-то менялось. Я тоже стал дышать и потеть несколько иначе. И вообще во мне появилась надежда. Нью-Йорк с появлением Валерии тоже преобразился. В эти дни его населяли лишь порядочные и дружелюбные люди.

– Дело не только в тембре вашего голоса. Я чувствую что-то внутри себя. Физиологически. Я начинаю понимать, что вы имели в виду, когда позвонили познакомиться. Не подумайте, что я проститутка, но когда вы говорите со мной, во мне тоже что-то шевелится…

Валерия прислала через друзей черно-белую фотографию, на которой была изображена с чужим ребенком. Женщины любят фотографии в интерьере. С точки зрения натуры Валерия показалась мне валькирией. В ее глазах горела природная страсть. Ребенок служил намеком, но намек был слишком незатейлив, чтобы задуматься. Она писала о Заратустре и Кришнамурти. О том, что они помогли ей понять нашу родину. Рассказывала о себе. Просила не искать в ней лакированной американской красоты.

– Я не похожа на ваших Синтий и Дженифер, – говорила она. – Я – русская женщина.

Я проникся ее соображениями о родине и любви, прилетел в Россию.

Сначала Валерия попросила меня встретить поезд Гомель – Санкт-Петербург, на котором возвращалась от родственников.

– Вам необходимо принять решение, – сообщила она. – Так сказал мой папа. Он скоро умрет. Вы правда меня любите?

Принятие решения я решил немного отсрочить. На Ленинградский вокзал не явился. Жениться надо на дочке миллионера. В приданое брать остров Мадагаскар. Или хотя бы Шри-Ланка.

– Мой дорогой, – сказала мне Валерия. – Я вот-вот могу выйти замуж за другого. Вы пока что нравитесь мне больше прочих.

С городом Петербургом я имел отношения непонятного мне свойства. Друзья имелись, но жить в городе мне было негде. Я прилетел в Северную столицу, чтобы найти свою судьбу, и тут же уехал в Комарово, к Мишке. Он встретил меня на линии Маннергейма и обескуражил заявлением, что Гульнара Кыдбиддинова вышла замуж. Сообщение было отчаянно печальным. Продавщица из поселка Пушное была включена в мой бред так же, как и Валерия. Простор для маневра стремительно сужался.

Ночью я побродил по поселку с криками «Гуля-гуля», ударился головой о ветку дерева, вернулся и позвонил Валерии. Нельзя забывать любимых.

– Я все-таки вышла замуж, – сказала Валерия, немного подумав. – Он немолод, брюзглив, даже толст, к тому же алкоголик. Я должна его спасти. Когда-то я хотела спасти вас… Вы вообще в курсе, что я работаю в наркологическом диспансере? Знаете, который сейчас час?

Я привычно набирал ее номер в ночное время, забыв, что нахожусь в другом часовом поясе. Я попросил позвать к аппарату мужа. Валерии я не поверил. Муж взял трубку, тут же поперхнулся и заговорил о любви.

– Я оставил на даче собак. Не кормлю уже несколько дней. Жена сказала, что вы ее полюбили. У меня щенки на даче, а мы сидим тут из-за вас.

Я прервал его:

– Я думал, она хочет в Америку. Любит стихи, Заратустру и Кришнамурти.

Наутро мы с Мишаней поехали по производственным делам к нашему товарищу Валере. Дела затянулись, мы возвратились только к ночи. Мишкина подруга сказала, что собачник звонил уже несколько раз. Узнав, что мы уехали в город к Валере, подумал, что я перешел в наступление и решил отнять у него его любовь. Он не поехал кормить щенков и преисполнился ненависти к иностранцам. Ночью позвонила сама Валерия и назначила свидание у паровоза Владимира Ленина на Финляндском вокзале.

– Мы должны объясниться, – сказала она. – Вы завели меня в тупик.

Снаряжали меня на рассвете. Поспешно обрызгали одеколоном. Как я ехал – не помню. Был погружен в предстоящее разочарование. Имя возлюбленной выветривалось вместе с перекличкою станций.

Встречи не произошло. Дама то ли не приехала, то ли не рискнула ко мне подойти. Наверное, я был плохо одет. Я простоял на вокзале на два часа больше обещанного, изучая внутренности парового двигателя, доставившего в этот город вождя пролетариата.

– Такие, как ты, не должны ждать девушек дольше пятнадцати минут, – сказала мне вежливая старуха с поллитрой неблагородного напитка в целлофановом пакете.

Я проследовал вслед за нею в закрывающиеся двери. Женщина была хороша, легка, ей не нужно было кормить собак или любить того, кто тебя не любит. Ее блеклые волосы были зашпилены несколькими костяными иголками разного цвета, она тыкалась мне в грудь своими разговорчивыми устами и жевала мою американскую футболку.

– Мне что Америка, что Москва, – говорила старушка. – Я тебе в бабки гожусь. А история твоя дурацкая. В молодости трудно без глупостей… – и тут же возгоралась: – Я была дурнее тебя!

Мы пили с ней неблагородный напиток, раскачиваясь в тамбуре. Мелькали сосны, проносились суровые пролетарские лица. Я хотел выйти на первой попавшейся станции.

– Валерия! – закричал я собутыльнице, когда она сошла на какой-то остановке. – Так вот ты какая, Валерия! Я больше не ем сырого мяса! Не дружу с самоубийцами и наркоманами.

Я вышел в Комарово, вновь заблудился и ударился головой о ветку дерева. В своей жизни я делал что-то настолько неправильное, что несчастье тронуло моих близких. Мои родители угорели от углекислого газа на даче под Москвой, чуть было не погибли. Рабочие забили трубу дымохода своими телогрейками. Отца разбудил его помощник, спавший в нижнем этаже. Заставил пройти несколько шагов по комнате, после чего отец упал и повредил лицо о выпуклости туалетной керамики. Помощник успел открыть все окна в доме.

– Ты любишь преодолевать трудности, – насмешливо поучал меня Мишка, когда я наконец добрался до его дачи. – Драматизируешь реальность. И она в ответ ставит перед тобой настоящие проблемы. Зачем тебе эти недосягаемые Синтии, Гульнары, Валерии? Сходил бы на танцы.

Тем же вечером мы отплясывали под «Ласковый май» в местном дворце культуры, и я незаметно от Мишки искал глазами Гулю Кыдбиддинову.


предыдущая глава | Стриптиз на 115-й дороге (сборник) | Москали







Loading...