home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 9

Однажды темным промозглым февральским утром 1803 года Фауна открыла глаза и, как обычно, с преогромным усилием заставила себя окончательно проснуться; затем уселась на кровати и зажгла свечу, стоявшую на полу подле нее.

Несколько секунд она просидела, сгорбившись и дрожа от холода в ситцевой ночной рубашке, закутывающей ее до самого подбородка. Потом поднесла ледяные ладошки к пламени свечи, пытаясь извлечь из него хоть немного тепла.

Холод острыми иглами пронизывал до костей все ее тело. Когда наконец она скинула с себя грубое домотканое одеяло и, зевая, подошла к маленькому оконцу, выходящему на задний двор, она увидела, что земля и плоские крыши домов побелели от снега. Весь Лондон как бы покрылся белой холодной простыней. Была половина шестого утра, и в этот ранний час еще светила бледная зимняя луна. Рассвет пока не наступил. Молодая невольница поспешно натянула на себя белье, корсет, нижнюю юбку, темно-коричневое шерстяное платье с завязками на спине, а на плечи набросила небольшую черную шаль, концы которой крест-накрест закрыли ее маленькую, красиво округлившуюся грудь.

Разбив тонкую корку льда в кувшине, она побрызгала водой лицо, наспех прошлась гребнем по длинным блестящим волосам, затем заколола их и подобрала под муслиновый чепец.

Фауне уже исполнилось шестнадцать; она не знала своего точного дня рождения, но ее возраст был известен мистеру Панджоу (который, в свою очередь, сообщил его лорду Памфри), так что и она примерно знала, сколько ей лет.

Вот уже почти пять с половиной лет девочка жила под этой крышей и не знала другого дома, если не считать загородного замка рода Памфри, куда она выезжала со всеми домочадцами милорда.

Эти пять лет стали годами многих открытий для Фауны; и эти открытия оказались для нее предметом постоянных страданий.

За пять с половиной лет она поняла, что это значит, когда твое тело и душа принадлежат тем, кто купил тебя, словно вещь. Она изведала, что это такое — не иметь никакого общественного положения. Она совершала свои открытия под угрозой плетки, слушая бесконечные свирепые запугивания миссис Клак, становясь объектом бессмысленной жестокости равнодушной ко всему леди Генриетты. Фауна познала, что значит страдать от тиранства и издевательств и при этом смиренно повиноваться, не делая никаких попыток взбунтоваться. Ибо у нее не было ни родных, ни друзей; никого, кроме, может быть, самого милорда, однако Генриетта понимала это, и милорд не часто встречался с девочкой. У нее не было друзей даже среди слуг. Простая и добрая Амелия покинула особняк Памфри два года назад, наконец покончив со своим бедственным положением: она вышла замуж за рабочего с фермы и тем самым обрела свою свободу и счастье.

Фауна, плача, прощалась со своей единственной защитницей в этом огромном доме, где все презирали ее из-за негритянской крови.

С малых лет девочка привыкла, что ее единственными компаньонами стали страх и страдание. Теперь же, когда она повзрослела и расцветала прямо на глазах, с каждым годом становясь все более грациозной и женственной, она все отчетливее угадывала грядущие опасности и ловушки на своем жизненном пути.

Эти опасности возникли с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. Она замечала, как мужчины поглядывают на нее, даже из самых низов, такие, как парни с кухни или кладовой, мелкие торговцы. Многие таращились на нее похотливо и гнусно, и она стала опасаться мужчин. Сначала старший слуга, Миллиган, пытался вломиться к ней в спальню, за что был уволен. Затем молодой мужчина, занявший его место, тоже не упускал случая поймать молодую квартеронку в каком-нибудь темном закоулке дома, в буфетной или кладовой, хотя всякий раз Фауне удавалось ускользнуть. К счастью, по крайней мере хоть в этом на ее стороне оказывалась миссис Клак. Ничто не приводило эту достопочтенную даму в большую ярость, чем жаждущие взгляды мужчин, обращенные на Фауну.

Как хорошо было бы для Фауны, если бы она походила на Кэрри — некрасивую прыщавую толстушку, сменившую на кухне Амелию. Кэрри была одногодкой Фауны и делила с ней ее каморку. Она никогда не умывалась до тех пор, пока ее не заставляли, и постоянный дурной запах, исходивший от ее тела, угнетал чувствительное обоняние Фауны. Кроме того, Кэрри была глупая и льстивая и доносила на Фауну миссис Клак. Девочка презирала Кэрри, сразу распознав в ней врага. Но она также понимала, что Кэрри просто завидует ей, завидует исключительной красоте своей соседки по каморке. Ничто не радовало ее так, как возможность унижать Фауну, насмехаться над тем, что Фауна — квартеронка. Кэрри было неважно, что Фауна уже в пять с половиной лет умела говорить, словно благородная леди, и обладала природным достоинством и гордостью, которые крайне редко покидали ее. Кэрри принадлежала к тем, кто любит подолгу валяться в постели. Именно Фауна должна была ранним утром приносить чай миссис Клак, та, зная, какое это унижение для квартеронки, заставляла ее подавать чай заодно и грубой, ленивой посудомойке.

Все эти мелкие знаки презрения, постоянно выказываемые Фауне, растянулись на долгие годы. Однако под молчаливой маской повиновения и покорности, с которой девушка принимала все издевательства, горело жаркое пламя негодования. Под маской смирения скрывались великая гордость и неистовая жажда свободы. Она не будет… она не может жить вот так всю оставшуюся жизнь! Без любви, нежности, дружбы, без счастья, к которым так стремилось ее юное сердце.

Наверное, никто не знал — да и не желал знать, — что уже в шестнадцать лет у Фауны проявились определенные задатки. Что бы там ни говорили и ни делали в этом доме, Фауна была создана для любви и радости. И она осознавала это. Иногда наступали мгновения, когда она истово желала поменяться местами с какой-нибудь красивой леди, приходившей в гости к ее хозяйке. Со скромной миной делая реверанс дамам, она смотрела на них сквозь свои великолепные ресницы и думала: почему они рождены свободными и судьба даровала им веселье и всяческие радости, а она рождена лишь для неволи и печалей?

И если в Фауне вообще осталась какая-то доля гордости и добродетели, то лишь потому, что они были с самого рождения присущи ее натуре. Ибо она все больше и больше становилась очевидцем образа жизни, полного противоречий, одновременно приводящего в смущение и непонятного. С одной стороны — светские условности и дисциплина, а с другой — крайняя моральная распущенность. Дом Памфри являл собой место, где слуг заставляли работать не покладая рук, унижали и держали в черном теле, в то время как хозяйка жила в чрезмерной роскоши, расточительстве и распутстве. Фауна не смогла бы научиться у своих богатых хозяев верности и правдивости. Даже Джордж Памфри, который с самого начала стал для нее образцом благочестия, таковым не оказался. Фауна, никогда не ложившаяся спать, не дождавшись, пока уснет вся семья, прекрасно знала, что у милорда есть любовницы, а у его супруги — любовники. И что над головами едва ли не половины знатных лондонских дам и придворных джентльменов, бывавших в гостях у Памфри, витали всякие мерзкие слухи о скандалах и любовных интригах.

Но один урок Фауна усвоила навсегда. Для нее не может быть никакого послабления в моральном отношении, ибо ее или убьют или отдадут в публичный дом, где она будет вести более страшное существование и, возможно, умрет от порока или какой-нибудь гнусной болезни. Миссис Клак ясно дала понять это девочке, когда та стала старше. Еще и по этой причине Фауна постоянно жила в страхе, ни на минуту не забывая, как опасна ее красота, то воздействие, которое она оказывала на Мужчин. Даже возможность выйти замуж за какого-нибудь простого и бедного человека, как это сделала Амелия, казалась для нее совершенно невероятной. Ибо миледи уже не раз говорила ей, что любовь и замужество — это не для нее. И когда кое-кто из джентльменов, окружавших миледи, бросал восхищенные взгляды на молодую красавицу служанку, Генриетта приходила в ярость и приказывала ей убираться прочь, словно Фауна совершила преступление. Миледи снова вызывала ее к себе, только когда совершенно не могла обойтись без нее. У Генриетты все усиливались приступы мигрени, и она заявила, что никакое лечение докторов и кровопускание не могут так облегчить ее боли, как это делают волшебные прикосновения пальцев Фауны к ее вискам. Вдобавок ко всему уволилась Эбигейл, и Фауна занимала ее место. Теперь она заботилась о лице миледи, о нарядах, одевала и причесывала ее.

К несчастью, Фауна также показала, что прекрасно владеет иголкой. Она научилась великолепно вышивать под руководством некоей француженки, специально нанятой миледи для этой цели. И часто, когда Генриетту посещала неожиданная прихоть украсить свой шарфик, носовой платок или постельное белье красивой вязью или инициалами, Фауна засиживалась до поздней ночи за вышиванием, несмотря на безумную усталость. Ее прелестные огромные глаза очень часто страдали от такой кропотливой работы. А вдобавок еще страшное недосыпание! Однако она ни разу не осмелилась пожаловаться или попытаться как-то облегчить возложенную на нее тяжелую ношу. Она была постоянно загружена работой: когда взыскательная Генриетта бывала чем-то недовольна и отсылала ее, Фауна попадала во власть злобной миссис Клак.

Вот так и продолжалось печальное существование Фауны. Злой рок преследовал ее. Но этим морозным февральским утром, войдя в огромную кухню и задрожав от отвращения при виде тараканов, разбежавшихся по каменному полу при ее появлении, Фауна была обеспокоена даже больше, чем обычно.

Дело в том, что ей пришлось столкнуться с новой опасностью. И сейчас, наливая воду в огромный котел и ставя его на огонь, она размышляла об этом.

Давно миновало то время, когда миледи обращалась с ней как с куклой, наряжая в самые немыслимые наряды и таская с собою всюду, как личного слугу-пажа, как леди Кларисса водила Зоббо. Теперь Фауна исполняла обязанности только служанки. В былые дни леди Генриетта иногда выбирала, наказать или побаловать ее. Теперь же ни о каком баловстве не было и речи. И, еще не смея поверить в это, Фауна подсознательно ощущала, что ее светлость легко, но определенно завидует ей; да, да, завидует ее восхитительной красоте, ставшей для Фауны ярым врагом.

— Спрячь волосы, глупая девчонка! — пронзительно кричала Генриетта всякий раз, когда непослушный локон выбивался из-под муслинового чепца Фауны. Или приказывала удлинить платье из-за того, что слишком видны изящные лодыжки. Или приказывала накидывать фишю[25] пошире, поскольку слишком заметен изгиб уже набухающей груди. Или подстричь короче ногти. А однажды, будучи в прескверном настроении, миледи даже пригрозила укоротить пушистые ресницы Фауны. К счастью, находившийся поблизости милорд спас плачущую девочку. Он редко перечил своей супруге, хотя беспрестанно сожалел о том, что привез Фауну к себе домой. Он старался не думать об этом, хотя прекрасно понимал, какое ужасное существование выпало на долю девушки. Он также отлично понимал, что если будет дружески относиться к ней, то ее светлость рассвирепеет еще больше. Но все же милорд не позволил обрезать Фауне ресницы, в кои-то веки показав жене, кто в доме хозяин. Впоследствии Генриетта сожалела о своей жестокой угрозе и больше к ней не прибегала. Однако вчера с Фауной случилось нечто похуже.

Чувства миледи уже больше не распространялись на молодого Энтони Леннокса. Сейчас она опутала любовными силками некоего богатого аристократа лорда Хамптона, который служил у принца конюшим. Красавец лорд принадлежал к тому кругу, в котором вращались Красавчик Браммель… и Гарри Роддни.

И вот вчера Фауне приказали принести миледи чай и пирожные к пяти часам дня. Генриетта возлежала на кушетке в своем будуаре напротив огромного камина. Вокруг горели свечи, и в будуаре было тепло, как в оранжерее. Эдвард Хамптон сидел подле весьма красивой и довольной собою миледи, раскинувшейся на подушках в отороченном мехом пеньюаре из бархата. С тех пор как она рассталась с Энтони Ленноксом, у нее было двое любовников, однако Эдварда она считала более «занятным», и Кларисса страшно завидовала этой «дружбе». Эдвард, неиссякаемый болтун, всегда имел в запасе огромное множество игриво-пикантных анекдотов, причем очень часто построенных на разного рода сплетнях об их общих знакомых.

Генриетта заметно пополнела. Увеличению веса способствовали сибаритство и потакание всем своим желаниям, и вот результат: двойной подбородок и контур бюста и бедер, более присущий почтенной матроне в годах. Тем не менее леди Генриетта по-прежнему оставалась красивой и многие молодые мужчины Лондона добивались ее благосклонности.

Когда Фауна вошла в будуар, у нее затуманился взор от жары и запаха духов, как нередко бывало после ее холодной, промозглой каморки. Почти не видя гостя, Фауна поставила серебряный поднос с чаем на стол, устланный кружевной скатертью. Леди Генриетта звонко смеялась над некоей сомнительной историей, которую только что поведал ей лорд Хамптон. Смеясь, миледи с восторгом смотрела на своего возлюбленного. Она восхищалась его вкусом в выборе одежды. Бархатный темно-зеленый камзол изумительно гармонировал с его темными вьющимися волосами и красивым, несколько женственным лицом. Миледи было не важно, что лорд Хамптон толстоват, мал ростом и к тому же распутник. Ведь он так умел развлечь! И, будучи в весьма хорошем расположении духа, Генриетта повернулась к юной невольнице и поманила ее к себе, жестом показывая, чтобы девушка разложила на постели наряды, которые миледи намеревалась надеть для вечерних увеселений.

Фауна с исключительной грацией и достоинством, очень сильно отличающими ее от остальных девушек-служанок, спокойно пересекла будуар. Эдвард Хамптон быстро взглянул на ее несравненные формы, на бледное, усталое восхитительное лицо и вскинул брови. Уже во второй раз ему довелось видеть так близко бесподобную квартеронку. Но он ни разу еще не присутствовал в гостиной Генриетты, когда та показывала гостям девушку в различных костюмах. Однако один близкий приятель лорда Хамптона поведал ему о той знаменитой ночи, когда Гарри Роддни, разрезав торт, обнаружил в нем спрятанного ребенка и, прилюдно упрекнув Генриетту, навсегда удалился из ее дома. Об этом также рассказывал и мистер Браммель. И вообще знаменитый денди не очень-то лестно отзывался о миледи. О да, вокруг красавицы квартеронки, привезенной с далеких африканских берегов, ходило множество различных слухов! «Черт побери! — размышлял молодой лорд. — Генриетта все время скрывала такую драгоценность, которую, напротив, нужно с гордостью выставлять напоказ!» Однако он слишком хорошо знал свою любовницу, чтобы осмелиться вслух восхититься несравненной красотой бедной девушки.

И он произнес невпопад:

— А знаете, милая Этта, что дядюшка Гарри Роддни опять женится?

Отпив глоточек чаю, Генриетта зевнула и ответила:

— Разумеется, мне известно об этом, однако меня совершенно не интересует Гарри Роддни. Он отвратительно повел себя тогда, на моем званом ужине.

— И все же, — заметил лорд Хамптон, проглатывая крошечный кусочек пирожного, — это довольно занятно. Ведь сэр Артур так надеется на наследника, и если прелестная леди Анджела, его новая жена, подарит ему мальчика, то бедняга Гарри будет разорен. Ведь пока он все время жил в долг, уверенный, что со временем станет наследником старого Фэри. Старый генерал часто оплачивал долги Гарри. Но он никогда не одобрял азартных игр и любовниц своего племянника. Однако сэр Артур очень любит его и только на Рождество оплатил самые просроченные долги Гарри. Но я слышал, что с тех пор…

Затем последовал подробный рассказ обо всем, что происходило между Гарри и его дядей. Лорд Хамптон также не забыл упомянуть и об Анджеле, молодой красавице, которую сэр Артур так неожиданно взял себе в жены.

Фауна по-прежнему стояла в примыкающей к будуару комнатке, держа в руках великолепное парчовое платье миледи. Поскольку дверь была приоткрыта, она слышала каждое слово, произнесенное лордом Хамптоном. И ее сердце бешено забилось, что бывало с ней крайне редко. Она слишком уставала, чтобы испытывать какие-нибудь сильные чувства. Но эти слова, упоминание имени Гарри Роддни беспредельно взволновали ее. Будто внезапный огонь загорелся в адском мраке укромных уголков ее измученной души. Никогда, никогда она не забудет ту ночь, когда сильные руки извлекли ее, испуганного ребенка, из глубин гигантского торта. Никогда не забыть ей этого взгляда, полного искреннего сострадания! А в какой ужас пришел он от одной только мысли, что его острая шпага могла поранить ее тело! Никогда не забудет она, как он осмелился осыпать упреками миледи, встав на ее, Фауны, защиту. О, она никогда не забудет его красивого, точеного лица, мягких движений и удивительных, полных сочувствия зеленых глаз… касания его сильных молодых рук.

Все эти годы мысли о Гарри Роддни не выходили у нее из головы. Ей страстно хотелось знать, что сталось с ним. Но до сих пор она ни разу не слышала, чтобы его имя упоминалось в этом доме.

«Так, значит, у него по-прежнему любовницы… и долги!» — пронеслось у нее в голове. Что ж, это ведь абсолютно естественно для молодого повесы. Но, возможно, он будет разорен из-за брака его старого дяди… и это трагедия! Фауну охватило страстное желание побольше узнать о Гарри. Всегда такая молчаливая, тихая и покорная, сейчас она была охвачена нетерпением разузнать, где он. Она должна бежать к нему. Да, да, ей надо вырваться из этого ненавистного дома, кинуться к нему и умолять его, чтобы он взял ее к себе в невольницы. С какой радостью она служила бы ему. Как охотно исполняла бы все его желания! Если бы только это могло случиться!

Она поднесла ладонь к горящей щеке и закрыла глаза.

«Боже, безумные, глупые мысли!» Никогда еще она не помышляла о том, чтобы вырваться из этого позорного рабства — от миледи, от жестокой, гнусной миссис Клак, сделавшей ее жизнь сущим адом.

Покончив со своими делами в жарко натопленной спальне миледи, Фауна вернулась в будуар, чтобы забрать поднос и отнести его вниз. Она увидела, что миледи нет в комнате, а молодой лорд по-прежнему стоит напротив камина, расставив ноги и сцепив руки за спиной. Заметив, что сейчас юная невольница одна, он дерзко рассматривал ее.

— Твоя хозяйка сейчас вернется, малышка, — манерно растягивая слова, проговорил лорд Хамптон.

Фауна присела в реверансе и быстро взяла поднос. Ей захотелось заговорить с лордом Хамптоном, всего лишь спросить его о сэре Гарри, хотя бы немножко узнать, что с ним. Но слова застряли у нее в горле. И она, боясь этого полного красивого джентльмена (как боялась и всех остальных мужчин), собралась молча уходить. Хамптон быстро взглянул на дверь. Генриетта покинула его, чтобы заглянуть в детскую и отдать распоряжения старшей няне. Маленькая Гарриет, которой недавно исполнилось одиннадцать, простудилась, и няня осмелилась прервать беседу миледи с гостем, ибо девочку лихорадило и она требовала к себе маму. В любую секунду миледи могла вернуться, понимал Эдвард. Так что, если он хочет дать волю своим внезапным побуждениям, надо действовать очень быстро. Молодая невольница в доме — весьма редкое явление. «И Боже! Какие глазки!» — подумал он. Может быть, в ее венах и течет африканская кровь, но она выглядит совершенно белой. А какая грация, какая роскошная фигура. Ее не может скрыть уродливая одежда. Похотливые мысли ударили в голову Эдварда, словно крепкое вино. Ему безумно захотелось увидеть ее волосы, и он стремительно подошел к Фауне и игриво сорвал с ее головы чепец. Тут же у него перехватило дыхание от великолепного зрелища золотисто-рыжих волос, рассыпавшихся по ее плечам и спине.

— Боже, да такое великолепие нельзя прятать от других! — воскликнул пораженный сэр Эдвард. — Ну-ка иди сюда… как насчет того, чтобы поцеловать меня, а?

Фауна в ужасе отскочила от него. Тонкие руки вцепились в поднос с такой силой, что чашки громко зазвенели на нем.

— Ну, пожалуйста, милорд, — сдавленным голосом умоляла она.

Но он, охваченный безумной страстью, схватил ее, крепко прижал к себе и начал целовать в розовые пухлые губы. Поднос выпал у Фауны из рук, остатки чая пролились на бесценный ковер, устилающий пол возле кушетки. У Фауны вырвался крик ужаса и отчаяния. Эдвард с гнусным смешком отступил назад.

— Ах, проказница… — пробормотал он. — Черт возьми, что же я наделал!

И действительно… ибо в эту секунду в будуар вплыла Генриетта. Она и без того была крайне раздражена тем, что прервали ее беседу с любовником, да и болезнью Гарриет, но то, что предстало ее взору, совершенно вывело ее из себя. Фауна, ее рабыня, без чепца, с волосами, рассыпанными по спине, и в объятиях Эдварда! А разбитый китайский фарфор, залитый чаем бело-розовый ковер, недавно привезенный из Парижа…

Миледи пронзительно закричала. Эдвард в ужасе заткнул уши, соображая, как выйти сухим из воды в этом затруднительном положении. Фауна стояла мертвенно бледная, дрожа от страха; ее огромные темные глаза воззрились на хозяйку, словно пред нею предстал сам Сатана.


Глава 8 | Невеста рока. Книга первая | Глава 10