home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



7. Конфессиональные союзы, предотвращение войны и крестьянская война (1560–1655)

Впоследствии власти кантонов использовали верховенство в вопросах вероисповедания для того, чтобы включить церковь в свою собственно государственную распорядительную власть. Если говорить о деталях, этот процесс совершался в реформатских и католических областях по-разному, но в целом со сравнимыми результатами. Церковный устав и контроль над церковью получили особенно далеко идущее развитие в результате деятельности Совета в Берне. Цюрихские священнослужители, напротив, сохранили за собой при новом, в политическом отношении более гибком священнике Генрихе Буллингере (1504–1575) более независимое положение. До 1798 г. их предстоятель привлекался к участию в обсуждении политических вопросов. Поэтому возможность избежать в будущем конфессионально мотивированных конфликтов в Конфедерации зависела и от того, в какой степени советы будут в состоянии сдерживать своих пасторов или сами окажутся увлечены боевыми лозунгами. После Тридентского собора (1545–1563) католические кантоны конфронтировали с хорошо организованной церковной иерархией [Римско-католической церкви], а с 1586 г. — с правом судопроизводства постоянного нунция, находившегося в Люцерне. Тем не менее и они сумели, вполне осознавая свою важную роль в общеевропейском конфликте вероисповеданий, добиться от Рима разнообразных уступок для развития собственного церковного суверенитета.

Как католические, так и реформатские власти использовали этот вновь обретенный авторитет для того, чтобы с помощью неудержимо нараставшего потока мандатов и декретов гарантировать «хороший страховой полис». Другими словами, формировать, регламентируя, повседневность и жизненную реальность самых широких слоев населения — от предписаний об одежде на праздники, запрета ругательств и других «безнравственных поступков» до посещения богослужения и принятия причастия. Вопрос о том, в какой мере религиозные миры и линии поведения испытывали воздействие этих попыток конфессионально предписываемого социального дисциплинирования, во многих отношениях должен оставаться открытым. Что же касается ситуации в деревне, многое говорит в пользу того, что на католических территориях преобразование ритуалов отчасти шло навстречу представлениям простых людей. Ведь предписанные официальными властями формы культа, например, паломничество и культ реликвий, они могли уже самостоятельно интерпретировать как оправдание такой практики набожности, в которой сливались вместе и магическое оберегание от всякого рода напастей, и деревенская автономия.

Принимая во внимание важное значение мифов и общей памяти о великих исторических деяниях, сплоченность биконфессиональной Конфедерации не в последнюю очередь должна была зависеть от того, удастся ли, и насколько, сохранить это прошлое нераздельным и тем самым в качестве общего национального обязательства. До Реформации и после нее такую идентичность, основанную на истории и природе страны, начали конструировать гуманисты Глареан и Вадиан. В их текстах Конфедерация предстает землей обетованной в сердце Европы, где живут благочестивые христиане, нравственно чистые и способные к культурному облагораживанию. Они избраны Богом и оберегаемы защитными валами гор от развращающих влияний извне. Особенно влиятельную и во многом самостоятельную концепцию истолкования предложил гларусский историк и политик Эгидий Чуди. Благодаря ему миф об освобождении обрел версию, имевшую силу в течение долгого времени. Для Чуди швейцарцы были не только в моральном, но и в генеалогическом отношении потомками гельветов, кельтского племени, которое в борьбе против Цезаря проявило смелость, несгибаемость и свободолюбие. На эти ценности швейцарцы, по его мнению, неизменно опирались после 1291 г. Такую непрерывность аристократ Чуди видел обеспеченной и в политике. Гельветы, как и швейцарцы, нуждались, на его взгляд, в руководстве со стороны сознающего свою ответственность, национально мыслящего ведущего слоя. По аналогии с теориями немецких гуманистов, модель нации, предложенная Чуди, исключала из швейцарского союза «иноплеменных», например, жителей Граубюндена, происходивших от древних обитателей этого кантона.

Если такие идеи и были пригодны для того, чтобы навести мосты над конфессиональными пропастями в Конфедерации, состоявшей теперь уже из 13 кантонов, то в качестве гларусского политика Чуди своим жестким курсом насаждения католицизма способствовал углублению пропастей, то есть разногласий, характерных для эпохи, которую бросало из одной крайности в другую — между приоритетом учения о Спасении и желанием сохранить национальную сплоченность. При этом теперь в политической практике доминировали сепаратистские союзы, что шло как нельзя более во вред старым сообществам. Торжественное принесение присяги союзам постепенно уходило в забвение, так же как и тагзатцунг утрачивал свое значение в качестве форума, где артикулировались общие интересы.

Если после поражения во второй каппельской войне Цюриху пришлось возвращать свой авторитет по отношению к провинции, которая в кризисный 1531 г. обрела необычайно сильное влияние на политику города, то Берн тогда же перешел в наступление на западе. В 1530 г. город на Ааре, заключив договор о защите, вместе с Фрибуром гарантировал независимость городской республики Женевы, которая пыталась устоять против претензий герцога Савойского на господство. Благодаря этому покровительству там смогла развернуться Реформация Жана Кальвина (1509–1564). В результате его деятельности как проповедника и идейного вдохновителя последовательно и тщательно проработанной Реформации, с жестким учением о предопределении и строгим контролем над нравами, город на Роне стал европейским миссионерским центром протестантизма как такового. Воздействие идей Женевы оказалось сильным прежде всего во Франции, Англии и Шотландии, но с середины XVI столетия кальвинизм добился признания и на таких важных территориях империи, как Курпфальц.

В 1536 г. Берн вместе с Фрибуром использовал давно уже тлевший внутренний кризис герцогства Савойского для завоевания, в значительной степени без боя, кантона Во и территорий, граничащих с юга с Женевским озером (которые в отличие от Во в 1564 г. пришлось опять возвратить усилившемуся тем временем противнику). Берн, который в своем государственном мифотворчестве начал сравнивать себя с Древним Римом и Спартой, стал в результате самой могущественной городской республикой к северу от Альп. Новые обретенные франкоязычные территории, как и прочие подвластные области, были разделены на земельные фогтства и управлялись представителями столичного ведущего слоя. Важным городам, например Лозанне, были предоставлены особые права. То, что новые территории должны перенимать вероисповедание и церковный устав метрополии, в эпоху укоренившихся религиозно-политических фронтов разумелось само собой.

А вот реформатским общинам Локарно в 1555 г. пришлось переселиться в реформатские города. Альянсы, которые кантоны составили с иностранными партнерами, также оказывались выстроенными по конфессиональному признаку. В 1560 г. католические сословия Конфедерации объединились с Савойей, а пять лет спустя с Папой Римским Пием IV. На реформатской стороне в 1566 г. заявило о себе так называемое Второе Гельветическое вероисповедание (Confessio Helvetica posterior), теологический альянс между священнослужителями Цюриха и Женевы, имевший в качестве такового еще и политическую важность. Швейцарские наемники оказались самыми разными способами вовлечены в войны между французской короной, кальвинистской партией, в которой доминировали династии высшего дворянства, и ультракатолической лигой, тесно связанной с Испанией. С 1562 г. на протяжении трех десятилетий такие войны опустошали Францию. Влияние успешных офицеров, например «швейцарского короля» Людвига Пфиффера (1524–1594), сказывалось и на внутренней политике, в данном случае Люцерна, где экс-кондотьер вплоть до своей смерти исполнял обязанности председателя кантонального совета. Такая же успешная карьера удалась Петеру А Про (ок. 1510–1585) в Ури и Рудольфу фон Редингу (1539–1609) в Швице.

Суть и цель конфессиональных объединений отражает «Золотой союз», заключенный в 1586 г. семью католическими кантонами — Ури, Швицем, Унтервальденом, Люцерном, Цугом, Золотурном и Фрибуром. Важнейшее положение соответствующего договора заключалось в обещании оберегать унаследованную веру, всеми силами препятствовать отпадению какого-либо члена союза от католической религии. В результате этих мер взаимной защиты альянс представлял собой что-то вроде Конфедерации в миниатюре, где вероисповедание служило неизменным началом лояльности, верности и веры. Несколькими месяцами позже, в мае 1587 г., те же кантоны, но без Золотурна, заключили союз с Испанией и осуществили тем самым изменение внешнеполитической ориентации, необходимость которого уже давно вытекала из большой политики. На протяжении более 50 лет Милан, имевший для внутренних кантонов важнейшее значение и в качестве рынка сбыта продуктов, и для снабжения зерном, находился под испанским владычеством, не говоря уже о положении Испании как мировой державы и тяжелой ситуации, в которой после 1562 г. пребывала французская монархия. Испанским монархам договор 1587 г. обеспечивал и контингент наемников в количестве от 4 до 13 тысяч человек, а также право прохода войск, католическим же кантонам, в свою очередь, военную помощь в случае «войны за веру». Правда, при Генрихе IV французская монархия быстро консолидировалась, и это развитие событий в 1602 г. нашло свое выражение в торжественном возобновлении старого альянса. Новый подъем Франции, в свою очередь, ограничил могущество герцога Савойского. Его последняя попытка покорить «приписанную» Женеву в декабре 1602 г. потерпела неудачу при драматичных обстоятельствах.

Параллельно католическим кантонам Берн и Цюрих тоже искали для себя опоры среди держав, близких по вере, — в частности, с помощью договора, заключенного в 1612 г. с маркграфом Баден-Дурлахским. Правда, они избегали вовлечения в союз, объединявший протестантские имперские сословия. Такой шаг с большой вероятностью спровоцировал бы вступление католических кантонов в католическую лигу и в результате сделал бы Конфедерацию участником фронтов, наличие которых позволяло предвидеть длительную войну в сердце Европы. Не дать втянуть себя в водоворот грядущих конфликтов — это была одна сторона медали. Однако политика самоизоляции могла быть успешной только в том случае, если бы внутренняя сплоченность стала сильнее лояльности единоверцам в империи и в Европе. Поэтому настоятельно требовалась модель устройства нации, постепенно ослабляющая напряженность противоречиво интерпретированных религиозных отношений, модель, которая опиралась бы на исторические, а также другие доступные пониманию, то есть поддающиеся проверке на уровне внутреннего мира мотивы, и таким образом наводили бы мосты над конфессиональными безднами. Подходы к такой идейной работе, жизненно важной для дальнейшего существования Конфедерации, обнаруживаются в текстах протестанта Михаэля Штеттлера (1605, 1627). Он подчеркивал в качестве прочных ценностей антитираническую направленность союза, а также дружбу между его участниками. Эти ценности должны были обосновать необходимость прагматического союза против опасностей извне, союза, продиктованного общими интересами.

Эти усилия оказались перечеркнутыми конфессиональной инструментализацией мифов об основании Швейцарии. Конфессиональные партии пользовались при этом различными источниками. В то время как реформаты предпочитали опираться на теорию о гельветах, предложенную Чуди, католики ссылались на «брата Клауса». Все попытки католических кантонов причислить его к лику святых поначалу, тем не менее, потерпели неудачу. Отшельник, наделенный государственным умом, только 300 лет спустя, в 1647 г., был причислен к лику блаженных. Авторитетным святым внутренних кантонов оставался кардинал Карло Борромео, который между 1560 и 1584 гг. особо интенсивно содействовал возвращению Швейцарии в лоно католической церкви. Даже образ Вильгельма Телля, долго сопротивлявшийся угрожавшему расщеплению, в конце концов не избежал судьбы продолжить существование расколотым в католической и реформатской моделях тираноубийцы. Такое разделение мифов было опасным потому, что оно предлагало оправдание использованию в случае необходимости «целительного» принуждения для обращения в истинную веру соответствующей инаковерующей части союза (ради его исконных ценностей). В ходе дальнейшей разработки исходных национальных рамок, перекрывающих конфессиональные границы, в последующем «вступали в игру» предложения извне, более того, развернулась настоящая конкуренция проектов, предложенных для обретения национальной идентичности. Немецкие, французские и нидерландские авторы, по большей части отмеченные определенной близостью к власти, представляли свой образ швейцарской нации. Конечно, эти предложения уж никак нельзя назвать бескорыстными — они призваны были обязать к созданию альянсов с доброжелательными державами-защитницами.

Кроме того, для возможности войны или мира было важно, в какой степени оказывались прочными неформальные контакты и формы коммуникации над конфессиональными рвами. И здесь в первой половине XVII столетия бросались в глаза симптомы отчуждения. Так тагзатцунг, на протяжении 200 лет служивший форумом для обмена мнениями внутри Швейцарии, превратился просто в один из поводов для контактов наряду с другими. Почти в десять раз чаще ведущие представители кантонов собирались теперь на встречи, разведенные по конфессиональному признаку. Это была логичная стратегия избегания. Ведь на тагзатцунгах множились конфессионально мотивированные спорные пункты. После столь же утомительных, сколь и безрезультатных обсуждений вопросы, вызывавшие разногласия, как правило, откладывались, переносились и затягивались. Для компромиссов оставалось, таким образом, все меньше пространства. По крайней мере для рассудительного наблюдателя скверно было то, что и социальная жизнь более не функционировала, как раньше, за кулисами. Прежней живой общительности, настраивавшей на готовность к компромиссу, придавалось полемическое значение — когда, например, реформатские посланники в дни католического поста в свое удовольствие ели мясо.

Дипломатические усилия, целью которых было удержать территорию Конфедерации вне Тридцатилетней войны, не один раз висели на волоске. Сильнее всего давление приверженцев твердой конфессиональной линии становилось всякий раз тогда, когда собственная религиозная партия терпела поражение или, казалось, с Божьей помощью побеждала. Так, когда в 1631–1632 гг. неожиданный победоносный поход шведского короля Густава Адольфа обрушился на католические державы, которым до тех пор сопутствовал успех, цюрихское духовенство настаивало на присоединении к «льву Севера». В сентябре 1633 г. шведский генерал Горн по дороге к Констанце, которую намерен был взять осадой, даже прошел без разрешения по швейцарской территории. То обстоятельство, что Швейцария все же оставалась островом мира, имело разные причины. С одной стороны, политики, чье слово играло решающую роль, вопреки всем призывам своего духовенства к интервенции, проводили преимущественно прагматический курс. Для людей трезвого ума было ясно, что следствием активной поддержки одной из сторон должно было бы стать не только серьезное вовлечение в не поддающиеся прогнозированию европейские конфликты, но и внутренняя война между кантонами. Кроме того, широкие слои населения страны извлекали из нейтральной позиции Швейцарии экономические преимущества. Вследствие неурожаев в большой части Европы, обусловленных войной, продукты сельского хозяйства продавались по выгодным ценам. От этого выигрывали не только землевладельческие элиты городов, но и слои сельской знати. В 1620-е и 1630-е гг. на селе возник даже настоящий конъюнктурный бум. Немало крестьян брали кредиты и оказывались в трудной ситуации должников, когда после 1640 г. в военных действиях воцарился застой и на горизонте замаячил мир, — тогда началось падение цен на зерно.

К тому же для тех, кто принимал в Швейцарии решения, постоянным призывом к нейтралитету служили события в «Трех союзах», с которыми Конфедерацию связывала свободная ассоциация. Здесь, где последнее слово принадлежало отдельным общинам, конфессиональный раскол высвободил огромный потенциал насилия. Страшная картина, возникавшая в сознании умеренных швейцарских элит, — самоистребление при деятельной помощи великих держав, — превратилась у соседей на востоке в действительность. Поводом для вмешательства стала подвластная членам союзов земля Вельтлин. Главные роли в этой кровавой борьбе за души и горные перевалы играли папа Урбан VIII, а также Испания и Франция. Особенно много было поставлено на карту для дома Габсбургов — речь шла о высокогорных альпийских дорогах, которые представляли собой важные соединительные пути между его северными и южными владениями.

С заключением Вестфальского мира Конфедерация, которую искусно представлял бургомистр Базеля Веттштайн, преследовавший прежде всего интересы своего города, добилась выхода из состава империи. Точнее говоря, она была исключена из числа государств, имевших обязанности по отношению к империи. Франция и Нидерланды интерпретировали аналогичное освобождение как подлинное провозглашение своего суверенитета. В Конфедерации, напротив, еще в течение десятилетий потом внутренние кантоны разыгрывали карту принадлежности к империи, если находили это уместным, исходя из конфессионально-политической ситуации. Настойчивое притязание на ранг самостоятельного субъекта международного права дало себя знать, только когда Габсбурги, то есть Франция, поставили этот статус под вопрос, а соображения оборонной политики позволили неограниченному суверенитету предстать необходимым.

Но после уменьшения внешней угрозы внутренние противоречия проявились со всей силой. С окончанием военной конъюнктуры ситуация на селе стала критической вследствие падения цен и сверхзадолженности. Кредиты взыскивались с крайней жесткостью, остальное довершила денежная политика Берна и Люцерна, вредившая интересам сельских регионов. Контрмеры, инициированные и координировавшиеся высшим слоем зажиточного крестьянства, не заставили себя долго ждать. Сопротивление возникло в конце 1652 г., сначала в коммуне Энтлебух кантона Люцерн, регионе, пользовавшемся существенной автономией, и распространилось оттуда на территории Берна, Золотурна и Базеля. Так восстание приобрело надконфессиональный характер. Попытки посредничества со стороны кантонов, не затронутых непосредственно, потерпели провал, так как эти кантоны в конечном счете, как и тагзатцунг, благоприятствовали интересам господ. Требования восставших, которые считали себя не мятежниками, а восстановителями старого доброго права, на пике движения далеко превзошли такие цели, как устранение вызывавших недовольство экономических и юридических нарушений. Более того, в соответствии со своим самоосознанием идейные вдохновители восстания опирались именно на антитиранические мифы периода основания Конфедерации. Союзы, заключенные ими в апреле и мае 1653 г., должны были обосновать собственную конфедерацию крестьян и потребовать права на участие в управлении. Так предполагалось поступать и впредь при последовательном преодолении конфессиональных противоречий.

Власти, однако, отнюдь не были готовы согласиться с таким участием низов в управлении. Войска Берна, Центральной Швейцарии, Люцерна и Цюриха быстро справились с крестьянскими отрядами. Выторгованные в июне договоры о подчинении обязывали восставших сложить оружие и распустить их союзы. Их вожди, в том числе Ханс Эмменеггер и Никлаус Лойенбергер, выделявшиеся как представители зажиточного крестьянства, были казнены.



6. Реформация и ее последствия (1520–1560) | История Швейцарии | 8. Время Вильмергенских войн (1656–1712)