home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Действие первое

ТОМАС, 25–30 лет, входит в отделение; вход расположен напротив столовой; направляется в холл, на ходу машет СОФИИ. Он ему явно небезразлична, он делает жест, будто кидает ей баскетбольный мяч, корчит гримасу. СОФИЯ либо не реагирует либо же медленно, устало, безрадостно отворачивается. Когда ТОМАС входит в холл, он оглядывает всех, кто там сидит, снова корчит гримасу, причмокивает и говорит.


ТОМАС. Здорово… Как вы тут? (Снимает темные очки.) На улице — красота. Ну а вы как? Все в порядке?

АНДЕРС. Привет… Ну да, все хорошо.

ТОМАС. Ну и ладно. (Садится на диван, кладет очки на стол, осматривается.) Все спокойно? Ничего не случилось?

АНДЕРС. Да нет… Все спокойно.

ТОМАС. И давно уже так. Да что бы тут могло произойти? Марк оклемался от своей шизофрении и поступил в Высшую школу экономики? (Добродушно смеется, берет со стола газету, подтягивает к себе и просматривает заголовки на первой странице.) Свежая? (Замолкает, потом нормальным, более спокойным голосом.) Все о’кей?

АНДЕРС. Да… (Говорит очень тихо.) Должен признаться.

МАТТИАС (глубоко погруженный в свои мысли, в свой шок). Привет.


МАТТИАС медленно поворачивается к ТОМАСУ. МАТТИАС очень худой, похоже, он похудел за совсем короткое время, рубашка и брюки висят. Он красиво одет, волосы совершенно седые, хотя ему немногим больше сорока, на щеках щетина, бледен, кажется, что он много плакал и плохо спал.


ТОМАС (АНДЕРСУ). Ничего ты не должен. Можешь говорить что хочешь. У нас свободная страна… Мы не в каком-нибудь там Ираке. (МАТТИАСУ.) Здорово. (Короткая пауза.) Ну ладно. (Короткая пауза.) На улице хорошо… Тепло… градусов двадцать пять, не меньше. Девчонки в обтягивающих шортах. (Небольшая пауза, раскрывает газету, смотрит рубрику «Письма читателей», зевает.) Ну а вообще как?

АНДЕРС. Ну… Мы только что ели. (Закатывает рукава своей белой рубашки.)

ТОМАС. Правда? П-правда? (Короткая пауза.) Что за звук? (Короткая пауза.) Кто-то играет на флейте? Она что, умирает, или что?


Слышен чей-то плач.


АНДЕРС (прислушивается). Это, наверное, Анн-Мари.

ТОМАС. Да. Наверное. Слетевшая с катушек творческая личность. (Короткая пауза.) И давно она так?

АНДЕРС (оборачивается, смотрит в коридор). В первый раз слышу.

ТОМАС. Так это только сейчас началось?


Пауза.


Да, хорошо бы сейчас оказаться где-нибудь еще.

АНДЕРС. Да. (Улыбается, не глядя на ТОМАСА.)

ТОМАС. В Калифорнии… во Флориде… или в Нью-Йорке. А что, я бы смотался в Нью-Йорк, если мог бы.

АНДЕРС. Да… Там, наверное, много чего происходит.

ТОМАС. Что ты сказал? В Нью-Йорке?

АНДЕРС. Там, небось, много чего происходит каждую минуту.

ТОМАС. Как в кино. Там все время что-нибудь ходит. Там как-то больше чувствуешь себя дома, чем здесь. Это небось другой ритм жизни. Вы смотрели тот новый сериал, вчера начался, «Убойный отдел», хотя дело там происходит не в Нью-Йорке, а в Лос-Анджелесе, кажется. Там был один детектив, он говорил: «Да, убийства — это все еще наше сильное место». Тот же парень пришел в морг, посмотреть какое-то тело, а там была новая девушка-патологоанатом, которую он раньше не видел, и он влюбился в нее и спрашивает: «Что вы тут делаете?» — «Жду суженого», — ответила она. (Смеется.) Теперь же туда вообще, считай, бесплатно можно долететь. Сейчас дороже слетать в Висбю, чем в Нью-Йорк.

АНДЕРС. Да?.. И сколько это примерно стоит?

ТОМАС. Слетать в Нью-Йорк?


Небольшая пауза.


Ну, сколько — немного, всего несколько тысяч, тысячи три примерно. Точно не дороже четырех. Билет без места «Финнэйр» стоит примерно три двести, три четыреста. Но тогда летишь с пересадкой в Хельсинки, и там надо еще ждать несколько часов, довольно муторно.

АНДЕРС. Неужели так дешево? Я и не думал.

ТОМАС. Ну да, конечно. Бери свою болезнь и езжай, пожалуйста. Никто ничего не заметит. Да сегодня кто угодно может себе это позволить… а может, уже и нет. Сейчас уже мало у кого есть деньги. Только если не отказывать себе в чем-то другом… Ну и прилетаешь в Кеннеди, это если лететь «Финнэйр»… это как-то правильно, мне кажется. Если лететь «САСом» — прилетаешь в какой-нибудь задрипанный аэропорт… ну и это дороже к тому же.

АНДЕРС (кивает). Ясно.

ТОМАС (снова смотрит в газету). Как, блин, он называется. Я последние разы там приземлялся. (Ударяет пальцами по часам на правой руке.) Я был в Нью-Йорке раз семь-восемь, если не больше. (МАРТИНУ.) Ты бывал там?

МАРТИН (все это время стоит на одном месте). Что, прости?

ТОМАС. Мы говорим о Нью-Йорке. (Небольшая пауза.) Ты бывал в Нью-Йорке?

МАРТИН. Да. (Небольшая пауза). Довольно много, кстати.


Отходит к стене, стоит, прислонившись.


ТОМАС. Как называется этот аэропорт, где теперь приземляется «САС», — не Кеннеди, другой?

МАРТИН. А, понял… Ты, наверное, имеешь в виду Ньюарк… пишется слитно.

ТОМАС. Ага, Ньюарк.

МАРТИН. Только он не в Нью-Йорке, а в Нью-Джерси.

ТОМАС. Во-во. Ньюарк… Точно.

МАРТИН. Хотя это, в общем, неважно.

ТОМАС. Точно… Это ближе к Кеннеди. Дальше от побережья. (Смотрит на МАРТИНА, задерживает свой взгляд на нем.) Ага… ага.

МАРТИН. Я там работал.

ТОМАС. Да? (Небольшая пауза.) И где же?

МАРТИН. В рекламе. «Вольво».

ТОМАС. А, понятно, они были крутые в свое время… А жил на самом Манхэттене?

МАРТИН. Не… Бруклин-Хайтс. (Короткая пауза.) Слушай… я хотел тебя спросить кое-что.

ТОМАС. Пожалуйста. Спрашивай. (Замечает фотографию в газете.) Господи. Похоже, у него тоже СПИД. (Короткая пауза.) У Принца. Как же он плохо выглядит. Видно, недолго ему осталось.

МАРТИН. Я хотел спросить… А доктор Асиз будет сегодня?

ТОМАС. Да он же умрет не сегодня завтра. Я думал, он как-то следит за собой… Асиз? (Небольшая пауза.) Нет, сегодня нет. (Небольшая пауза.) Ты сколько уже тут?

МАРТИН. Что, прости?

ТОМАС. Сколько ты уже тут?

МАРТИН. А… в больнице…


ТОМАС кивает.


Я здесь… Скоро две недели уже. Кажется.

ТОМАС (непринужденно). Скоро две недели? Но тогда ты должен знать, что они приходят только по понедельникам. Сегодня четверг. Обход по понедельникам. А сегодня только четверг.

АНДЕРС. Сегодня четверг?

ТОМАС. Yes. Всего лишь четверг. (Небольшая пауза.) Сегодня начинается продолжение «Спрута». Интересно, кто вообще будет это смотреть. Они сняли… шесть новых серий. (Раскрывает газету.) Так, что тут еще? (Небольшая пауза.) Начинается в 21:45 по второй. (Небольшая туза.) Нет, черт, это завтра, в пятницу. Пятница завтра, не сегодня. (Пауза.) А ты что-то хотел?

МАРТИН. Да нет.

ТОМАС. Ты что-то хотел спросить у Асиза?

МАРТИН. Да нет. (Пауза.) Да нет, ничего особенного. Не знаю. Просто это лекарство, которое я пью сейчас, мне кажется, что оно как-то не очень помогает.

ТОМАС. Не помогает? В каком смысле? (Небольшая пауза). Как это — не очень помогает?

МАРК (тихо, сам с собой). Я Марк, я Марк, но я не Марк.

МАРТИН. Да нет. (Пауза.) Я как-то от него странно себя чувствую.

МАРК. Я Матфей. Я Евангелие от Матфея, стих 3:1. Я открыт.

МАРТИН. Я вообще-то неважно себя чувствую… Вообще-то меня рвет. Да, вчера меня дважды рвало.

ТОМАС. Н-да… Да, скажи об этом в понедельник. Поговори с ними. В следующем месяце Асиз берет отпуск по уходу за ребенком. (Откашливается.) Придет новый. Новый врач. Женщина.

МАРТИН. Да.


Пауза.


ТОМАС. Женщина нам тут не помешала бы.

МАРТИН. Я не хочу плохо себя чувствовать. (Слегка улыбается, почесывает лицо.)

ТОМАС. Ну да. (Короткая пауза). Кто ж хочет? (Короткая пауза.) Ничего, пройдет. Рано или поздно. Иди пройдись. (Снова смотрит в газету.) Что ты принимаешь — кломипрамим?

МАРТИН. Да. Точно.

ТОМАС. Н-да. (Смотрит на МАРТИНА, который снова почесывает лицо.)

МАРТИН. Такое ощущение, что у меня какая-то аллергия на лице.

ТОМАС. Да… ладно, пойду покурю, пока все спокойно. (Встает, показывает пачку сигарет.) Теперь модно курить вот эти.


СОФИЯ входит в холл из столовой, она все убрала со столов, кроме столовых приборов, их она оставила, так как боится прикасаться к металлическим предметам. Она очень коротко стрижена, высокого роста, болезненно худая, джинсы на ней висят, у нее необыкновенно красивый чувственный рот, крупные губы, ей восемнадцать лет.


ТОМАС. Привет, София… Как ты сегодня?

СОФИЯ (опускает глаза, прячет лицо). Не знаю… Ну, так.

ТОМАС. «Ну, так»? Хорошо выглядишь. Уже закончила? Все убрала?

СОФИЯ. Да.

ТОМАС. Ну хорошо. Отлично… Чем теперь займешься?

СОФИЯ. Не знаю. (Короткая пауза.) Я… Ничем.

ТОМАС. Не хочешь прогуляться?


София, помолчав, качает головой, не слышно, говорит нибудь или нет.


Что?


Короткая пауза.


Не хочешь прогуляться?


СОФИЯ качает головой.


А? Ну конечно же надо прогуляться. На улице отличная погода. Пройдись по парку. Отдохни.

АНДЕРС. Когда я уеду отсюда, я целый год не буду смотреть телевизор.

СОФИЯ. Нет. (Медленно.) Не-ет… Я…

ТОМАС. Нет?


Пауза.


Sure?[8]


Пауза.


А? А что ты будешь делать?

АНДЕРС. Не то что меня кто-то заставляет его смотреть… но что тут еще делать?

СОФИЯ. Нет, я… Я приму душ. Я хочу помыться.

ТОМАС. Потом помоешься. Ты и так чистая.


Пауза.


Слышишь?


Пауза.


Ты сегодня взвешивалась?

СОФИЯ. Нет.

ТОМАС. Нет?

СОФИЯ. Я поправилась. Я поправилась на 400 грамм.

ТОМАС. 400 грамм? Это много? Ты же такая красавица.


Короткая пауза.


Я занимаюсь спортом по несколько часов в день.

СОФИЯ (словно бы получив какую-то информацию). Понятно.

ТОМАС. Ага. Минимум два часа, иногда больше. Я, когда заканчиваю, иду в тренажерный зал тут неподалеку, у Обсерватории. После такой работы хочется полностью отключиться. Это держит меня в форме. Ну ладно… Тогда пройдемся попозже, в… (Смотрит на часы.) …в 23… нет, я хотел сказать, в 11, в 11 часов. (Смеется.)


СОФИЯ тоже смеется. Он берет ее за руку, чувствует, что она что-то держит.


Что это? Что это у тебя?

СОФИЯ (улыбается — то ли взрослой, то ли обольстительной улыбкой). Ничего.

ТОМАС. Ничего?

СОФИЯ. Не-а..

ТОМАС. Можно посмотреть?

СОФИЯ. Говорю же, у меня ничего нет.

ТОМАС. …Ну вот и покажи, раз ничего нет. (Дружелюбно.) А вдруг это что-то, чего тебе нельзя. (Пауза). Послушай. (Пауза.) София… ну, теперь покажешь? (Пауза.) Ты же мнишь, что было в прошлый раз. (Пауза.) Все будет хорошо… Покажи мне, и все будет в порядке. (Пауза.) Ну давай.

СОФИЯ. София их просто забыла. (Раскрывает ладонь, там нежат таблетки.)

ТОМАС (забирает таблетки). Ну разве это хорошо? Хорошо?

СОФИЯ. София забыла.

ТОМАС. Ну конечно… Бывает… Люди часто стараются забыть важные вещи.

СОФИЯ. Она забыла.

ТОМАС. Может, она еще что-то забыла?


СОФИЯ качает головой.


Придется нам поискать в твоей комнате… К сожалению я буду вынужден доложить об этом Асизу. (Короткая пауза.) Ведь речь о доверии… я хочу тебе доверять так же, как ты доверяешь мне… Придется мне поговорить с Асизом… А это я заберу. (Пауза.)

Ну, о’кей. (Посмеивается, уходит в ординаторскую доложить АСИЗУ, здоровается с МОД, которая сидит и курит одну сигарету за другой — окурки она складывает в виде скелета в большую переполненную пепельницу.)


Пауза.


МАРТИН. Ты сам отсюда, нет?

АНДЕРС. Нет, нет… не отсюда. Я из-под Шёвде… в Вестеръётланде. (Короткая пауза.) Из небольшой деревушки… недалеко от Шёвде.

МАРТИН. Понятно.

АНДЕРС. Недалеко от Карлсборга… Слышал о таком? Карлсборг.

МАРТИН. Не… не слышал.

АНДЕРС. Тибру?.. Мебельная фабрика… Там мебельная фабрика, в Тибру…

МАРТИН. Ну да… может, и слышал.

АНДЕРС. Они торгуют мебелью по всей стране. (Пауза.) Я там тоже работал, только уже давно. Я здесь уже лет двадцать — двадцать пять.

МАРТИН. Понятно.

АНДЕРС. Давно я там не был.

МАРТИН. Понятно. (После небольшой паузы.) Ты что принимаешь? Как называется твое лекарство?

АНДЕРС. Ага. (После небольшой паузы.) Сейчас пью феварин. (Пауза.) Только от него спать немного хочется… зато чувствуешь себя как-то спокойнее… (Пауза.) Хорошо, что они говорят, что назначают. Не знаю, помогает он или нет, или, может, это что-то другое… Время… Но в прошлый раз он помог.

МАРТИН. Понятно. Ты уже бывал здесь? Раньше?

АНДЕРС. Ага… Несколько раз. (Небольшая пауза.) В этом отделении… Я уже здесь почти три месяца. (Небольшая пауза.) С мая.

МАРТИН. Понятно. (Пауза.) Ты женат?

АНДЕРС. Нет. (Пауза.) Не женат. (Пауза.) Нет, я живу один. (Кивает. Пауза.) А ты… ты женат?

МАРТИН. Да. Двое детей.

АНДЕРС. Понятно. Надо же. (Небольшая пауза.) А я нет, не женат, и подруги у меня нет.

МАРТИН. Да. (Небольшая пауза.) Младший должен пойти в школу. Пошел уже. Две недели назад. (Небольшая пауза.) Еще он играет в футбол, тренировки раз в неделю. (Небольшая пауза.) По дороге на тренировку только о футболе и говорит, а когда приходит, стоит и смотрит, как играют другие… На прошлой тренировке всего раз дотронулся до мяча… Обожает футбол. (Пауза, довольно долгая.) Он знает все про «Милан». Его кумир — Роберто Баджо, нападающий в итальянской сборной. Правда, он играет за «Ювентус». Этим летом был же чемпионат. (Пауза.) Он тут ходил недавно в свой старый садик… Я спросил, понравилось ли ему. Он сказал, что было классно поболтать с персоналом. (Пауза. Смеется.)

АНДЕРС. Да. (Тоже посмеивается.)

МАРТИН. Да нет, у меня на самом деле никах психических проблем. И никогда не было. Даже наоборот. (Снова смеется.) Экономических тоже. (Пауза.) Нет… Я лег в больницу Сёдер… совсем по другому поводу… ну вот, и там у меня случился какой-то нервный срыв, и им пришлось перевести меня сюда. Моя жена… (Пауза.) Моя жена — ученый, исследователь в… финансовый директор в Технологическом институте.


АНН-МАРИ проходит мимо, но МАРТИН замолкает не из-за этого. 

Пауза.


Странно.

АНДЕРС. Да?

МАРТИН. Странно, что она финансовый директор в Технологическом институте… мои родители тоже были финансовыми директорами… вернее, администраторами администраторами в больнице… Странно, потому что они оба работали в больничной администрации, так они и познакомились… они работали только в психиатрических больницах, в бухгалтерии и администрации… думали, видно, как сократить расходы… Я не знаю, почему они работали только в психиатрических больницах. Но я жил рядом практически со всеми шведскими психиатрическими больницами… Святого Зигфрида, Святого Ларса, Сэтер, Гульберна… недалеко от Карлскруны… Випехольм, это под Лундом, для хроников, в те времена это называл заведением для душевнобольных… я там подрабатывал садовником, не в отделении… в саду.

АНДЕРС (об АНН-МАРИ). Она была тут, когда я по сюда в первый раз, прошлой осенью… А он…


АНДЕРС смотрит на МАРКА. МАРК очень худой, бледный, почти желтый, с темной щетиной, мешковатые джинсы, незашнурованные кроссовки. Ему между девятнадцатью и двадцатью тремя. Стоит почти неподвижно перед доской объявлений…


Он тут был всегда. Шизофреник.

МАРТИН. Ясно. (Короткая пауза.) Говорят, что шизофрения начинается из-за какого-то вируса… (Наклоняется и проводит рукой по столу.) Мне показалось, что это вода… капли.

АНДЕРС. Понятно. (Слегка раскачивается взад-вперед, он иногда так делает, когда сидит.)


РОГЕР, ему двадцать три — двадцать четыре года. Входит, до этого он был у дверей, где стоят скамейки и мусорные баки, курил и с кем-то разговаривал. Он крепкого телосложения, коротко стрижен, почти наголо. Не вполне справляется с дверью, чересчур агрессивен, насвистывает, несколько раз закрывает и снова открывает их — то же самое проделывает потом, в коридоре.


МАРТИН (встревоженно проводит ладонями по подлокотникам старого кресла с металлическими ножками и блестящим черным сиденьем, на котором он сидит). Такие кресла я видел только в магазине электротоваров на Карлавеген. Я спросил у владельца магазина, нельзя ли их купить. Я хотел поставить такое кресло у себя в студии, но он отказался продавать… Мол, многие спрашивали, но он не хочет продавать. Они всегда там стояли. С тех пор как он приобрел этот магазин.

РОГЕР. Блин, ну у вас и сквозняк… Ой-ой-ой-ой-ой. (На нем тренировочные штаны, темная застиранная футболка с надписью EAT FUCK KILL — может быть, серого цвета — когда-то она была белая. Слышен звон часов в коридоре.) Войдите… Кто работает в магазине? (Замечает АНН-МАРИ, которая проходит по холлу.) Что, эта блядь уже тут? Маленькая лесба? Тут не должно вонять этой сучкой. (Небольшая пауза.) Так… И что тут происходит?

АНДЕРС. Ты был на улице? Ходил на улицу?

РОГЕР. Я собирался в банк. (Небольшая пауза.) Это факты.

АНДЕРС. Факты…

РОГЕР. Истина. (МАРТИНУ.) Здорово. Как тебя зовут?

МАРТИН. Мартин.

РОГЕР. Так всех зовут. Я хочу взять кредит, чтобы расплатиться с долгами. Я разбил несколько окон, но это просто потому, что нажрался, я не гопник, нормальный я, просто нажрался, но я должен за это расплатиться, так что по ночам я разношу газеты, «Дагенс нюхетер», каждую ночь, когда я не здесь, потому что я живу дома, с мамой, но теперь у меня сперли велик. Потом я пойду в армию, Мартин, пошли, что ль, кофе выпьем? (Пауза.) Ни ответа ни привета, думает, что он в армии, думает, что тут армия, мы из одной палаты, так что я отлично знаю, о чем он думает, он сосет пальцы на ногах, во сне, облизывает себе жопу, в жизни такого не видел, но он так делает, быстро-быстро, как собака, раз, и все, у тебя есть девушка?

МАРТИН. Что?

РОГЕР. У тебя есть девушка?

МАРТИН. Да.

РОГЕР. Мартин. Где она?

МАРТИН. Ну, дома, наверное.

РОГЕР. А ты уверен? «Дома, наверное». Может, ее сейчас кто-нибудь натягивает, что ты на это скажешь, ты работаешь? Ты работаешь над этим?

МАРТИН. Работаю?.. Обычно работаю, да.

РОГЕР (вполне дружелюбно и негрубо). Да ты никогда не работал.

МАРТИН. Нет, работал.

РОГЕР. Да куда тебе.

МАРТИН. Нет… Серьезно. (Неохотно.) Я работаю в рекламе, в рекламном бизнесе. Я работаю в рекламном агентстве и, между прочим, являюсь его совладельцем.

РОГЕР. Небось там тоже жестко.

МАРТИН. Ну да… Теперь довольно жестко. (Небольшая пауза.) Ну то есть работы столько же, a получаешь меньше… за то же рабочее время… Деньги-то есть, только они обесценились.

РОГЕР (жестко, громко). Деньги есть!

МАРТИН. Но они обесценились… Но зато, может, теперь не будет… такого спросового шока. (Небольшая пауза.) А ты? Чем ты занимаешься? Что ты делаешь?

РОГЕР. Я анально-агрессивный. Я Берглинг[9], я Маттиас Флинк[10], я Томас Куик[11] и Мэджик Джонсон[12]… А она тебе подмахивает, у нее узкая, у тебя есть машина? (Пауза.) Я спрашиваю, у тебя машина есть?

МАРТИН. Да… Конечно…

РОГЕР. Десять минут отвечал. Какая? Какой марки?

МАРТИН (вздыхает). У меня немецкая машина.

РОГЕР. Немецкая машина, понятно. Но не гольф.

МАРТИН. Нет, не гольф… и не ауди.

РОГЕР. А ауди, что, немецкая?

МАРТИН. Да… Немецкая.

РОГЕР. Ясно, мой отец, ну, он мне не биологический отец, как это называется, у него типография на Кунгсхольмен, я могу устроиться туда на работу, еще я могу работать в офисе, и это дико сложно, у него рак, так что он скоро умрет… Значит, фольксваген… старое корыто.

МАРТИН. Фольксваген, ауди, гольф. Это немецкие марки. Volkswagen Allgemeine Gesellschaft. (Пауза.) Нет, это не фольксваген. Правда нет.

РОГЕР. БМВ? У тебя БМВ.

МАРТИН. Нет.

РОГЕР. У тебя БМВ.

МАРТИН. Нет, не БМВ.

РОГЕР. У тебя БМВ.

МАРТИН. Нет, не БМВ.

РОГЕР. Не БМВ? А что же?

МАРТИН. Мерседес.

РОГЕР. Мерседес, понятно… Значит, мерседес. Значит, ты не из какого-нибудь там сраного Ринкебю.

МАРТИН. Нет, слава богу.

РОГЕР. Как вот Мохаммед, например. Он из Ринкебю. У него сложные травматические воспоминания. Его изнасиловали трое турок. Собственный отец и два брата. Одновременно. А он стоял на коленках.

МАРТИН (встает). Пойду позвоню.

РОГЕР. Своей девушке? Своей штучке-дрючке? Передай от меня привет. Скажи, что я скоро приеду, хоть кто-то наконец трахнет ее по-настоящему, или он, хочу пойти посмотреть на Спида, у него жопа здоровая, как мечеть. (Шумно вдыхает.) Они что там, готовят? Пахнет едой.

МАРТИН (встречает СОФИЮ, которая направляется в курилку). Привет.


СОФИЯ входит в курилку, где все еще сидит МОД. Садится, зажигает сигарету, не смотрит на МОД.

МАРК считает все однородные предметы и явления: людей, стулья, двери, сигареты, ботинки — если их больше одного. Сейчас он, не отдавая себе отчета, пересчитывает окна в холле, по многу раз, испытывает беспокойство, когда ему кажется, что он сосчитал неверно, и пересчитывает снова.


МОД. Как дела?

РОГЕР. Ну же, Макке! (Делает движение, будто хочет напасть на МАРКА, но тот, похоже, его не замечает.) Ну давай же! (Скачет и извивается перед МАРКОМ, МАРК стоит совершенно неподвижно.)

МОД. Скучно. Правда? (Небольшая пауза.) Здесь. Скучно но здесь. (Пауза.) Правда?

СОФИЯ. Да.

МОД. Скучно. (Короткая пауза.) Не понимаю, что я тут делаю. Никто тут особо не помогает. Наверное, мы должны сами себе помогать. (Небольшая пауза.) Я тут уже почти целый месяц, а со мной никто ни разу не говорил, ни разу за все время. (Короткая пауза.) А с тобой кто-нибудь говорил?


СОФИЯ грызет ноготь большого пальца.


О твоих проблемах… С тобой кто-нибудь говорил о твоих проблемах?

СОФИЯ. По-моему, мерзко, что санитар — мужик. От него воняет.

МОД. А, понятно. (Небольшая пауза.) Я как-то об этом не думала.

СОФИЯ. А тот, новенький, не знаю, как его зовут, который вон там сидит, он утром выходил в махровом халате…

МОД. Вот как… Правда?

СОФИЯ. Почему я должна смотреть на него… Дико мерзко.

МОД. Нет, я не видела. (Пауза.) Ведь ты тоже тут довольно давно, да?

СОФИЯ. Да, но я не выхожу в курилку в халате.

МОД. Да нет, я имею в виду — как я. Ведь ты тоже тут довольно давно? Сколько уже? Почти месяц?

СОФИЯ. Да. (После небольшой паузы.) Не знаю. (Смеется.) Я не помню.

МОД. Ну да, ты же тоже была совсем никакая, когда поступила. Это даже к лучшему, иначе мы бы просто не выдержали. (Небольшая пауза.) Да… просто проходят дни. И ничего не происходит… Правда? (Короткая пауза.) А разве твой отец сегодня не собирался приехать?

СОФИЯ. Что? (Небольшая пауза.) Нет.

МОД. Мне просто показалось… мне показалось, что он в прошлый раз говорил, что приедет сегодня.

СОФИЯ (немного обеспокоенно). Говорил?

МОД. Ну вот здесь же. Не знаю. (Пододвигает ей большую пепельницу.) Мне показалось, что он так сказал в прошлый раз, когда был здесь… несколько дней тому назад, но…

СОФИЯ. Не, не знаю. Я не люблю, когда кто-то приезжает. Я не хочу никого видеть. Не могу никого видеть. Я устала.

МОД. Ну да, он обычно приходит, он же обычно приходит вечером, ненадолго, когда никого нет… мне, что я столько курю, что могу умереть. Говорят, там что-то происходит с красными кровяными тельцами, что они от дыма сворачиваются, и тогда белые берут верх… Да, не особо тут весело — делать-то нечего. (Пауза.) Он же кажется, актер, да?

СОФИЯ. Да.

МОД. Точно, точно. Хотя я о нем не слышала, но это видимо, я сама виновата. (Небольшая пауза.) Все равно он, наверное, очень знаменитый. (Коротко, весело смеется.) Значит, он свободен по вечерам? (Небольшая пауза.) Тяжелая, должно быть, работа… У тебя тоже эти духи с запахом дыни? (Пауза.) Да, последнее время у всех этот дынный аромат. У меня тоже такие были. Мне флакон понравился.

СОФИЯ. Это он мне подарил. (Прокашливается.) Я попросила, чтобы он подарил.

МОД. Папа? Ясно… Да, симпатичный флакончик.

СОФИЯ. Я хотела «Amarige».

МОД. Да, они отличные. Стойкий аромат. Классика.

СОФИЯ. Я сегодня не душилась… Лежит где-то.

МОД. Иногда кажется сладковатым, но очень свежим. Я килограмм пять набрала с тех пор, как поступила. Что поделаешь, тут только и делаешь, что жрешь целыми днями. Я пытаюсь хоть как-то сдерживаться. (Небольшая пауза.) По возможности… Но это трудно. (Небольшая пауза.) Сегодня рыба и этот, как его (шевелит всеми пальцами правой руки)… креветочный соус. Совершенно безвкусно. Его как будто уже один раз ели, никакого вкуса не осталось. Но чем меньше вкуса, тем больше в себя пихаешь.

СОФИЯ. Я сначала лежала во втором отделении, вон там.

МОД. Да, я тоже… «Боже, куда я попала» — это первое, что я подумала, когда снова смогла думать. Сначала всех кладут туда. Турция.

СОФИЯ. 7А.

МОД. Они называют это Турцией, потому что там лежит куча психически больных иммигрантов, вроде того.

СОФИЯ. Там было лучше.

МОД. Первое, что я увидела, это та девушка, бритая, она за все время ни слова не сказала, просто пялилась в одну точку. Ничего там не лучше. Эрика там тоже была, но эта вообще была не в себе, обколовшаяся, с глюками, у нее до сих пор глюки, ей давали трилафон. Они там больше на зверей смахивают, чем на людей. (Открывает свою сумочку, находит какой-то билетик.) Со зверями по крайней мере поговорить можно.

СОФИЯ. Там было лучше. Там было закрыто… Нельзя было выходить.

МОД. Животные постоянно расстаются и тем не менее; выживают. Мне было так плохо, когда я там лежала, что мне было по барабану, где я нахожусь. (Читает надпись на билете.) Если поезда начинают ходить в пять, то кто-то же должен сидеть на турникетах… А никто никогда не сидит. (Пауза.) Нет, но он, может, приедет сегодня вечером. Твой отец… Может, он приедет сегодня. Как его зовут?

СОФИЯ. Юхан. (Пауза.) Юхан.

МОД. Может, я узнаю его, если буду знать, как его зовут… Ага.

СОФИЯ. Не хочу сейчас никого видеть, не могу.

МОД. Да, я тоже ничего не могу, когда так хреново.

СОФИЯ (после короткой паузы). Они только спрашивают, как ты себя чувствуешь.

МОД(на ней темная майка с надписью «Calvin Klein», явно ей мала, но ей на это плевать. Она полулежит на диване в курилке, вытянув короткие ноги. Когда она ничего не говорит, то выглядит очень печальной и несчастной). Что это ответишь? Мол, чувствую себя офигительно, хотя на самом деле хреновее не бывает, да? Чтобы им как-то полегче стало — пока они тут, по крайней мере, и чтобы они могли спокойно уйти. (Берет щетку для волос и начинает причесываться.) Да, блин, все потому что их мучает совесть… или должна бы мучить, потому, что это они тут должны сидеть, а не мы, и вот они разыгрывают тут театр чтобы их пожалели, мол, бедные, приходят сюда, навещают нас, а все из-за того, что мы что-то не так сделали, или просто не такие, как им хотелось бы. Надо им как-нибудь послать открытку: «Здесь потрясающе, мне отлично живется за этой решеткой, жаль, что вас тут нет… вместо меня». (Смеется, продолжает причесываться.) А, что скажешь? Господи, посмотри на себя, кожа да кости, как бы ветром не сдуло… Я даже смотреть на тебя боюсь. Да ты же похожа на тех африканцев, недавно показывали — один скелет, и мрут как мухи. Это нехорошо. И это же никогда не кончится. Как Судный день. Каково это все видеть. А? (Причесывается.) Интересно, какой он будет, Судный день, нас небось много будет, как в пятницу в очереди перед кабаком, только без танцев. (Снова смеется. О МАРТИНЕ, который проходит мимо.) А этот все ходит и ходит. Интересно, что с ним, почему он здесь? Я обычно спрашиваю, почему они тут лежат. Он же вроде нормальный, да? Хотя кто знает. Нормальные как раз хуже всех. (Небольшая пауза.) Странный вид — когда люди надевают вещи, которые им стали слишком велики, хотя и красивые… хорошего качества.

РОГЕР (срывается на МАРКА, который считает его монетки). Пошел в жопу! Это мои деньги! Это я их буду считать, а не ты! Пошел отсюда, я сказал! (Прикрывает монеты рукой, чтобы МАРК не увидел. МАРК начинает считать МОД и СОФИЮ.) Посчитай лучше этих сучек, одна сучка, две сучки, у них месячная течка, весь диван перепачкали. Я вижу, когда ты это делаешь. Я все вижу. О’кей. No more![13]

СОФИЯ. Нет… Я снова поправилась. Набрала почти 400 грамм.

МОД. Да, заметно. Вы оба одинаково тощие. Вы что, соревнуетесь, кто быстрее испарится?

СОФИЯ. Ну… да… Он со мной соревнуется. Он хочет стать мной. (Короткая пауза.) Он хочет стать молоденькой девушкой. Нет, ну он качается. Он пил, теперь бросил и начал тогда качаться, очень много… Он и раньше тренировался, иногда — бегал… хотя и пил, останавливался иногда и блевал, ну и бежал типа дальше.

МАРК (считает). Раз, два, три…

РОГЕР. Мудак.

МАРК. Раз, два, три…

РОГЕР. Козел.

МАРК. Кто же четвертый, кто же четвертый… Раз, два, три… раз, два, три. (Его охватывает паника, начинает задыхаться, но успокаивается.)

МОД. О господи. Ну вот. (Короткая пауза.) Я сегодня не видела Мохаммеда. А ты?

СОФИЯ. Он вегетарианец. Я тоже.

МОД. Ты его видела?

СОФИЯ. Нет.

МОД. Интересно, где он. Может, его снова положили в 7а? Да? А я нет. Я вообще ем все подряд. Как бы я себя ни чувствовала. (Короткая пауза.) Как приятно пахнет сандалом. (Пауза.) Что это пахнет? (Короткая пауза.) Тут что-то пахнет. (Небольшая пауза.) Тут что-то пахнет сандалом. (Короткая пауза.) Не пойму, что это пахнет. (Оглядывается по сторонам, смотрит на щетку, которую держит в правой руке, поднимает и нюхает ее.)

СОФИЯ. Когда ешь мясо, то, пока от него не очистишься, оно будет гнить в кишках семьдесят восемь часов.

МОД. Это волосы в щетке немного пахнут… Наверное, у меня был какой-то шампунь, который пах сандалом. Когда же это было? (Небольшая пауза.) Давно, наверное. Нет, не помню. Нет, я всегда ем, и когда у меня депрессняк, и когда мне… грустно. Я всегда могу есть, неважно, как я себя чувствую. А Петер, мой сынок, — я же рассказывала про него, да? — ему двадцать, он учится на повара, вообще-то уже выучился. Он сейчас в Италии, в Умбрии, практикуется в одном ресторанчике в какой-то горной деревушке, там вообще почти никто не живет, но по вечерам там все равно полно народу, в основном семьи приходят, сидят там и едят, он поехал, чтобы побольше узнать о разных продуктах… Я говорила с ним на прошлой неделе, у них там было 40 градусов жары, и он сказал, мама, мол, продукты здесь, с которыми я работаю, просто представить себе невозможно, совершенно невероятно, он был просто на верху блаженства. И все зовут его в гости. Он там уже месяц, скоро домой — через несколько недель. Он хочет открыть где-нибудь небольшой ресторан, кабачок, но сначала он должен отслужить в армии, хотя он просил отсрочку, но ему не дали. Это же просто ужас какой-то, столько народу косит от армии, и куча же таких, кто хочет служить, безработных например, и которым это нравится к тому же, а у него — и работа есть, к тому же он хочет открыть свой ресторан, создать новые рабочие места для других, теперь-то, когда работы нигде почти нет, и вот именно он должен идти в армию. Он говорит, что тогда потеряет несколько лет. Это же как музыкант, он должен каждый день упражняться на своем инструменте, чтобы чего-нибудь добиться, а вместо этого он будет стоять там и объяснять семи салагам, как приготовить гороховый суп на двести человек, которым вообще плевать, чем набить животы… Но он говорит, что заплатит кому-то пятьсот крон, и его освободят, это какая-то женщина, которая сидит там в призывной комиссии, и если он даст ей пятьсот крон, то она освободит его и вычеркнет из списков, но я говорю, я не понимаю, как такое возможно, тебя же уже внесли, а он говорит: мама, тебе совершенно не обязательно это понимать, потому что это, видимо, проще простого.

СОФИЯ. Мы едим так много консервов и полуфабрикатов, что трупы теперь разлагаются гораздо дольше, чем раньше… в два раза дольше.

МОД. Конечно, у меня депрессия. Мне пятьдесят два, ни работы, ни будущего, да и прошлого у меня тоже нет, образования нет, в любую минуту накроет климакс, и вешу я как минимум на пятьдесят килограммов больше, чем надо, и это меня все еще беспокоит, к тому же я одна воспитала Петера. А теперь ему надо и о собственной жизни подумать. (Веселым голосом.)

Я никогда не была счастлива… хотя кто сейчас счастлив? Не знаю почему, ведь мои родители были вполне нормальные, нормальные до ненормальности. (Смеется.) Я не могу свалить все на то, что у меня все было, как у Анн-Мари или Биргит, которых в детстве… ну, ты знаешь… Родители Анн-Мари явно измывались над ней, оба, мамаша тоже… При этом она иногда ездит домой на выходные. Ее несколько раз клали сюда. Еще она говорит, что лежала в Бекомберге, правда, я ее там не видела. Я, конечно, не знаю, хочет она этого или нет, только всякий раз, когда она возвращается, она еще тише и печальнее, чем до отъезда, значит, что-то там не так, но она же взрослый человек, вполне могла бы решать за себя. Они живут в Упсале, преподают в старших классах или в университете, не помню. Он, кажется, преподает религиоведение, наверное, он уже на пенсии… а она какой-то язык. Они довольно странные, оба, никогда не слышно, о чем они говорят, они сидят там в палате и говорят друг с другом, как бы себе под нос, никогда не слышно, о чем, и они вообще не говорят с Анн-Мари, а потом, перед тем как уходить, она, мамаша ее, перепаковывает сумку, ну и всякое такое, не знаю… Что-то в этом есть жутковатое. И с Биргит тоже такое случилось, давно, в детстве. Ей кажется, было четыре, кастрировать бы их всех за это. Это Эрика мне рассказала. Так что со мной ничего такого не было, слава богу… насколько я знаю… Так что свалить на это я не могу. И все равно я какая-то развалюха. Видно, гормональное. На меня просто что-то находит раз в два года примерно и продолжается несколько месяцев, хотя мне кажется, что это усиливается, вернее, растягивается затягивается, мне все сложнее выкарабкиваться, с каждым разом все хуже, я вообще не понимаю, что я делаю. Я в каком-то полнейшем изнеможении… даже не могу заставить себя одеться, а новую одежду я себе уже лет пять не покупала, вот это мне подарил Петер. Но надо как-то взять себя в руки… Дождь пошел. Пошел?

РОГЕР (роняет монетку в одну крону, но умудряется зажать ее между колен). Ты видела? Я поймал ее! Инстинктивно! Видела? Я поймал, твою мать!

СОФИЯ. Что? (Небольшая пауза.) Чего?

МОД. Да, придется сделать над собой какое-то усилие… Не пойму, дождь идет или нет?.. Не слышишь?

РОГЕР (пытается повторить проделанное). Смотри, сейчас я тебе покажу.


Фокус не удается, РОГЕР пробует еще несколько раз.


СОФИЯ. Да, вроде пошел.

МОД. Похоже на то. Стемнело-то как… Но ты хоть молодая. Ты не старая еще. Сколько тебе? Иногда кажется, что тебе не больше двенадцати.

СОФИЯ. Восемнадцать. Я старая.


МАРТИН время от времени смотрится в зеркало в холле, старается разглядеть, отразилась ли болезнь на его лице, иногда также осматривает свои запястья, ноги и, главным образом, кожу.


МОД. Боже мой, да у тебя же вся жизнь впереди.

СОФИЯ. Что?

МОД. Я говорю, что у тебя, черт возьми, вся жизнь впереди, куча всего интересного.

СОФИЯ. Да нет…

МОД. Ну что ты, ты поправишься.

СОФИЯ. Нет, жизнь кончилась, с самого начала кончилась, я никогда не жила. (Короткая пауза.) Я родилась мертвой.

МОД. Ты только подумай, сколько всего интересного в жизни, еда, секс, все что угодно… Посмотри на меня…

СОФИЯ (тихо). Не знаю, что омерзительней, еда или секс.

МОД. Ну посмотри на меня — со мной все кончено, у меня ничего не осталось… еда приятней секса, на нее по крайней мере можно рассчитывать… ну кроме Петера, конечно, но у него своя жизнь, и я не хочу, чтобы он видел меня, когда меня так зашкаливает… я же даже ходить толком не могу, я могла бы лечь в патанатомию и завещать свои органы тем, кто приносит больше пользы обществу, чем я. У тебя же все впереди. Ты пока еще чистый лист.

СОФИЯ. Нет. (Небольшая пауза, потом сотрясаясь всем телом.) Меня уже исписали.

МОД. Ну что ты там такое говоришь, ты такая красавица…

СОФИЯ. Меня уже исписали.

МОД. Все с тобой будет замечательно.

СОФИЯ. Это не сотрешь ни водой, ни огнем.

МОД. Нет, если ты хороша собой, все в жизни дается с полпинка.

СОФИЯ. Нет. Мне это не по силам.

МОД. Ну что ты… ну что тебе не по силам? Да если ты красива и молода, ничего больше и не надо.

СОФИЯ. Мне жить не по силам. Я не справляюсь. (Начинает плакать.) Я не справляюсь. Со мной что-то не так.

МОД. Да нет, ну что ты, у каждого есть свои… Да с такой фигурой ты могла бы стать манекенщицей, да кем угодно, у тебя вон даже груди нету.

СОФИЯ. Я ничего не могу. Я не могу выходить на улицу. Не могу спускаться по лестнице. Не могу дотрагиваться до дверных ручек.

МОД. В смысле? Каких дверных ручек — таких, обычных, да? (Кивает на дверь.) Вроде этой?

СОФИЯ. Я не могу к ним прикасаться. (Плачет.) Я боюсь.

МОД. Боишься к ним прикасаться?

СОФИЯ. Я боюсь всего… Ножей, ложек, дверей, ящиков. Я хочу умереть. Я не хочу больше жить. Я грязная. От меня плохо пахнет. Я гнию. Я не могу быть там, где я есть. Я сказала ему, что хочу умереть, потому что я сгнила, но он говорит, что я должна жить. Я не хочу гнить. Я хочу, чтобы у него была дочь, которая сможет его радовать, чтобы он был счастлив. Я хочу, чтобы у него была дочь, а не болезнь, обычная дочь, чтобы он был счастлив. Я хочу, чтобы меня отравили газом, чтобы меня больше не было. Привязали меня и сделали смертельный укол, чтобы я уснула и больше не просыпалась.

МОД. В Швеции это запрещено… пока что.

СОФИЯ. Я хочу, чтобы он был счастлив, я хочу, чтобы все были счастливы… они будут счастливы, если меня больше не будет, потому что с моим мозгом что-то не так.

МОД. Да, да.

СОФИЯ (помолчав). Когда столько людей умирает в Руанде, почему я не могу умереть?

МОД. Н-да… скажешь тоже…

СОФИЯ. Я голодаю не для того, чтобы похудеть и стать красивой, а для того, чтобы умереть. Ну то есть…


МАРТИН возвращается из своей комнаты, у него в руках блокнот или ноутбук, за ним идет МОХАММЕД.


Просто так легче, что ли. (Небольшая пауза.) У меня месячных не было полтора года… Так что хоть что-то во мне умерло по крайней мере.

РОГЕР. Мартин и Мохаммед пошли трахаться!

МАРТИН. Заткнись.

РОГЕР. Они идут трахаться, идут трахаться, идут трахаться, идут на трахотерапию.

МОД (СОФИИ). Да, не знаю, что и сказать…

РОГЕР (прямо в лицо МОХАММЕДУ, который проходит мимо). Если я встану на четвереньки лицом к Мекке, ты захочешь меня трахнуть? Захочешь трахнуть меня в жопу? У меня классная жопа. А может, ты хочешь трахнуть мою сестру? Хочешь трахнуть мою сестру?

МОД. Но в общем… Петер рассказывал, рассказывал, что… его же все приглашали в гости, потому что им казалось, что так здорово позаботиться о молодом человеке из Скандинавии, показать ему, как они живут, ну и всякое такое, и он сказал, что почти в каждом доме, где он был, висела фотография Гитлера или Муссолини…

РОГЕР. Хочешь трахнуть мою сестру?

МОД. И это были самые разные люди, карабинеры, учителя и простые люди, продавцы, официанты… Боже мой, Гитлер! Что же это за мир такой! Это было в основном у людей постарше, молодые в это не верят… Но я говорю ему: и что ты сделал — ведь он всегда говорит то, что думает, и тогда он сказал: мама, я был рад, что не очень хорошо говорю по-итальянски… Боже мой… что же это за мир такой!


СОФИЯ все это время не слушает, она зажигает зажигалку, подносит пламя к левому запястью, как нож.


РОГЕР. Я сам — жопа. Я классная жопа.

МОД (не очень понимая, что видит, кричит). Господи… что ты делаешь… Прекрати… Прекрати… Что ты делаешь? (Пауза.) Ты что, с ума сошла? Совсем спятила?

РОГЕР. Мохаммед — жопа.

СОФИЯ. Что такого? Это всего лишь плоть.

МОД. Ты с ума сошла.

СОФИЯ. Странно говорить это человеку, который сидит в психушке.

МОД. Господи… (Долгая пауза.) Нельзя же так!

СОФИЯ. Это всего лишь плоть. Пахнет только очень приятно.

МОД. Все, хватит. Я тебе сказала.

РОГЕР. Ты женат?

МОД. Я тебе сказала. (Пауза. Замечает АНН-МАРИ в коридоре.) Вот она. (Машет.) Привет, Анн-Мари. Иди к нам, покурим.


АНН-МАРИ растерянно останавливается — она довольно маленького роста, худая, бледная, немного костлявая, слабая, в круглых брехтовских очках, коротко стриженная, на ней кофта и джинсы. Останавливается, не знает, входить ей в курилку или нет, садится в кресло в коридоре, обхватывает себя за плечи. Одновременно из ординаторской появляется ТОМАС, в руках у него маленькая пластиковая чашка с таблетками и стакан воды, идет в курилку, подманивает СОФИЮ указательным пальцем, СОФИЯ ничего не видит — МОД указывает ей на ТОМАСА — СОФИЯ смотрит на него, не реагирует, он кивает ей, еще раз манит пальцем, потом еще раз. Через какое-то время СОФИЯ встает и медленно подходит к двери.


ТОМАС (открывает дверь). Послушай… прими-ка это.


СОФИЯ качает головой.


ТОМАС. Нет, прими… Надо просто проглотить, и все. Это совсем не сложно. Иди сюда, открой рот и проглоти. (Ждет.) Эй… слышишь? (София сжимает губы.) Это не поможет. Рано или поздно тебе все равно придется принять… Мы можем стоять тут до вечера, а можем заняться чем-то более приятным. Ну, что скажешь? (Пауза.) Я тоже не сдамся. Это тебе придется сдаться… Правда же? Ты же сдашься. (Пауза.) Правда же? (Пауза.) Ты же знаешь, что это надо принять. Я знаю, что это надо принять. (Смеется.) Ты знаешь, что это надо принять, только ты об этом еще не знаешь. (Пауза.) О’кей. (Пауза.) Ну же… О’кей. Давай примем? (Пауза.) Сейчас мы их с тобой примем, спокойненько и распрекрасненько… И все будет хорошо. (Пауза.) Никто тебе не угрожает… Просто прими свое лекарство… И все.

СОФИЯ. В смысле — «и все»? Больше мне не надо будет ничего принимать?

ТОМАС. Нет, потом, конечно, надо будет пить другие таблетки, но не эти.

СОФИЯ. Почему?

ТОМАС. Я не знаю, я не врач, я просто санитар. Думаю, для того, чтобы ты себя лучше чувствовала, чтобы тебе стало лучше.

СОФИЯ. Я не хочу, чтобы мне стало лучше.

ТОМАС. Да, понимаю, это не очень-то приятно, но все же прими это.

СОФИЯ. Зачем мне чувствовать себя лучше? София хочет умереть.

ТОМАС. Да, да… Конечно… но все равно это надо принять.

СОФИЯ. Софии от них не легче. София хочет умереть, она хочет умереть.

ТОМАС. Да, да, София, но принять их все равно надо. СОФИЯ. София хочет умереть. (Пауза.) София хочет умереть. (Пауза.) София хочет в газовую камеру, хочет отравиться газом. София хочет умереть. Дайте ей умереть.

ТОМАС. Да, но пока что прими это, а потом, глядишь, София и передумает. Может, завтра она не захочет умирать.

СОФИЯ. Она хочет умереть с самого детства, почему же ей не захотеть умереть завтра.

ТОМАС. Знаешь что? (Берет ее за подбородок.) Ты это примешь.


СОФИЯ замирает. ТОМАС кладет ей в рот одну таблетку, потом еще одну, дает ей запить, но вода выливается обратно.


Выпей. Пей же… Пей и глотай. (Закрывает ей рот.) О’кей… Глотай. (Пауза.) Ну вот — видишь, как все просто и быстро… Ну не очень-то быстро, но все-таки. (Пауза.) Теперь я постою тут, пока не буду уверен, что ты проглотила… О’кей.


МОХАММЕД садится на диван в холле перед телевизором.

Пауза.


ТОМАС. Проглотила?


Пауза.


МАРК (неожиданно очень громко кричит). Папа!!


Крик вырывается из его нутра, МАРК словно выворачивает его из себя, потом что есть силы бьет себя вытянутыми руками по бокам. Кажется, будто он вышиб себя из собственного тела. Потом судорожно замирает, с улыбкой на губах, однако внимательно реагирует на взгляды окружающих.

Пауза.


АНДЕРС (не глядя на МАРТИНА. Тоже улыбается, но едва заметно и грустно. Очень осторожно). Ну а… ты, наверное, много поездил?

МАРТИН (испуганно вскакивает). А? (Небольшая пауза.) А… ну да, поездил. Да. (Отходит на несколько шагов назад, не знает, сесть ему или нет.)

АНДЕРС. Да, нет, а я нет… Я мало где был.

МАРТИН. Да?.. Правда?

АНДЕРС. Да… Как-то не сложилось. (Пауза.) Я как-то особо никуда не ездил… Я был на… на Лансароте однажды в 1987-м. На острове этом. Неделю. (Небольшая пауза.) Вот.


МАРТИН садится, берет телевизионное приложение к газете «Дагенс нюхетер».


МАРТИН. Ясно. (Кивает.)

АНДЕРС. Да. (Небольшая пауза.) Да, с товарищем по работе. Поехали вместе… В то время, тогда… тогда я работал на скотобойне у стадиона «Глобен»… это юг города. (Короткая Пауза.) Он тоже там работал, разделывал туши. Это у него уже на автомате получалось. (Короткая пауза.) Стадиона тогда не было. Его позже построили. Тогда как раз проектировали. (Небольшая пауза.) Ты знаешь этот район, где стадион?

МАРТИН. Нет… Вообще-то я даже никогда там не был. (Поспешно.) Так, проезжал мимо. (Про себя.) Новый вестник.

АНДЕРС. Да, когда едешь на юг, то проезжаешь мимо. Не сам район, а стадион. Его отовсюду видно. (Пауза.) Да. (Пауза.) Правда, вот купаться было нельзя. Слишком холодно. Мы ездили туда в апреле. (Пауза.) Надо было ехать попозже, в другое время года, а мы были там всего-то неделю.

МАРТИН. Понятно. (Про себя.) Не, новый вестерн!

АНДЕРС. Мы друг друга как-то не очень знали. Просто работали вместе. А на работе особо не поговоришь. А вне работы мы не общались… У его жены были какие-то проблемы, она не смогла поехать, а у него было два билета, и он предложил мне. (Пауза.) Не знаю, почему он именно мне предложил. (Смеется.)

МАРТИН. Да… одна из самых больших загадок жизни.

АНДЕРС. Зато хоть какое-то разнообразие… (Пауза.) Когда мы там работали, мясо нам дешевле доставалось. Хорошее мясо. Лучшие куски, огромные говяжьи бифштексы, ребрышки, все что угодно… Да, куча всего. (Короткая пауза.) Я там три года проработал. (Кивает.) Мне всегда нравилось заниматься с животными, работать с животными… Не забивать их, ясное дело, кому ж это нравится, хотя, наверное, некоторым и нравится, но ведь и это кто-то должен делать. Хотя сейчас это уже больше как фабрика. Не то что раньше. (Пауза.) Интересно, что будет потом, когда мы вступим в ЕС. Они там совсем не так обращаются с животными, как мы здесь… Они не думают о них, как мы… Недавно что-то показывали по телевизору про ЕС, какую-то передачу про скотобойни, так они там так бьют несчастных животных, будто они вообще никто, и еще они их плохо умерщвляют, не до конца — там был один теленок, которому плохо перерезали горло, и он просто лежал там и истекал кровью, а никто и пальцем не пошевелил… а еще кто-то пнул ногой свинью, которую вроде закололи, а она осталась жива.


СОФИЯ снова вернулась в курилку и села.

АНН-МАРИ тоже входит в курилку, зажигает сигарету.


МОД. Первая за сегодня?

АНДЕРС. Так же нельзя. Почему они должны страдать?

МАРТИН. Ну да.

АНДЕРС. Я всегда любил животных. У меня вот были собаки… Последний раз у меня был доберман… но в городе их нельзя держать, их надо как следует выгуливать.

МОД. Первая за сегодня?


АНН-МАРИ кивает.


Самая приятная.

МАРТИН. Ясно.

АНДЕРС. Но мне пришлось с ней расстаться… потому что я столько времени тут. (Короткая пауза.) У тебя есть собака?

МАРТИН. Нет. (Короткая пауза.) Дети хотят. Мы думали завести позже, летом… чтобы она побольше была на улице первое время.

АНДЕРС. А какую… вы хотите?

МАРТИН. Ну, не знаю… Главное, чтобы не очень большую.

АНДЕРС. Добермана надо очень много выгуливать.

МОД (СОФИИ). Пожалуйста, пока я здесь, никаких индийских похорон.


АНН-МАРИ смотрит на нее слегка удивленно.


Ерунда, не обращай внимания.


РОГЕР уходит в конец коридора.

МАРК входит в холл, садится на подоконник, прислоняется к стене, начинает расстегивать рубашку, потом снимает ее и бросает на пол — он очень худой, похож на маленького мальчика, острые лопатки, лицо его и фигура выражают невероятное одиночество, но боль еще не сконденсировалась в крик. Прислоняется лбом ко лбу кого-то невидимого и беззвучно говорит с этим человеком, как будто шепчет ему в невидимое ухо.


МОХАММЕД (входит в курилку, садится, молча сидит, потом медленно произносит). Простите, прикуривать не найдется?

МОД (указывает на зажигалку). Вот… Это Софии.

МОХАММЕД. Спасибо. (Берет зажигалку, прикуривает. Он двигается очень медленно, он небрит, очень бледен, под глазами черные тени.) Спасибо.

МОД. Не за что.

СОФИЯ. Я раздавила ногой осу… Я устроила ей индийские похороны. (Смотрит на МОХАММЕДА, тот сидит и смотрит в пол, потом на свои руки, кладет одну ладонь на другую.)

АНН-МАРИ (через некоторое время). Ты сожгла ее.

СОФИЯ. Да, я сожгла ее в пепельнице… Я ее спалила.


Пауза.


МОХАММЕД (смотрит на МОД). Я раньше курил две сигареты, теперь я курю двадцать.

МОД. М-м… Что ж, если деньги есть…

МОХАММЕД (после короткой паузы). Я курю самокрутки.

МОД. М-м.


Пауза.


Биргит спит?

АНН-МАРИ. Лежит, по крайней мере. (Короткая пауза.) Она не спит. Она лежит и вот так вот смотрит. Как обычно. Смотрит и смотрит.

МОД. Да, целыми днями… И все равно она такая же аккуратная… ни складочки на одежде, причесанная, неподвижная… Это ужасно. Почти что жутко… А Эрика — где она?

АНН-МАРИ (говорит тихим и низким голосом). Я не знаю… Мне кажется, у нее были… у нее были какие-то дела.

МОД. Ну да, кто ее разберет.

АНДЕРС. Доберманы, они довольно чувствительные, они отлично знают, о чем ты думаешь… прямо сразу все понимают.


МОХАММЕД тушит сигарету, встает.


МОД. Опять уходишь?


Мог бы, по крайней мере, ответить. Неужто нельзя повежливей?

МОХАММЕД (он сосед МАРТИНА по палате; садится в холле, где сидит МАРТИН). Можно мне сидеть?

МАРТИН. Конечно.


На коленях у МАРТИНА компьютер или блокнот, он сидит и дописывает подробности собственных похорон, хотя именно сейчас он не думает, что умрет; похороны будут очень красивые, как поздняя живопись Малевича, строгие и простые, как японский клинок, сила или слабость которого станет видна, только если его смазать маслом и отполировать; в качестве вступительной музыки МАРТИН планирует поставить «Round About Midnight» Майлза Дэвиса, а может, «Hilliard» и Яна Гарбарека, но не уверен, может, не стоит злоупотреблять стилем «нью-эйдж».


МОД. Вот я думаю, надо их поправлять, когда они говорят неправильно?..

МАРТИН. Я тут просто… У меня музыка в голове. Слушаю музыку, которая звучит в моей голове.


МОХАММЕД какое-то время смотрит на него, потом кивает.


МАРТИН. Просто слушаю. (Кивает.) Я ее не слышу.

МОД. Только какой в этом смысл, еще обвинят, чего доброго, в расизме. Но я не понимаю, почему мы должны так напрягаться.

АНН-МАРИ. Только жалуются. Такое ощущение, что они все время жалуются.

МОД. Сидели бы дома, откуда они там приехали.

АНН-МАРИ (зевает). Я сегодня совсем не спала ночью.

МОД. Да уж, уснешь тут… Биргит лежит неподвижно всю ночь, жуть какая-то… эта тишина. София плачет.

АНН-МАРИ. Интересно, хотя бы кошка моя по мне скучает?.. Я оставила ее… своей приятельнице, ей у нее хорошо. Кошка, она понимает, что я в депрессии, чувствует это, и тогда становится такая ласковая, подходит, трется… как будто хочет что-то сказать, но я ничего не могу ей дать.

МОД. Да, животные куда лучше людей… Им можно доверять.

АНН-МАРИ. Моя подруга, она вообще не особо чувствительная, хотя умная, и гораздо увереннее меня. Она вот никогда ни о чем не рассуждает, никогда не нервничает, вообще никогда не дергается, в отличие от меня, я вот по любому поводу нервничаю, я всего боюсь — ну только если я не пью, потому что так я как бы пытаюсь со всем покончить — я запросто могла бы стать алкоголичкой или верующей… А тебе никогда не бывает тревожно, спрашиваю? Нет, говорит, зачем мне это нужно, с какой стати? А когда все совсем плохо, она просто смеется… Она работает хранителем в Музее этнографии. Они сейчас готовят большую японскую выставку, с разными тканями, бамбуком там… Так что беспокоиться ей не о чем, разве что обо мне.

МОД. Понятно.

АНН-МАРИ. Ну а я коротаю жизнь — день за днем.

МОД. А чем ты занимаешься?

АНН-МАРИ. Ну, сейчас… я на больничном.

МОД. Понятно.

АНН-МАРИ. А ты?

МОД. Чем я занимаюсь?

АНН-МАРИ. Ну да… Что ты сейчас делаешь?

МОД. Ну… Я работала в израильском посольстве. В охране.

АНН-МАРИ. Понятно. (Пауза.) А где оно находится? На Эстермальме?

МОД. Ну… Нет. Улица Торстенсонсгатан.

АНН-МАРИ. Понятно. Вот, значит, где. (Пауза.) Интересно.

МОД. Да… Ну так. Все со временем приедается. (Прикуривает.) Но, конечно…

АНН-МАРИ. А не там, случайно, часовня Армии спасения?

МОД. Там? Что-то не замечала. Не знаю.

АНН-МАРИ. Кажется, я там как-то была, хотела спастись, когда напилась, но, кажется, меня выставили… потому что я буйная была… а потом я попала к какому-то мужику, но это давно было…

СОФИЯ. Я не хочу лежать в постели. Она такая мягкая, матрасу, наверное, лет двадцать пять. Сколько на нем народу перележало, и все психически больные.

РОГЕР. И жить хочу, и умереть я в Швеции[14].

АНН-МАРИ. Хотя, может, это и не там, но, в общем, где-то на Эстермальме. Ему было лет шестьдесят, не меньше… Я хотела, чтобы он был моим папой.

МАРТИН. Сколько ты уже в Швеции?

АНН-МАРИ. Он им и был.

МОХАММЕД. О. (Несколько раз кивает.) Скоро два года и два месяца я в Швеции.

АНН-МАРИ. Такой же мерзкий… Рот набит червями.

МАРТИН. A-а. (Короткая пауза.) И ты так хорошо говоришь? Потрясающе… Это хорошо.

МОХАММЕД. Я не много с кем-нибудь говорю.

АНН-МАРИ. Там я пробыла пару недель, а потом мы взорвали этот гадюшник, и они забрали меня, и я попала в детскую психушку… это было в восьмидесятые, когда все были счастливы… и меня отправили на Фэрингсё… стричь овец.

МАРТИН. Ты тут работаешь, у тебя есть работа?

МОХАММЕД. У меня есть книга. (Пауза.) Вначале она слишком простая, потом сложнее и сложнее. (Небольшая пауза.) Некоторые вещи простые… ну, машина, дерево и… женщина там… В Боснии я работал учителем и теперь я учу сам себя.

АНН-МАРИ. Наркоты там было больше, чем на Плитке[15]. Не то чтобы я часто бывала на Плитке.

МАРТИН. А, понятно… А где, где ты жил в Боснии?

МОХАММЕД. Моя жена работала на ресепшене в гостинице… до того, как она умерла.

МАРТИН. Это там была война? В Боснии? Как это место называется? (Короткая пауза.) Бихач?

МОХАММЕД. Нет, не там… Биелина.

МАРТИН. Где это? (Короткая пауза.) Ну да, карты-то у нас нет. (Короткая пауза.) А я был… я был однажды в Дубровнике в восьмидесятые, в восемьдесят седьмом кажется… потому что Макс, это мой сын, он родился осенью, в сентябре того же года… У него день рождения двадцать третьего сентября.

МОХАММЕД (кивает). Да, да… Отдыхали? Тогда было много народу.

МАРТИН. Точно. Было очень красиво, просто потрясающе… вода, старый город… Мы хотели попробовать что-то новое, не ехать далеко, потому что ей было скоро рожать.

МОХАММЕД (кивает). Много туристов… Сестра моей жены работала в Дубровнике… Ее тоже уже убили.

МАРТИН. Да… это ужасно.

МОХАММЕД. Конечно. (Короткая пауза.) Много мертвых за два-три года, когда война.

МАРТИН. Да, и ведь конца этому нет.

МОХАММЕД. Да. Моя жена, и мои дети, и мама моей жены.

МАРТИН. Да. (Короткая пауза.) Непонятно, что можно сказать… или сделать.

МОХАММЕД. Я каждый день об этом думаю. Нельзя истребить это все так сразу.

МАРТИН. Нет, нет… но должно быть…

МОХАММЕД. Вначале нельзя, потому что тогда надо просто уезжать… Но потом психически устаешь, когда думаешь об одном и том же все время… Я видел самое ужасное, что может произойти. Я вообще не сплю ночью, лежу с открытыми глазами, иногда засыпаю в пять утра, а просыпаюсь опять в семь… И тогда я не знаю, где я… Я в Швеции, но мое тело в Биелине.

МАРТИН. Да… Ты хочешь… Ты думаешь потом вернуться… ну то есть, если это будет возможно… когда война кончится.

МОХАММЕД. Да. (Короткая пауза.) Если было бы ради чего возвращаться. (Короткая пауза.) Ради чего возвращаться? (Короткая пауза.) Кто там?

РОГЕР (АНДЕРСУ — входит, двигается быстро, беспокойно). Блин, ну там и ливень!

АНДЕРС (до этого сидел и смотрел на свои сцепленные руки). Бивень?

РОГЕР. Ливень, идиот!

АНДЕРС. А-а…

РОГЕР. Кому ты, блин, молишься?

МОХАММЕД. Сербы убили их, изнасиловали и сжигали. У меня были старые друзья, которые сербы, и они убили моих детей, и мою жену, и ее маму и потом сжигали. У соседей был список людей, которых надо было ликвидировать, и мы были в этом списке, соседи, с которыми мы разговаривали, пили кофе и знали всю жизнь… Но я был в больнице, у меня была рана на ноге, и тогда приходил сосед и рассказал, что они были в моем доме, и когда я вернулся, они уже были почти мертвые… я не мог ничего делать, они все украли и все разбивали, они оставили их на улице и сжигали их… но одно тело горело все время, я не мог разглядеть лицо, ничего не осталось… мне пришлось прятаться в одном доме в подвале вместе с другими, а потом мы должны были ехать с конвоем на четырнадцать автобусов, когда уехали оттуда… Нам приходилось идти три дня… может быть, шестьдесят километров, потому что идти можно было только в темноте… чтобы не напороться на сербские посты.

РОГЕР. И жить хочу, и умереть я в Швеции!

ТОМАС. Нам плевать, где ты хочешь умереть, только бы ты исчез.

МОД. Ты уже выходила?

МОХАММЕД. Мне приходилось оставить все. (Небольшая пауза.) Вообще все.

АНН-МАРИ. Сегодня?

МОД. В парк.

АНН-МАРИ. Да, выходила ненадолго.

МОХАММЕД. И теперь я не знаю…

МАРТИН. Что делать.

МОХАММЕД. Какое я имею право жить в мире мертвых?

МОД. Народу было мало?

АНН-МАРИ. В парке? Да, мало. (Небольшая пауза.) Немного.

ТОМАС. А? (Долгая пауза.) Ну что тут происходит?

РОГЕР. Ну…

АНДЕРС. Скоро кофе.

АНН-МАРИ. Был там один, сидел и говорил по мобильному телефону.

МОД. Это просто чтобы показать, что у него есть мобильный. О чем ему говорить-то?

РОГЕР. Но раньше было лучше, раньше было лучше, раньше. В Бекомберге.

АНН-МАРИ. Не знаю — он просто сидел и дул в него.

РОГЕР. Раньше было лучше.

МОД. Дул? (Пауза.) Как это?

ТОМАС. Но только один год.

АНН-МАРИ. Просто дул. Подует, а потом снова дует.

РОГЕР. Но там было лучше. В Бекомберге.

ТОМАС. Было хорошо. Но только год.

МОД. Зачем?


СОФИЯ встает.


Вот так? (Дует) Зачем он это делал?

ТОМАС. Хорошо. Было только один год…

АНН-МАРИ. Я не знаю.

РОГЕР. Но раньше там было лучше.

ТОМАС. Последний год…

РОГЕР. Но там было лучше. Лучше, было лучше, больше порядка. Спроси Гуннара. Спроси Гуннара.

ТОМАС. …Хорошо. Только один год.

МОД (СОФИИ). Что, опять уходишь?

СОФИЯ. София идет в душ.

МОД. Опять? София — понятно, ну а ты-то?

РОГЕР. Спроси у Гуннара.

ТОМАС. Последний год было нормально.

МОД. Ты уже три раза сегодня мылась.

РОГЕР. Спроси у Гуннара, спроси у Гуннара.

ТОМАС. Ну, нормально было.

СОФИЯ. Да, но… нет.

МОД. Что?

РОГЕР. Спроси у Гуннара. Спроси у Гуннара.

ТОМАС. О чем?

РОГЕР. Спроси у Гуннара.

ТОМАС. О чем? О чем спросить? О чем я должен его спросить?

РОГЕР. Спроси у Гуннара… О том, как было раньше, как было раньше в Бекомберге.

ТОМАС. Да я сам там был, я и сам знаю, как там.

МОД. Вот как… И что, ты потом пойдешь ляжешь, отдохнешь, кофе не будешь?

СОФИЯ. София идет в душ.

ТОМАС. Гуннар, да.

РОГЕР. Спроси у него.

ТОМАС. Он же уволился. Он же тогда уволился.


СОФИЯ уходит.


РОГЕР. Он знает… Он знает, как было… Он там был.

ТОМАС. Я тоже. Не буду я никого спрашивать.

РОГЕР. Спроси его.

ТОМАС. Зачем? Я и сам там был.

МОД. Она вроде как не может взять себя в руки. Мне кажется, там что-то с папой… уж не знаю что.

РОГЕР. Спроси у Гуннара.

ТОМАС. Но… он же уволился. Я не знаю, чем он сей час занимается.

РОГЕР. Он знает, он знает, что было лучше, что раньше было лучше.

АНН-МАРИ. Так оно всегда.

МОД. Да, не знаю… Он какой-то актер. (Курит, тушит сигарету.) Она сказала, что дважды проверялась на ВИЧ.

АНН-МАРИ. Да, в мое время этого не было, но теперь-то есть.

МОД. Чтобы знать наверняка.

АНН-МАРИ. Уж насколько это возможно, по крайней мере.

МОД. Что ничего нет… Хотя кто его знает.

АНН-МАРИ. Да, теперь они даже в Таиланд поехать не могут, хотя все равно ездят… Только теперь дети не стоят прямо в баре, теперь они в задней комнате.

МОХАММЕД. А ты… (Пауза.) Проблемы?

МАРТИН. Да. (Небольшая пауза.) Да.

МОХАММЕД. Понятно.

МАРТИН. Да… Хотя…

МОХАММЕД. Я знаю.

МАРТИН. Это касается только меня…

МОХАММЕД. Конечно.

МАРТИН. Нет, не в том смысле, что я не хочу этом говорить… с тобой… просто это связано только со мной. Я не хотел сказать: тебя это не касается… Не в этом смысле.

МОХАММЕД. Нет, нет.

МАРТИН. Но говорить об этом очень трудно. Я не знаю, как говорить об этом.


МАРК несколько раз подряд врезается в стену. Под конец ТОМАС подходит и разворачивает его в другую сторону. МАРК продолжает идти, пока не выходит в коридор, и там останавливается, неподвижно стоит, сосет пуговицу на манжете своей рубашки.


РОГЕР (когда МАРК врезался в стену). Классно.

ТОМАС. Очень смешно.

РОГЕР. Прикольно.

МАРТИН. Я ни с кем не говорил об этом… Но это не психическое заболевание.

РОГЕР. Давай! Давай! Лучше прямо в окно — куда-нибудь да придешь.

ТОМАС. Хватит.

РОГЕР. А что такое? Что, уже пошутить нельзя?

ТОМАС. Хватит, я сказал.

РОГЕР. Можно, я сам решу?

ТОМАС. Решать буду я.

РОГЕР. Значит, ты, понятно… Я ничего плохого не хотел. Я просто хотел повеселиться.

ТОМАС. Офигеть, как весело.

РОГЕР. Я ничего плохого не хотел. Правда, Марк? Мы же друзья. Правда, Марк?.. Мы с тобой друзья. Сегодня моя мамаша приедет.

ТОМАС. Ну вот и замечательно.

РОГЕР. Да ну, напряг сплошной. Никакого контакта как бы нет. Она меня только гнобит.

ТОМАС. Да ты сам себя загнобил.

РОГЕР. Да достала меня своим нытьем, все капает и капает мне на мозги, мне, видите ли, нельзя делать, что хочу, ей как минимум пятьдесят, а мне двадцать, она, блин, вообще не врубается, что я хочу и как я хочу, мне, блин, нельзя быть как она, мне нельзя курить, когда я хочу…

АНН-МАРИ. А потом он просто плакал и плакал и плакал, и я подумала, ах ты мерзкий ублюдок значит, тоже плачешь. Вот чего я терпеть не могу. Сидит на кровати и плачет, плачет.

РОГЕР. Она толстая, жирная, старая и похотливая ходит в «Филадельфию», в эту церковь недалеко от Санкт-Эриксгатан на Рёрстрандсгатан, там одни сучки; ходит туда каждый вечер, она вообще не в себе, когда возвращается домой, там одно говно — куда ни плюнь, и она хочет, чтобы я тоже с ней туда пошел и узрел Христа.

ТОМАС. Она не толстая. Она худая.

РОГЕР. Я не хочу видеть Христа. Если он хочет со мной познакомиться, пожалуйста, пусть приходит, но я не хочу его видеть, если он хочет меня видеть — я здесь, пожалуйста, но мне нельзя слушать музыку, когда я хочу, ту музыку, которую я хочу, можно подумать, будто я перестану слушать свою музыку, если увижу Христа, но я говорю, это твое дело, я не хочу видеть Христа, оставь меня в покое, можешь встречаться с Христом, когда хочешь, а мне это не надо, я не хочу домой, мне тут лучше. Христу нужно только потрахаться, ему не нужна такая старуха, как ты, ему нужен кто-нибудь помоложе и посимпатичней. Нет, и жить хочу, и умереть я в Швеции.

ТОМАС (любезно). Такой бык, как ты, еще не скоро копыта откинет.

РОГЕР. Я не бык, я швед. Я что, виноват, что у нее такая жизнь? Что ей так нравится? Мой биологический папаша пил, дрался, и у него не было денег, а я что, должен страдать из-за этого? Он был как Кристер Петерсон[16], опасный как черт, так вот, она ко мне и привязалась, я должен сидеть дома, я, видите ли, слишком много курю и смотрю телик, а что мне, блин, еще делать, это же она хочет, чтобы я сидел дома, могла бы хотя бы основные каналы поставить, это вообще ничего не стоит, я заказал, и еще ТВ-1000, чтобы смотреть на сучек, но ей это, видите ли, не понравилось, и мне она смотреть не разрешила, хотя это начинается после 12 и она может себе преспокойно спать, но ей подавай какой-то религиозный канал, и чтобы вместе в него пялиться, и вот мы с ней базарили об этом дико долго, уж лучше я буду здесь, и пусть макает свою жопу в кровь агнца, или чем они там все занимаются. Здесь мне лучше.

ТОМАС. Все относительно… Все относительно сравнительно — как понятие.

РОГЕР. Да.

МОД. Ты поедешь домой на выходные?.. В Упсалу.

АНН-МАРИ. Нет… не знаю. (Берет пустую банку из-под кока-колы, опускает палец в отверстие, потом сидит и водит пальцем по острому краю.)

МОД. Ясно.

РОГЕР (листает газету). Марк!

ТОМАС. Оставь его в покое.

РОГЕР. Я просто хотел ему показать. (Показывает газету.) Вот тут фотография этой Шинед О’Коннор. Он с ума по ней сходит. Хочу ему дать… Марк, поди посмотри. Тут куча ее фотографий.

АНН-МАРИ. Я хотела поехать к Ингер на эти выходные, но ей надо навестить свою маму, у нее старческий маразм, у мамы в смысле, и ее должны перевести в другой Дом престарелых, потому что она не может оставаться в старом, она там уже всех достала.

РОГЕР. Она была посимпатичнее, когда брилась — бухло, Хаммарбю и бритые телки! Бухло, Хаммарбю и бритые телки! У тебя когда-нибудь были бритые телки?

АНН-МАРИ. Так что, может, и придется съездить домой, не знаю.

РОГЕР. А, были? Вообще бритые?

АНН-МАРИ. Самое ужасное — что они ничего не говорят… Как будто ничего не случилось. Они мне не верят. Как будто бы я ничего не сказала… не начала говорить… Когда я туда прихожу, время будто бы остановилось, я не могу пошевелиться, это ад… Или, может, они боятся говорить. Они говорят о чем угодно… Они живут точно так же, как всегда, и от всего оберегают друг друга, и я становлюсь такая же, это все равно что войти в кукольный дом, я опять становлюсь маленькая, мне страшно, и я начинаю защищаться от всего, что выходит на поверхность, ну когда я откровенна… Меня тошнит, я не могу говорить… Я пытаюсь начать, я же вот пытаюсь начать записывать это… ничего не выйдет, это единственное, что мне нравилось, потому что я все вытеснила и все замкнула внутри… но мне нравилось писать, записывать свои мысли… пожалуй, не мысли… скорее крик. Ингер сказала, что я должна начать писать, я напишу об этом книгу, чтобы начать существовать и рассказать о том, что я пережила… Я же почти все время жила с родителями, до двадцати девяти, не могла оторваться, дом, больница, психушка, улица и Уденплан… А потом я два года назад познакомилась с Ингер, и вдруг все встало на свои места, благодаря ей… Но когда я туда прихожу, все остальное становится сном, я начинаю во всем сомневаться, но я знаю, что это не так… Но там жизнь, или как это назвать, продолжается как ни в чем не бывало. Он уходит к себе и спит после обеда… Сейчас ему делают химиотерапию, у него рак простаты… Ингер говорит, что тут на земле есть какая-то божественная справедливость, которая его и покарала… Она говорит, что мне не будет хорошо, пока он не умрет… Они спят в одной комнате. Они читают только английские детективы и всякое такое. А она работает в саду — ничего лучше она не знает — грядки. Куратор говорит, что нехорошо, что я живу с Ингер, пока не разобралась с ними, но я не достигла столько, если бы не она, мне так с ней спокойно, я даже не боюсь выходить в город, если она рядом… Но куратор говорит, что нам надо походить к семейному психологу, всем троим, но, во-первых, я не хочу обсуждать это с ними, потому что я их ненавижу, а потом, они бы никогда в жизни на такое не согласились — ведь ничего не случилось, вообще ничего, хотя она использовала меня, и она тоже, это только я сошла с ума, это только мне надо лечиться, я просто хочу ей отомстить… Это как фотоальбом… Я не хочу ничего знать о причине или прощать, я хочу продолжать ненавидеть их, я не хочу понимать, я не хочу их понимать, я хочу, чтобы они горели в аду до скончания времен, только этого не произойдет — они будут читать английские детективы, и голосовать за правых, и… (Вытаскивает из банки палец, который она порезала о край, идет кровь.)

МОД. Ай, у тебя кровь, ты порезалась.

АНН-МАРИ. Это всего лишь физическое тело.


РОГЕР сидит с книжкой в мягком переплете, у него насморк, он хлюпает носом, не обращая внимания на окружающих.


МОД. Тебе не больно?

АНН-МАРИ. Не знаю.


ЭРИКА входит. Она была на почте, платила за квартиру и т. п. В Она высокого роста, худая, темноволосая, красивая, чувственная; на ней темно-серый пиджак, белые джинсы. Замечает в конце коридора СОФИЮ, спешит к ней. СОФИЯ выходит из душа, у нее мокрые волосы, она оделась, хотя еще не обсохла.


ЭРИКА. Слушай — как хорошо, что я тебя встретила — это лекарство, которое ты пьешь, трилафон, я прочла в справочнике, что одно из побочных действий, если его пьешь, это повышенная предрасположенность к самоубийству, можно начать реально думать о самоубийстве, и это уже кошмар. Я вот просто хотела тебе сказать. Мне тоже его давали вначале, и мне было так хреново… Просто чтобы ты знала. Может, тебе с ними поговорить, только не с Асизом, потому что он вообще боится принимать решения, только не говори, что это я тебе сказала, не говори, потому что тогда меня могут наказать, тогда меня, может, никогда отсюда не выпустят — и не говори с Томасом, он просто деревенщина. Обещай мне. (Спешит в холл, потом в курилку.) Э-эй, how do I look?[17] (Садится, достает сигареты.) Немного странно ходить в белых джинсах, когда лето уже почти кончилось — правда, сегодня была отличная погода. Чувствуешь себя вроде как голой. (Прикасается к воротнику своей льняной бежевой рубашки.) Бежевый — не мой цвет, правда? Вообще невыразительный, да? (Встает.) Как дела?

МОД. Хорошо.

ЭРИКА. Хочу снова длинные волосы… Это было так красиво. Мне их не хватает. Надену-ка я лучше платье. Если у меня есть платье. Хоть немного свободы. (Печально.) Красиво, когда длинные волосы и платье.

МОД. Ну, они же отрастут.

ЭРИКА. Да… но это так долго. Теперь я сама себя не узнаю. Я не знаю, кто я. Я не я. Я больше похожа сама на себя, когда у меня длинные волосы. Теперь они клочковатые и безжизненные. Они не блестят, они тусклые. Не понимаю, зачем я постриглась. На самом деле я не хотела стричься, но кто-то сказал, что с короткими волосами я буду выглядеть старше. И зачем мне понадобилось выглядеть старше? Я даже не помню, кто это сказал. Может, это даже и не мне сказали. Я думала, что буду выглядеть как Жюльет Бинош в фильме «Синий». А выгляжу как Ульрика Майнхоф или Жанна д’Арк. Она умерла 18 октября 1988 года. Три восьмерки. Я знаю ее. Подожди. Пойду переоденусь. Надену что-нибудь более женственное, посветлее. Нет, не посветлее, а потемнее. Серое, может быть. Осень же. (Поет «Autumn Leaves».)

АНН-МАРИ. Кого?

ЭРИКА. Что «кого»?

АНН-МАРИ. Кого ты знаешь?

ЭРИКА. О, Ульрику Майнхоф. Ульрика. Эрика. Я знаю ее.

АНН-МАРИ. Знаешь?

ЭРИКА. Ну, не лично. Она была так похожа на Марию Фальконетти, которая играла Жанну д’Арк в фильме Дрейера о Жанне д’Арк. Она потом сошла с ума, когда фильм уже сняли. Они просто выкинули ее, бросили на произвол судьбы. Наплевали на нее, наплевали буквально, в глаза, и наплевали в душу, в фильме. Я слушала историю кино в университете, один семестр. Даже не знаю, сколько раз я смотрела его. Никто не знает. Я начала изучать экономическую историю, но мне не понравилось, потому что, когда я начинала думать о деньгах, я все время думала о любви: если папа умрет, кому достанется наша дача, кого он больше всех любит, любит ли он меня так же сильно, как моего брата, или же он отдаст дачу брату, потому что решит, что брату труднее перенести разочарование, чем мне… хотя я чувствительнее — чем ты чувствительней, тем больше риск оказаться здесь — тут можно просидеть всю жизнь без толку. Правда же? Ну, я… Подождите. Хочу сперва сделать кое-что другое. (Тушит сигарету, потом идет к себе в комнату, что-то там делает, переодевается, надевает темное платье с высоким воротом, потом идет в холл, где стоит пианино и где сидят МОХАММЕД и МАРТИН.)

МАРТИН (пока ЭРИКИ еще нет). Ты сможешь остаться в Швеции?

МОХАММЕД. Нет… не знаю…

МАРТИН. А тебе дали какой-то ответ? Ведь ты обязательно должен… ты столького лишился.

МОХАММЕД. Я не знаю. (После короткой паузы.) Это нет. (Короткая пауза.) Самое ужасное, что мне приходила повестка в сербскую армию, что мне надо идти служить в сербскую армию.

МАРТИН. Но ты же не можешь вернуться.

МОХАММЕД. Нет, там ничего нет… Но никто не верит. Мне было очень трудно, потому что полиция мне не верит. Мне нельзя говорить с чиновником, чтобы получать вид на жительство. Но теперь я пытался сделать самоубийство, чтобы покончить с этим.

МАРТИН. Да, это ужасно. (Пауза.) Что ты сделал? Как ты хотел покончить с собой?

МОХАММЕД. Да, таблетки, которые мне давал доктор, чтобы спать… но они были плохие. Теперь мне ничего не дают. (Достает пачку сигарет и хочет спросить МАРТИНА, нет ли у него зажигалки, но понимает, что тут курить нельзя, и убирает пачку обратно.) Я хотел покончить с собой не для того, чтобы остаться тут. А потому что теперь уже все равно.

МАРТИН. Да… Наверное, тебе скоро дадут ответ… Надеюсь, все будет хорошо… Все будет хорошо.

МОХАММЕД. Ну да. (Устало машет рукой.) Не знаю… что есть хорошо. Жалко, что самоубийство не получилось. Теперь я не знаю, могу ли я делать это еще раз. Может быть, я оставаюсь здесь… как в тюрьме. (Короткая пауза.) Я устал молиться. Я еще могу вставать на колени. Но подниматься уже не могу. Так что в один прекрасный день… (Что-то неслышно говорит.)

МАРТИН. Что? Что ты сказал?

МОХАММЕД. Нет… (Качает головой.) Нет, нет. Ничего. (Встает.)


ЭРИКА входит, садится за пианино, начинает играть что-то очень красивое, десять-одиннадцать нот, прерывается, играет другую красивую мелодию, одиннадцать-двенадцать нот из Шопена, «Вариации Гольдберга» и т. п. — перестает играть так же быстро, как начала.

Антракт.


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: | Пьесы (перевод Коваленко Ксения) | Действие второе