home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...







































































































Действие второе

Там же. Несколькими минутами раньше.

ЭРИКА садится за пианино, начинает играть что-то очень красивое, десять-одиннадцать нот, прерывается, играет другую красивую мелодию, одиннадцать-двенадцать нот из Шопена, «Вариации Гольдберга» и т. п. — перестает играть так же быстро, как начала — как будто забыла, что садилась играть; подходит к МАРТИНУ и МОХАММЕДУ, опускается на колени перед диваном рядом с МАРТИНОМ.


ЭРИКА. Какой у тебя сегодня дезодорант? (Нюхает.) «Инденсе»? «Ансансе», «Инсенсе», «Сенсибель», «Сенситив»? Какой?

МАРТИН. Кажется… Нет, какой-то другой.

ЭРИКА (наклоняется, нюхает его подмышку). Ты брызгаешь его слишком много. Слишком много.

МАРТИН. Слишком много?

ЭРИКА. Не хочешь ощущать свой собственный запах?

МАРТИН (смущенно смеется). Я не хочу ощущать свой собственный запах?

ЭРИКА. Я хочу сказать, Мохаммед по крайней мере пахнет правдой, а ты чем пахнешь? Каким-то трендом… В США уже нельзя пользоваться духами сколько хочешь и где попало… И что теперь, надо, чтобы от тебя пахло, как от монаха? Старым сырым монастырем с выщербленными стенами, засушенными розочками, сердцем из колючей проволоки, опадающих лепестков, крови? Ты что, не знаешь — в США хотят ввести запрет на сильные ароматы в общественных местах, потому что люди не желают дышать химией в лифтах, в автобусах, в ресторанах и туалетах; для людей, которые захотят подушиться «Эскейп» или «Шанель», будут отведены отдельные места, потому что очень многие сейчас страдают аллергией, а к тому же это опасно, реально намного опаснее, чем можно подумать, — от дезодорантов можно вообще впасть в маразм… Разве я не рассказывала?

МАРТИН. Рассказывала?

ЭРИКА. Это правда, но ты мне не веришь. Но если хочешь впасть в маразм в сорок пять, пожалуйста… Может, у тебя как раз из-за этого волосы поседели.

МАРТИН. У меня из-за этого волосы поседели?

ЭРИКА. Это алюминий, это алюминий в дезодорантах.

МАРТИН. Да, я знаю, что это алюминий в дезодорантах.

ЭРИКА. Нет, ничего ты не знаешь. Ты так говоришь, просто чтобы не молчать в ответ. А волосы у тебя поседели именно из-за этого. Это алюминий, а не наследственность. (МОХАММЕДУ.) Ты пользуешься дезодорантом? Это, наверное, ни к чему, когда пережил то, что пережил ты. Тогда просто пытаешься сохранять чистоту. Видишь только самое важное. Добро и зло… Ты — доказательство того, что Бог убивает и что даже это можно пережить. Лучше уж так, чем медленно увядать от дезодорантов и духов. Правда же? Моя мама говорит, что на меня наложат штраф, если я не перестану говорить «правда же».


МОХАММЕД не отвечает, ЭРИКА снова обращается к МАРТИНУ.


Ей, в таком случае, придется платить штраф каждый раз, когда она меня не понимает… Почему ты здесь? Я всех об этом спрашиваю. Любовь? Ты никому не нужен? И это при том, что ты работаешь в рекламе и так популярен?

МАРТИН. Я популярен?

ЭРИКА. Garcon populaire… Trop populaire[18].

МАРТИН. Garcon populaire…

ЭРИКА. Tr'es… Tr'es[19], кажется, говорят в таких случаях. Но я так давно не была в Париже.

МАРТИН. Pas populaire[20].

ЭРИКА. Tr'es populaire… Но как бы я хотела туда съездить. (Небольшая пауза.) Sans?[21]

МАРТИН. Pas populaire.

ЭРИКА. Не populaire? Pas? Не популярный? Ты?

МАРТИН. Yes.


ХАРРИ, пожилой мужчина, вкатывает тележку с кофе.


ЭРИКА. Это потому, что ты дико симпатичный — если, конечно, кому-то нравится такой тип внешности. Но неужели ты со своими проблемами должен быть здесь, здесь, среди пролетариев, ты что, не мог подыскать себе что-нибудь получше?


АНДЕРС поднимается, заслышав звук открывающихся дверей, отходит и встает там, где обычно стоит тележка с кофе. Он кажется добрым, обескураженным, много улыбается, двигается очень медленно.


Ты же наверняка тот еще подлец. Девушек меняешь как перчатки.

МАРТИН. Почему ты надо мной издеваешься?

ЭРИКА. Я не издеваюсь, просто хочу встряхнуть тебя, чтобы добиться хоть какого-то контакта. Может, если сломить эту крепость, которую ты возвел вокруг себя, ты сможешь начать жить?

МАРТИН. Да ты же ничего обо мне не знаешь.

ЭРИКА. Ну почему же, все знаю… почти все… Ну то есть какие-то твои тайны я не трону… потому что некоторые тайны — это как золотая пыльца на крыльях бабочки, если снять ее, бабочка умрет… Я хочу снять с тебя только фальшь.

МАРТИН. Это совершенно не обязательно.

МОД. Наконец-то. (Медленно встает. Она с трудом передвигается и ходит — она сломала шейку бедра, когда пыталась покончить с собой и выпрыгнула с шестого этажа дома в Хандене.)

ТОМАС (подходит к тележке, чтобы помочь раздать кофе). Кофе!

ЭРИКА (замечает СОФИЮ — она переоделась и собирается в душ; бросается к ней почти бегом). Привет! Как дела?


СОФИЯ не отвечает.


Ты прочла книгу, которую я тебе дала? «Там, где ангелы боятся ступать» — или как это лучше перевести? Тебе кажется, что язык слишком трудный. Это дело техники, я знаю, но не сдавайся.

СОФИЯ. Я читаю очень медленно.

ЭРИКА. А я нет. Я читаю быстро-быстро. Иногда слишком быстро.

СОФИЯ. Иногда по три года читаю одну книжку.

МОД (РОГЕРУ, который все еще сидит и смотрит в свою книгу). Кофе.

РОГЕР. Мне некогда.

МОД. Кофе дают.

РОГЕР. Мне некогда.

МОД. Что ты там делаешь?

РОГЕР. Я читаю. Я читаю теорию. У меня экзамен на той неделе.

МОД. Ты уже три года его сдаешь, иди, потом дочитаешь.

РОГЕР. Да хватит уже бубнить… Иди спать. И накройся собственной мандой.

МОД. Зачем тебе машина? Тебе все равно не дадут место для парковки.

РОГЕР. Заткнись, манда.

МОД. Тебе понадобится место для парковки… Ты что, не понимаешь? Если ты вообще получишь права.

РОГЕР. Слышь ты, уродина, у тебя месячные. У тебя месячные. Ты засрала весь диван и ковер своей мерзкой кровью, а сейчас и телик, и нас всех тут забрызгаешь. Я воткну нож в твою сраную манду, а потом нассу на твою могилу, чтобы там ничего не росло и чтобы от нее так воняет, что ее никто не захочет навещать.

МОД. Господи, ну насмешил.

РОГЕР. Ты у меня посмеешься!

МОД. О господи, ну насмешил, сколько радости ты реем вокруг доставляешь! Столько радости!

РОГЕР. Когда ты подохнешь, я насру тебе на рожу.

МОД. Ах, как приятно.

РОГЕР. Дохохочешься у меня! А потом я насру прямо на твой телик.

МОД. Не страшно, там все равно показывают одно дерьмо.

РОГЕР. У тебя будут только дерьмовые передачи. Тебя будут вышвыривать отовсюду, куда бы ты ни пришла, потому что от тебя воняет.

АНДЕРС (тихим голосом читает на доске объявлений меню на завтрашний день). Завтра свиные отбивные. (МОХАММЕДУ, который встал у него за спиной.) А вы всё едите?

РОГЕР. Завтра вместо свиной отбивной будет жопа Мод!

ТОМАС. Хватит.

РОГЕР. Это она начала! Она сказала, что я не сдам на права!

МОД. Нет, я сказала, что подали кофе, что можно подойти взять кофе.

РОГЕР. Сука поганая, ты сказала, что я не сдам на права!

АНДЕРС. Вы всё едите?

МОХАММЕД. Мы не едим свинину.

РОГЕР. Тупая манда, жопа сраная.

АНДЕРС. Вы не едите свинину.

МОД. Не понимаю, как манда может быть тупая ты это себе представляешь?

РОГЕР. Твоя может быть какая угодно. У тебя она все равно что жопа.

ТОМАС. Значит, вам полагается отдельный стол, (РОГЕРУ.) Твоя мама звонила.

РОГЕР. Чтобы вычистить ее, надо звать санитаров которые писсуары моют.

ТОМАС (подает МАРТИНУ кофе. МАРТИН уходит и садится в холле). Она спрашивала, говорил ли ты с куратором.

МОД (берет кофе, садится на диван рядом с МАРТИНОМ). Я сяду здесь?

МАРТИН. Да… Пожалуйста.

МОД. Где-то же надо сесть.


МАРК берет газету, разрывает ее на тонкие полоски, облизывает их, жует, сворачивает, а потом что-то из них строит, возможно маленький домик.


МОД. Может, лучше выпьешь кофе? Марк… Эй.

МАРТИН (тихо). Он не должен тут быть.

МОД (агрессивно). А куда, к чертям собачьим, ты его желаешь запихнуть?

МАРТИН. Нет, но… я хочу сказать… Его надо было поместить в другое место, где ему бы уделяли больше внимания.

МОД. И где же это, интересно знать? Где?

МАРТИН. Нет, но…

МОД. А что? Лишь бы с глаз долой.

МАРТИН (спокойно). Нет, но… Я совсем не это хотел сказать. Конечно же нет.

МОД. С глаз долой. Закопать его где-нибудь, что «вообще не видеть… А что ты хотел сказать?

МАРТИН. Нет, я хотел сказать… здесь же никто за и» не ухаживает, здесь никто не может о нем как следует позаботиться — он просто слоняется из угла в угол, и… ему только хуже. Ему же совсем не становится лучше. Такое ощущение, что ему все хуже и хуже.

МОД. А ты что, специалист? Ты у нас, значит, специалист по таким вопросам. Так возьми и сам о нем позаботься.

МАРТИН. Нет, но… тебе разве не кажется, что… Мне по крайней мере кажется, что ему нужен соответствующий уход — его надо поместить туда, где будет время и возможность ему помочь, где специализируются на… вместо того, чтобы он просто слонялся из угла в угол…

МОД. Иногда он отлично себя чувствует, лучше, чем многие из нас.

МАРТИН. Да, да… Конечно… Возможно, так оно и есть.

МОД. Он, может, чувствует себя лучше, чем ты.

МАРТИН. Конечно… Возможно.

МОД. Раз уж на то пошло.

МАРТИН. М-м. Конечно.

МОД. Кто тут определяет, кто здоров, а кто болен? Кто это определяет?

МАРТИН. Нет… Только бы он…

РОГЕР (в настроении). А что, все педики — психи? I Слышь, Мохаммед… я к тебе обращаюсь… Слышь, все педики — психи? Все турки — педики?

МОХАММЕД. Что ты говоришь?

РОГЕР. Что я говорю? Я говорю, что все турки — педики. Они прирожденные педики, их мать родила через жопу, и они так впечатляются этой жопой, что потом, если только получается, они становятся педиками. Турок — педик. Турок — педик.

МОХАММЕД. я не турок.

РОГЕР. Зато ты педик. Турок иметь педики. Турок иметь доллар. Турок не иметь доллар. (Пауза.) Ты не педик? Ты же педик. (МОХАММЕД не отвечает.) Нет, я не понимаю, почему все турки говорят, что они не педики, они же спят с мужиками, они же спят с мужиками… значит, они педики, во всяком случае, так я это понимаю. (ТОМАСУ.) Круто немного их погнобить. Клево почувствовать свое превосходство над ними. Думаю, я — рожденный князь.

ТОМАС. А по-моему, ты мразь.

РОГЕР. Кто — я?

ЭРИКА (выходит из своей палаты, встречает СОФИЮ, которая только что говорила по телефону). Фу, мерзкие полотенца. От них несет чем-то кислым. Надо поговорить с уполномоченным по правам пациентов. (Останавливается перед СОФИЕЙ — та садится на стул.) Хочешь кофе? Принести тебе?

СОФИЯ. Нет. (Пауза.) Не хочу.

ЭРИКА. Как ты? Как себя чувствуешь? Все в порядке?

СОФИЯ. Я не пью кофе.

ЭРИКА. Ты расстроена?

СОФИЯ. Нет.

ЭРИКА. Ты ничем не расстроена? Точно?

СОФИЯ (нюхает свою руку). Ну вот, она опять плохо пахнет.

ЭРИКА. Да нет, это лекарство. (Нюхает себя.) От меня тоже пахнет.

СОФИЯ. Нет. София сгнила. Она лежала в воде.

ЭРИКА. Что-то случилось?

СОФИЯ. Нет, София лежала в воде… Там многие лежали в воде.

ЭРИКА. А кстати, нет, это не лекарство, это сама болезнь пахнет. Так и есть — она пахнет. Когда я заболела, все, кто со мной общались, говорили, что от меня как-то странно пахнет, я сама не чувствовала, наверное, какой-то особый аромат одиночества или страха. (Нюхает СОФИЮ.) От тебя тоже так пахнет. Это как духи какие-то… как «Джио», или что-то вроде того, никогда не буду ими пользоваться, потому что они пахнут так же, это чувства и мысли так пахнут. Это твоя душа так пахнет.

СОФИЯ. София ничего не чувствует, потому что она умерла. У нее нет души.

ЭРИКА. Что-то случилось?

СОФИЯ. Нет.

ЭРИКА. Да, тут вообще ничего не случается… Точно?

СОФИЯ. Да.

ЭРИКА. Хочешь послушать музыку?

СОФИЯ. Нет.

ЭРИКА. Давай чем-нибудь займемся. (Небольшая пауза.) Может, у тебя депрессия?

СОФИЯ. Нет.

ЭРИКА. А у меня — да. У меня сегодня депрессия.

СОФИЯ. Я думаю, что мне сделать, чтобы он был счастлив.

ЭРИКА. У меня депрессия оттого, что у меня депрессия. (Смеется.) Можем пойти завтра по магазинам, если хочешь. Можем пойти посмотреть какие-нибудь шмотки. Мне нужно все новое. Одежда для сумасшедшей.

МОД (в течение нескольких минут она сидела, сосредоточенно глядя в телевизор, который на протяжении всей пьесы оставался включенным, теперь громко смеется.) Они загипнотизировали этого парня, так что ему кажется, что он онанирует. Сам он об этом не знает. (Смеется). Он стоит и онанирует, правда в одежде. (Смеется.) Интересно, о чем он думает? Надеюсь, они вовремя остановятся. А то ему придется ехать домой переодеваться.

ЭРИКА. Ну давай — пойдем вместе. Тебе тоже нужна новая одежда. Тебе сразу станет лучше. Гораздо веселее это делать вдвоем. Можно отлично провести время. Можем пойти в «Соло», и в «НК», и в «Кукай». Это как раз мой стиль, тонкие ткани, хотя и дорого… И косметику. Мне косметика тоже нужна. А то у меня уже все протухло. А с тобой бывает, что ты пошла в ресторан и думаешь, выключила ли плиту, уходя из дому? Если торопилась, например. Со мной такое постоянно. Я постоянно думаю, выключила ли плиту, — а вдруг все взорвется. У меня дома газ.

МОД (снова смеется). Посмотрите на этих трех! Они думают, что едят яблоки, а это лук, репчатый лук, они едят сырой репчатый лук.

МАРТИН. Гадость какая.

МОД. Они думают, что это яблоки.

АНДЕРС. Это повтор.

МОД. Какая разница? Я в прошлый раз не видела я смотрю сейчас.

ЭРИКА (входит в холл). Господи, как я похудела, я так похудела, что влезаю в эти джинсы. А весной не влезала МОД. А теперь им сказали, что это лук, а не яблоки… Теперь им тошно, они все выплевывают.


БИРГИТ проходит мимо по коридору, направляется в туалет — она очень аккуратная, тихая, отрешенная.


ЭРИКА (МАРТИНУ). Ты читал «Химическую войну»? Это два журналиста с Би-би-си написали.

МОД. Мы сейчас смотрим это.

ЭРИКА. Подожди — они говорят, что СПИД появился в одной англо-американской генетической лаборатории на Гаити. Правда. Они проводили серьезные исследования в течение нескольких лет, проверили все факты. Очень убедительно.

ТОМАС. Это все устарело.

ЭРИКА. Все равно это может быть правдой.

РОГЕР. СПИД — от педиков, сперва от негров-педиков, потом от турок-педиков и обычных сраных педиков… спидоносцев и паразитов.

ТОМАС (МАРТИНУ). Что скажешь?

МАРТИН. Что я могу сказать… Ничего.

ТОМАС. Твое право.

РОГЕР. Про что — педик ли он? Он педик.

ТОМАС. Я не об этом.


ЭРИКА выходит.


РОГЕР. А я спрашивал об этом… А что нам остается думать? (МАРТИНУ.) Что нам думать?

МАРТИН. Можешь думать что хочешь. У нас демократия.

РОГЕР. Дерьмократия.

МАРТИН. Насколько это возможно.

ТОМАС. Пока что.

МАРТИН. Да.

ТОМАС. Некоторые более свободны, чем мы… им предоставляется полная свобода… Не нам, конечно, но, например, тем, кто сюда приезжает, хотя им тут нечего делать. Ну то есть если бы здесь была гражданская война, ты бы свалил в Боснию или в Турцию и потребовал социальной помощи, если бы загибался? Думаешь, тебя бы впустили в Боснию, или в Турцию, или в Ирак, если бы ты приехал и заявил: я беженец из Швеции, у меня нет работы, нет денег — или в Израиль — думаешь, евреи так бы прониклись, что сказали бы: да, пожалуйста, вот тебе деньги на еду, деньги на одежду, можешь жить тут в нашем самом первоклассном отеле за 2000 крон в сутки, и можешь ничего не делать…

РОГЕР. Во-во… Думаешь, в израильской школе тебя бы стали учить родному языку… и ты бы смог купить себе мерс?

ТОМАС. Ведь сюда не немцы и не англичане приезжают, с таким же социальным и культурным бэкграундом, как мы, а приезжают уроды, ненормальные уроды, которые ведут себя так, что это не вписывается ни в какие рамки, хотя говорить об этом запрещается, не то обвинят в расизме.

ЭРИКА (возвращается, неожиданно все сидят неподвижно — у нее в руках потертый плюшевый медвежонок, она стоит в дверях, на лице у нее какое-то необыкновенное выражение, она гладит своего медвежонка и внимательно смотрит на него). Я просто хочу проверить, такая мягкая шерстка, как раньше?

ТОМАС (смотрит на экран телевизора). А теперь сюда еще и эти кубинцы понаедут…


Свет быстро гаснет. В течение одной-двух минут на сцене темно.

Свет снова зажигается — так же быстро, как и погас. То же место, но некоторое время спустя. Вечер, время посещений кончилось. Мама РОГЕРА еще не ушла. Они сидят в курилке. РОГЕР нарочно не хочет оттуда уходить, чтобы ее помучить. Он курит нарочито медленно, выдыхая дым прямо ей в лицо. Она пытается отмахнуться.


РОГЕР. Что с тобой? Хватит.

МАМА. Дым.

РОГЕР. Ну выйди тогда.

МАМА. Нельзя столько курить.

РОГЕР. Иди домой.

МАРТИН (стоит возле телефона в коридоре, набирает какой-то номер — звонит жене, ждет, потом быстро говорит). Привет, это я — Мартин. (Она тут же вешает трубку.) Алло?


Пауза. МАРК стоит совсем рядом с ним, МАРТИН чувствуй раздражение, хочет резко оттолкнуть его, но вместо этого осторожно отодвигает его от себя. МАРК, пятясь, снова делает несколько шагов по направлению к МАРТИНУ, стоит к МАРТИНУ спиной.


Алло!


Пауза.


Алло!


МАРТИН убирает трубку от уха, держит ее на некотором расстоянии и какое-то время не вешает ее, кусает нижнюю губу, начинает нервничать, злится, впадает в отчаяние.


Ну пожалуйста… можешь отойти?


Пауза.


Ну что ты надо мной навис? (Пауза.) Что с тобой, черт тебя дери?


МАРТИН ходит, смотрит на МАРКА.


Э-эй. Кто-нибудь дома? (Короткая пауза.) Господи… Вдруг я стану, как ты. Что мне тогда делать? (Короткая пауза.) Тогда уже будет неважно. (Короткая пауза.) Нет, я покончу с собой. (Подает голос). Я покончу с собой… Я сделаю это, пока у меня еще есть выбор. Ведь у нас всегда есть выбор, какой бы шаг мы ни предприняли. Правда же? Пока я еще могу что-то предпринять. (Короткая пауза.) Раз я дошел до такого, может, это будет не так уж и трудно. Может, это будет естественно.


Пауза.


А? (Короткая пауза.) Ты меня слышишь? (Короткая пауза.) Я с тобой говорю. Слышишь? (Пихает МАРКА.) Эй… Нет.

ТОМАС (идет с МОХАММЕДОМ и МОД играть в бильярд). Может, сыграем партию?

МАРТИН. Нет.

ТОМАС. Почему?

МАРТИН. Нет… Не хочется. Я не очень хорошо играю.

МОД. Какая разница?

ТОМАС. Тебе надо тренироваться — у тебя плохо с концентрацией.

МАРТИН. Да. Наверняка.

МАМА РОГЕРА (отмахивается от дыма). Пойдем лучше в твою палату.

РОГЕР. Нет, не пойдем. (Кричит ТОМАСУ.) А можно мы тоже пойдем на рейв-парти?

МАМА. Ну почему? Тут так накурено.

РОГЕР. Конечно, накурено. Это курилка. Здесь курят. Здесь же курят! Начни курить. Ты вообще не врубаешься.

МАМА. Нет, видимо, нет.

РОГЕР. Вот именно. Ты права. (Короткая пауза.) Ты не врубаешься.

МАМА. Ну почему надо столько курить?

РОГЕР. По кочану. Это успокаивает мои нервы. (Короткая пауза.) А тебе разве не пора в церковь? Бог начнет с минуты на минуту. Вдруг он рассердится на тебя, если тебя там не будет? (Смотрит на сумку.) Что ты вечно таскаешь этот мешок?

МАМА. А что такого? Мне же нужно… мне же нужно в чем-то носить свои вещи.

РОГЕР. Какие еще вещи? Нет у тебя никаких вещей. У тебя ничего нет.

МАМА. У меня ключи и деньги…

РОГЕР. У тебя деньги? Как кстати, одолжи-ка мне немного.

МАМА. Ты говорил с доктором?

РОГЕР. Я тебя про другое спрашиваю — есть у тебя деньги?..

МАМА. С куратором то есть. Ты говорил с ней. (Небольшая пауза.) Они там где-то в Серафене. Или в Норртулле?

РОГЕР. Да что ты знаешь?

МАМА. Я говорила с кем-то оттуда, да, точно, тебе должны были позвонить из Норртулля… Она позвонила? У нее еще финский акцент.

РОГЕР. Да мне насрать. У меня нет денег… Мне нужно несколько сотен.

МАМА. Несколько сотен?

РОГЕР. Че ты все за мной повторяешь? Ты воняешь.

МАМА. Но ты же получил деньги по больничному… Ты должен…

РОГЕР. Да, я столько всего должен! Это вообще ничего. Я получил гораздо меньше, чем в прошлый раз. На это нельзя прожить. Я хочу досрочно выйти на пенсию. Чтобы меня оставили наконец в покое.

МАМА. Да, но ты должен… Эта программа, о которой говорила куратор, это социальный тренинг, она хочет, чтобы ты этим занялся… Ты должен научиться быть в коллективе и научиться вещам, которые должны уметь все люди которые хотят жить в обществе, — ты же не можешь сидеть…

РОГЕР. Да на хрен мне это общество! Мне и тут неплохо — и вам я не мешаю. Зачем мне чему-то учиться! Да че там делать, там вообще нечего делать. Я, может, собираюсь свалить в Австралию.

МАМА. Да… пожалуйста… но сначала надо научиться другим вещам — ездить на автобусе, на метро, убирать за собой… ходить в магазин, платить за квартиру, самостоятельно убирать свою кровать — нельзя же не спать целыми ночами и слушать музыку…

РОГЕР. Да что ты, блин, привязалась! Я и так сам убираю кровать! Каждое утро убираю! Спроси у них! Спроси Томаса!

МАМА. Да, но это только потому что здесь тебя заставляют… Когда ты живешь дома и тебя никто не заставляет…

РОГЕР. Да что тебе надо вообще? Что тебе надо? Че ты сюда приперлась и несешь всякую чушь, мымра гребаная? Ты вообще ничего не знаешь!

МАМА. Не кричи так… Рогер — я же не хочу…

РОГЕР. Заткнись! Как хочу, так и разговариваю! А если тебя не устраивает, можешь валить отсюда! Я тебя не просил сюда приходить!


ЭРИКА входит в холл, на ней красивое платье с высоким воротом, темно-синее с серыми языками пламени, она причесалась и накрасилась.


ЭРИКА. Привет. Как я выгляжу? У меня не слишком яркие румяна? Я накрасилась. Не слишком сильно? А что здесь еще делать… остается заниматься своей внешностью… Как я выгляжу, у меня не слишком яркие румяна — на щеках?

МАРТИН. Нет… ты хорошо выглядишь.

ЭРИКА. Ах, ты вогнал меня в краску… Какой энтузиазм… Тебе бы тоже не мешало немного накраситься.

РОГЕР (пуская идеально круглое колечко дыма маме в пах). Класс.

МАМА. Хватит… прошу тебя.

РОГЕР. Что-нибудь чувствуешь?

МАМА. Пахнет дымом. Одежда теперь вся пропахнет дымом.

РОГЕР. Да. (Пускает в нее еще несколько колеи, дыма.)

МАМА. Ты говорил с доктором?

РОГЕР. Элвис спал со своей мамашей до двадцати пяти или вроде того.

МАМА. С куратором то есть.

РОГЕР. Он спал в одной постели со своей матерью до двадцати пяти лет или вроде того. Хотя был женат.

МАМА. Ты говорил с куратором?

РОГЕР. Ты слышала, что я сказал?


Пауза.


Ты слышала, что я сказал?


Пауза.


Мне нужно несколько сотен взаймы.

МАМА. Но разве у тебя не осталось ничего от тех денег, которые ты получил по больничному?

РОГЕР. Нет, я купил форд и поместье, где я буду держать лошадей. Потратил все до последней кроны. Потому что теперь я получаю гораздо меньше, чем мне причитается, только из-за того, что у меня длительный больничный, поэтому они воруют мои деньги, а мне же тоже надо на что-то жить — хотя я тут не живу, а подыхаю, может, мне почитать какую-нибудь газету или что-то еще, пока я здесь…

ЭРИКА. Господи, как я возмущена… Ну правда же, я выгляжу гораздо лучше? Ну разве у меня не красивая грудь?

МАРТИН. Выглядишь ли ты лучше? Да, но ты… ты очень хорошо выглядишь.

ЭРИКА. Хорошо? Что это значит? Я же очень красивая, красивее, чем Шэрон Стоун.

МАРТИН. Шэрон Стоун?

ЭРИКА. Она красивая?

МАРТИН. Красивая?

ЭРИКА. Я не знаю, но я-то потрясающе красива, и это мое проклятье. Какое странное, однако, слово — «красивая»… Звучит точно как его противоположность. «Вызывающая». А что ты делаешь, что ты тут сидишь? Почему ты тут сидишь?

МАРТИН. Что я делаю? Я…

ЭРИКА. Почему ты повторяешь все мои вопросы?

МАРТИН. Разве я повторяю?

ЭРИКА. Повторяешь. Это «макинтош»? У меня тоже такой, правда, модель пятилетней давности, но пока что еще работает. Знаешь, я родилась в шестидесятые, правда, вы, женатые на озлобленных старухах, которые хотят всем за все отомстить, вас больше интересует поколение X, вы следите за их музыкальными пристрастиями, присваиваете себе их одежду, моду, мысли, только сами ничего им не даете, вы ничего не даете взамен, присваиваете себе их девушек… читать они не читают — такие как Рогер, они же окаменели, он скинхед, идиот, он опасен для жизни, они же не хотят думать, они хотят толькореагировать, он бы мог стать каким-нибудь экспертом, правда, мне кажется, что эти «приличные» нацисты еще хуже, только они сюда не попадают. Здесь только пролетарии. Ну вот, я опять приняла душ, но какое я имею право быть чистой в мире грязи, в грязном мире? Ты бисексуал? Вероятно… Я тоже не могу быть в палате, София все плачет и плачет, сегодня ночью она проплакала два часа, у нее, должно быть, полное обезвоживание, но она не хочет, чтобы ее утешали. Ну и что тут поделаешь, не навязываться же со своими утешениями? Нет, так нельзя. Ты холост?

МАРТИН. Нет… Я женат. А ты?

ЭРИКА. Что? Замужем ли я?

МАРТИН. Ты одна?


Пауза.


Ты одна?

ЭРИКА. Одна. Раздвоением личности не страдаю.

МАРТИН. Нет, я имею в виду, ты одинока?

ЭРИКА. Да, чудовищно.

МАРТИН. Чудовищно?

ЭРИКА. А что? (Небольшая пауза.) Сегодня есть что-нибудь по телевизору?

МАРТИН. Что-нибудь по телевизору? Я не знаю.

ЭРИКА (глядя в газету). Ты хоть что-нибудь знаешь? Смотри-ка, по ТВ-1000 этот фильм про СПИД, «Филадельфия» с… как его — его еще увольняют из адвокатской конторы, потому что у него СПИД. Романтично невероятно… Когда я смотрела его, я думала, что если умирать, то умирать от СПИДа — такая прекрасная смерть. Господи, как давно это было… Что ты пишешь?

МАРТИН. Что я пишу? Прости… Сам толком не знаю.

ЭРИКА. Ты такой — как бы это сказать — сдержанный, воздержанный, выдержанный, дисциплинированный… нет, не могу найти нужное слово. Почему бы тебе просто не сказать, чем ты занимаешься, выложить начистоту, раз — и все. Слово «чистоплотность» содержит в себе противоречие. Плоть не может быть чистой. Но ты этого не знал. Чтобы очиститься, нужно покончить с плотью.


Пауза.


Джим Моррисон… Кто это?

МАРТИН. Кто?

ЭРИКА. Ну все, я спокойна. О. (Небольшая пауза.) Вдруг. Я совершенно успокоилась, абсолютно. Спокойно… Джим Моррисон, чье-то имя.

МАРТИН. Джим Моррисон?

ЭРИКА. Да, кто это — Джим Моррисон? Я слышала это имя, но вот никак не могу вспомнить, кто это. Кто-то написал на стене, там, внизу, мелко так, ручкой: «Jim Morrison lives!»[22] (Указывает на стену.) Вон, у твоей ляжки.

МАРТИН. A-а… Молодец.

ЭРИКА. Но я не знаю, кто это. Мне знакомо имя, я слышала его и раньше, но я никак не могу вспомнить, кто это. Я же все забываю.

МАРТИН. Да, я вообще-то не знаю… Звучит знакомо, но…

ЭРИКА. Я больше вообще ничего не помню. Что я делала, когда что было. Наверное, это лекарства… Нельзя все сваливать на лекарства… Но все это как бы бессмысленно. О’кей. My time is running out… Goodbye to me[23]. (Пауза.) Нет. (Хочет встать.) Надо смотреть вперед. Правда же? Ты смотришь вперед? Или ты смотришь назад? Иногда у меня глаза по всей голове. Иногда у меня зрение, как у лошади, только я не могу соединить две стороны.

МАРТИН. Нет, я хочу… (Кашляет, начинает снова.) Я планирую детали своих… (Более веселым голосом.) Похорон.

ЭРИКА. Ты собрался умирать? Ты все время думаешь о смерти?

МАРТИН. Нет, я хочу, чтобы они были идеальные. Короткие и слаженные. Запоминающиеся… Ну да, в свое время.

ЭРИКА. Тебе что, больше нечем заняться? Сегодня мне приснился Бенгт Вестерберг[24]. Мне приснилось, что мы женаты. Он был такой чуткий.

МАРТИН. Нет.

ЭРИКА. Да-да. Он был такой добрый.

МАРТИН. Нет… Я хотел сказать… (Короткая пауза.) У меня СПИД.

ЭРИКА. У тебя тоже? От этого умирают? СПИД смертелен? Ты все время думаешь о СПИДе? (Смеется.) Шутка. Прости. (Сует руку в рот и кусает ее.) Прости, прости меня, пожалуйста.

МАРТИН. Нет-нет. ВИЧ. Пока только ВИЧ. Я узнал об этом два месяца назад. Я все время болел, и похудел еще, хотя ел как обычно… Ну а потом выяснилось — то, чего я больше всего боялся… И это может длиться довольно долго, правда, потом… потом все происходит очень быстро.

ЭРИКА. Все мы медленно умираем, и все мы исчезнем…

МАРТИН (смеется). Да, я знаю…

ЭРИКА. Ты же молод, относительно, тебе же, наверное, лет сорок пять — пятьдесят — ты же не хочешь умереть гадким дряхлым педиком. Мир все равно ужасен — безработица, голод, гнусное социальное устройство, фундаменталисты… злые люди, осины, которым прививают гены рыб, а еще можно покупать глаза бедных детей из стран третьего мира, так что… Что бы ты хотел сделать, зная, что тебе осталось так мало? Хочешь поехать в Сантьяго-де-Компостела или сходить на концерт Барбры Стрейзанд?

МАРТИН. Нет… (Смеется.) Тогда уж скорее на концерт «Иль Жардино Армонико». Они у меня в плеере. Можешь послушать потом.

ЭРИКА. Нет, я не хочу слушать музыку. С меня хватит музыки.

МАРТИН. Ну… Не знаю. Я бы хотел… Я не знаю.

ЭРИКА. Если хочешь поговорить об этом, то пожалуйста.

МАРТИН. Я правда не знаю.

ЭРИКА. А иначе сделаем паузу. Я Опра Уинфри. Что бы вы хотели сделать, зная, что вам осталось так мало времени от того времени, что вам осталось?

МАРТИН. Я не знаю… Я бы хотел больше заниматься тем, чем я занимаюсь сейчас. Не сидеть здесь, конечно, а делать то, что я делал раньше, или то, что мне обычно нравится делать.

ЭРИКА. Больше заниматься? Чем же вы занимаетесь?

МАРТИН. Ну, много чем. (Короткая пауза.) Я много чего хотел бы делать.

ЭРИКА. Вы женаты? Возможно, это наша последняя беседа.

МАРТИН. Да, я женат. Конечно. И мне пришлось рассказать…

ЭРИКА. Вам придется рассказать это, когда мы вернемся в студию через некоторое время, после рекламной паузы. (Встает и уходит.)

АНДЕРС (МАРКУ — в углу коридора). Было бы здорово оказаться в деревне… Да? Ты бывал в деревне? Тебе нравится в деревне? Ты бывал там летом?

МАРК. My-y-y-y.

АНДЕРС. М-у-у-у-у, точно… А ты бывал на ферме, на крестьянской ферме? Ты ездил в деревню, когда был маленький? Видел всех животных?

МАРК. Му-у-у-у-у.

АНДЕРС. Му-у-у-у-у, точно, да… Да, коровы — красные животные… Они добрые… Коровы — это хорошо, они добрые, они на лугу… они пасутся летом на лугу, теперь их уже забили, их уже нет, но летом они пасутся, спускаются к реке, пьют, купаются — им нравится стоять в воде, когда тепло, как этим летом… Видишь там коров или телок? Скоро вечер. Они пойдут отдыхать… Все, они ушли отдыхать. Лежат и жуют, жуют… Вокруг туман, но тепло, воздух теплый, и они лежат в траве и облизываются. Воздух такой приятный. (Небольшая пауза.) Ты видишь коров?

МАРК. Трех.

АНДЕРС. Только трех? Ты видишь только трех? Разве там не больше?

МАРК. Три, четыре, пять, шесть, семь.

АНДЕРС. Четыре, пять, шесть, семь, да, кажется, семь… Семь, если внимательно присмотреться… Ты видишь, что они делают? Они там лежат… к нам задом… Высокий красивый зад… Красивый, хороший. Сейчас темно. Их почти не видно в темноте, но это и хорошо, ведь тогда никто не увидит… Тогда можно подойти к ним, поласкать их, погладить… они как будто бархатные, влажные и мягкие… Надо просто вставить, как можно глубже, спокойно и аккуратно.

ЭРИКА (возвращается). Зачем ты мне это рассказываешь? Я не люблю, когда люди рассказывают мне такие ужасы.

МАРТИН. Прости… Я не хотел.

ЭРИКА. Я не хочу слышать про все эти ужасы. Если я хочу поправиться, я должна думать о том, что исцеляет и придает силы. Мне надо работать с положительными и живыми эмоциями. Я не хочу соприкасаться со смертью. Я так устала от людей, которые ищут в смерти вдохновение, отдохновение… Я хочу просто сдохнуть в одно мгновение. Я могу вернуть материю жизни, не унижая ее. Люди, которые любят смерть, говорят о ней так, словно живут в другом мире. Многие превращают смерть во что-то, чем она не является, они превращают ее в жизнь.

МАРТИН. Да, я знаю.

ЭРИКА. Поговори со своей женой.

МАРТИН. Я это уже сделал.

ЭРИКА. Она знает об этом?

МАРТИН. Да.

ЭРИКА. С кем мне отождествиться?

МАРТИН. Нет. Мне пришлось рассказать ей… и она меня выгнала. Довольно грубо… Сейчас мне спокойно. Ровно в эту минуту. Я не знаю почему. Как будто у меня больше нет сил бороться. Я оставил все как есть… I let it go[25]… Все равно я остался самим собой… Я — это я.

ЭРИКА. А я — не Опра Уинфри.

МАРТИН. По крайней мере сейчас… Я не могу ничего поделать. Я два месяца откладывал это, после того как получил результаты. Это было в начале августа. В июле было ужасно, но она думала, что у меня кризис среднего возраста… Я снова начал работать. Я пришел домой, она была на кухне, она повесила на кухонное окно новые занавески с картинками овощей и итальянскими названиями, скорее для детей, чтобы повеселить детей, но цвета были ярковаты… У нас красивый дом в Юрхольмс-Эсбю, не очень большой, но нам нравится — сначала мы жили в жутком гадюшнике на Фолькунгагатан с двумя детьми, а потом вот нашли этот дом, его построили в тридцатые, такой, в стиле функционализма, отличные пропорции, в хорошем состоянии, большой сад на заднем дворе — те, кто продал его, жили в нем с самого начала, и они были рады, что он достался именно нам… Но мы сделали ремонт, перекрасили его так, как нам хотелось, и теперь он почти готов… В прошлое Рождество съехались все родственники, но… Теперь она не хочет, чтобы я виделся с детьми — она, конечно, в шоке… До нее теперь не достучишься. Она даже говорить со мной не хочет. Она не имеет права не давать мне видеться с детьми, но меня как будто парализовало… Думаю, все рано или поздно нормализуется, но сейчас между нами лед, она ненавидит меня и ведет себя некрасиво… говорит, что ей гадко, что все, что мы делали, оказалось ложью. Что так мне и надо, что я умру от СПИДа и так далее… Я вынужден ждать.


Пауза.


Я просто сижу и планирую детали своих похорон — какая будет музыка, урна, как будет украшена капелла, и все такое… «Round About Midnight» Майлза Дэвиса, и трагично, и сильно… Не рассказывай остальным. Это я так реагирую на несчастье, я должен сортировать, вдаваться в детали — создать новый файл, постепенно, шаг за шагом… Другие реагируют иначе, а я, я стараюсь структурировать то, что можно… В кризисных ситуациях я всегда начинаю структурировать, выделять главное — что надо сделать и что невозможно сделать никакими средствами, а потом уже можно подключить чувства, то есть я создаю место, пространство, где можно не испытывать такого отчаяния, а посмотреть на вещи более абстрактно… И даже если мне предстоит что-то очень трудное и ответственное, я стараюсь как-то себя похвалить… например думать, что я сделал все от меня зависящее… А потом, если угодно, у меня может случиться нервный срыв… После агентства я обычно сразу иду в антикварные магазины и аукционные склады и занимаюсь поисками вещей из бакелита сороковых и пятидесятых годов, я их коллекционирую… я увлекаюсь современным дизайном… Это такой способ продолжать интенсивно жить, как на работе, только уже исключительно для себя… это как увлекательный отдых… и это вполне можно сочетать с работой, с рекламой — я и учусь чему-то новому, и в то же время получаю удовлетворение… Проблема в том, что очень хочется поделиться с кем-то страстью, но в таком случае ты рискуешь тем, что людей, которые этим интересуются, станет больше и будет сложнее добыть то, что ты коллекционируешь.


Пауза.


Она знает, что я здесь. Я рассказал это автоответчику, но она сюда не приедет… Вообще-то мы прожили вместе пятнадцать лет.


Пауза.


Вообще-то я отец нашим детям… Даже если они меня сейчас ненавидят… Им было бы лучше проводить со мной как можно больше времени.


Пауза.


Но сейчас я хочу разрешить все практические вопросы, чтобы все было готово к тому времени, когда я буду так плох, что не смогу ничего делать… Как можно проще и чище… Кто-нибудь прочтет что-то из… этого я еще не решил… Или вообще без слов, просто спокойная тишина, просто тишина… чтобы люди могли немного побыть в тишине.

АНДЕРС. У тебя есть собака?


Пауза.


Собака… Обычная собака… Ты держал когда-нибудь собаку?

МАРК. Нет. Я боюсь собак.

АНДЕРС. Это ты зря.

МАРК. Ну, значит, они боятся меня… Я же могу их укусить.

АНДЕРС. Каков хозяин, такая и собака… надо уметь выбирать. У меня было много собак… Я как-то жил с одной женщиной, несколько лет тому назад, и у меня был доберман. Ну, мы не совсем жили вместе. Она иногда жила у меня. Она много пила. Алкоголичка. Не очень чистоплотная, но иногда она оставалась у меня ночевать. (Короткая пауза.) Но лучше иметь собаку чем женщину… Это куда проще… Собака всегда все понимает… Когда он чувствовал, что мы хотим потрахаться, он сразу забирался в постель, он знал, что сейчас будет. У доберманов довольно мощный хер.

МАРК. Что?

АНДЕРС. У доберманов довольно мощный хер.

МАМА. Ну, мне надо идти. Уже начало восьмого.

РОГЕР. Ты к своему Иисусу… Давай вали.

МАМА. Мне больше нельзя здесь оставаться… Что ты будешь делать?

РОГЕР. Чего? В каком, блин, смысле? Ничего я не буду делать. Что, по-твоему, тут можно делать?

МАМА. Ну да…

РОГЕР. Ну да, вот именно… Головой своей подумай.

МАМА. Ну да… Может быть, ты прав…

РОГЕР. Никаких «может быть»!

МАМА. Да, да… но не забудь поговорить с куратором. Может быть…

РОГЕР. Да хватит уже, достала! Хватит нудеть! Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Рехнуться можно! Так ведь по-настоящему рехнуться можно! Давай веди сюда эту суку, я нассу ей в лицо, чтобы она уже отвяла от меня!

МАМА. Ну не надо так…

РОГЕР. А как надо? Чтобы вам было удобно? Я говорю так, как могу… А вам должно быть насрать на это!

МАМА. Ну, не знаю. (Встает.) Выйдешь со мной? Проводишь меня до двери?

РОГЕР. Блин… Это еще зачем? (Короткая пауза.) И без меня доберешься. Ты же, блин, проторчала здесь столько же, сколько и я — почти что.

МАМА. Да… Ну тогда… тогда я пошла.

РОГЕР. Давай… Отдохну хоть немного. Достала меня уже.

МАМА. Ну ладно, пойду.


Пауза.


Ну что ж… Тогда пойду, пожалуй. Пока.

РОГЕР. Чего? А, пока.

МАМА. Ну… Пока.

РОГЕР. Ну все. Пока. (Короткая пауза.) Когда придешь… когда придешь в следующий раз?

МАМА. Ну я думала… Приду в воскресенье… В воскресенье, как обычно.

РОГЕР. Ладно, неважно, но можешь захватить мне сигареты, блок «Мальборо»… Если не тяжело… Когда ты придешь?

МАМА. В воскресенье, я же сказала…

РОГЕР. Да, но когда в воскресенье? Во сколько?

МАМА. После обеда, как обычно.

РОГЕР. Меня, может, не будет. Посмотрим.

МАМА. Ну, ты мог бы не уходить, раз я…

РОГЕР. Да, да, не нуди… У меня, может, другие дела будут… Ты же хочешь, чтобы я чем-нибудь занимался.

ЭРИКА. Томас ушел. Теперь пришел другой, старый. Этот получше. Мне не нравится Томас. Я боюсь его. Я не знаю, чего от него ждать.

АНДЕРС. Животные лучше людей. (Короткая пауза.) Когда я выйду, я куплю себе новую собаку… Они забрали у меня добермана. Когда я ложился сюда. (Короткая пауза.) Этого я вообще понять не могу. Я хорошо с ним обращался… Я ничего ему не делал плохого. Ему было хорошо. (Короткая пауза.) Но если не умеешь говорить, у тебя все отнимают… И женщину я эту давно не видел… Не знаю, жива ли она… Но я теперь куплю суку.


БИРГИТ входит в курилку, садится, достает сигарету.


МАРТИН. Помню, еще вначале, мы были в ресторане и за соседним столиком сидела пара, он на несколько лет старше ее, с маленьким ребенком, и через какое-то время моя жена тихо говорит: «Мы не перестанем говорить друг с другом, когда у нас будут дети»… Тогда мы оба заметили, что они не сказали друг другу ни слова с тех пор, как вошли, только сделали заказ, и все. «Нет, — ответил я — не перестанем»… Но они, может, устали…

ЭРИКА. Пойду поговорю с Биргит, пока она здесь. Я ее целый день не видела.

МАРТИН. Потом, через год или два, мы перестали говорить друг с другом. Я не знаю почему. Не получалось. Не знаю, может, нам больше нечего было сказать друг другу. Только было больно. Каждая попытка нарушить тишину или обычные бытовые разговоры причиняли боль. Почти физическую.

МОД (выходит из своей палаты, входит в курилку). Ты тоже сюда?

ЭРИКА. Да. Можно?

МОД. Ты же не куришь. Ты просто зажигаешь сигарету, а потом она лежит и дымится.

ЭРИКА. Да что ты. (Входит.) Привет.

БИРГИТ. Привет… Привет.

ЭРИКА. Как дела?

МОД. Что, вернулась к жизни?

БИРГИТ. Да. Немного.

МОД. Да, и к какой жизни! (Смеется.)

БИРГИТ (тушит сигарету, встает). Я — выбросаю. (Идет к двери.)

МОД. Это невозможно.

БИРГИТ. Да. Ну пока.

ЭРИКА. Пока… Увидимся. Я скоро пойду.

БИРГИТ. Ладно. (БИРГИТ выходит в холл, кивает МАРТИНУ, потом идет дальше по коридору, садится на диван в дальнем конце, напротив сестринской.)

МАРТИН (изображает свою жену). Ты купил билеты? В театр? А? (Короткая пауза. Своим голосом.) Да, купил. (Голосом жены.) Во сколько начало? (Своим голосом.) Я же говорил, в четыре. (Голосом жены.) Ничего ты не говорил. (Своим голосом.) Говорил… уже раз сто. (Голосом жены.) Почему ты разговариваешь со мной таким тоном? (Своим голосом.) Каким тоном? (Короткая пауза.) Я разговариваю как обычно. (Голосом жены.) В этом-то весь ужас. Ты разговариваешь со мной, как будто я дерьмо собачье. (Своим голосом, вздохнув.) Завтра в четыре. Начинается спектакль… И я купил билеты. (Пауза. Голосом жены.) Почему обязательно надо вздыхать? (Короткая пауза. Своим голосом.) Не знаю. (Голосом жены.) Чего ты не знаешь? (Своим голосом.) Ничего. (Голосом жены.) Так узнай. (Пауза. Своим голосом.) Что? Что я должен узнать? (Голосом жены.) Ладно, забудь. (Своим голосом.) О чем? (Голосом жены.) Забудь, я сказала. (Своим голосом.) Уже забыл. (Голосом жены, после долгой паузы.) Я ничего не понимаю.

ХАРРИ (выходит из сестринской). Привет… Сидишь?

БИРГИТ. Да. Посижу немного… Дежуришь?

ХАРРИ. Что?

БИРГИТ. Твоя смена?

ХАРРИ. Да. Я в ночь. (Короткая пауза.) Да, как обычно. Я всегда в ночь — последние десять лет. Сейчас, только уберу бутерброды в холодильник.

БИРГИТ. Ага.

ХАРРИ. Скоро принимать лекарство.

БИРГИТ. Да. (Короткая пауза.) С чем у тебя сегодня бутерброды?

ХАРРИ. Да как обычно… Сыр, ветчина… Ничего нового.

БИРГИТ. Ясно.

ХАРРИ. Знаю, потому что сам их приготовил. (Садится.) Ведь нужно что-то, чтоб не уснуть. (Переворачивает сверток.) Если все спокойно… Последнее время полегче стало… но я все равно как-то не сплю последнее время. (Короткая пауза.) Даже если все спокойно.

БИРГИТ. Ясно.

ХАРРИ. Я отдыхаю несколько часов после обеда.

РОГЕР (проходит мимо). А ты давай, как полицейские. На заднем сиденье.

ХАРРИ. Угу. (Посмеивается.) А ты как?

БИРГИТ. Да… Не знаю.

ХАРРИ. Ясно-ясно… Сегодня, похоже, все спокойно.

БИРГИТ. Угу. (Короткая пауза.) София уже легла.

ХАРРИ. Да, легла… Она попросила свое лекарство пораньше… Она не очень хорошо спала прошлой ночью.

БИРГИТ. Да.

ХАРРИ. Может, хоть сегодня поспит. (Короткая пауза.) Так-так… Что, пойдешь покуришь?

БИРГИТ. Нет, я только что оттуда. (Короткая пауза.) Я же бросаю.

ХАРРИ. Но это трудно… Я никогда и не начинал… Дома у нас никто не курил… и из-за мамы тоже. Правда, можно было выйти на балкон… Но у меня же есть железная дорога… Все свободное время только ею и занимаюсь. (Короткая пауза.) А ты раньше пыталась бросить?

БИРГИТ. Да. Несколько раз. (Короткая пауза.) Чего я только не пробовала — иголки, никотиновый пластырь, жвачку, все подряд. (Короткая пауза.) И вот кто-то посоветовал мне попробовать гипноз, и я подумала: я же наверняка очень восприимчива, привыкла всех слушаться. И вот я записалась к гипнотизеру, улеглась у него на кушетке, а он говорит: представьте, что вы спускаетесь по лестнице в красивый сад — можете сами придумать, как он выглядит, какие в нем цветы и деревья. Я должна погулять там, потом сесть на скамейку и понюхать цветок… а потом вспомнить вкус моей первой сигареты.

ХАРРИ. Ясно.

БИРГИТ. Да. Только этот… сад, куда я вошла, был окружен колючей проволокой, и в нем не было ни одного цветка… куда ни глянь… но там был мой папа… я увидела в саду своего папу.

МАРТИН (самому себе, завязывая шнурки). Совсем не то, что в прошлую среду. Тогда было восемнадцать градусов тепла.


Пауза.


Да, точно… Восемнадцать. (Короткая пауза.) А сейчас, наверное, восемь-девять. (Короткая пауза.) Хотя погода приятная.


МАРК входит в холл, не понимает, где он находится, считает стулья.


БИРГИТ. Он… Он надругался надо мной, когда мне было… не знаю, сколько мне было тогда, года четыре или пять, не помню, я вообще об этом не знала, это выяснилось во время гипноза, так что я была совершенно сломлена… Я просто видела это… чувствовала, что это со мной произошло, это было со мной, но я не знала об этом… все это время… Я вытеснила эти воспоминания, заперла их в какой-то дальний ящик, жила, работала, вышла замуж, не догадываясь об этом, я ничего об этом не знала… Для меня это было как гром среди ясного неба, и я… все как бы исчезло… когда я вернулась домой, у меня был срыв… И я попала сюда… Я ни с кем не могла говорить об этом… Теперь я уже несколько раз говорила с куратором, и потом, если смогу… если получится… я пойду к психологу, но… это не сразу… Всё грязь.


Пауза.


А он до сих пор жив.


Долгая пауза.


Мама умерла, а он жив… Он был продавцом, (Короткая пауза.) Его никогда не было дома… Мы жили в деревне… недалеко от Фалуна… Я не знаю, сколько раз он это сделал… Я не хочу об этом думать.


Пауза.


У него была какая-то жидкость для полоскания рта… «Одол», что ли.


Пауза.


Мы иногда навещали его… и он иногда приезжал к нам на Рождество. (Короткая пауза.) Но теперь я с ним не разговариваю, с тех пор как узнала об этом… Я не хочу с ним разговаривать.


Пауза.


И я до сих пор курю.

ХАРРИ. Да уж…

БИРГИТ. Я все время жила с этим, ничего об этом не зная.

ХАРРИ. …сейчас такое на каждом шагу.

БИРГИТ. Но я что-то чувствовала… Что-то было не так. Но я думала, что это что-то во мне.

АНН-МАРИ (выходит из своей палаты). Я хотела позвонить.

ХАРРИ. Да. Конечно.


Пауза.


Пойду положу их в холодильник, чтобы…

БИРГИТ. Я ничего не понимаю.

ХАРРИ. Да… До скорого.

БИРГИТ. Как такое возможно… Как я могла не думать об этом.

ХАРРИ. Да, да.

БИРГИТ (отчаянно). Но это же нормально… Разве можно представить себе, что такое возможно?

ХАРРИ. Да, да… Это точно. (Уходит.)

АНН-МАРИ. Я хотела позвонить.

БИРГИТ. Да, я пойду. (Встает.)

ЭРИКА (почти вбегает, с книгой в руке). Где Мартин?

АНН-МАРИ. Ты опять переоделась?

БИРГИТ. Мне казалось, он в холле.

ЭРИКА. О, здорово. Я просто хотела, чтобы он это прочел — «Хор камней». Отличная книжка. Ты читала?

АНН-МАРИ. Нет, я не читаю.

ЭРИКА. Она пишет о Гиммлере… и о Хиросиме, обо всем, — Кете Кольвиц[26]. Она написала еще одну книгу, называется «Порнография и молчание», но ее я не читала. Мне кажется, я простудилась. Она описывает в основном то, что видит, на картинах и фотографиях, у нее совершенно фантастический взгляд. Не знаю, может, мне душ принять. Во второй половине дня так сложно принять душ. (Замечает ХАРРИ в другом конце коридора, спешит туда.)

АНН-МАРИ (по телефону). Привет. Это я.


Пауза.


Как дела?


Пауза.


Что? Не знаю… В общем нормально, скука только. Скука и жизнь.


Пауза.


Как все прошло? Хорошо? Устала?


Пауза.


Да, не знаю… Я плюнула в трубку… Я плюнула в трубку… Да, но я же знала, я знала, что ты не можешь прийти — но ты же уже была у меня… Они приходили, но я не хотела идти с ними. В пятницу… Разве я не говорила? И вчера они тоже приходили, вечером.


Пауза.


Сегодня не приходили… Она звонила. Я сказала: привет, мне некогда разговаривать.


Пауза.


Ну а как вернисаж?.. О да, я очень хочу посмотреть. Я бы очень хотела поехать в Японию… И как ты об этом раньше не подумала — могла бы с самого начала взять меня с собой… в качестве секретаря или служки, или как там это называется… Ты и я перед — как эта большая гора называется? Черт, как она называется? Не помнишь? У тебя Альцгеймер. Чувствуешь запах? Пойди понюхай мою майку, и если не почувствуешь никакого запаха, значит, у тебя Альцгеймер. Знаешь, это начинается с обоняния. Но я обещаю — я не стану писать книгу о твоем умственном и физическом распаде. Этим можешь сама заняться… Я не могу писать о них. Они настолько скучны, настолько серы, в них нет ни одной интересной детали, ничего примечательного… люди, которые делают такое, ужасно скучны. У них их скучная жизнь…


Пауза.


Что? Да слышу… Но теперь будет лучше. (Короткая пауза.) Может, съездим куда-нибудь на той неделе?


Пауза.


В Малагу или в Нюнэсхамн. Там, наверное, красиво… Или еще куда. (Короткая пауза.) Я же здесь по своей воле. Нет, не знаю. Может, постираю… Все уже грязное. После его прихода я чувствую себя как грязный половик. Как разоренный сад… Он прошел по мне, как по красивому лугу, и растоптал все цветы… а она шла за ним, пытаясь их снова выпрямить. (Короткая пауза.) Черт, как же я по тебе соскучилась. Ты хорошо ешь? Спишь?.. Не забудь выпить стакан виски перед сном.


Пауза.


Я тут видела двух лесбиянок по Z-TV. Одна была вроде меня десять лет назад, правда, я не решалась вести себя так вызывающе… внешне. Она же не говорила. Я не понимала, что она говорит. (Короткая пауза.) Нет, не знаю… Да нет, я как-то не знаю, что буду делать. Нет, не знаю. Что я буду делать? Что-нибудь… Почитаю… Нет, не хочу… Нормально. Может, пройдусь… Нет, шучу… А ты придешь завтра? (Короткая пауза.) Да, давай… Пожалуйста, если успеешь… Хорошо… Тогда до завтра. Будь осторожна, когда переходишь через дорогу… Что?.. Да. Пока. Пока. (Вешает трубку.)


АНДЕРС входит в холл, смотрит на МАРТИНА, который сидит на диване и рыдает, сам того не осознавая.


МАРТИН (через некоторое время, не скрывая слез). Это Босния. Это дети. Это ужасно.


Пауза.


Сколько они пережили… они прошли через преисподнюю… Они прошли через все… Они совсем еще дети… И уже пережили такой ужас… У них отняли все… И они такие мудрые… Это невероятно. (Снова смотрит на экран телевизора и плачет.) Это могли быть мои дети. Это могла быть Нина, моя дочь. (Не осознает, что плачет.) Ей тоже девять лет… Это ужасно… Она видела, как ее мать изнасиловали и убили… И вот она приехала сюда, потому что здесь у нее есть тетя… Она совсем одна. (Качает головой, плачет, сморкается.) Я не знаю, что делать.

АНДЕРС. Это новости?

МАРТИН. Это так ужасно. Мы должны что-то сделать. Господи.


Пауза.


Нет… Это какой-то документальный фильм… Это семьи, которые приехали сюда, бежали от войны.

АНДЕРС. Понятно… А потом что-нибудь будет?

МАРТИН. Не знаю. Все, это конец… Это невозможно смотреть. Одно то, как с ними обращаются на паспортном контроле… как с животными. (Протягивает ему пульт.) Держи.

АНДЕРС. Спасибо.


Пауза.


Не знаю, может, я и не буду смотреть. (Короткая пауза.) Спать еще тоже вроде рано.


АНН-МАРИ входит, направляется в курилку.


Да.


Пауза.


Неплохо бы им тут обои переклеить. И окна покрасить. (Нажимает на кнопку пульта.) Может, фильм какой есть. (Короткая пауза.) Да, по пятой какой-то фильм. «Свидетель»… Что это такое? (Короткая пауза.) Правда, они постоянно прерываются на рекламу… Так. В девять… Это еще не скоро.


Пауза.


Ты смотрел?

МАРТИН. Да.

АНДЕРС. Хороший?

МАРТИН. Да, кажется, я… кажется, мне понравилось, когда я смотрел.

АНДЕРС. Но это еще не скоро.


Пауза.


Я думал, она собирается домой на выходные… Она говорила вроде, но, наверное, передумала.

МАРТИН. Кто?

АНДЕРС. Ну она. Анн-Мари. Она говорила, что собирается на выходные домой.

МАРТИН (после небольшой паузы). Говорила, да? Ясно.

АНДЕРС. Наверное, передумала.

МАРТИН. Да. (Короткая пауза.) Где ты живешь?

АНДЕРС. Я?

МАРТИН. Да.

АНДЕРС. Я… Я живу… на Сёдере… еще южнее Сёдера… в Хандене.

МАРТИН. Понятно.

АНДЕРС. Я уже несколько лет там… До этого жил на Фрейгатан.

МАРТИН. Да, ты, наверное, уже говорил… Просто я забыл.

МОД (в курилке, обращаясь к Анн-Мари). И что ты будешь делать потом, когда выпишешься?

АНДЕРС. Да, я там живу. Новый дом. Балкон. (Короткая пауза.) Там и церковь есть.

АНН-МАРИ. Не знаю… Писать.

МАРТИН. Правда?

АНДЕРС. Да, я заходил туда несколько раз. Но не на службу, не в воскресенье. Вечером.

МАРТИН. Понятно.

МОД. Писать? Что?

АНДЕРС. Просто посмотреть, что это такое.

АНН-МАРИ. Я хочу попробовать написать книгу о них… что они сделали… Что произошло.

МАРТИН. Понятно.


Пауза.


Нет, я почти никогда не смотрю телевизор. Мне кажется, я ненавижу телевизор. Приходится смотреть его из-за работы… уж лучше сходить в кино… если хочешь следить за рекламой. Дерьмо это, на мой взгляд, — но на это можно жить. Только это все равно дерьмо. Это общество без конца пережевывает свое собственное дерьмо. И делает вид, что потребляет что-то свеженькое. Что дерьмо — свежее… Дерьмо стало важнее всего — чем больше раз его съедят, тем лучше.

АНДЕРС (после короткой паузы). Сегодня было вкусно.

АНН-МАРИ. Я должна сделать это, пока они живы.

МАРТИН. Да?.. А что давали? (Короткая пауза — заинтересованно.) Что мы сегодня ели?

АНДЕРС. Отбивные… Какие-то отбивные. С грибным соусом.

АНН-МАРИ. Не потому, что они будут это читать. А чтобы все другие знали. Все, кто их знает.

МАРТИН. Да, точно.

АНН-МАРИ. Я бы хотела, чтобы они узнали, что такое ад… прежде чем они туда попадут.

АНДЕРС. Мне понравилось. (Короткая пауза.) А это интересно?

МАРТИН. Что именно?

АНДЕРС. «Филадельфия»… Какой-то американский.

МАРТИН. Я его не видел.


Пауза.


А разве не его показывали несколько недель назад?

АНДЕРС. М-м, он будет сегодня вечером. Может, это и тот же.


Входит МАРК.


Хотя было бы… Хорошо бы там жить, только работы там нет… Все повымерло. Люди уезжают в город, если есть возможность.

МАРТИН. Да… В деревне так же пусто, как в церкви. Туда приходят только в особых случаях. Похороны и свадьбы… Не везде, конечно, но в основном. Теперь же многие стали частными консультантами, вместо того чтобы идти на ставку, ну чтобы снизить расходы и прочее. Большие предприятия специализируются на том, что они хорошо умеют, а все лишнее урезают. Так было на «Вольво». А если кто-то нужен, то его всегда можно нанять.

АНДЕРС. Да, да. (Нажимает на кнопки пульта, переключает разные программы.)


Входят МОХАММЕД, РОГЕР и ЭРИКА.

АНДЕРС попадает на старую детскую передачу «Пять муравьев — это больше, чем четыре слона».


ЭРИКА. О, обожаю! (Садится.) Я буду смотреть. Не переключай!

МОД. Да, она отличная. Петтер ее без конца смотрел. Благодаря ей он научился читать.

ЭРИКА. Она уже умерла.

МОД. Мне она тоже нравилась. Я многое для себя повторила и узнала много нового.

МАРТИН. Кто умер?

ЭРИКА. У нее была опухоль мозга.

МОД (МОХАММЕДУ). Вот посмотри — это вам полезно, тем, кто приезжает сюда и хочет выучить шведский. Тебе бы надо купить ее на видео.

ЭРИКА. Она делала отличные передачи из Латинской Америки и Азии, политические передачи.

МАРТИН. Мои дети тоже это смотрели.


Подпевают какой-то песенке. И МАРК тоже.


ЭРИКА. Она такая добрая. А София не будет смотреть? Позвать ее?

МОД. Нет, не надо. Она спит. Она спит глубоким сном. Как провалилась.

ЭРИКА. Мне просто кажется, что ей стало бы лучше, если бы она посмотрела.

МОД. Не беспокой ее.

РОГЕР. Слушай, помолчи, а, сучка гребаная.

МОД. Ты что, других слов не знаешь? Ничему другому тебя не выучили? Тогда сядь и посмотри вот это.

РОГЕР. Выучили, не беспокойся. Сраная сучка левацкая.

МОД. Хочешь, я тебя поцелую? Кто сучка левацкая.

РОГЕР. Эта… которая поет.


ХАРРИ бежит по коридору, вбегает в ординаторскую.


РОГЕР. Но тут она классная.

МОД. Что там еще? (Кричит.) Анн-Мари! Не хочешь посмотреть? «Пять муравьев — это больше, чем четыре слона»!

РОГЕР. Только я видел ее черно-белую.

ЭРИКА. Эта песня просто офигенная.

АНДЕРС. Потом, наверное, пойду на склад работать. Мне надо что-нибудь попроще. Я такой неумеха, что и руль не найду.

МАРТИН. Ясно.

МОД. Анн-Мари!


АНН-МАРИ качает головой.


Может, забыл убрать бутерброды в холодильник.

АНДЕРС. Я тут читал на днях, что этот Лондонский мост, что ему шестьсот лет. Тогда на мосту были дома и магазины, люди на нем жили… Но их тогда, наверное, немного было.

МАРТИН. Да?.. Где ты это читал?

АНДЕРС. В газете какой-то. Они тогда жили гораздо теснее, ну чтобы помогать друг другу, давать лекарства там. (Обращаясь к ХАРРИ, который идет обратно.) Что такое? Что-то случилось? (ХАРРИ не отвечает, спешит дальше, к палате СОФИИ.) Они никогда не отвечают, если их спрашиваешь. Ответа не дождешься. Видно, это ниже их достоинства.

МАРТИН. Ну, может, ему сейчас не до того.

АНДЕРС. Да, может, ему сейчас не до того. Может, у него есть дела и поважнее.

МОД. Ну что там еще? Куда ему торопиться?

АНДЕРС. Что он делает?

МОД. Разве что домой!

АНДЕРС. Он вошел в вашу палату… Он живет со своей мамой.

МОД. Господи… Что там еще такое?

ЭРИКА. Что случилось?

МАРТИН. Что?


Остальные смотрят передачу.

МОД встает, уходит по коридору.


АНДЕРС. Было бы здорово съездить в Лондон… Я ведь в молодости не на складе хотел работать.

ЭРИКА. Что случилось?

МАРТИН. Не знаю.

АНДЕРС. Я хотел стать актером, но это бы не вышло, я бы не справился… Играть «Гамлета»… Вот что интересного в «Гамлете»?

МАРТИН. Подожди. (Выключает телевизор.)

РОГЕР. Какого хера! Что ты делаешь? Что ты, блин делаешь? Включай давай! Я же смотрю! Я же, блин, смотрю! Ну ты, козел!

МАРТИН. Да. Подожди секунду.

РОГЕР. Я хочу это смотреть! Давай, блин, включай! Я сказал! Я тебе сейчас башку оторву! Давай, я сказал!


МОД возвращается.


МАРТИН. Да подожди ты.

РОГЕР (отнимает пульт, толкает МАРТИНА). Совсем уже! (Пинает его ногой.)

ЭРИКА. Что случилось?

РОГЕР. Совсем уже спятил! Выключает, когда все смотрят! Да кто ты такой? Возомнил из себя — мало ли, что ты живешь на Эстермальме! Кто ты такой вообще? Да кто там захочет жить!

МАРТИН. Я не считаю, что жить на Эстермальме как-то особенно прекрасно, и к тому же я там не живу.

МОД. София.

РОГЕР. Подожди еще… мы внесли тебя в списки, от нас не уйдешь.

ЭРИКА. Что случилось?

МАРТИН. Что с ней?

МОД. Я не знаю… Мне кажется, она умерла.

ЭРИКА. Нет.

МАРТИН. Нет, не может быть.

ЭРИКА. Нет, этого не может быть!

МОД. Я не знаю.

ЭРИКА. Она спит, она пошла спать. Она хотела спать. Она очень устала.

МОД. Она выглядела так, как будто умерла. Я видела ее. Она была совершенно… не как во сне… Это видно.


Все сидят не шевелясь.


РОГЕР. Чего?


Пауза.


Чего, блин? Чего, блин, там еще?

МОД. Это, наверное, таблетки.

ЭРИКА. Нет, она просто хотела спать. Она плохо спала прошлой ночью.

МАРТИН. Что произошло?

МОД. Они пытаются ее откачать.

ЭРИКА. Я не могу пошевелиться и не могу говорить. (Вскрикивает.)

МОД. Наверное, ее повезут в интенсивную терапию.

РОГЕР. Ну, блин, чего там такое?

МАРТИН. София.

РОГЕР. Что случилось-то?

МОД. Какой ужас… Такая молоденькая.

РОГЕР. Что она сделала?

МОД. Ей и девятнадцати не было.

РОГЕР. Что она сделала?

МОД. Ничего она не сделала… Она умерла.

РОГЕР. Чего? Ничего она не умерла.


Пауза.


Почему?

МОД. Потому что.

МОХАММЕД. Она была хорошим человеком.

РОГЕР. Чего?


Пауза.


Что ты сказал? Откуда ты знаешь? Ты же ее вообще знал.

МОД. Возможно, она умерла уже несколько часов назад.

РОГЕР. Ты же не знаком со шведами.

МОД. Я думала, она спит… А мы тут сидели и смеялись.

РОГЕР. Она же в больнице… Тут повсюду врачи.

АНДЕРС. Что теперь будет?

РОГЕР. Ничего не будет… Если она умерла, то ничего не будет… Может, копы приедут.

МОД. Я не смогу сегодня спать в этой палате.

РОГЕР. Можешь спать с Мохаммедом.

МОД. Я не могу туда войти.

АНДЕРС. Да, это ведь… Но я с ней как-то особо не разговаривал.

РОГЕР. Копы любят мертвых девок.

МОД. Я никогда не буду спать в этой палате.

МАРТИН. Да, я тоже… Я тоже с ней почти не разговаривал.

РОГЕР. Да ты ни с кем не разговаривал… Только со своим сожопником, с Мохаммедом.

АНДЕРС. Этим не копы занимаются. Скорее специалисты.

РОГЕР. Да, только копы успевают кое-что сделать до приезда специалистов.

МОД. Я не смогу там сегодня спать… там, где она…

РОГЕР. Да ладно, копы, блин, еще какие шустрые… Они могут кончить за секунду.

МОД. Я не могу.

РОГЕР. Мы уже слышали… Ты не сможешь там, дня спать. Сиди тут тогда.

МАРТИН. Тихо… Они идут.

РОГЕР. ну и что? (Встает, выходит.) Что случилось? Что с ней? Она умерла?

ХАРРИ. Ее отправят на исследование.

РОГЕР. Понял. Вот клево! (не его лексика!).

МОД. Я не могу смотреть…

МАРТИН. Да.

МОД. Я не могу смотреть… Ее увезли?

РОГЕР. Да, увезли, и далеко.

МОД. Они накрыли ей лицо?

РОГЕР. Чего?

МОД. Я не хочу ее видеть.

МАРТИН. Они ушли.

МОД. Я никогда этого не забуду.

РОГЕР. Ага.

МОД. Я никогда ее не забуду.

РОГЕР. Все, все, они свалили. (Короткая пауза.) И мы можем валить.

АНДЕРС. Чего?

РОГЕР. Раз их нет, мы можем валить отсюда.

АНДЕРС. Куда?

РОГЕР. Да куда угодно… куда захотим.

АНДЕРС. Мы и так можем свалить.

РОГЕР. Я с тобой никуда валить не собираюсь. Можешь не надеяться.

МОД. Она была такая слабая, когда поступила сюда… Сидела в инвалидном кресле. Кожа да кости.

РОГЕР. Ну если никого нет… Если надо просто выйти за дверь, и все, и никто ничего не сделает.

АНДЕРС. Нет… Я не знаю, куда мне идти.

РОГЕР. Ты-то понятно.

АНДЕРС. Да… мне хорошо здесь.

РОГЕР. Да какая разница… Просто свалить бы отсюда.

МОД. Правда же, она была в инвалидном кресле, когда только поступила сюда?

МАРТИН. Меня тогда не было… Не знаю.

МОД. Они забрали ее вещи?

МАРТИН. Что?

МОД. Они забрали ее вещи, или они остались там?

МАРТИН. Не знаю… Я не видел.

РОГЕР (МОХАММЕДУ). Потом твоя очередь… В следующий раз. Кончать с собой. В следующий раз твоя очередь. Это не страшно. Тут нельзя трусить. Это быстро… Раз, и все. И тебя нет. Это как посрать… И тебя забудут… Зачем тебе жить? Языка не знаешь, работы в жизни не получишь… Какая тут для тебя работа? Какой-нибудь отстой разве что… который никто, кроме тебя, делать не за хочет… Друзей у тебя тоже нет. Ничего нет. С тобой даже говорить никто не хочет. Проще умереть.

АНДЕРС. Теперь даже отстойной работы не осталось.

РОГЕР. Вот именно.


МАРК включает телевизор. Детская передача еще продолжается.


РОГЕР. Да блин!


Пауза.


Я же хотел это посмотреть!

МОД. Нет… я должна покурить.

РОГЕР. Блин. Как же я забыл! Теперь небось уже скоро кончится.

МОД (ЭРИКЕ). Хочешь сигарету? Пойдем покурим?

РОГЕР. Не надо было мне пить эти таблетки… Все уже небось кончилось.

МОД. Я должна покурить… Мне надо успокоить не рвы. Хоть как-то.

АНДЕРС. Да куда мне идти?

РОГЕР. Ты вообще никому не нужен. Почему розовое?

АНДЕРС. Что именно?

РОГЕР. Ну это, там вот. Розовое. Почему они думают, что розовый — это мило и очаровательно? Почему? Да потому что влагалище розовое, там, внутри, когда рождаешься.

МАРТИН. Так ты хочешь обратно… Хочешь вернуться обратно.

РОГЕР. Ну конечно… Этого они и хотят.

КАРТИН. Вагина моей матери была синего цвета.


Пауза.


Синяя, как слива.

ЭРИКА (надев очки Анн-Мари). Я чувствую себя, как Джон Мейджор.

МАРТИН. Почему?

ЭРИКА. Не кричи на меня.

МАРТИН. Нет, нет, я просто спрашиваю… Почему ты чувствуешь себя, как Джон Мейджор?

ЭРИКА. У меня такие же очки, как у него.


Пауза.


Они приятные.

РОГЕР. Хочешь, я вставлю тебе в жопу автомат Калашникова? Хочешь, я вставлю тебе в жопу автомат Калашникова? Автомат Калашникова говорит «ш-ш, ш-ш» — и педрила улетает на небо. Автомат Калашникова говорит «ш-ш, ш-ш» — и педрила улетает на небо. Тебе нравится автоматом Калашникова в жопу? Кто-нибудь любит автоматом Калашникова в жопу? Хочешь полизать мой автомат Калашникова? Кто-нибудь любит лизать автомат Калашникова? Кто-нибудь любит лизать автомат Калашникова? Кто-нибудь любит лизать автомат Калашникова? Хочешь полизать мой автомат Калашникова? Хайль Гитлер, хайль Гитлер. У меня три автомата Калашникова. Первый автомат Калашникова я вставляю в жопу первому педриле. Второй автомат Калашникова я вставляю в жопу второму педриле. Третий автомат Калашникова я вставляю в жопу третьему педриле. Меня зовут Шварцвальд. Меня зовут Шварцвальд.

МАРТИН. Да, ты похож на торт.

РОГЕР. Меня зовут Шварцвальд. Зиг хайль, зиг хайль, зиг хайль. Автомат Калашникова говорит «ш-ш, ш-ш», автомат Калашникова говорит «ш-ш, ш-ш».

ЭРИКА. Она же ничего без них не видит… У нее такие красивые глаза.


Они выходят.

Комната пуста.

РОГЕР идет за остальными, повторяя: «Тебе нравится автоматом Калашникова в жопу? Автомат Калашникова говорит „ш-ш, ш-ш“, автомат Калашникова говорит „ш-ш, ш-ш“».

Остается один МАРК. Вдруг, медленно, его тело разрывается от шизофрении, все его клетки взрываются у нас на глазах. Он рассыпается на бесконечное число осколков, которые рассеиваются по комнате, как осколки красивого бокала под слишком сильным давлением.


Действие первое | Пьесы | ________________________







Loading...