home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


(16.45–21.30)


Спальня ЭЛИН и МАРТИНА. МАРТИН спит на своей кровати, на нем халат и брюки, он наполовину закрыт одеялом.

ЭЛИН сидит на стуле и курит. На комоде и на стене рядом с ним развешаны фотографии: помолвка ЭЛИН и МАРТИНА, пикник, снимки с друзьями и родственниками, свадьба, фотографии сыновей. Солнечные лучи падают на снимок с маленьким мальчиком это ДАВИД. Лучи задерживаются на этом снимке, становятся ярче.

Голуби.

Внезапно храп прерывается, МАРТИН вздрагивает, словно голуби его разбудили, открывает глаза и обводит взглядом комнату, видит ЭЛИН. Нащупывает сигареты, закуривает и курит некоторое время в тишине. Смотрит в потолок, с сигареты падает пепел и сыплются искры, он стряхивает их лихорадочными движениями. Молча садится в кровати, ищет тапочки; не глядя на ЭЛИН, встает и идет в туалет, возвращается. Садится на кровати.


МАРТИН (наконец поднимает глаза и желчно смотрит на ЭЛИН). Ну что, теперь ты довольна? (Длинная пауза.) Да?

ЭЛИН. Почему я должна быть довольна?

МАРТИН. Ты что, не понимаешь? Нет, нет…


Пауза.


Ты ничего не понимаешь. Ты считаешь, я должен сидеть весь день взаперти, или можно все-таки спуститься на кухню?.. Мне ведь надо позвонить Лене.

ЭЛИН. Зачем это?

МАРТИН. Тебе какая разница?

ЭЛИН. Зачем ты будешь звонить Лене?

МАРТИН. Тебя это не касается.

ЭЛИН. Будешь рассказывать, какая я плохая?

МАРТИН. Она и так знает. Нет, не буду. (Пристально смотрит на нее.) У меня нет никакого желания звонить своим братьям и сестрам и жаловаться на жизнь. Не думаю, что стоит посвящать ее во все наши дрязги. Собственно говоря, поговорить мне решительно не с кем…

ЭЛИН. Ну ты же понимаешь… Ты сам виноват.

МАРТИН. Что, сказать зачем? (Грубо.) Я звоню ей чтобы на коленях выпрашивать деньги, если тебе угодно знать. Я должен выплатить долг, кровь из носа. Иначе нам конец. Тогда уже все нипочем. Понимаешь ты это? (Нагибается, увидев что-то на полу, ковыряет пальцем.) Божья коровка. (Чуть не упав.) Чего ты меня караулишь, тебе что, нечем больше заняться? У тебя ведь всегда столько дел. (Хриплым голосом.) Иди, иди, а то я никогда так не встану. Можешь не беспокоиться. Ты ведь все у меня забрал. Я теперь ничего не стою. Когда корабль начинает тонуть, крысы его покидают, черт побери… Так ведь, кажется говорят? Теперь я вам нужен как рыбе зонтик.

ЭЛИН. О чем ты говоришь?

МАРТИН. О тебе. Ты не видела моих таблеток?

ЭЛИН. В этот раз я тебе почти что поверила.

МАРТИН. Да, я тоже. Что говоришь?

ЭЛИН. Тебе не стыдно?

МАРТИН. Чего?

ЭЛИН. Тебе не стыдно, Мартин?

МАРТИН. Стыдно? Нет, ни капли! Чего мне стыдиться? Нечего! Я пашу девятнадцать часов в сутки. Бегаю и вкалываю с утра до вечера с тех пор, как закончил ходить в детский сад. Какого черта я должен стыдиться? Я всегда жил по совести… Мои связки напряжены, как стальные тросы, они натянуты до предела, они скоро лопнут… Заприте меня! Просто заприте меня, и все будет путем… но стыдиться мне нечего! Это вам должно быть стыдно, потому что из-за вас я не могу быть нормальным человеком… Вам не стыдно?

ЭЛИН. Не кричи.

МАРТИН. Я буду кричать в своем собственном доме столько, сколько захочу! Собачья жизнь. Ты никогда не позволяла мне побыть рядом, работа и нервотрепка — вот и вся моя жизнь… Ничего странного, что я стал таким… безнадежным, если тебе так угодно. Неужели ты не понимаешь, как мне одиноко… нет? Может, мне этим летом снова пойти работать на Травемюндский корабль? Тогда ты сможешь отдохнуть от меня пару месяцев, там хотя бы есть настоящие бабы. Ну что, согласна? Я пойду на эту работу, а ты сможешь спокойно предаваться вязанию и разгадыванию кроссвордов. Может быть, Мона сюда переедет? И будет спать на моей кровати?

ЭЛИН. Ты ведь все равно приходишь домой, причем всегда пьяный.

МАРТИН. Если это и так, то только потому, что тебе все равно, пьяный я или трезвый. Я пил, потому что иначе я бы вообще не добрался до дома! Вы не понимаете, что моя жизнь — это ад!

ЭЛИН. Но лучше-то от этого не становится.

МАРТИН. А вот и нет, черт побери! Тогда я хотя бы забываю о твоей черствости! Ты всегда такая была. С самого первого дня… черствая, холодная, бесчеловечная. Что есть, то есть.

ЭЛИН. Ты пил и до того, как мы поженились.

МАРТИН. Неправда. Не пытайся ничего доказать! Я не алкоголик. Я выпиваю глоток-другой, когда чувствую в этом потребность — не больше.

ЭЛИН. Нет, Мартин. Ты такой же, как те мужики из пившунки в столовой третьего класса… Один в один. Только эти мужики — честные люди… и они за себя платят. А в остальном ты такой же.

МАРТИН. Значит, вот что ты обо мне думаешь. Прекрасно.

ЭЛИН. А что мне еще остается? Ты ничем не лучше Оскара, Мясника, Портняжки и Петера, а может, даже и хуже. У них-то больше нет семей, им некого мучить… Как у тебя только язык поворачивается врать мне, что ты не пьешь, когда в руке у тебя бутылка? Иди уж сразу в третий класс и нажрись там хорошенечко, как все остальные… Что за удовольствие прятать бутылку в помойном ведре под раковиной или за бухгалтерскими книгами в кабинете, а потом делать вид, будто ты вовсе и не думаешь о том, как побыстрее нажраться?.. Ты же через труп готов перейти, лишь бы выпить… Зачем ты себя обманываешь? Объясни.

МАРТИН. Да, я последнее дерьмо.

ЭЛИН. Что?

МАРТИН. А что мне еще сказать?

ЭЛИН. Ну почему я вышла замуж за такого жалкого труса?

МАРТИН. Давай, давай.

ЭЛИН. Я видела, что ты странный… но если б я знала что ты такой пьяница, я бы никогда за тебя не вышла.

МАРТИН. Что за бред. Я пью не больше, чем остальные.

ЭЛИН. Ты скоро сойдешь с ума.

МАРТИН. Хватит. Прекрати.

ЭЛИН. Единственное, что у меня осталось, — это хрустальная люстра и украшения, остальное исчезло в твоей ненасытной глотке… Мечты и надежды, все, что я любила… Тебе наплевать, что говорят врачи. Выбора нет: либо ты бросишь пить, либо умрешь…

МАРТИН. Выбрать не всегда просто.

ЭЛИН. Понимаю. Но объясни мне, что за радость…

МАРТИН. Нет, я не могу это объяснить.

ЭЛИН. Когда выпьешь, ты становишься жутким. Таким странным и непонятным.

МАРТИН. Да… странным. И непонятным.

ЭЛИН. Ты становишься гадким.


Пауза.


Георг был несчастным с самого детства… И Давиду приходилось несладко с тех пор, как только он появился свет… Ты такой добрый и милый, когда не пьешь. А теперь мне хочется только проглотить весь пузырек со снотворным одним махом и больше никогда не просыпаться… Почему?.. Ну почему? Что я такого сделала?..


ЭЛИН устала, она курит, положив одну руку на подлокотник, а другой прикрывая лицо, по которому текут слезы. Она не хочет, чтобы МАРТИН это видел.


МАРТИН. Элин… Элин… Не говори так. Не плачь… (Плачет.) Пожалуйста…

ЭЛИН (перестает плакать). Я не плачу. У меня уже не осталось слез.

МАРТИН. Элин… любимая, не говори так.

ЭЛИН. Я не желаю здесь оставаться.

МАРТИН. Ну что ты… Успокойся…

ЭЛИН. Не могу больше слышать это вранье…

МАРТИН. Не плачь… Все будет хорошо… Нам надо помочь друг другу.

ЭЛИН. Можешь напиваться сколько душе угодно. Меня это больше не трогает.

МАРТИН. Посмотри на меня. Я не пил! (Вскакивает.) Я трезв как стекло!

ЭЛИН. Да что ты!

МАРТИН. Я могу дойти до той стенки даже не пошатнувшись. Смотри! (Идет, спотыкается.)

ЭЛИН (смеется). Да тебя так шатает, что ты и до ада не дойдешь.

МАРТИН. Почему ты со мной так разговариваешь? Что с тобой? Что ты задумала?

ЭЛИН. Завтра я собираю вещи и еду к Эрику с Марианной, а потом иду к адвокату…

МАРТИН. Это еще что такое? Почему? Я не выпил ни капли с тех пор, как… да-да, с самого Рождества… Я не отрицаю, до этого я пил, просто потому, что мне надо было расслабиться… Но теперь это не так… Если хочешь, я буду пить антабус… я сделаю все что угодно… Элин, посмотри на меня!

ЭЛИН. Бесполезно.

МАРТИН. Элин, посмотри на меня! Ты сама не понимаешь, что говоришь! Я не могу без тебя жить! А что будет с Давидом? Ты нужна нам.

ЭЛИН. Давид поедет со мной.

МАРТИН. Как? Давид?

ЭЛИН. К Эрику и Марианне.

МАРТИН. Ты хочешь забрать у меня ребенка?.. Ни за что в жизни… Кто тебе дал… кто сказал… Кто тебя подговорил?

ЭЛИН. Никто…

МАРТИН. Ты хочешь разрушить все, что у нас есть? Да, ты этого хочешь?

ЭЛИН. Сядь, пожалуйста.

МАРТИН. Нет, не сяду! Это Георг! Это он! Он всем меня ненавидел… Почему же ты ничего не видишь? По чему не замечаешь, сколько хорошего я сделал?..

ЭЛИН. Сейчас это уже неважно.

МАРТИН. Я ведь о себе никогда не думал. Вкалывал целыми днями на этой проклятой кухне… А ты все это время лишь презирала меня.

ЭЛИН. Это неправда.

МАРТИН. Если ты уйдешь, я не смогу дальше жить.

ЭЛИН. Сможешь.

МАРТИН. Зачем ты так говоришь! Ты ведь дочь пастора… Ты дала клятву собственному отцу, стоя перед алтарем. Ты пообещала ему и Господу Богу, что будешь любить меня в радости и в горе…

ЭЛИН. На тебе был другой костюм.

МАРТИН. Ты помнишь? Помнишь, как это было?

ЭЛИН. А ты помнишь те клятвы, что ты давал мне?

МАРТИН. Мы сейчас не обо мне говорим! Посмотри на ту свадебную фотографию на комоде! Посмотри на нее! Это мы с тобой! Мы с тобой в церкви, видишь, стоим ред алтарем… Я держу тебя за руку, я так счастлив. (Разражается рыданиями.) Впервые в жизни, ведь мы только что поклялись перед Богом и перед людьми, что будет любить друг друга и жить вместе… пока смерть нас не разлучит. (Плачет.) Ты не имеешь права так говорить… Я не могу.

ЭЛИН. Смоги.

МАРТИН. Ты не можешь простить меня?

ЭЛИН. Нет.

МАРТИН. Бог простит.

ЭЛИН. Это его профессия.

МАРТИН. Неправда! Вспомни, как хорошо нам было вместе… сколько радости… Элин, что же мне делать? Я согласен на все… ты же знаешь… Ради тебя я готов на все что угодно… больше ни грамма!.. Думаешь, я буду пить, если ты уйдешь?..

ДАВИД. Что случилось? Вы чего это?

МАРТИН. Это ужасно.

ДАВИД. Что?

ЭЛИН. Ничего, мальчик мой, иди в свою комнату. Посиди там, мой милый.

МАРТИН. Мама хочет уйти от меня… она хочет развестись… Она говорит, что завтра уедет к Эрику с Марианной… и тебя заберет с собой.

ЭЛИН. Правда? А Георга?

МАРТИН. Дай мне последний шанс… всего лишь несколько дней… подожди хоть немного.

ДАВИД. Мы будем там жить?

МАРТИН. Элин, прошу тебя… пожалуйста. (Падает перед ней на колени.)

ЭЛИН. Что ты делаешь?

ДАВИД. Вставай.

МАРТИН. Элин…


ЭЛИН отводит его руки.


ДАВИД. Вставай, говорю.

МАРТИН. Я повешусь…

ДАВИД. О господи.

МАРТИН. Скажи, что ты не уйдешь.

ДАВИД. Да, да, да, да.

МАРТИН. Все будет хорошо… правда… я знаю, я тебе обещаю…

ДАВИД. Что обещаешь?

МАРТИН. Я больше не буду пить, я знаю, что это плохо…

ЭЛИН. Я больше не верю ни одному твоему слову.

МАРТИН. В понедельник я пойду к Линдгрену и попрошу его выписать мне антабус. Ты знаешь, тогда я не смогу пить.

ЭЛИН. Ты не будешь его принимать.

МАРТИН. Буду, я хочу, я сам этого хочу, правда… Ты ведь знаешь, я могу умереть, если буду пить после антабуса. Если ты уйдешь, у меня ничего не останется, понимаешь? Что я буду делать?

ЭЛИН. Успокойся.

МАРТИН. Нет, не могу, только после того, как ты скажешь, что передумала… Не уходи!

ЭЛИН. Нет.

МАРТИН. Что?

ЭЛИН. Только при том условии, что в понедельник мы пойдем к Линдгрену, он выпишет тебе антабус, и ты будешь принимать его каждое утро. Как только ты перестанешь его принимать, я уйду навсегда.

МАРТИН. Что?

ЭЛИН. В таком случае я останусь и посмотрю, как пойдут дела.

МАРТИН. Правда? Ты серьезно? Боже мой, я тебя боюсь. Подойди. (ДАВИДУ.) Иди отсюда, ты что здесь забыл? Иди в свою комнату!

ДАВИД. Ты что, передумал? Решил не вешаться на флагштоке? Подождешь национального праздника?

МАРТИН. Марш в свою комнату, я сказал! Дела, что тебе говорят. Оставь нас в покое.

ЭЛИН. Иди, Давид. Все в порядке.


ДАВИД выходит в коридор, направляется в свою комнату. МАРТИН крепко держит ЭЛИН за руку. Быстро и грубо тащит ее через коридор в комнату, свет гаснет, дверь закрывается. Свет тотчас снова включается. ДАВИД сломя голову бежит по коридору, быстро распахивает двери одну за другой и снова захлопывает их. Он что-то ищет, но не может найти, очень спешит. Все это одинаковые комнаты для постояльцев. Стучит в комнату ГЕОРГА, там прохладно, красиво и свежо, вся обстановка разных оттенков серого цвета.


ДАВИД. Можно мне тут немного побыть? Что ты играешь?

ГЕОРГ. Ничего.

ДАВИД. Ты читал в «Down Beat» о том, что Джерри Маллиген и Пол Дезмонд записали пластинку… вместе с Джо Беньямином и Дэвидом Бейли… на студии «Верве».

ГЕОРГ. Она называется «Вёрве».

ДАВИД. Ну «Вёрве»… Хочу купить такую пластинку. Они ведь и «Line for Lyons» тоже сделали. Как думаешь, он употребляет наркотики?

ГЕОРГ. Кто, Маллиген?

ДАВИД. Наверняка.

ГЕОРГ. Да они все там употребляют.

ДАВИД. Я и говорю. Кроме Стена Кентона… Он вряд (Смотрит на фотографию Лестера Янга с автографом.) Ну почему Лестер Янг такой удивительный?

ГЕОРГ. Потому что он лучший.

ДАВИД. Я не так много его слышал… Вчера я записал Дачу Класа Дальгрена про джаз из Америки.

ГЕОРГ. Правда?

ДАВИД. Пришлось стереть программу Карл-Эрика Линдгрена. Места под конец почти не осталось.

ГЕОРГ. Ну и как, было что-нибудь интересное?

ДАВИД. Ага. Арт Блеки, «Jazz Messengers», Дональд Бирд, миньон Майлза Дэвиса, «Walking» с Лаки Томпсоном — ты его видел…

ГЕОРГ. Да, много раз.

ДАВИД. В Копенгагене?

ГЕОРГ. Да.

ДАВИД. Он там живет.

ГЕОРГ. Да, знаю.

ДАВИД. А Тони Скотта тоже видел? Его ведь Тони Скотт зовут? Как он играет?

ГЕОРГ. Ничего особенного…

ДАВИД. А тебе кто нравится?

ГЕОРГ. Какая разница? Стен Хассельгорд очень хорош.

ДАВИД. Еще бы.

ГЕОРГ. Бадди Ди Франко? Но точно не Тони Скотт.

ДАВИД. А еще кто? Кого ты обычно слушаешь?

ГЕОРГ. Да много кого.

ДАВИД. А мне знаешь кто нравится?

ГЕОРГ. Знаю. Фате Наварро, Ред Норво, Чарли Паркер, Клифорд Браун, Макс Роуч. Все мои пластинки, да?

ДАВИД. Ну да, хотя в последнее время мне больно нравится Чет Бейкер. Ты слышал «Made in Mexico» с Руссом Фриманом?

ГЕОРГ. Нет, а что в ней особенного?

ДАВИД. Я знаю наизусть каждую ноту. Каждую ноту на каждой пластинке.

ГЕОРГ. Долго он не протянет.

ДАВИД. Почему это?

ГЕОРГ. Он наркоман.

ДАВИД. Ну и что. Лассе Гуллин тоже. Знаешь его?

ГЕОРГ. И Чарли Паркер.

ДАВИД. Да, знаю. Что он говорил?

ГЕОРГ. А что он должен был сказать?

ДАВИД. В смысле — что он такого сделал?

ГЕОРГ. Он играл словно дьявол, а потом жрал… Никогда не видел, чтобы кто-нибудь столько жрал…

ДАВИД (смеется). У нас в гимназии был один парень, который воровал пластинки. Ну ты знаешь: покупаешь одну, а три прячешь под рубашкой.

ГЕОРГ. Так. Ты тоже за ним повторяешь?

ДАВИД. Бывает.

ГЕОРГ. Теперь я понимаю, откуда у тебя берутся пластинки.

ДАВИД. Да я украл-то всего на какую-то пару сотен. Можно мне немного подуть? На старом саксофоне? На том, что серебряный.

ГЕОРГ. Там нет трубки, он сломанный.

ДАВИД. Ничего страшного, я чуть-чуть.

ГЕОРГ. Хорошо.

ДАВИД (накидывает ремень). Вот это да. Я думал, он тяжелый. А он совсем легкий. Я знаю, как надо играть.

ГЕОРГ. Правда?

ДАВИД. Конечно, я знаю все кнопки.

ГЕОРГ. Что будем играть?

ДАВИД. Что? Мы с тобой? Вместе? Шутишь!

ГЕОРГ. Да нет. Что сыграем?

ДАВИД. Ты и я? Серьезно?

ГЕОРГ. Что, трусишь?

ДАВИД. Нет, погоди немного.

ГЕОРГ. Ты не знаешь ни одной композиции?

ДАВИД (выдувает несколько нот). Конечно, знаю, любую могу сыграть. Давай «Line for Lyons»?

ГЕОРГ. Ты ее знаешь? Давай!

ДАВИД. Ты отбиваешь такт. Я за Чета Бейкера. А ты за Джерри Маллигена.

ГЕОРГ. Играй за кого угодно… Готов?

ДАВИД. Погоди, мне надо приноровиться. (Выдувает разные ноты.) Он чистый. О’кей.


ГЕОРГ отбивает такт. Начинает играть.


(Фальшивит.) Ой!

ГЕОРГ. Ты начинаешь на счет четыре.

ДАВИД. О’кей. Еще раз.


ГЕОРГ начинает заново, подает знак.

Они исполняют «Line for Lyons». ГЕОРГ играет партию Маллигена, ДАВИД импровизирует на втором плане, затем вступает с партией Чета Бейкера, исполняет ее досконально.


Отлично, да?

ГЕОРГ. В конце ты слишком долго тянул ноты.

ДАВИД. Ты думаешь? Да, знаю.

ГЕОРГ. Немного странно, мелодия теряется.

ДАВИД. Да… наверное, ты прав. Сыграем еще одну? «My Funny Valentine»?

ГЕОРГ. Нет, хватит. Потом как-нибудь.

ДАВИД. Это когда? Нельзя ли «потом» перенести на потом?

ГЕОРГ. Сразу видно, что ты играл на нем раньше.

ДАВИД. Да, знаешь…

ГЕОРГ. Не понимаю, зачем ты врешь?

ДАВИД. Наверное, как-то раз было дело.

ГЕОРГ. Наверное… гм. Он был весь мокрый, когда я пришел домой.

ДАВИД. Но я его тщательно вытер. Ты ведь больше на нем не играешь.

ГЕОРГ. Сначала надо было спросить.

ДАВИД. Ты сердишься?

ГЕОРГ. Просто мне кажется, это настоящее свинство.

ДАВИД. Ты прав.

ГЕОРГ. Ты мог по крайней мере спросить.

ДАВИД. В следующий раз так и сделаю. Обязательно. Обещаю тебе. Почему ты не выкидываешь всякие старые вещи? Зачем тебе старый саксофон?

ГЕОРГ. Я хочу сохранить их.

ДАВИД. Для чего?

ГЕОРГ. Для своих детей.

ДАВИД. Вот как. (Становится грустным.) Ты сегодня поедешь в город?

ГЕОРГ. He знаю. А что?

ДАВИД. Просто спрашиваю.

ГЕОРГ. Посмотрим. А ты что будешь делать? В кино пойдешь?

ДАВИД. Я экономлю.

ГЕОРГ. Сходи, если хочешь.

ДАВИД (отбивает такт ногой). Нет, не сегодня. Там идет Эстер Вильямс. Не хочу, чтобы ты… чтобы ты сегодня вечером уезжал.

ГЕОРГ. Почему?

ДАВИД. Мало ли что.

ГЕОРГ. Ничего страшного не случится.

ДАВИД. А ключи у кого?

ГЕОРГ. У мамы.

ДАВИД. Пойду вниз, сыграю в бильярд. Не хочешь со мной?

ГЕОРГ. Нет, у меня времени нет.

ДАВИД. Тогда я пошел. Пока!

МАРТИН (один в кухне. Осторожно крадется. Берет высокий табурет со ступеньками, залезает на него и открывает один из больших сервировочных шкафов, полных разных стаканов. Их так много, что они едва не падают на него. Ищет — один из стаканов доверху налит водкой). И куда я его поставил?.. Куда он запропастился? Разве не здесь он стоял, на самом верху? Да вот же он… в глубине… так, осторожнее… черт побери… (Голуби.) А ну заткнитесь!.. Как бы не опрокинуть… Да, вот он… Ну вот и прекрасно… О… Надо поторопиться! (Выпивает полстакана. Осматривается по сторонам.) Нет, никого. Не стоит так много пить за раз… Где мой зубной эликсир? (Шепотом.) Не надо выпивать все за раз, не стоит… А что я с остатками буду делать? Не ставить же обратно, она сразу заметит. Может быть, вылить? Нет, нельзя. Тихо! Кто-то идет. Нет, это просто Георг… он не успеет спуститься. Надо успокоиться. Допью-ка я все, какая разница, и дело с концом. А потом хватит, сделаю кофе и наверх. Надо прополоскать рот эликсиром… Собачья жизнь. (Дребезжащий звук.) Ой, опять больно. Не надо было пить залпом, но когда еще меня оставят в покое. (Допивает стакан.) Они ничего не заметят… Это полный бред, от меня совершенно не пахнет. Который час? (Смотрит на часы.) Как бы не упасть. Надо убрать табуретку. Еще шести нет… Господи, до того как она ляжет спать, еще несколько часов… Что я хотел сделать? Надо сварить ей кофе. И вымыть стакан — я еще не мыл его? Не стоит ничего от нее прятать. Вымою его поставлю обратно и уберу табуретку. (Спускается с табуретки.) О, как хорошо, то что надо. (Моет стакан, вытирает его, забывает поставить на место, закрывает дверцы спускается, убирает табурет.) Теперь ставим воду. (Насвистывает.) Надо быть осторожнее. (Видит стакан. Приходится начинать заново.) Вот дерьмо, куда я дел бутылку?.. Нет, все, сегодня больше не пью… да где же она? Куда я ее спрятал? Я спускался в подвал. Здесь есть куча мест, куда ее можно спрятать. Господи, да куда ж я ее запихнул? А может, я ее уже доставал? Погодите, погодите, а что там у нас в чулане? Точно! (Заходит в чулан, открывает пылесос, запускает в него руку и достает полную бутылку джина из пылесборника.) А вот это вы упустили! Вы еще не знаете, с кем имеете дело… Джин, моча собачья!.. Ох, не надо мне больше пить. Тем более что джин я не люблю. Не стоит… Поставлю ее обратно. Какие же идиоты, думали меня обмануть, ан нет, не на того напали… Я больше не хочу… А что если совсем быстро? Надо поторопиться. Нет. Мне нужно еще чуть-чуть. Но я больше не хочу, ни капли. (Пьет.) Теперь хватит. Так, закрываем. Убираем. Запираем. Вот и вода закипела. Ты куда?

ДАВИД. Тебя это не касается.

МАРТИН. Что ты сказал?

ДАВИД. Что, плохо слышишь?

МАРТИН. Конечно. Ты разве не знал? Во время Второй мировой у меня в правом ухе лопнула барабанная перепонка. Я спрашиваю, ты куда?

ДАВИД. Где мама?

МАРТИН. Мама, мама, мама! Не ходи к ней, не надо беспокоить. Пусть отдохнет.

ДАВИД. А ты что здесь делаешь?

МАРТИН. Разве не видишь? Варю для нее кофе. Откуда только взялся такой бессовестный!

ДАВИД. Я с тобой не разговариваю.

МАРТИН. Нет уж, останься, изволь, я хочу поговорить с тобой!

ДАВИД. До чего ж мерзко видеть взрослого человека, который стоит на коленях и что-то выклянчивает.

МАРТИН. Что ты сказал?.. Останься, я хочу с тобой поговорить.

ДАВИД (по дороге в бильярдную). Заткнись, не то я тебе член отрежу и в бутылку вместо пробки воткну.

МАРТИН. Что? Хочешь в бильярд поиграть?

ДАВИД. Нет, не хочу. Иди наверх и пососи сиськи.

МАРТИН. Вот идиот.


ДАВИД в бильярдной. Берет кий, снимает покрывало, складывает из шаров треугольник, толкает их туда-сюда, протирает кий мелом, идет на кухню. МАРТИН ушел наверх; пока его нет, ДАВИД украдкой берет несколько сигарет и возвращается в бильярдную. Он изображает сценки из фильма «Отныне и вовек», одновременно исполняя по меньшей мере три роли: он вернулся в казарму, играет в бильярд, один человек спрашивает, почему он не хочет побоксировать.

Другие подначивают его, перемещают шары и т. п., мешают ему играть, подходя сзади. Он отходит и ставит кий в сторону, кто-то бьет его. Он выходит из образа Монтгомери Клифта, исчезая в дверях, и снова появляется в роли Берта Ланкастера. В руке у него бутылка пива, он с ледяным выражением лица приближается к своим врагам, с молниеносной скоростью бьет бутылкой по бильярдному столу, пиво брызжет в разные стороны, наступает на кого-то, приставляя разбитое горлышко к животу противника, толкает его и в конце концов крепко втыкает в стул, стоящий возле стены. Внезапно приходит в себя, в смятении озирается по сторонам, силы иссякли.


ДАВИД. Черт, разбилась. Зачем я это сделал? (Берет веник с совком, подметает осколки, уходит и выкидывает их, возвращается.) Все, хватит играть. Надо выигрывать. (Подходит к пивной кассе и зачерпывает горсть мелочи, кладет ее в музыкальный автомат, выбирает десяток шлягеров.) Здесь все равно одна дрянь. Ну почему не я решаю, какую музыку мы будем крутить? (Музыка: Фрэнк Синатра, «You Make Me Feel so Young»[4]. Кричит.) You make me feel so bad! You make me feel so old and sad[5]! Пойду наверх, сверну шеи голубям. На что им жизнь? (Захлопывает за собой дверь.)

ЭЛИН (на кухне). Не хлопай дверями. Поможешь мне с кроликами?


ДАВИД наливает себе стакан молока.


Мог бы хоть посуду помыть за собой. Скоро есть будем. Ты голоден? Это ты завел автомат? Постой… Если не будешь слушать, выключи. Что за транжирство! Тогда я сама это сделаю.

ДАВИД (передразнивает ЭЛИН, пока ее нет, достает из ящика ножи. Заходит в столовую). Не хлопай дверями. Мог бы хоть посуду помыть за собой. Скоро есть будем. Ты голоден? Это ты завел автомат? Постой! (Выходит и столовой. Громко говорит.) Посмотрим, что ты скажешь, когда они поволокут меня в газовую камеру.

ЭЛИН. Что?

ДАВИД. Что?

ЭЛИН. Хочу немного убраться.

ДАВИД. Хочу немного убраться.

ЭЛИН. Почему на тебе эта старая кофта?

ДАВИД. Почему на тебе эта старая кофта?

ЭЛИН. Как тебе та книга, что мы подарили? Ты ведь ее хотел? Давид…

ДАВИД. Как тебе та книга, что мы подарили? Ты ведь ее хотел? Давид…

ЭЛИН. Прекрати, пожалуйста.

ДАВИД. Прекрати, пожалуйста.

ЭЛИН. Давид, мальчик мой…

ДАВИД. Давид, мальчик мой…

ЭЛИН. Что с тобой?

ДАВИД. Что с тобой?

ЭЛИН. Ты можешь сказать?

ДАВИД. Ты можешь сказать?

ЭЛИН. Что я тебе сделала?

ДАВИД. Что я тебе сделала?

ЭЛИН. Ах так, ну ладно.

ДАВИД. Ах так, ну ладно.

ЭЛИН. Помоги мне, пожалуйста, накрыть на стол. Принеси тарелки.

ДАВИД. Помоги мне, пожалуйста, накрыть на стол. Принеси тарелки.

ЭЛИН. Как ты себя чувствуешь?

ДАВИД. Как ты себя чувствуешь?

ЭЛИН. Неважно. С каждым днем все хуже и хуже.

ДАВИД. Неважно. С каждым днем все хуже и хуже.

ЭЛИН. Что за манера!

ДАВИД. Что за манера!

ЭЛИН. Тогда я сама накрою.

ДАВИД. Тогда я сама накрою.

ЭЛИН. Если б я только могла куда-то отсюда уйти.

ДАВИД. Если б я только могла куда-то отсюда уйти.

ЭЛИН. Неужели тебе нечем больше заняться?

ДАВИД. Неужели тебе нечем больше заняться?

ЭЛИН. Мне-то есть чем.

ДАВИД. Мне-то есть чем.

ЭЛИН. Вот и займись, Давид.

ДАВИД. Вот и займись, Давид.

ЭЛИН. Прекрати, я сказала.

ДАВИД. Прекрати, я сказала.

ЭЛИН. Что с тобой происходит?

ДАВИД. Что с тобой происходит?

ЭЛИН. Я боюсь.

ДАВИД. Я боюсь.

ЭЛИН. Правда? Чего ты боишься?

ДАВИД. Правда? Чего ты боишься?

ЭЛИН. Я боюсь, что… Боже, какой ты еще ребенок.

ДАВИД. Я боюсь, что… Боже, какой ты еще ребенок.

ЭЛИН. Да, да, да, да… сам все поймешь, когда постареешь.

ДАВИД. Да, да, да, да… сам все поймешь, когда постареешь.

ЭЛИН. Можешь повторять сколько влезет, пока не надоест.

ДАВИД. Можешь повторять сколько влезет, пока не надоест.


ЭЛИН расставляет тарелки, ставит вариться картошку, закуривает, берет газету, разгадывает кроссворд. Молчание.


ЭЛИН. Где Мартин?

ДАВИД. Где Мартин? (Молчание.)

ЭЛИН. Ты так хорошо разгадываешь кроссворды…

ДАВИД. Ты так хорошо разгадываешь кроссворды…

ЭЛИН. Что это такое: слово из пяти букв?

ДАВИД. Дрянь? (Молчание.) Я сказал дрянь. Шлюха тоже подходит.

ЭЛИН. Что ты несешь?

ДАВИД. Шлюха.

ЭЛИН. Ты знаешь, кто это?

ДАВИД. Знаю. У меня эти взмыленные шлюхи каждый день перед глазами.


ЭЛИН встает. ДАВИД тоже встает.


Не тронь меня. Если ты ко мне прикоснешься, я дам сдачи. Я не шучу. Мне плевать, что ты моя мать. Я ударю тебя.


ЭЛИН идет за хлебом, достает нож, начинает резать.


Я не поеду завтра в Мальмё. Сама иди в моряки. У тебя неплохо получится. Что молчишь? Не поняла, что ли?


Пауза.


Ты меня не заставишь. Слышала, что я сказал? Мама, я не хочу!


МАРТИН входит в столовую. Почти не заметно, что он пьян. Он пришел с улицы.


МАРТИН. Элин, ну что же ты все стоишь у плиты? Давай лучше я. (Берет у нее нож.) Я ходил за сигаретами. Какой прекрасный вечер. О чем болтаете? До чего ж тупой нож, только масло им резать. (Точит лезвие точильным камнем с рукояткой.) Ну и ну, Георг тоже с нами обедает? Вижу его машину. Так о чем вы тут болтали?

ЭЛИН. Да так, ни о чем.


ДАВИД открывает окно. На часах почти семь. На улице прохладный и тихий майский вечер.


ДАВИД. Какой свежий воздух.

МАРТИН. Элин, а может быть, пойдем прогуляемся, как раньше?.. Как в прежние времена.

ЭЛИН. Куда? Что-то не хочется.

МАРТИН. Ну что ты. Разве не скучно сидеть так без дела весь вечер?.. Может, по радио что-нибудь интересное? А что это у тебя за газета? Вот бы по радио передавали какой-нибудь увлекательный детектив… Помнишь «Случай Грегори», Давид?

ДАВИД. Нет.

МАРТИН. Конечно помнишь! Ты так испугался, что ночью пришел спать ко мне в кровать. Наверняка помнишь! Что там в газетах? Чушь всякая. Ты не мерзнешь? Давид, поди наверх, принеси маме кофту.

ЭЛИН. Нет, я больше не мерзну.

МАРТИН. Ты продрогла. Где та кофта, что моя мать связала тебе на прошлое Рождество? Почему ты ее не носишь? Она такая красивая. Ты ведь именно такую хотела, как у меня, правда, Элин? Поди наверх и принеси маме кофту, будь так любезен. Элин, ты не на сквозняке сидишь?

ЭЛИН. Нет, все в порядке.

МАРТИН. Точно? Давид, закрой, пожалуйста, окно. Что-то мне не по себе. Слышишь, что я говорю?

ЭЛИН. Пусть будет открыто. На улице так хорошо.

МАРТИН. Думаешь? Тогда ладно. Ты слишком много куришь.

ЭЛИН. Люблю курить.

МАРТИН (долго откашливается, смотреть на него противно). Еще бы, но, возможно, отсюда и кашель. Утром ты первым делом закуриваешь сигарету. (Зевает.) Вот я никогда глубоко не затягиваюсь. Все из-за этой жары. Когда-нибудь твои голуби угомонятся? (Выглядывает в окно.) Ишь ты какой — я его прежде не видел.


МАРТИН подманивает голубя к себе, подражает голубиному воркованию, разговаривает с ним. ЭЛИН и ДАВИД переглядываются.


Он понимает каждое слово. Гули-гули-гули-гули, иди сюда, моя птичка. Ну вот, улетел. На улице всего четырнадцать градусов. (Стучит по термометру.) Помнишь, как мама говорила, когда ты был маленьким? Ты никак не мог взять в толк, что градусники бывают разных видов, и мама говорила: «Нет, этот термометр не суют в детскую попу, этот суют в задницу самой природе». Никогда не забуду, как однажды, когда мы жили в Кевлинге… Помнишь, Элин, мы жили возле самой скотобойни? А ты, Давид, был совсем еще маленьким…

ДАВИД. Как же, как же, помню.

МАРТИН. Ты серьезно?.. Как-то утром они привезли телят — ну вы понимаете. Мама стояла у окна и мыла посуду. Посмотрев на улицу, она увидела грузовик с телятами, которых собирались выгрузить и погнать на убой… И тут один из них вырвался и побежал. Мужики ринулись за ним. И тут наша мама раскрывает окно и кричит во все горло: «Нет, не туда, ах ты глупый теленок! Только не туда!» Все просто опешили. Они уставились на нее, думая, что за чокнутая тетка… Помнишь, Элин? Вот дело было. Я помню, как умер Густав Пятый. Было воскресенье, у тебя началось страшное нагноение в челюсти, ты весь день лежал и кричал. А мы никак не могли помочь, только делали тебе спиртовые ванночки… Мне так хотелось послушать трансляцию с похорон и Свена Йерринга.

ДАВИД. Зато я помню, как прошлым летом к нам явились двое из налоговой инспекции, чтобы проверить квитанции, необходимые для инвентаризации, или что-то вроде того. А ты всю неделю был так безбожно пьян, просто в стельку, и в документах был полный бардак.

МАРТИН. Зачем ты это вспомнил?

ДАВИД. Да так, не знаю. Они пришли и постучали: а вот и мы, мы из налоговой, договорились с хозяином о встрече на это время. А мама сказала: «Секундочку. Проходите, пожалуйста. Сейчас я его позову». Она ведь знала, что ты валяешься наверху в дым пьяный.

МАРТИН. Оставь меня в покое, черт бы тебя побрал! Тебя это касается.

ДАВИД. Тогда мама пошла в кабинет, взяла все документы, какие были, положила их в папку, а потом вошла в столовую и с улыбкой двинулась прямо к ним: «Вот документы». И тут она якобы случайно споткнулась, папка вылетела из рук, все бумаги рассыпались по полу, ну и ну… Те двое пообещали вернуться через несколько дней, когда она приведет документы в порядок. Ловко придумано, а?

МАРТИН. Что тут сказать.

ДАВИД. Тебе-то точно сказать нечего.

ЭЛИН. Будь добр, сходи наверх, позови Георга, садимся за стол.

ДАВИД. Мама, я просто хотел сказать, что я восхищаюсь тобой.

МАРТИН. А мной ты когда-нибудь восхищался?

ДАВИД. Тобой? Нет.

МАРТИН. Понимаю. (Встает, вид у него удрученный.)


ЭЛИН стоит рядом. Неожиданно целует МАРТИНА.


Ты что?

ЭЛИН. Ничего.

МАРТИН. Ты поцеловала меня.

ЭЛИН. Правда?

МАРТИН (спустя некоторое время). Неужели вы не понимаете — вы и мама, мама и вы — это самое прекрасное, что есть в моей жизни… (Обнимает ее.) Постой. Я так… Нам надо помочь друг другу… Что я буду без вас делать?.. Давид, малыш… мальчик мой… (Небольшая пауза.)

ЭЛИН. Иди.

МАРТИН. Что? Кто?

ЭЛИН. Вон там косуля обдирает кусты с жасмином.

ДАВИД. Иди прогони ее.

ГЕОРГ (спускается по лестнице, на нем парадный костюм, галстук и шляпа). Что у нас на обед?

МАРТИН. Смотрите, кто к нам пожаловал! Без слез не взглянешь. На похороны, что ли, собрался? Я всегда знал, что ты у нас щеголь. Сегодня на обед то, что осталось от вчерашнего свадебного ужина. До чего ж некультурные люди, он думал, что прищелкнет меня, как клопа. (Щелкает указательным пальцем о большой.) Но я ответил ему как обычно: «Лошади на конюшне, мой господин».

ЭЛИН. Он собирался на танцы с Моной.

МАРТИН. Значит, он был здорово пьян.

ДАВИД. Он хватал ее за сиськи.

ЭЛИН. Этого лосося нам и на завтра хватит. Ты Лене звонил?

МАРТИН. Когда я, по-твоему, мог успеть?

ДАВИД. Какой Лене?

ЭЛИН. Георг, береги пиджак.

МАРТИН. Твоей тетке. Потом позвоню.

ЭЛИН. Поешь, пожалуйста, Давид. Ты ничего не ешь.

ДАВИД. Я не голоден.

МАРТИН. Ты видела, какие у него мускулы? И в кого это?

ДАВИД. В маму.

МАРТИН. Помнишь, что сказал доктор, который принимал роды? Давид, ты слышал, что он сказал, когда увидел тебя?

ДАВИД. Нет, конечно, черт побери. Как я мог слышать, у меня же в ушах вода была.

МАРТИН. Знаешь, что он сказал, когда ты появился на свет? Ну, говорит, это парень непростой. Либо Гитлером будет, либо Черчиллем. Так и сказал, правда, Элин?

ЭЛИН. Ага… Выпей своего молока.

ДАВИД. Что за бред ты несешь.

МАРТИН. Кто? Я?

ДАВИД. Ты, ты.

МАРТИН. Почему это?

ДАВИД. Вот уж не знаю.

МАРТИН. Выйди из-за стола, раз не нравится.

ЭЛИН. Хватит ругаться.

МАРТИН. Я не ругаюсь, это Давид. Скажи ему. Мне надо похудеть килограмм на десять.

ЭЛИН. Надеюсь, не за счет того, что ты будешь меньше есть? Ты вечером вернешься?

ГЕОРГ. Посмотрим.

ЭЛИН. Что вы будете делать? Пойдете на танцы?

ГЕОРГ. Да, в Академическом обществе.

ЭЛИН. Наверное, это так здорово пойти куда-нибудь потанцевать.

ГЕОРГ. Пошли со мной. Иди надень что-нибудь.

ЭЛИН. Да нет, что ты.


ДАВИД тянется через стол к матери, хватает разделочный нож, подносит к ее лицу, глубоко вонзает лезвие в щеку и ведет вниз к шее. Кровь сочится из раны, капает на стол и на платье. Он встает, подходит к раковине, моет руки и нож, потом возвращается к столу и кладет нож обратно.


(Смотрит на кровь, сползает на пол. В следующую минуту оживает, словно бы ничего не случилось.) Наверное, это так здорово пойти куда-нибудь потанцевать. Сто лет не ходила на танцы.

ГЕОРГ. Пошли со мной. Иди надень что-нибудь.

ЭЛИН. Да нет, что ты. С чего вдруг я пойду танцевать.

МАРТИН. Ты танцевала всего пару недель назад, когда Валлис женился. И была очень довольна.

ЭЛИН. Правда?

МАРТИН. Конечно. Тебя стошнило на клумбу, дочка Валлиса сказала: «И сюда! Сюда тоже!» И стала показывать на другие цветы. Она думала, ты их так поливаешь.

ЭЛИН. Давид, может, все-таки съешь что-нибудь?

ДАВИД. Нет, спасибо.

МАРТИН. Ты ведь обожаешь лосося.

ДАВИД. Нет, я люблю палтуса с белым соусом.

МАРТИН. Палтуса с белым соусом мы едим только на поминках. Уже уходишь? Вечером вернешься?

ГЕОРГ. Тебе какая разница?

МАРТИН. Да я так, просто спросил. Совсем не обязательно давать кругаля на двух колесах каждый вечер, когда едешь домой. Ты, конечно же, ждешь, что на Рождество тебе подарят водительские права.

ГЕОРГ. Не твое дело, чего я жду. (Уходит.)

МАРТИН. Ушел, значит. Ну что, покурим? Ты что будешь делать? Я мог бы помыть посуду… Не хочешь пойти наверх, отдохнуть? Ты сегодня такая усталая. И совсем бледная. Я помою посуду и позвоню Лене, а потом поднимусь к тебе. Иди отдохни. День скоро кончится. Попробую найти какую-нибудь хорошую книгу. И приду к тебе. Слышишь — иди отдохни.

ЭЛИН. Что-то у меня сил нет.

МАРТИН. Вот я и говорю.

ЭЛИН. А если Лена откажет?

МАРТИН. Нет, только не это.

ЭЛИН. Но если все-таки откажет, что будем делать?

МАРТИН. Не знаю.

ДАВИД. А может, скажешь им, что деньги сожрала собака? Ты ж говорил инспектору из налоговой, что она сожрала квитанции… Ах да, собака-то умерла.

МАРТИН. Какая еще собака?

ДАВИД. Наверное, в роли собаки был ты.

ЭЛИН. Давид, не вмешивайся.

ДАВИД. В таком случае, извини. Только больше не приходи ко мне по ночам и не жалуйся, когда он будет бить тебя. Пеняй на себя.

ЭЛИН. Кто меня будет бить?

МАРТИН. До чего ж ты бессовестный. Совсем стыд потерял. (Встает.) Все, с меня хватит.

ЭЛИН (тоже встает). Ты сказал Улле, чтоб она ощипала уток?

МАРТИН. Уток? Да нет, я сам их вчера ощипал. Она говорит, что не переносит этого запаха… Хорошо, что ты вспомнила, что надо замариновать их… Пожалуй, займусь этим сейчас. Вот черт. Элин, сейчас же потуши сигарету, иди наверх и ложись, я скоро приду, дорогая.

ЭЛИН. Хорошо, так я и сделаю. Надо приготовить рубашку Давиду. Не забудь про Лену.

МАРТИН (вздыхает). Ладно.

ЭЛИН. Обещай мне.

МАРТИН. Да, конечно.

ЭЛИН. Давид, зайди потом ко мне перед сном попрощаться. Обязательно. Больше сегодня никуда не бегай. (Кашляя, уходит.)

МАРТИН. Ох, до чего ж нехороший кашель.


ДАВИД выключил радиолу. Возможно, он задремал. ЭЛИН сиди в ванне, зовет его. «Ты не мог бы подняться потереть мне спину?» Он идет к ней и пр. Она просит потереть ей спину пониже он намыливает ее, трет, смывает. Смотрит на ее тело либо начинает ласкать ее, берет ее грудь и т. д., либо она без видимой причины вдруг приходит в бешенство, кричит: «Что ты здесь делаешь! Убирайся отсюда, мерзкая свинья!»


Что будешь делать?

ДАВИД. Новости посмотрю.

МАРТИН (смотрит на часы). Уже так поздно?

ДАВИД. Когда захочу, тогда и уйду.

МАРТИН. Не мог бы ты ненадолго остаться, надо по говорить.

ДАВИД. Поговорить с кем?

МАРТИН. Со мной, разумеется.

ДАВИД. Ты обещал мне, что вечером я смогу посмотреть шестидневный пробег, помнишь?

МАРТИН. Я обещал? Во сколько он начинается?

ДАВИД. Через несколько часов.

МАРТИН. Зачем ты меня спрашиваешь, все равно все делаешь по-своему.

ДАВИД. С каких это пор?

МАРТИН. Так было всегда. Сколько я тебя помню. Сядь, пожалуйста, давай поговорим… Наконец мы остались одни.

ДАВИД. О чем нам говорить?

МАРТИН. Да о чем угодно.

ДАВИД. Мне сказать нечего.

МАРТИН. Нет… нет… нет…

ДАВИД. Ты о чем?

МАРТИН. Нет… сам знаешь, нам было несладко…

ДАВИД. Нам было несладко, но тебе, похоже, приходилось лучше всех, просто слишком уж хорошо.

МАРТИН. Да, да, я знаю, что ты обо мне думаешь… Но мы с мамой все же держались вместе… Мы никогда не предавали друг друга. А это что-то да значит… С деньгами у нас всегда было не очень. И не только у нас, ты сам все поймешь, когда у тебя будет своя семья и дети, которых надо поставить на ноги… Во время войны, когда мы жили в Худдинге…

ДАВИД. У вас правда было так туго с деньгами, что тебе приходилось воровать свечи в ресторане, где ты работал? Чтобы обогреть свою спальню.

МАРТИН. Да, это правда. Но сейчас я вспомнил о другом. Ты знаешь, что до того, как ты родился, у мамы был выкидыш? Когда мы переехали на виллу в Худдинге, она начала развешивать новые занавески в гостиной. Наверное, она как-то не так потянулась — слишком резко, что ли — и дело с концом. Она была на четвертом месяце… Беременна девочкой… малютка могла быть твоей сестрой. Тебе бы хотелось иметь старшую сестру? Может быть, тогда все бы сложилось иначе.

ДАВИД. Только вряд ли бы ты изменился.

МАРТИН. Давид…

ДАВИД. Не могу привыкнуть к тому, что ты мой отец. Действительно так?

МАРТИН. Ну конечно, а как же. Почему ты спрашиваешь?

ДАВИД. Точно? А может быть, я похищенный ребенок Чарльза Линдберга?

МАРТИН. До чего же ты бесстыжий.

ДАВИД. До чего же ты противный.

МАРТИН. Давид!

ДАВИД. Что, папа?

МАРТИН. Я хочу, чтобы ты попытался… хотя бы попытался поверить мне… Ты даже не представляешь, как я люблю тебя. Я так хочу, чтобы у тебя все было хорошо… Ну почему ты не веришь… когда я говорю, что я сделаю все возможное, чтобы больше это не повторилось… не хочу, чтобы ты переживал из-за меня… Давайте снова попробуем быть одной семьей… Не уходи, Давид, послушай меня! За что ты меня так ненавидишь? Ведь я твой отец. Посмотри на меня!

ДАВИД. Я восхищаюсь тобой.

МАРТИН. Правда? Почему?

ДАВИД. Потому что каждое утро ты находишь в себе силы посмотреть в зеркало. Это достойно уважения. А теперь я пошел смотреть телевизор, и я хочу, чтобы меня оставили в покое. Ты слышал?

МАРТИН. Что? Нет, ты не понял.

ДАВИД. Что еще я должен понять?

МАРТИН. Мы с мамой любим друг друга. Ты видел как она поцеловала меня?

ДАВИД. Это только для того, чтобы понюхать, не пахнет ли от тебя водкой.

МАРТИН. Что? Однажды, когда я буду лежать в могиле, ты пожалеешь о своих словах, но будет уже поздно…

ДАВИД. Через минуту ты начнешь надо мной издеваться, а мне придется утирать литры слез. Я смогу! Я все смогу! (Уходит, хлопнув дверью.)


МАРТИН остается один, он в отчаянии, тяжко вздыхает, докуривает сигарету, встает, снимает пиджак, засучивает рукава рубашки, моет посуду. Затем берет большое блюдо, в котором замочены утки, ощипанные и потрошеные. Сливает оттуда воду, осматривается по сторонам, подходит к бильярдной, где включен телевизор, останавливается, прислушивается. Потом идет к лестнице и наконец возвращается в кухню. Достает из утки маленькую бутылку водки, быстро отпивает, полощет рот и горло своим эликсиром, выплевывает, ищет новое укрытие для бутылки.


МАРТИН. Ну что ты будешь делать! Придется допить и поставить среди пустых бутылок. (Пьет.)

ДАВИД (крадется на кухню, стоит и смотрит на МАРТИНА). Не стоит так торопиться, папа, а то поперхнешься.

МАРТИН. Какого черта! Какого черты ты здесь делаешь?!. Убирайся отсюда!

ДАВИД. Просто хотел посмотреть.

МАРТИН. В чем дело?!

ДАВИД. Ты, значит, тут выпиваешь… Не буду тебе мешать. Продолжай в том же духе.

МАРТИН. Я не выпиваю! Что ты несешь! Сейчас же иди отсюда!

ДАВИД. Я видел, как ты пил, видел, как ты взял бутылку и начал пить, как твой кадык прыгал вверх-вниз, как ты глотал…

МАРТИН. Даже не пытайся! Я не выпил ни капли!

ДАВИД. Чем же ты тогда занимался?

МАРТИН. Ничем! Я только хотел проверить, пуста ли бутылка, прежде чем ее выкинуть… По какому праву ты меня тут допрашиваешь? Иди смотри свою передачу, иначе я за себя не ручаюсь!

ДАВИД. Я пошел к маме.

МАРТИН. Что ты собираешься сделать? Что ты сказал?

ДАВИД. Я пошел рассказывать маме.

МАРТИН. Ну уж нет, только попробуй.

ДАВИД. Можешь не сомневаться.

МАРТИН. Ты не посмеешь!

ДАВИД. Расскажу непременно.

МАРТИН. Нет, я сказал… Оставь ее в покое! Ты никуда не пойдешь. Ты останешься здесь.

ДАВИД. И кто же мне помешает?

МАРТИН. Я.

ДАВИД. Ты?

МАРТИН. Я тебе покажу. Если ты скажешь маме хоть единое слово, то…

ДАВИД. То тебе не поздоровится.

МАРТИН. Нет, это тебе не поздоровится… Твоя песенка спета… Прошу тебя, оставь ее в покое… Давид… Давид…

ДАВИД (кричит). Мама! Мама! Ты знаешь, что делал папа?

МАРТИН. Тихо, тихо, черт бы тебя побрал, оставь ее в покое! Дай ей поспать… Неужто совсем стыда не осталось?

ДАВИД (кричит). Мама! Мама!

МАРТИН. Не надо, подожди.

ДАВИД. Мама!

МАРТИН. Слышишь, что я сказал? Я дам тебе пятьдесят крон, если ты промолчишь, слышишь? Пятьдесят крон за то, что ты успокоишься. Она больна, ей нельзя волноваться… Если ты пойдешь наверх и солжешь — Давид, пожалуйста… Смотри, вот пятьдесят крон, иди смотри свою передачу. Возьми их. (Достает купюры из кошелька.) Возьми их и иди смотреть телевизор… И ничего не рассказывай, Давид…

ДАВИД. Тебе не стыдно?

МАРТИН. Какая разница, главное, ничего не рассказывай маме… Возьми деньги, пожалуйста, Давид. Не глупи. Они ведь тебе пригодятся… Ты же хотел пойти на ка кой-то концерт. Здесь как раз хватит.

ДАВИД. Нет, не хватит.

МАРТИН. Разве? Что ты хочешь сказать? У меня больше нет.

ДАВИД. Я хочу сказать, что здесь слишком мало.

МАРТИН. Мало? Сколько же тебе нужно?

ДАВИД. Даже не знаю. Попробуй предложить мне две сотни.

МАРТИН. Двести крон? Да ты в своем уме?

ДАВИД. Take it or leave it[6].

МАРТИН. Ты же чудовище.


Пауза.


Ты форменно чудовище. Не пора ли угомониться?

ДАВИД. Я сказал, двести крон.

МАРТИН. Двести крон! Да ты вообще знаешь, сколько это? Сто крон и ни эре больше.

ДАВИД. Двести крон. Прямо сейчас.

МАРТИН. Уму непостижимо. Тогда тебе придется снять кассу.

ДАВИД. Давай поторапливайся. У меня времени нет торчать тут весь вечер.

МАРТИН. Черт! (Подходит к кассе и берет деньги.) Вот. Держи! Возьми эти деньги, подотри ими задницу, и чтоб я больше тебя не видел! Ни слова маме, ты понял? Что ты собираешься делать?

ДАВИД. Пойду наверх и скажу маме, что ты стоишь тут и выпиваешь.

МАРТИН. Ты что, рехнулся?! Стой! Я тебя пришибу! Ты врешь! Я не пил!.. Вернись, я сказал! Ты что, не слышишь? Вернись, гаденыш несчастный!


ДАВИД взбегает по лестнице.


Это уже чересчур. Что же мне делать? Черт бы их всех побрал. Я не пил. Я не выпил ни капли. Надо вышвырнуть мальчишку из дома, кто здесь вообще хозяин. (Мечется по кабинету, садится что-то писать, передумывает, хватается за телефон, быстро набирает номер.) Алло, Лена, это ты? Это Мартин. Вот думал позвонить тебе, поговорить, узнать, как там у вас дела… Да, правда?.. Нет, в этом году мы справились… У Элин что-то с бронхами, а так все идет своим чередом. Не собираетесь летом сюда приехать? Послушай, Лена, раз уж я дозвонился, я хочу кое о чем спросить тебя… Ты знаешь, что у меня большие задолженности по кредиту, которые я должен погашать каждый месяц с процентами… Похоже, что в этом месяце выплатить я не смогу… Я просил об отсрочке, но, судя по всему, мне ее не дадут, они отказали… Вот я и решил спросить тебя. Нет ли у вас возможности мне помочь? Ты же знаешь, я всегда сам платил за свои расходы… Да, это вольно много, восемь тысяч. Да. Когда их нет, кажется, что еще больше. Мне больше некого попросить… Нет, не могу. Больше некого. (ЭЛИН и ДАВИД спускаются по лестнице.) Что? Не знаю, куда податься.

ДАВИД. Вот он.

МАРТИН. Тогда они все заберут обратно. Что? Тебе плохо слышно. Да, конечно, это очень много! Поэтому я тебе и звоню. Ты могла бы спросить у Йосты? Я разговариваю с Леной, не беспокойте меня… Нет, это Элин пришла… Ты что, не видишь, что я разговариваю по телефону? Подожди… Да, я тебя слушаю. Что ты сказала? Что вы сделали? Снова купили рысака? Зачем они вам нужны? Да, понимаю… Вы что, не видите, я разговариваю со своей сестрой! Ты же сама сказала, чтобы я позвонил ей! Ничего подобного, со мной все в порядке! Позови Йосту! Алло? Ты меня слушаешь?

ЭЛИН (пытается отобрать у него трубку). Дай сюда телефон.

МАРТИН. Какого черта! Что ты здесь делаешь?

ЭЛИН. Дай я поговорю с ней.

МАРТИН. Нет, не поговоришь!.. Да, это Элин! Бегает тут в халате… Алло, ты меня слышишь? Да-да, алло, Лена, можно мне сказать пару слов Йосте? Будь так любезна, позови, пожалуйста, Йосту. Лена, будь так добра, позови Йосту, мне надо сказать ему пару слов. Почему нет? Что? Так крикни ему. Он на улице? Наверное, моет лошадь. Так скажи, пожалуйста, Йосте, что я хочу с ним поговорить. Я могу подождать!

ЭЛИН. Дай мне трубку. (Пытается отобрать ее.) Дай трубку, Мартин.

МАРТИН. Нет, я сказал. (Кричит.) Нет! Ни за что! Иди наверх и ложись!

ДАВИД (сшибает его со стула, МАРТИН падает на пол.) Дай маме телефон! И не двигайся.

МАРТИН. Вы что, с ума посходили? (Кричит.) Лена! Лена!.. Они меня бьют!

ЭЛИН. Здравствуй, Лена… Это Элин… Да, прости, ты сама все слышала… Он начал по новой… Плохи дела.

МАРТИН. Неправда! Убирайся отсюда, дрянь!

ДАВИД. Не двигайся, лежи смирно.

ЭЛИН. Нет, Лена, даже не знаю, что делать. Пришел Давид и сказал, что он пил из бутылки, спрятанной в одной из уток… да, прямо в утке…

МАРТИН. Ну знаешь ли! Сейчас же иди наверх и ложись!

ЭЛИН. Нет, я больше не могу.

МАРТИН. Иди наверх и ложись, дай мне продолжить работу.

ЭЛИН. Нет, я ничего не могу поделать. Может быть, он переедет к вам на пару недель, отдохнет?

МАРТИН. Я никуда не поеду! Сами езжайте! Лена! Дай сюда телефон! (Плюет на ДАВИДА. ДАВИД плюет в ответ.) Он на меня плюнул! Мой собственный сын плюет на меня! (С новыми силами вырывается, хватает телефон, ДАВИД падает на пол.) Лена! Это я! Все это ложь! Это неправда! Это неправда! Я не выпил ни капли!.. В каком смысле? Ты веришь ей больше, чем своему брату?.. Вот, значит, как!.. Дай мне поговорить с Йостой!.. Конечно же хочет!.. Пусть сам мне об этом скажет!.. Черт побери! Что я у вас забыл?.. Что? Я сказал, нет! Нет и еще раз нет!.. Лена, это меня ты должна поблагодарить за то, что у тебя есть одежда и туфли… Нет уж, послушай меня, пожалуйста, послушай, что я говорю. Иди и позови Йосту! Нет, я сказал, я не приеду! Что?.. Что ты сказала? Что-о? Нет, совершенно не нужно! Мне нужно, чтобы меня оставили в покое! Раз так — катись к чертовой матери! Этого я тебе никогда не прощу! Никогда! Слышишь меня! Никогда! Можешь разъезжать там на лошадях, трясти своими дипломами и обниматься с этим моржовым хреном, не зря ж вы поженились — только без меня у тебя ничего бы не вышло! Лена! Лена! Не вешай трубку!.. Лена?

ДАВИД. Смотри, что было спрятано в утке.

МАРТИН. Ничего подобного. Это муляж! У всех уток внутри есть бутылки, как же иначе. Ну что, настроила против меня мою собственную сестру? С меня хватит, понятно? С этим пора завязывать! Убирайтесь отсюда!

ЭЛИН. Не кричи!

МАРТИН. В своем доме я могу кричать сколько угодно! (Подходит к окну и, раскрыв его, кричит.) Все слышали? В своем доме я могу кричать сколько угодно! Иди наверх и ложись сей же час, иначе я повешусь на флагштоке. Вон отсюда, я сказал! (Подбегает к столу и хватает нож.) Я звоню в полицию. (Бегает за ними, они кричат.) Ну что, испугались, трусливые сволочи? Вы у меня дождетесь! С меня хватит. Теперь берегитесь. (С улицы доносится звук тормозов и шелест покрышек. МАРТИН бросает нож в раковину. Насвистывает, принимается чистить ногти.) Ну теперь-то вы успокоитесь? Элин, послушай, не принять ли тебе ванну? Пойду-ка спущусь, посмотрю, не горит ли свет в туалетах. Теперь и эта свинья тут как тут. Здорово, Георг.


ГЕОРГ входит.


Уже вернулся? А где подружку забыл?

ЭЛИН. Давид его застал. Он прятал бутылку в утке.

МАРТИН. Ничего я не прятал.

ГЕОРГ. А я что могу поделать?

ЭЛИН. Не уезжай.

ГЕОРГ. Больше меня это не касается. Я переезжаю город.

ЭЛИН. Что же я буду делать?

ГЕОРГ. Не знаю.

ЭЛИН. Надо его уложить.

ГЕОРГ. Поехали со мной.

МАРТИН. He надо меня никуда тащить. Я не собираюсь ложиться. Мне надо проверить свои бумаги!

ЭЛИН. Пока я здесь, ты не выпьешь ни капли. Завтра можешь делать все что угодно.

МАРТИН. Только притроньтесь ко мне, я позвоню в полицию!

ЭЛИН. Давай, давай. Пусть они тебя заберут.

МАРТИН. Что ты говоришь?

ЭЛИН. Лучше бы тебя навсегда посадили в Санкт-Ларс.

МАРТИН. Что ты несешь, сука ты истеричная! Если кому-то и пора в Санкт-Ларс, так это тебе!

ЭЛИН. Вызови полицию, Давид.

ДАВИД. Что им сказать?

ЭЛИН. Скажи, чтоб приехали и забрали его, объясни, что у нас сегодня опасный гость.

ДАВИД. Какой у них номер?

ЭЛИН. Номер записан над телефоном у него в кабинете.

МАРТИН. Только попробуй. Вы не посмеете.

ГЕОРГ. Давай, Давид. Звони.

ДАВИД. Правда? Мама? Серьезно?

ЭЛИН. Совершенно. Иначе ночью я здесь не останусь.

ДАВИД. Ты серьезно?

ЭЛИН. Да.

МАРТИН. Твою мать! (Нагибается и тушит сигарету о щеку ЭЛИН. Сыновья вскакивают, вне себя от изумления, стулья падают на пал.)

ГЕОРГ. Нет! О нет!


ЭЛИН кричит.


МАРТИН. Не троньте меня! С меня хватит!

ЭЛИН. Нет! Убейте его! Убейте!

ДАВИД. Ничего хуже не было в моей жизни.


Пауза.


Ничего хуже не было в моей жизни.

ГЕОРГ. Сейчас ты у нас дождешься. Сейчас, сейчас.

МАРТИН. Поберегись! (Хватает стул, поднимает его, собираясь ударить ЭЛИН.) Я убью эту ядовитую суку, хватит тут мне притворяться! Слышали? В этом доме я хозяин, так что пора с этим кончать, пора кончать! (Заносит стул над ЭЛИН, но его ножка застревает в люстре с хрустальными подвесками, та падает. Темнота. Крики.)


ЗАНАВЕС.


(12.00 –16.30) | Пьесы | Эпилог







Loading...