home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement







6

Кончино Кончини и не думал хоть как-то скрывать свою связь с Марией Медичи. Напротив, «если он находился рядом с комнатой Её Величества в те часы, когда она спала или была одна, — утверждает в своих „Мемуарах“ историк и дипломат Николя Амело де ля Уссэ, — он делал вид, что завязывает шнурки, чтобы заставить поверить, будто он только что спал с нею».

Безусловно, это свидетельствовало о его неприятном характере и плохом воспитании. И всеобщее недовольство поведением итальянца росло как на дрожжах.

В своих «Мемуарах» Арман-Жан дю Плесси-Ришелье пишет:

«В жестоком преследовании маршалом министров, в использовании им подчас вероломных средств проглядывает хитрость, основанная на честолюбии, которое он не мог одолеть. Королева же, то ли устав от его поступков, которые она более не могла оправдывать, то ли боясь, что с ним что-нибудь случится, настойчиво советовала ему ехать в Италию <…>. Но он никак не мог смириться, заявив кому-то из своих людей, что желает узнать, насколько высоко может подняться человек, делая карьеру <…>.

Так своим нравом и поступками маршал всех настроил против себя. Де Люинь не любил его не оттого, что тот когда-то помог ему стать другом короля, а оттого, что завидовал его состоянию. Это была та самая ненависть, что основана на зависти, — самая страшная из всех. Каждый из поступков маршала он представлял королю в чёрном свете, убеждал короля, что маршал наделён непомерной властью, противостоит воле Его Величества и участвует в борьбе с принцами только для того, чтобы прибрать к рукам их власть и уж тогда располагать короной монарха, не встречая сопротивления ни с чьей стороны; что маршал владеет мыслями королевы-матери, что он втёрся в доверие к брату короля; что он обращался к астрологам и колдунам; что Совет подпал под его влияние и действует только в его интересах; что когда у Совета просят деньги на мелкие удовольствия короля, их обычно не находят».

Герцог де Люинь постоянно нашёптывал молодому Людовику XIII не только о своём недовольстве Кончино Кончини, но и по поводу Марии Медичи, вызывая в нём ревность к её власти.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был человеком умным, и он прекрасно понимал, что герцог де Люинь сейчас является фаворитом и вступать с ним в противоречие бессмысленно. Пока бессмысленно… А раз так, то он делал всё возможное, чтобы хоть как-то сгладить конфликты сына с матерью, а также Кончино Кончини — с герцогом де Люинем. Но при этом он уже ненавидел вероломного де Люиня за его интриги, в результате которых Людовик совершенно перестал доверять матери.


Итак, недовольство действиями новоявленного маршала д'Анкра росло, а он сам, понимая это, проявлял всё большую активность в стремлении раз и навсегда покончить со своими врагами. Короче говоря, при дворе все боялись и ненавидели друг друга. По словам Армана-Жана дю Плесси-Ришелье, «вельможи погрязли в распрях», а юный король был слаб и никак не хотел находить общий язык со своей матерью. Безусловно, долго так продолжаться не могло.

Людовика XIII фаворит матери просто бесил. Однажды, находясь, как всегда, вместе с герцогом де Люинем, король увидел через окно ненавистного итальянца и воскликнул:

— Как же я терпеть не могу этого жалкого авантюриста, явившегося во Францию и распоряжающегося здесь, как у себя дома!

Глаза де Люиня недобро заблестели при этих словах, и он «подлил масла в огонь»:

— Совершенно верно, сир, этот человек ведёт себя абсолютно недопустимо.

— А что я могу поделать, — всплеснул руками молодой король, — если всем тут заправляет моя мать и её итальянские приспешники?

— На всё можно найти управу, сир, — усмехнулся герцог де Люинь. — И, кстати, у меня есть на примете один надёжный человечек…


«Надёжным человечком» оказался Николя де Витри, маркиз де л’Опиталь, капитан королевских гвардейцев.

Надо сказать, что в те непростые времена высокопоставленные лица стремились окружать себя людьми такого склада, как этот де Витри. Дело в том, что многие тогда считались сильными и влиятельными, но мало кто из дворян мог претендовать на определение «надёжный». А вот де Витри мог. Он был из той нечасто встречающейся породы людей, что умеют повиноваться без лишних рассуждений, отличаясь сообразительностью и крепкой хваткой. По сути, капитану недоставало только случая, чтобы проявить себя, и вот такой случай ему представился.

Он это сразу понял, ибо от него требовалось схватить самого Кончино Кончини. При этом у нет возник лишь один вопрос:

— А если он начнёт сопротивляться?

На это герцог де Люинь жёстко ответил:

— Вы должны его убить.


Ришелье. Спаситель Франции или коварный интриган?

Убийство Кончино Кончини. Художник М. Лелуар


Николя де Витри молча поклонился и щёлкнул каблуками. И это означало, что порученное будет выполнено, чего бы это ни стоило…


Арест был намечен на воскресенье, 23 апреля 1617 года. В тот день, даже не подозревая о нависшей над ним опасности, Кончино Кончини прибыл в Лувр, взяв с собой всего несколько человек свиты. Вдруг словно из-под земли перед ним вырос капитан де Витри и цепко ухватил его за правый локоть. Лицо его было напряжено, а суровый взгляд недвусмысленно выражал угрозу:

— Именем Его Королевского Величества вы арестованы! Кончини в изумлении отшатнулся, а его рука судорожно дёрнулась к ножнам. Однако де Витри и его люди оказались проворнее. Молниеносным движением капитан выхватил пистолет. Кончино Кончини попятился, оглядываясь назад и ища поддержки у своих спутников, однако те застыли в каком-то безмолвном зловещем отрешении. В ту же самую секунду три пистолетных выстрела слились в один оглушительный хлопок. Кончини бросило на землю. Его лоб и щека представляли собой сплошное кровавое месиво. На груди расплывалось большое бордовое пятно. Но людям де Витри этого показалось мачо: Кончини уже давно перестал дышать, а они всё продолжали и продолжали исступлённо пинать его ногами…

Спустя некоторое время господин д'Орнано доложил Людовику XIII о том, что проблема решена. Тогда король, выйдя на балкон, поприветствовал де Витри и его помощников и с нескрываемой радостью поблагодарил за оказанную услугу. После чего Его Величество осенил себя крестным знамением, воздел руки к небу и закричал:

— Наконец-то! Отныне я — настоящий король!

Николя де Витри и его люди учтиво поклонились и громко ответствовали:

— Да здравствует Его Величество, король Людовик XIII!


Узнав об ужасной гибели своего фаворита, Мария Медичи побелела как мел. Едва сдерживая предательскую дрожь в голосе, она спросила, кто совершил столь зверское убийство.

— Это был маркиз де л'Опиталь, и так было угодно Его Величеству.

Как это ни удивительно, но королева-мать вовсе не собиралась лить горьких слёз по любимому итальянцу. Куда сильнее в тот момент её заботила собственная безопасность. Когда же её спросили, каким образом стоит сообщить эту трагическую весть Леоноре Галигаи, она только поморщилась и передёрнула плечами:

— Как будто у меня своих проблем мало! И ни слова больше о Кончини и Галигаи. Видит Бог, я сто раз убеждала их вернуться домой, в Италию!

Причина подобной сухости крылась вовсе не в скверном характере, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что королевой-матерью двигал острый, всеобъемлющий страх, перед которым меркли и блекли любые, пусть даже самые тёплые чувства. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем именно грозило для неё исчезновение Кончини с политической сцены. Мария Медичи знала: её правлению пришёл конец, власть ускользала от неё, как утекает сквозь пальцы песок, — стремительно и неумолимо. Кто-то скажет, что безвыходных ситуаций не бывает, смятение придаёт сил, а иной, может, вспомнит, что загнанная в угол крыса способна растерзать голодного кота, но на самом деле всё обстояло совершенно иначе. Ужас, невероятный, первобытный ужас, пронизывающий до мозга костей, охватил Марию Медичи. И в этом липком страхе, в этой кошмарной безысходности не осталось места ни для надежды, ни для любви… Полнейшее отчаяние убило в ней веру в счастливый исход событий. Позабыв о друзьях и близких, она лихорадочно пыталась придумать, как ей поступить. В конце концов она решилась обратиться к своему сыну. Однако тот остался глух к её просьбам и лишь передавал через своих камергеров один и тот же ответ: «Его Величество заняты». Словно больной в предсмертной агонии, что мечется в постели, не желая до конца признавать свой скорый конец, королева-мать плакала, умоляла, но всё тщетно.

— Передайте матушке, — говорил Людовик XIII, — что, будь я просто её сыном, я бы, несомненно, уважил её, но теперь я ещё и король, так что сам должен принимать решения в управлении своим государством.

Дух Марии Медичи был окончательно сломлен. В результате она даже передала через камергера следующее послание: «Дорогой сын, если бы я только знала о ваших намерениях, я бы сама отдала вам Кончини, предварительно связав его по рукам и ногам». Напрасно королева-мать полагала, что подобное признание поможет ей улучшить положение: вместо ответа от сына к ней явился небезызвестный капитан де Витри и объявил, что с этого самого дня ей запрещено покидать свою комнату.

Тем временем каменщики работали не покладая рук: они с особым тщанием заложили камнем все двери, оставив лишь одну — входную. Осознание происходящего ударило Марию Медичи с неотвратимостью лезвия гильотины: она стала пленницей в собственном доме…


Тайные похороны Кончини прошли в Сен-Жермен-де-л’Оксерруа, однако, несмотря на все предосторожности, на следующий же день у его могилы собралась толпа. Вид у людей был весьма угрюмый, то и дело слышались гневные выкрики. О произошедших вслед за этим событиях младший брат герцога де Люиня, Оноре д’Альбер, пишет следующее:

«Бесчинство началось с того, что несколько человек из толпы стали плевать на могилу и топтать её ногами. Другие принялись раскапывать землю вокруг могильного холма прямо руками и копали до тех пор, пока не нащупали места стыка каменных плит».

Надгробный камень кое-как вырвали из земли, после чего тело Кончини выволокли за ноги, при этом изуродованная голова болталась из стороны в сторону. Тут толпа словно обезумела, кто-то вооружился палкой, кто-то камнем — труп начали терзать и избивать. К тому времени как мертвеца, подобно мешку с картошкой, протащили до Нового Моста по дорожным булыжникам, тот уже слабо походил на человека.

Тем не менее его привязали к мосту, туго обмотав верёвку вокруг шеи. При этом из толпы доносились победные кличи и радостный гвалт. Складывалось впечатление, что они поймали какое-то большое, страшное животное. Потому тем ярче стала ассоциация, когда некоторые безумцы, а за ними и все, кто находился поблизости, принялись петь и отплясывать вокруг изувеченного тела. Опьянённые полнейшей безнаказанностью, «смельчаки» водили хороводы возле Кончини, когда вдруг какой-то очень рьяный молодчик приблизился к трупу и под дружное улюлюканье толпы отрезал ему нос, затем пальцы и уши…

Оноре д’Альбер свидетельствует:

«В толпе был человек, одетый в красное, и он, видимо, пришёл в такое безумие, что погрузил руку в тело убитого и, вынув её оттуда окровавленную, сразу поднёс ко рту, обсосал кровь и даже проглотил прилипший маленький кусочек. Всё это он проделал на глазах у множества добропорядочных людей, выглядывавших из окон. Другому из одичавшей толпы удалось вырвать из тела сердце, испечь его неподалёку на горящих угольях и при всех съесть его с уксусом!»

Прошло много времени, когда, наконец, жалкие остатки Кончино Кончини, покрытые слюной и грязью, собрали в кучу и подожгли. В воздухе стоял удушливый запах горелой человечины, но толпа как будто этого не замечала. Точно зачарованные, люди продолжали la danse macabre, свою пляску смерти…


Судьба Леоноры Галигаи оборвалась практически сразу же после трагической смерти Кончино Кончини. Несколько дней спустя к ней явился пресловутый Николя де Витри и безапелляционно потребовал:

— Мадам, отныне вы моя пленница. Прошу следовать за мной.

Леонора была далеко не глупа и сразу же всё поняла, однако всё же рискнула спросить:

— Ответьте, что вы сделали с моим мужем?

Капитан оставил её вопрос без ответа и дал знак своим людям. Те взяли рыдающую женщину под руки и потащили за собой.

Между тем несчастную уже заочно признали ведьмой, инкриминировав ей колдовство и сношения с дьяволом. Нетрудно догадаться, что она была обречена. К тому же в ходе показного следствия выискались «свидетели», которые якобы видели, как Леонора потрошила животных, гадая на их внутренностях, а также пользовалась чёрной магией, чтобы изменить будущее в свою пользу. После непродолжительного обсуждения, носившего скорее чисто условный характер, её поместили в Бастилию до окончания процесса. А днём позже Николя де Витри получил звание маршала Франции. Конечно, он был обыкновенным солдатом, так что не в его компетенции было задумываться о последствиях своих свершений. Однако дыма без огня не бывает. Истина такова, что, пока существуют бездумные «пешки», готовые выполнять любые поручения, не исчезнут и те, кто столь же бездумно будет эти поручения отдавать. Так будет и с Николя де Витри: некоторое время спустя он сам окажется в Бастилии по приказу кардинала де Ришелье, а уже после его смерти Людовик XIV выпустит новоявленного маршала на свободу и наградит титулом герцога и пэра Франции.

Но вернёмся к нашим событиям. 9 мая 1617 года Людовиком XIII был подписан указ, ознаменовавший начало официального процесса по делу Леоноры Галигаи, в связи с чем из Бастилии она была конвоирована в тюрьму Консьержери. Сама Леонора предприняла отчаянную попытку подкупить стражников. За своё освобождение она пообещала им двести тысяч дукатов, однако те проигнорировали её предложение. В Консьержери её бросили в крохотную клетушку, а у входа поставили двух дюжих гвардейцев.

На суде Леонора была бледна, но полна решимости. На вопросы судий она отвечала лаконично, по существу, полностью отметая любую вероятность превратного толкования сказанного.

Но всё было бесполезно, и решение суда было предопределено заранее. Вот его подлинный текст:

«Палата объявляет Кончино Кончини, при жизни его маркиза д’Анкра, маршала Франции, и Элеонору Галигаи, вдову его, виновными в оскорблении величества божественного и человеческого, в воздаяние за каковое преступление приговорила и приговаривает память помянутого Кончини к вечному позору, а помянутую Галигаи — к смертной казни обезглавлением на эшафоте, воздвигнутом на Гревской площади, а тело её — к сожжению с обращением в золу; движимое их имущество — к конфискации в пользу короны, все же прочие пожитки — в пользу короля. Сына преступников[4], рождённого ими в брачном сожительстве, палата объявила и объявляет лишённым честного имени и права занимать какие бы то ни было должности; дом, в котором преступники жили, срыть до основания и место его сровнять с землёю».

Казнь происходила на Гревской площади 9 июля 1617 года. Несчастной Леоноре отрубили голову, а потом её тело было брошено в костёр…

Удивительно, но Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в своих «Мемуарах» отзывается об этой женщине весьма положительно. Он, в частности, пишет:

«Прибыв во Францию, Леонора немедленно была признана фавориткой королевы, которой без особого труда удалось добиться согласия на это у короля. Склонность к Кончино, зародившаяся в душе Леоноры ещё во Флоренции, вкупе с недоверчивостью к французам привели к тому, что она вышла замуж за Кончино, ставшего первым метрдотелем королевы; сама же Леонора была её фрейлиной <…>.

Леонора и её супруг взлетели на вершину власти, заняв такие должности, которые до них и не снились чужестранцам.

Она держалась на вершине славы с такой простотой, что не заботилась о том, будут ли считать основным действующим лицом её или её супруга. При этом именно она была главной причиной и основой их удачного продвижения вверх и потому, что именно её любила королева, и потому, что пламя честолюбия её супруга заставляло его поступать столь рьяно и неосторожно по отношению к королеве, что порой маршалу не хватало необходимей ловкости, дабы достичь чего-то желаемого. Она же легко доводила дело до конца; она не сообщала королеве о своих замыслах, не подготовив её заранее, не подослав к ней одного за другим нескольких бывших на её стороне лиц; кроме того, она использовала и министров, что нередко оборачивалось против них самих.

С самых первых своих шагов, скорее по причине низменности своего ума, которая определялась незнатностью её происхождения, чем умеренностью её добродетелей, она более стремилась к богатству, нежели к почестям, и какое-то время сопротивлялась неумеренным аппетитам супруга <…>.

Величие королевы, желавшей, чтобы роль её ставленников в государственных делах была соотносима с её собственным могуществом, а может быть, и злая судьба, устилавшая розами их путь, ведущий к падению, привели к тому, что их желания были полностью удовлетворены и они получили всё, о чём могли мечтать, — богатство, титулы, должности.

Однако росло недовольство ими: принцы, вельможи, министры, народ ненавидели их и завидовали им. Первой лишилась былой смелости и стала подумывать о возвращении в Италию Леонора; её супруг не желал этого <…>.

Разногласия и домашние ссоры с супругом, чьи устремления были противоположны её собственным и пожеланиям окружающих, так подействовали на неё, что она лишилась здоровья. Разум её пошатнулся: ей стало казаться, что все, кто смотрит на неё, желают её сглазить. Она впала в такую тоску, что не только отказывалась беседовать с кем-либо, но и почти не виделась со своей госпожой <…>.

Известие, что супруг решил отделаться от неё и уже подумывает о новой женитьбе на мадемуазель де Вандомм, добила её окончательно. Поначалу маршал скрывал свои намерения, нанося ей краткие визиты по вечерам и одаривая маленькими подарками <…> Однако в конце концов он почти совсем перестал её навещать, тем более что уже не зависел от неё, и оба они воспылали такой ненавистью по отношению друг к другу, что общались не иначе, как взаимными проклятиями, — скрытый знак несчастья, которое должно было свалиться на их головы.

Они были бы счастливы, если бы прожили в согласии и любви, если бы супруг благосклонно внимал советам жены, внушающей ему, что он поднял слишком большой парус для их маленького судёнышка, и был бы способен спуститься с небес, куда взлетел из самых низов <…>.

Однако Господь, узревший в их поступках соблюдение ими собственных интересов вместо службы государыне, пожелал, чтобы эти тщания стали причиной того, что их общее благо оказалось разрушено, а жизнь обоих оборвалась.

Думали, что преследование вдовы маршала должно было завершиться вместе с гибелью несчастной; однако сколь сложно измерить незаконно приобретённую власть, столь же трудно развеять злобу по отношению к той, которая превратилась из служанки в госпожу».

Зададимся вопросом: а была ли Леонора Галигаи полностью невиновной? Конечно же нет. Невинны только младенцы и святые. Но и те, кто желал её смерти и потом обогатился за её счёт, были виновны в ещё большей степени.

Супругу Кончино Кончини приговорили к смерти, обвинив в страшных преступлениях, но она не была преступницей перед законом, и приговор, вынесенный ей, покрыл позором её судей. Она же встретила смерть с удивительным для женщины мужеством. Уже на эшафоте у неё спросили, каким колдовским путём она подчинила себе королеву. На это осуждённая гордо ответила:

— Превосходством, которое существо, сильное духом, всегда имеет над другими…


Лишь после физического устранения Кончино Кончини и Леоноры Галигаи наступило настоящее правление Людовика XIII. При этом он не мог не понимать, что его мать не должна вечно оставаться под домашним арестом в Лувре. Это было опасно, ибо её сторонники (а их ещё оставалось немало) только и ждали сигнала, чтобы приступить к активным ответным действиям, грозившим ввергнуть страну в кровопролитную гражданскую войну.

Как мы уже говорили, много раз королева-мать пыталась встретиться с Людовиком XIII, но каждый раз натыкалась на отказ. Аналогичным образом ей отвечали и по поводу свидания с Анной Австрийской, через которую Мария Медичи надеялась хоть как-то воздействовать на сына-короля.


Ришелье. Спаситель Франции или коварный интриган?

Людовик XIII. Художник П.П. Рубенс


Герцог де Люинь бдительно следил за тем, чтобы королева-мать не имела никаких контактов с внешним миром.

От юного и мягкотелого короля можно было ждать любой слабости, а посему его фаворит предпринял всё возможное для того, чтобы Марию Медичи удалили из Парижа. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

Король охотно согласился с доводами герцога де Люиня и, придя к матери, с порога заявил ей:

— Мадам, я пришёл сюда, чтобы проститься с вами. Я хочу уверить вас, что буду о вас заботиться, как сыну должно заботиться о матери. Но я желал бы избавить вас от заботы и дальше участвовать в моих делах. Таково моё решение. В моём королевстве не будет иных правителей кроме меня…

Спорить было бесполезно. Мария Медичи, с трудом скрывая свой гнев, быстро сошла по лестнице Лувра во двор, где её уже ожидала карета. Вернее, не одна, а целых три, ведь её свита была многочисленна: статс-дамы, фрейлины и т. д. А потом вереница карет тронулась в направлении королевского замка Блуа, воздвигнутого на берегу Луары, примерно в ста сорока километрах к юго-западу от столицы.


Понятно, что для Марии Медичи это была ссылка.

Она оставила Париж 4 мая 1617 года. Как написал потом в своих «Мемуарах» Арман-Жан дю Плесен-Ришелье, она «покинула Париж, чтобы снова быть запертой в другом месте, хотя и более просторном, чем то, которое она занимала в столице».

Вместе с королевой-матерью в Блуа поехали её дочери Кристина и Генриетта-Мария. Первой было одиннадцать лет, второй — неполных восемь.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье впоследствии в своих «Мемуарах» описывал сцену отъезда Марии Медичи так:

«Она вышла из Лувра, одетая просто и в сопровождении всех своих слуг с печатью грусти на лицах; и не было никого, кого бы эта скорбь, сродни похоронной, не потрясла бы. Видеть государыню, незадолго до этого полновластно правившую большим королевством, оставившей трон и следующей среди бела дня — а не ночью, когда темнота могла бы скрыть её несчастье, — через толпу, на виду у всего народа, через сердце её столицы, было поистине удивительно. Однако отвращение, испытываемое народом к её правлению, было столь стойким, что в толпе даже слышались непочтительные слова, и это было солью для её душевных ран».


предыдущая глава | Ришелье. Спаситель Франции или коварный интриган? | cледующая глава