home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава пятая. После Дюнкерка: армия в Англии

Я прибыл в Лондон вечером 1 июня и наутро пошел в военное министерство, чтобы доложить о своем приезде начальнику Имперского генерального штаба Джеку Диллу, моему давнему другу.

Подавленный последними событиями, он спросил: «Вы отдаете себе отчет, что впервые за тысячу лет нашей стране угрожает вторжение вражеских войск?»

Я хорошо выспался в отеле, а потому, напротив, пребывал в радужном настроении и рассмеялся в ответ. Дилл рассердился и пожелал знать, что смешного я нашел в его словах. Я ответил, что английский народ никогда не поверит в угрозу вторжения, видя, какие никчемные генералы занимают некоторые посты в войсках метрополии, и привел примеры. Он не мог не согласиться, но пожурил меня за подобные высказывания в подобный момент, когда на страну градом сыпятся неудачи, добавив, что они только подрывают уверенность в победе. Я возразил, что такой откровенный разговор один на один в его кабинете не может принести вреда. И вновь он согласился. На следующий день я получил от него письмо с рекомендацией нигде и никому такого не говорить и, конечно же, подчинился. Однако ни на что не годные генералы один за другим покинули занимаемые ими посты.

Хотя Дюнкерк я покидал командиром корпуса, в Англии я попросил разрешения (и получил его) вернуться в мою 3-ю дивизию, чтобы реорганизовать ее и подготовить к грядущим боям.

Офицеры и солдаты БЭВ теперь находились в Англии, за исключением тех храбрецов, которые пожертвовали собой, чтобы большинство смогло покинуть континент. Если не считать личного оружия, наше вооружение и снаряжение практически целиком осталось во Франции. [67]

Транспорта и вооружения в Англии хватало лишь для полного оснащения одной дивизии. Было принято решение передать все 3-й дивизии с тем, чтобы подготовить ее к возвращению через Ла-Манш в зону боевых действий для поддержки небольшого контингента английских войск, который продолжал сражаться вместе с французской армией. Это была большая честь, хотя не думаю, чтобы кто-нибудь из нас сомневался в исходе нашего второго пришествия во Францию. Однако новым командующим БЭВ намеревались назначить Брука, а под его руководством 3-я дивизия без колебаний пошла бы куда угодно.

На переформирование дивизию направили в Сомерсет. Мы получили новое вооружение и к середине июня были готовы вновь пересечь Английский канал. Но 17 июня Франция капитулировала.

После этого моя дивизия получила приказ передислоцироваться на южное побережье. Нам поручили оборону сектора, включающего Брайтон и территорию, расположенную к западу от него, с задачей подготовиться к отражению вторжения, которое на тот момент считалось неизбежным. Мы направились в район дислокации и свалились на головы тамошнего населения, как лавина. Рыли окопы в садах, расположенных на самом берегу вилл, в самых живописных местах устанавливали пулеметные гнезда, короче, выполняли свою работу так, как привыкли выполнять ее в чрезвычайных обстоятельствах. Конечно же, поднялась буря протестов. Мэры, члены совета графства, землевладельцы приходили ко мне с требованием прекратить фортификационные работы. Я отказывался и объяснял, что они крайне необходимы, потому что мы готовимся защищать южное побережье от немцев.

Главная проблема Англии в первые дни после падения Франции состояла в том, что люди пока не осознавали того, что произошло и что может произойти в будущем. Тот факт, что БЭВ удалось вырваться из Дюнкерка, многими рассматривался как великая победа английского оружия. Помню, какое негодование испытывал я и многие, мне подобные, глядя на английских солдат, которые расхаживали по Лондону и другим местам с цветастыми нарукавными нашивками «Дюнкерк». Они считали себя героями, и гражданское население думало так же. Страна [68] не желала понять, что английская армия потерпела в Дюнкерке сокрушительное поражение и нашему дому-острову грозит смертельная опасность. Люди не понимали необходимости принятия срочных мер. Черчиллю еще только предстояло донести эту мысль до нации словами, которые прогремели как гром и прозвучали как призывной псалм. Англичане не утратили своего духа, но понадобился Уинстон Черчилль, чтобы разбудить его.

Тем летом 1940 года на южном побережье, около Брайтона, я впервые встретился с Уинстоном Черчиллем и его женой. За время войны мы стали добрыми друзьями, и сегодня я полагаю его первым из своих друзей. Прежде чем продолжить свой рассказ, мне хотелось бы описать нашу первую встречу, поскольку мыслями я часто возвращаюсь к ней, и мы с ним часто ее вспоминали.

Штаб моей дивизии располагался около Стейнинга, севернее Данунсов. Мне сказали, что премьер-министр хочет побывать в моей дивизии во второй половине дня 2 июля. Он собирался приехать на автомобиле и закончить инспекцию в Брайтоне, чтобы вечером сесть там на поезд и вернуться в Лондон. В те дни я был невысокого мнения о политиках, полагая их виновниками наших бед. Но мне хотелось увидеть политика, который многие годы перед войной говорил правительству за правительством, что нас ожидает; его не слушали, а теперь прогнозы сбылись.

Он прибыл с миссис Черчилль. Его сопровождали несколько человек, в том числе Дункан Сандис. Я так и не узнал, что подумал обо мне Черчилль в тот день, но он произвел на меня неизгладимое впечатление. Я показал ему все, что успел. Мы посетили Лансинг — колледж, в котором разместился Королевский ольстерский полк, я провел для него небольшое учение: один из батальонов атаковал небольшой аэродром на побережье, ранее «захваченный» немцами. Он был в восторге, особое впечатление на него произвели действия взвода, вооруженного автоматами «брен». Потом мы проехали по побережью и прибыли в Брайтон примерно в половине восьмого вечера. Он предложил мне поужинать с ним и его сопровождающими в отеле «Ройал Альбион», и во время ужина мы успели поговорить о многом. Он спросил, что я буду пить, и я ответил, что воду. Его это удивило. [69]

Я объяснил, что не пью и не курю, а потому здоров на все сто процентов. Он тут же ответил, что и пьет, и курит, а здоров на все двести. Эту историю часто передают, сильно приукрашивая, но то, что я рассказываю, — чистая правда. Из окна ресторана мы видели взвод солдат, которые готовили пулеметную позицию в павильоне на пирсе Брайтона, и он заметил, что во время учебы в школе заходил в этот павильон, чтобы посмотреть на состязание дрессированных блох. Потом мы коснулись моих проблем. Мне представлялось странным, что моя дивизия пребывает в инертности. Единственная полностью вооруженная дивизия в Англии, единственная дивизия, способная сражаться с врагом в любом месте, моя дивизия получила приказ зарываться в землю на южном побережье. Нашу задачу могли выполнить любые другие войска. Моей же дивизии следовало придать достаточное количество автобусов и держать ее в качестве мобильного резерва на случай быстрой контратакующей операции. Тогда почему меня лишили транспорта? В Англии тысячи автобусов. Часть могли бы выделить мне. Тогда моя дивизия могла бы отрабатывать такие контратакующие операции. Премьер-министр решил, что это дельная мысль. Что подумали в военном министерстве, я не знаю. Но автобусы я получил.

В Уайтхолле принялись за разработку разных планов. Предлагались самые фантастичные варианты, но когда следовало принимать решение, кто их будет выполнять, ответ всегда был один: 3-я дивизия, поскольку других воинских соединений, готовых к боевым действиям, не имелось. Таким образом стратеги из Уайтхолла решили, что в первую очередь я должен готовить дивизию к захвату Азорских островов. Этот план прорабатывался очень тщательно. Изготовили модели островов, детально разработали операцию по их захвату.

Затем мне сказали, что захватить нужно будет не Азорские острова, а острова Зеленого Мыса. После того как немало сил было вложено в подготовку этой операции, мне предложили готовить планы по захвату городов Корк и Куинстаун в Южной Ирландии[10] [70] тем, чтобы использовать бухту в качестве военно-морской базы для борьбы с подлодками противника в Атлантике. Я уже однажды воевал в Южной Ирландии, в 1921 и 1922 годах, и хорошо понимал, что повторная попытка взять эти города отнюдь не увеселительная прогулка, да еще предпринятая силами всего одной дивизии.

Ни один из этих планов не дошел до стадии реализации, и я был уверен, что все бумаги, появившиеся на свет в результате нашей работы, легли в один из шкафов военного министерства с грифом «Дети войны». Я видел этот сейф. И не мог понять, как люди в здравом уме могли предположить, что в тот момент, когда Англия была почти беззащитной, премьер-министр позволит отправить за море единственную полностью экипированную и готовую к бою дивизию.

В июле 1940 года меня назначили командиром 5-го корпуса, и с этого момента я начал оказывать реальное влияние на подготовку армии к грядущим боям. Под этим я подразумеваю, что методы, отработанные в 5-м корпусе, потом распространялись и на другие воинские соединения, расквартированные за пределами Гэмпшира и Дорсета, где стояли его дивизии. В апреле 1941 года меня перевели командиром 12-го корпуса в Кент, где ожидалось вторжение немцев. В декабре 1941 года я получил повышение и стал командиром Юго-Восточной армии, расквартированной в графствах Кент, Сюррей и Суссекс. Вот так идеи и доктрина войны и методы подготовки к ней, разработанные на западе, в Дорсете, постепенно распространились по югу Англии до устья Темзы.

Давайте рассмотрим эти идеи. Это важно, потому что эту же доктрину я проводил в жизнь и в Африке в 1942 году, на Сицилии и в Италии в 1943 году, в Нормандии в 1944 году. В сущности, сделанное мной на различных должностях в Англии за два года после Дюнкерка и стало основой наших успехов на долгом пути из Аламейна в Берлин.

По мере того как шло время и накапливался мой командный опыт, я получал возможность реализовывать на учениях и подтверждать свои идеи, а потому оказался готов к тому, чтобы в августе 1942 году принять командование 8-й армией. Эти два года я служил под командованием превосходных офицеров, которые [71] многому меня научили. Став командиром 5-го корпуса, я оказался в непосредственном подчинении у генерала Окинлека, который руководил Южным сектором. Не помню, чтобы мы хоть в чем-то приходили к единому мнению. Но его вскорости отправили главнокомандующим в Индию, и далее я служил под началом сначала Александера, а потом Пейджета, при этом Брук командовал войсками метрополии или возглавлял Генеральный штаб. Эти трое были близкими друзьями, и я высоко ставил их и как мужчин, и как солдат.

Прежде всего я занялся подготовкой солдат и офицеров, физической и моральной. Армия в Англии находилась в плохой боевой форме, и надлежало привести ее в должное состояние. Я часто вспоминал «Сказки земли и моря» Киплинга.

Я отдал приказ по 5-му корпусу о проведении усиленной подготовки солдат и офицеров к будущим боевым действиям. Занятия должны были проводиться невзирая на погодные климатические условия: в дождь, снег, лед или грязь, при ярком солнце и под обложными облаками, в любое время дня и ночи, с тем чтобы воевать лучше немцев. Если они хорошо воевали только в хорошую погоду и в дневное время, а мы сумели бы воевать с одинаковым успехом при любой погоде и в любое время суток, тогда мы смогли бы побить их. Все занятия в каждом отдельном подразделении рассматривались как подготовка к масштабным учениям, которые проводились в обстановке, максимально приближенной к боевой. Учения на уровне дивизии и выше должны были подготовить командиров, штабы и войска к ведению боевых действий непрерывно и с одинаковым напряжением в течение длительного времени, и все службы обеспечения хорошо представляли себе, что должны делать в любое время суток, чтобы вся «машина» работала как часы.

Командиры и штабные офицеры всех уровней, которые не выдерживали такого напряжения или уставали, выпалывались, как сорняки, и заменялись без всякой жалости.

Тотальная война требовала тотальной готовности на всех уровнях, от высокого до самого низкого. Как оно всегда случается, по завершении боевых действий растет объем бумаг, и штабные офицеры и писари основное время проводили за столами. [72]

Я отдал приказ, согласно которому в каждом штабе весь личный состав, офицеры и рядовые, раз в неделю прекращали работу и совершали семимильную пробежку. Приказ распространялся на всех военнослужащих моложе сорока лет, без исключения. Те, кто не хотел бежать все семь миль, могли часть дистанции пройти быстрым шагом, но должны были преодолеть всю дистанцию. Конечно, были недовольные, но приказ выполняли все, даже те, кому перевалило за сорок. В конце концов некоторым даже понравилось. Помню, как один пожилой полный полковник обратился к врачу и сказал, что семимильная пробежка просто его убьет. Врач привел его ко мне и порекомендовал сделать для полковника исключение. Я спросил, действительно ли он думает, что умрет, пробежав или пройдя семь миль. Он ответил, что да, и я увидел в его глазах искорку надежды. Я сказал ему, если он думает о смерти, то будет лучше, если он умрет, готовясь к бою, пока не составит труда подобрать замену, потому что ситуация значительно осложняется, если офицер умирает после начала боя, когда наваливается масса других проблем. Поскольку он действительно не блещет здоровьем, я бы предпочел, чтобы он все-таки отправился на пробежку и умер на дистанции. Он начал бегать и, насколько мне известно, по сей день жив и здоров.

Настоятельно необходимо было освободиться от «мертвого балласта», который сковывал инициативу способных и знающих свое дело молодых офицеров. У нас были пожилые отставные офицеры, призванные из запаса; хватало и некомпетентных кадровых офицеров от майора и выше, которые в жизни не нюхали пороха и не хотели нюхать. От них следовало отделаться, и этот труд я взял на себя. Я побывал в каждой части и познакомился со всеми старшими офицерами и со многими младшими. Один за другим некомпетентные и ленивые были отсеяны.

Борьба разгорелась по поводу жен. По традиции жены и семьи офицеров следовали за частями, а потому жили в городах и деревнях на побережье, то есть там, где в любой момент могло начаться вторжение. Я приказал всем женам и членам семей немедленно уехать. Им не разрешалось жить в зоне оперативных действий дивизий, которые готовились к отражению вторжения. Я объяснил мои требования следующими соображениями. [73]

Вторжение считается вероятным, и мы все готовимся к тому, чтобы встретить врага и нанести ему поражение. Если жена офицера или его семья будут находиться с ним или рядом с расположением его части, то после начала боя у офицера возникнет искушение сначала позаботиться о своих близких, а уж потом выполнять боевую задачу. Под артобстрелом и бомбардировкой он будет постоянно тревожиться за их безопасность, и эти мысли будут отвлекать его от главной задачи разбить немцев. Мне говорили, что хорошему офицеру в такой ситуации и в голову не придет вспоминать о жене и детях: все его мысли будут на поле боя. Я ответил, что не верю в это. Что бы там ни говорили, человек по природе своей слаб, и я не хочу позволить офицеру поддаться соблазну и пренебречь своим долгом. На карте — будущее Англии, более того, всей цивилизации. Я устраню соблазн, и тогда не останется сомнений. Кроме того, поскольку солдаты не могут иметь при себе семей, офицерам также следует обходиться без них. Жены должны уехать. И они уехали.

Особенно важно было разобраться с составом. Офицерам и солдатам предстояло привить чувство ответственности, а потому среди командиров всех уровней не было места для слабых офицеров, неподготовленных для этого, и некомпетентных необходимо было заменить.

Что касается штабного состава, то здесь нужно было добиться абсолютной исполнительской дисциплины и высокого уровня профессионализма. Вообще во всей британской армии определенно чувствовалась необходимость повысить физическую и моральную подготовку личного состава и профессионализм в деле управления боем.

Прежде всего требовалось иметь на всех уровнях командиров, которые знают свое дело и, несмотря на все сложности, проявляют решимость добиться поставленной цели в условиях тех очень трудных дней. Если говорить обо мне, то я придавал большое значение поощрению молодежи на всех уровнях.

Конечно, приходилось принимать меры к тому, чтобы избежать возникновения ряда опасных ситуаций. Существовала известная опасность, что штабные офицеры вновь станут противопоставлять себя строевым, как уже случалось в войне 1914–1918 годов. Могла возникнуть опасность того, что тыловые органы и части службы [74] тыла сочтут себя за «слабый пол» и решат, что боевые действия не их дело. Я же считал, что сражение — дело общее, и всем нужно проходить к нему подготовку. Такова была моя философия, и я неустанно проповедовал ее.

Существовала опасность, что те немногие боевые части, которые имелись в армии на территории Англии, могли подумать, что и страна, и британская армия «отвоевались» (выражение, которое, насколько я понимаю, пошло именно с того времени) и немцы непобедимы.

Наконец, была угроза, что, пройдя через чистилище сравнительно суровой Дюнкеркской кампании, ее участники вернутся в лоно своих семей и будут уделять слишком много внимания личным удобствам и удовольствиям. В связи с этим я установил, что жены и семьи офицеров и солдат не могут пребывать вместе с ними и что военнослужащие будут получать увольнительные в установленном порядке и посещать своих близких так часто, как это будет возможно. И что тренировки должны быть напряженными и трудными, а по их окончании личный состав должны ждать хорошее жилье и хорошая еда, удобные постели и возможность вымыться горячей водой.

Пусть медленно, но неуклонно в находившейся в Англии армии крепло чувство долга, солдаты и офицеры начали осознавать положение и понимать, для чего предпринимаются такие усилия. Постепенно мы восстанавливали утраченную после Дюнкерка боеспособность.

Некоторые из организованных и проведенных мною учений были сложнее и труднее тех, что ранее проводились в Англии. Учения эти проходили и в зимние холода, и в летнюю жару. Когда офицеры и солдаты выбивались из сил, а командиры и штабисты уставали, им вдруг ставились новые оперативные задачи, вытекающие из переменившейся ситуации в направлениях, которые они меньше всего ожидали. Мне особенно хорошо помнятся одни учения, которые проводились в Юго-Восточной армии весной 1942 года. Они назывались «Операция «Тигр» и были последними, которые я провел перед отъездом в Африку в том же году. В ходе тех учений я впервые встретился с генералом Эйзенхауэром (он был в чине генерал-майора), которого вместе с несколькими другими генералами прислали из США, [75] чтобы посмотреть, как у нас идут дела. Он расписался в моей книге автографов. И поставил дату: 27 мая 1942 года.

Я не мог согласиться с общепринятым подходом к проблеме обороны Англии и отказывался опираться на него в секторе моего корпуса, а потом и в Юго-Восточной армии. Общепринятая доктрина предполагала жесткую борьбу за каждый дюйм побережья, а основу обороны составляли бетонные доты и протянувшаяся вдоль берега линия траншеи.

Такая оборона не имела глубины и предполагала мало войск для контратаки. Оборонительные рубежи строили и по всей территории Англии, но мой вопрос, имеются ли войска для их защиты, внятного ответа не получал. Таких войск не было.

Я придерживался другого подхода. Оттянув войска от побережья, я держал их в тылу компактными группами, готовыми в любой момент атаковать высадившегося противника. Морская переправа не может не сказаться на боеспособности его войск. Непосредственно после высадки они еще не сразу обретут нужную физическую форму. Именно в этот момент нам следовало нанести удар и сбросить противника в море.

На самом побережье я оставлял лишь заслон из легковооруженных подразделений, обеспеченных хорошей связью и достаточной огневой мощью, чтобы замедлить высадку противника.

Всей душой я противился тому, чтобы армия зарывалась в землю и у солдат и офицеров вырабатывалась психология линии Мажино. В этом варианте ни о каких наступательных действиях не могло быть и речи, а прорыв линейной обороны в одном месте заканчивался ее полным развалом. Моя же идея обороны заключалась в том, что она должна походить на паутину. Где бы немцы ни высадились, везде их встречали бы свежие, обученные, готовые к бою войска, которые сначала накрыли бы их мощным артиллерийским огнем, а потом атаковали.

Я возражал и против политики «выжженной земли», которую придумали в Уайтхолле. Если немцы, говорили там, начнут продвигаться в глубь острова к Лондону, мы, отступая, будем все за собой сжигать и поднимать на воздух. Я говорил, что и мы не будем отступать, и немцы не будут продвигаться в глубь острова. И уверенность в нашей способности победить немцев крепла, [76] во всяком случае, в той части Англии, которую защищали вверенные мне войска.

По существу, я задался целью создать войска, проникнутые наступательным боевым духом и заразительным оптимизмом, которые свойственны физически здоровым условиям жизни. Инспектируя ту или иную часть, я обычно приказывал солдатам снять каски. Не для того, как думали иные, чтобы посмотреть, должным ли образом они подстрижены. Я хотел убедиться, горят ли их глаза боевым задором.

В 1942 году организация рейдов на береговую часть материка, занятую врагом, входила в задачи Объединенного оперативного штаба, который возглавлял адмирал Маунтбэттен. В апреле 1942 года его штаб начал разрабатывать план рейда на Дьеп. Меня назначили ответственным за армейскую часть операции, поскольку тогда я командовал Юго-Восточной армией, части которой и должны были высадиться в Дьепе. Приказ готовиться к высадке получила 2-я канадская дивизия, после чего начались интенсивные учения. Войска погрузили на корабли 2 и 3 июля, высадку на территорию Франции наметили на 4-е или на один из последующих дней. Поднявшиеся на борт кораблей войска получили полный инструктаж, после чего доступ на корабли закрыли для всех. Погодные условия не позволили провести операцию в ночь на 4 июля и оставались неблагоприятными до 8 июля, последнего срока для ее начала. Войскам было приказано покинуть корабли и разъехаться по лагерям и квартирам. Все участники готовящейся операции знали задачи рейда и связанные с ним детали, и резонно было считать, что все это стало предметом пересудов по их квартирам и во всех пабах на юге Англии. В подготовке операции участвовали почти пять тысяч канадских солдат и много моряков и летчиков. Как только вся группировка покинула корабли и рассредоточилась, я посчитал, что операция отменяется и занялся другими делами.

Однако Объединенный оперативный штаб придерживался иной точки зрения. Они решили вернуться к этому плану и провести операцию в более поздние сроки и в конце июля получили одобрение Британского комитета начальников штабов. Известие об этом меня очень огорчило, я полагал, что в сложившейся ситуации будет невозможно обеспечить секретность операции. [77]

Я написал генералу Пейджету, командующему вооруженными силами метрополии, выразив свою озабоченность и предложил «раз и навсегда» отказаться от рейда на Дьеп. А высадку десанта на материке, если уж в этом оставалась необходимость, провести в другом месте. Моим советом пренебрегли. 10 августа я покинул Англию, чтобы принять командование 8-й армией в африканской пустыне.

Рейд провели 19 августа, а мы узнали об этом ночью, когда премьер-министр находился вместе со мной в штабе 8-й армии.

Канадцы и участвовавшие в операции коммандос сражались великолепно. Так же, как и флот. Но канадцы понесли большие потери. В официальной истории канадской армии об этой операции написано следующее:

«В Дьепе, в бою, продолжавшемся только девять часов, участвовало менее 5000 человек, в плен попало больше канадцев, чем за все одиннадцать месяцев последующей кампании в Северо-Западной Европе или за двадцать месяцев боевых действий в Италии. Убитых было еще больше: 56 офицеров и 851 рядовой. По всем категориям потери канадцев составили 3369 человек».

Из этого числа почти две тысячи пришлось на пленных. В первоначальный план были внесены некоторые изменения. Наиболее существенными были: первое — воздушный десант заменили морской пехотой (коммандос); второе — отменили предварительную бомбардировку оборонительных укреплений с воздуха. Я не согласился бы ни с одним из этих изменений. Отряды коммандос, если уж их использовать, то по-моему как дополнение к воздушному десанту, а не вместо него. А бомбардировка немецкой обороны перед самой высадкой десанта на берег (что и было сделано в Нормандии в 1944 году) в значительной степени деморализовала бы противника.

Мне кажется, что в рейде на Дьеп было слишком много начальников, каждый отдавал приказы и не было одного оперативного командира, который полностью отвечал бы за ее проведение от начала и до конца, в сущности не имелось командующего всеми экспедиционными силами. Вне всякого сомнения, полученные уроки сослужили немалую службу при подготовке к высадке в Нормандии 6 июля 1944 года. Но цену за эти уроки, убитыми и пленными, мы заплатили высокую. Я думаю, мы смогли бы получить [78] необходимую информацию, опыт, не потеряв так много отважных канадских солдат и офицеров.

В начале августа 1942 года в Шотландии намечалось проводить широкомасштабные учения, и генерал Пейджет, тогда командующий армией метрополии, пригласил меня поехать туда вместе с ним и понаблюдать за ними. Я обрадовался возможности увидеть, как готовятся другие войска, и поехал на север вместе с Пейджетом на «Рапире», спецпоезде командующего (в 1944 году «Рапира» стала моим спецпоездом). Но остаться на учениях до конца мне не удалось. События начали развиваться с калейдоскопической быстротой. На второй день мне позвонили из военного министерства и приказали немедленно возвращаться в Лондон, чтобы принять у генерала Александера 1-ю армию и под началом генерала Эйзенхауэра готовить войска к высадке в Северной Африке, намеченной на ноябрь 1942 года. Мне также сообщили, что Александер уже отбыл в Египет командовать войсками на Ближнем Востоке, а подробности предстояло узнать у бригадного генерала, который встретит меня в Лондоне. Я тут же вернулся в Лондон, встретился с бригадным генералом, который не произвел на меня впечатления, и направился в военное министерство. Там со мной поделились еще кое-какими подробностями и сказали, что прежде всего я должен убедить Эйзенхауэра составить план операции. Время шло, а комитет начальников штабов не мог заставить Эйзенхауэра представить им этот план. Мне все это не очень понравилось: до большой операции оставалось три месяца, а ее план еще не подготовлен. С Эйзенхауэром я был почти не знаком, имел дело с очень немногими американскими солдатами и не представлял, как Эйзенхауэр воспримет мои методы. Приближался критический этап всей войны, предстояло свершиться великим событиям. Я не сомневался, что смогу успешно провести и эту, и любую другую операцию при условии, что мне позволят воспользоваться идеями и методами, которые стали моим военным кредо и, по моему глубокому убеждению, могли принести победу в борьбе с немцами. Я вернулся в мою штаб-квартиру в Рейгейте, надеясь, что все будет хорошо. Как бы там ни было, я провел в Англии два года, пришла пора двигаться дальше.

Наутро (8 августа), в семь часов, когда я брился, позвонили из военного министерства и сообщили, что приказ о моем назначении [79] командующим 1-й армией и участии в операции «Факел» отменен: я должен немедленно готовиться к отлету в Египет, чтобы принять командование находящейся в пустыне 8-й армией.

Александер уже находился в Египте, и мне предстояло служить под его началом. Тем же утром, чуть позднее, мне сказали, что командиром 8-й армии назначили Готта, но он был убит, и мне предстоит занять его место.

Вот так, вместо высадки в Северной Африке под руководством практически незнакомого мне командующего, я попал под начало командующего, которого прекрасно знал, и возглавил армию, сражающуюся с немецкими и итальянскими частями, которыми командовал Роммель. О его успехах ходили легенды, и меня это только подзадоривало. Я чувствовал в себе силы выполнить задачи, которые ставились передо мной, и победить Роммеля.

Конечно, я никогда не воевал в пустыне, и мне в подчинение попадали очень опытные генералы, которые воевали там долгое время. Однако Роммель, похоже, постоянно брал над ними верх, и мне хотелось нанести ему поражение.

Особенно меня порадовало, что моим главнокомандующим будет Александер. Я знал, что с ним мы всегда найдем общий язык.

Так что к отъезду в Африку я готовился с легким сердцем и уверенностью в себе. Тревожился я только за моего сына Дэвида. Когда он родился, я записал его в Харроу, школу, где учился мой отец. Но когда в 1942 году пришла пора отправлять его в частную школу, я изменил свое решение. Харроу находился слишком близко от Лондона, и мальчикам часто приходилось ночевать в бомбоубежище. Поэтому я послал его в Винчестер. Мои друзья предлагали отправить его в Канаду, с их сыновьями, но я отклонил их приглашение. Мне хотелось, чтобы он оставался в Англии. В те дни он поехал к друзьям на летние каникулы. Решение я принял очень быстро и написал письмо майору Рейнольду, директору подготовительной школы, где учился Дэвид, в котором попросил майора и его супругу позаботиться о Дэвиде, взять в свою семью и присматривать за ним до моего возвращения с фронта. Я улетел в Африку, не получив ответа, но знал, что беспокоиться нечего. Они, конечно же, согласились и относились [80] к Дэвиду как к собственному сыну. Попрощаться с ним не удалось.

Сборы много времени не заняли, вещей у меня оставалось мало. Все остальное сгорело при немецкой бомбардировке Портсмута в январе 1941 года. Теперь мне предоставлялась возможность поквитаться с немцами.

Сэр Уинстон Черчилль в своих мемуарах «Поворот судьбы» (книга 2-я, глава 3-я) написал о моем отъезде следующее:

«Монтгомери выехал на аэродром с Истмеем, который таким образом получил час или чуть больше, чтобы рассказать ему о подоплеке всех этих неожиданных перемен. Об этом разговоре рассказывают такую историю, увы, не подтвержденную. Монтгомери говорил о трудностях и опасностях, которые сопровождали карьеру солдата. Он отдал своей профессии всю жизнь, долгие годы провел за учебой, во многом ограничивая себя. Но вот фортуна улыбнулась ему, замаячил успех, началось продвижение по службе, открылись новые возможности, он получил высокую командную должность. Он одержал победу, прославился на весь мир, его имя было у всех на устах. Потом удача изменила ему. В мгновение ока достижения всей жизни пошли насмарку, и, возможно, совсем не потому, что он допустил какую-то ошибку, и он попал в бесконечный список генералов-неудачников. «Напрасно вы столь пессимистичны, — возразил Истмей. — На Ближнем Востоке собирается отличная армия. Вполне возможно, что вас не ждет поражение. — Что? — воскликнул Монтгомери, выпрямившись на сиденье. — О чем это вы? Я же говорил о Роммеле!»

Увы, не подтвержденная история! Я не виделся с Истмеем в течение многих недель до отъезда в Африку, и он не ехал со мной в аэропорт.

Я вылетел из Англии поздним вечером 10 августа и прибыл в Гибралтар на рассвете следующего дня. В Гибралтаре мы провели весь день и вечером 11 августа отправились в Каир. Все это время я размышлял о проблемах, которые ждали меня в Африке, и пусть в общих чертах, но решил, с чего надо начинать. [81]


Глава четвертая. Англия вступает в войну в 1939 г | Мемуары фельдмаршала | Глава шестая. Моя командная доктрина