home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава четырнадцатая. Битва за Нормандию

6 июня — 19 августа 1944 г.

Теперь мы подходим к описанию событий, которым предстояло оказать большое влияние на дальнейший ход войны. О кампании на северо-западе Европы написано много, и она будет служить благодатным полем для исторических изысканий еще долгие годы. Она дала почву для подъема национальных чувств, и, например, американские писатели резко критиковали поведение англичан в целом и мое в частности. Семя раздоров было посеяно в Нормандии, и именно поэтому с нее я и начну. Мой друг Айк согласился с тем, что настал мой черед высказать свою точку зрения. Я постараюсь изложить всю историю как можно ближе к истине. Утром 7 июня, на следующий день («Д»+1) после начала операции, британский военный корабль «Фолкнор» подошел к побережью и направился на запад, в зону действия американцев. Мы сблизились с кораблем ВМС США «Аугуста», на котором находился генерал Бредли, и я провел с ним обстоятельную беседу относительно положения, в котором оказалась 1-я американская армия. Бредли был озабочен оперативной ситуацией на «Омахе», восточном участке его зоны высадки. Мы обсудили его проблемы и пришли к общему мнению относительно путей их разрешения. Затем «Фолкнор» вернулся в британский сектор, и мы присоединились к нашим кораблям «Сцилла» и «Булоло», стоявшим на небольшом расстоянии друг от друга. Генерал Демпси и адмирал Вайен прибыли с этих кораблей на «Фолкнор», и я обсудил с ними их положение и проблемы; на британском участке все шло по плану, и оснований для тревоги не было. Именно в это время генерал Эйзенхауэр прибыл в британский сектор на флагманском корабле адмирала Рамсея, я поднялся на борт и провел с ними переговоры. Затем я попросил капитана Черчилля вернуться в американский сектор, чтобы я мог еще раз побеседовать на «Аугусте» с генералом Бредли. Так мы и поступили. Теперь [262] с участка «Омаха» поступали более радостные известия, и генерал Бредли перебрался на сушу, однако начальник его штаба приехал на «Фолкнор» и описал мне положение дел. Затем мы вернулись в британский сектор.

К этому времени ветер и море успокоились, сияло солнце, и поездки на эсминце для «смотра флота» доставляли удовольствие. Там было на что посмотреть: множество кораблей, уже начинали прибывать блокшивы и искусственные гавани. Действий в воздухе со стороны врага не предпринималось, на суше и на море почти не было заметно признаков войны. Трудно было представить себе, что на побережье разворачивалось сражение, решавшее судьбу Европы. Мы встали на якорь в британском секторе примерно в 20.30, и я спросил капитана Черчилля, сможет ли он высадить меня на берег к семи часам следующего утра, то есть 8 июня.

Мы отправились в путь в 6.30 утра и стали продвигаться к тому участку, где я попросил меня высадить. Был отлив, когда я сказал, что нам следует подойти как можно ближе к берегу, капитан начал измерять глубину ручным лотом, а потом включил эхолот. Дымовая завеса скрывала все береговые ориентиры. Затем случилось следующее: весь корабль слегка содрогнулся, мы зацепились кормой за песчаную отмель или большой камень. Я находился на юте вместе с адъютантом, которого и послал на мостик узнать, нельзя ли подойти еще ближе к берегу. Капитан не обрадовался этому вопросу. Тем временем на палубе старший лейтенант объяснил мне положение дел. Когда он сказал, что мы сели на мель, я, как мне позже рассказывали, ответил: «Отлично. Значит, наверное, ближе подойти к берегу капитан не мог. А как насчет лодки, чтобы доставить меня туда?»

В конце концов представители моего штаба, уже находившиеся на берегу, забрали меня на десантном катере, а эсминец вскоре после этого сняли с мели с помощью буксира. Мне рассказывали, что история этого происшествия при высадке, без сомнения, сильно преувеличенная, пользовалась огромным успехом во всех кают-компаниях военно-морского флота.

С тактической точки зрения наша высадка в день «Д» стала неожиданностью для противника. Погода была плохая, море — бурным, но войска высаживались на берег в хорошем настроении [263] и в нужных местах. Медленно и неустанно мы закреплялись на берегу и расширяли зону нашего присутствия.

На второй день («Д»+1) мы продвинулись на пять-шесть миль в глубь побережья. К пятому дню («Д»+4), то есть к 10 июня, занятые нами участки слились в единую линию; она растянулась на шестьдесят миль вдоль берега, а глубина ее колебалась от восьми до двенадцати миль; мы хорошо закрепились, и всем опасениям пришел конец. В самом начале нас беспокоило положение дел на участке «Омаха», но ситуацию удалось исправить благодаря мужеству американских солдат, хорошей поддержке огнем с моря и отваге истребительно-бомбардировочной авиации.

Премьер-министр и генерал Смэтс посетили меня в Нормандии 12 июня. Премьер находился в отличной форме. На этот раз он был готов признать, что за поле боевых действий отвечаю я, а ему следует выполнять приказы. Перед отъездом он снова оставил запись в моем альбоме для автографов:

«Франция, 12 июня 1944 г. Как все это началось, так пусть и идет до самого конца. Уинстон С. Черчилль».

Смэтс написал под этими словами:

«Так и будет! Дж. К. Смэтс 12/6/1944».

В это время мой тактический штаб располагался в саду замка в Крейи, маленькой деревушки в нескольких милях к востоку от Байё. Мадам де Дрюваль, владелица замка, по-прежнему жила в нем. Я полагал, что, когда мы уезжали из Портсмута, в мой фургон взяли все, в чем я нуждался, но оказалось, что не хватало одного предмета — ночного горшка, или, как говорят французы, pot-de-chambre. Я велел адъютанту спросить, не может ли мадам дать нам этот предмет — на время. Обсудив проблему, мы согласились с тем, что ситуация довольна деликатна и что лучше будет спросить мадам, не сможет ли она одолжить главнокомандующему вазу. Мадам [264] ответила, что сделает это с радостью, собрала все имевшиеся в замке вазы для цветов и попросила моего адъютанта выбрать ту, которая ему больше понравится. Он внимательно осмотрел вазы и сказал, что, по его мнению, для цветов генерала не подойдет ни одна из них. Нет ли ваз другого типа? Мадам, обладавшая великолепной интуицией и не меньшим чувством юмора, тут же поняла, что имелось в виду — без сомнения, «ночная ваза». Она сказала моему адъютанту, что, как ей кажется, у нее найдется ваза еще одного типа, довольно необычная, но которая, по-видимому, подойдет для солдата. Она вышла из комнаты и через несколько минут вернулась с маленькой белой ночной вазой, украшенной розовыми цветочками. Она гордо поставила ее посередине всего собрания цветочных ваз и сказала: «Думаю, что это подойдет генералу для его цветов». Адъютант согласился, что это — именно то, что нужно и что эта ваза будет отлично смотреться в генеральском фургоне!

Мадам до сих пор живет в замке, и я иногда навещаю ее. Историю о генеральской вазе рассказывают каждому посетителю, так что теперь она известна большинству жителей Нормандии. Думаю, что при пересказе история обрастает новыми подробностями. Должен добавить, что мадам настояла на том, чтобы я оставил «вазу» у себя, и теперь она занимает достойное место в моем доме в Гэмпшире.

Но вернемся к операции.

Ранее я уже описывал свой генеральный план Нормандского сражения. Вкратце он заключался в организации и проведении операций таким образом, чтобы главные силы противника оказались стянутыми на наш восточный фланг, на позиции 2-й британской армии; это облегчило бы нам захват территорий на западном фланге и осуществление там окончательного прорыва — для чего предполагалось использовать 1-ю американскую армию. В случае более быстрого развития событий на западном фланге нам предстояло быстрее продвигаться на этом направлении.

На восточном фланге, в секторе Кана, задача захвата территорий стояла не так остро; там главное заключалось в ведении ожесточенных боев, чтобы заставить противника бросить в бой свои резервы. Тогда американские силы столкнулись бы с меньшим сопротивлением при продвижении, которое на западе имело жизненно важное значение. [265]

При осуществлении этого генерального плана нам очень помогло колоссальное стратегическое значение Кана. Через этот важнейший транспортный узел проходили основные дороги, ведшие к нашим позициям с востока и юго-востока. Поскольку основные немецкие мобильные резервы располагались к северу от Сены, им пришлось бы двигаться к нашему плацдарму с востока, и они неизбежно вышли бы на Кан. На юго-востоке, между Каном и Фалезом, были хорошие условия для развертывания аэродромов. Я был уверен, что мощное и настойчивое наступление в секторе Кана позволит нам достичь поставленной цели по оттягиванию резервов противника на наш восточный фланг: эта концепция легла в основу моего плана. С самого начала на ней строились все наши расчеты. Как только мы закрепились на берегу, я начал проводить эту стратегию в жизнь, и после тяжелых боев в районе Кана и захвата Шербурского полуострова она начала приносить результаты.

У меня ни разу не появилось причины или повода для изменения генерального плана. Конечно, мы не соблюдали все временные рамки и этапы, предварительно намеченные с оглядкой на тыловое планирование, и, конечно, мы не колеблясь меняли наши планы и дислокацию в зависимости от складывающейся тактической ситуации — как в любом сражении. Но основа плана оставалась неизменной; именно на нее я возлагал все свои надежды и жестко отстаивал ее, несмотря на усиливавшиеся возражения малодушных. Например, мы не взяли Кан до 10 июля, а его восточные пригороды были окончательно очищены только к 20 июля. Первоначально я намеревался как можно раньше захватить высоту между Каном и Фалезом, поскольку эта местность очень подходила для строительства аэродромов; но эта задача не имела жизненно важного значения, и, когда я увидел, что ее осуществление в соответствии с исходным планом приведет к неоправданным потерям, я не стал настаивать. Командование ВВС меня не одобряло.

Безусловно, основная задача моей стратегии на западном фланге состояла в сосредоточении крупных бронетанковых сил на юго-востоке от Кана, в районе Бергебю; это давало нам возможность удержать основные бронетанковые силы немцев на восточном фланге и тем самым способствовать продвижению [266] американцев на западе. Мы закрепились на этой высоте только после начала операции «Гудвуд» бронетанковыми подразделениями 2-й армии 18 июля. Как только танковая атака застопорилась из-за ожесточенного сопротивления противника, а также из-за того, что дожди превратили весь район в море грязи, я решил отказаться от этого наступления. Многие полагали, что операция «Гудвуд» должна была стать началом нашего плана по прорыву к Парижу с восточного фланга и что, коль скоро я этого не сделал, сражение следует считать проигранным. Однако позвольте мне, рискуя показаться скучным, еще раз уточнить. Мы никогда не собирались прорываться с плацдарма на восточном фланге. Неправильное понимание этой простой и в то же время основной идеи неоднократно вызывало трения между британскими и американскими деятелями. Вот что, к примеру, сказано о кампании на 32-й странице доклада Эйзенхауэра, датированного 13 июля 1945 года, который он сделал перед Объединенным комитетом начальников штабов:

«Тем не менее на востоке нам не удалось прорваться к Сене, а сосредоточение сил противника в секторе Кана не позволило нам создать там столь необходимый плацдарм. Благодаря достаточной гибкости наших планов мы смогли извлечь выгоду из такой реакции противника и вывести американские силы из района их дислокации на западе, пока британцы и канадцы отвлекали силы немцев на востоке. Затем, в течение июля, фельдмаршал Монтгомери продолжал оказывать непрестанное давление на противника силами 2-й армии».

Создается впечатление, будто британцы и канадцы потерпели поражение на востоке (в секторе Кана) и из-за этого вся работа по прорыву на западе досталась американцам. Такой упрек в адрес Демпси и 2-й армии ясно показывает, что Эйзенхауэр не сумел понять сути плана, с которым охотно согласился.

На протяжении всего периода ожесточенных сражений в Нормандии у нас не было намерений прорываться к Сене с восточного фланга; об этом ясно свидетельствуют многочисленные изданные мною приказы и распоряжения. Подобное неверное толкование существовало только в штабе Верховного главнокомандования, в то время как все высшие офицеры, отвечавшие [267] за ведение боевых действий в Нормандии, в том числе Бредли, имели точное представление об истинных задачах плана. Неправильное понимание стало причиной многочисленных разногласий, и недолюбливавшие меня члены штаба Верховного главнокомандования воспользовались этим для создания конфликтной ситуации в период развития кампании.

По-моему, одна из причин этого заключалась в том, что первоначальный план КОССАК[14], по сути дела, состоял в прорыве из района Канна — Фалеза на нашем восточном фланге. Я отказался принять этот план и изменил его. Автор плана, генерал Морган, к этому времени стал заместителем начальника штаба Верховного главнокомандования. Он считал Эйзенхауэра богом; поскольку я отверг многие его планы, меня он поставил на противоположный конец небесной иерархии. Так были посеяны семена раздора. Морган и его окружение (стратеги, отстраненные от дел) при любой возможности пытались убедить Эйзенхауэра в том, что я настроен на оборону и что мы вряд ли пойдем на прорыв где бы то ни было!

Летчики, которым, как нетрудно понять, хотелось получить аэродромы на восточном фланге под Каном, всячески поддерживали все «фантазии» Моргана на этот счет. А некоторые летчики буквально испытывали счастье от представившейся возможности намекнуть, что не все идет так, как следует. Одна из проблем заключалась в самой организации командования. В пустыне «Маори» Конингем и я были равноправными партнерами — он командовал ВВС в пустыне, а я — 8-й армией. После взятия Триполи он остался в Северной Африке, где работал вместе с Александером, и мы вновь объединились только в 1944 году, когда оба оказались в Англии. И тут мы уже не были равноправными партнерами. Мало того что мой берет украшали две кокарды — я стал обладателем сразу двух беретов. Я был одновременно главнокомандующим 21-й группой армий и командующим сухопутными войсками в Нормандской операции. Таким образом, мне приходилось иметь дело с двумя представителями ВВС: главнокомандующим Ли-Мэллори и «Маори» Конингемом, возглавлявшим 2-е тактическое [268] командование, которое работало с 21-й группой армий. «Маори» был особенно заинтересован в получении аэродромов к юго-востоку от Кана. Эти аэродромы упоминались в плане и, с его точки зрения, имели первостепенное значение. Я не ругаю его. Но для меня они первостепенного значения не имели. В случае выигрыша в Нормандском сражении мы получали все, и аэродромы в том числе. Я сражался не за аэродромы — я сражался, чтобы выбить из Нормандии Роммеля. Конингем вряд ли мог понять это по двум причинам. Во-первых, в это время мы не виделись ежедневно, как это бывало в пустыне: на этом этапе я работал напрямую с Ли-Мэллори. Во-вторых, Конингем хотел получить аэродромы, чтобы разбить Роммеля, а я хотел разбить Роммеля, чтобы, помимо всего прочего, получить аэродромы. «Маори» с Теддером были старыми друзьями. Они вместе пережили тяжелые времена на Ближнем Востоке. Поэтому «Маори» пользовался благосклонностью Теддера — к тому же оба они были хорошими летчиками. Все это, как мне кажется, оказывало определенное влияние на Теддера и давало Моргану возможность получить в штабе Верховного главнокомандования союзных экспедиционных сил союзника, обладавшего преимуществом, которого сам Морган не имел, — опытом ведения боевых действий, пусть и не сухопутных.

К середине июля стало проявляться все нарастающее нетерпение со стороны прессы; журналистам казалось, что у нас царит застой. В начале июля потерпела неудачу первая попытка прорыва в сторону Кутанса, предпринятая Бредли. Затем началась операция «Гудвуд» в секторе Кана, и пресса восприняла ее как попытку прорыва на восточном фланге; и в этом качестве операция также казалась провалившейся. Я сам несу часть вины за сложившееся впечатление, потому что выглядел слишком довольным на пресс-конференции, которую дал в разгар операции «Гудвуд». Сейчас я это понимаю — честно говоря, я понял это довольно скоро после пресс-конференции. Суть проблемы состояла в следующем: мы с Бредли пришли к выводу, что не должны рассказывать журналистам всю правду о стратегии, лежавшей в основе нашего плана. Как сказал Бредли: «Надо улыбаться и держаться». Улыбаться становилось все труднее.

К 18 июля был окончательно составлен план операции «Кобра», завершавшей прорыв на американском фронте, и я одобрил его. [269]

Тут надо отметить, что на этом этапе погода в целом нам не благоприятствовала. С 19 по 22 июля на нас обрушился сильнейший шторм. Именно в то время, когда для осуществления наших планов и удержания инициативы мы нуждались в свежих дивизиях, эти дивизии оказались на кораблях, стоявших на якорях вдали от берега, не имея возможности высадиться. К 20 июля в таком положении находились четыре дивизии — две американские и две британские. Особенно тяжко пришлось 1-й американской армии; пришлось отказаться от использования американской искусственной гавани («Малбери») на участке «Омаха», урезать расходование боеприпасов, и Бредли на неделю отставал от графика наращивания сил и вооружений.

Пока наши операции разворачивались по намеченному плану, я постоянно следил за цифрами потерь. Они были следующими:

22 июня

Убиты Ранены Итого

Британцы 2006 8776 10782

Американцы 3012 15362 19374

29156

10 июля

Убиты Ранены Итого

Британцы 2894 18314 22208

Американцы 6898 32443 39341

61549

19 июля

Убиты Ранены Итого

Британцы 6010 28690 34700

Американцы 10641 51387 62028

96728

Кроме того, к 19 июля мы эвакуировали из британского сектора 11 000 больных.

Тем временем 1-я американская армия выходила на позиции, с которых она могла начать операцию по прорыву. Первоначально мы рассчитывали начать операцию с линии Сен-Ло — Кутанс. От этой идеи пришлось отказаться, и в конце концов Бредли решил [270] наступать с главного рубежа, шедшего по дороге Сен-Ло — Перье. Мы надеялись достичь этого рубежа к 11 июня (пятому дню операции), однако вышли на него лишь к 18 июля.

К этому времени британские силы продолжали неуклонно осуществлять свои задачи на восточном фланге. Ведя ожесточенные и непрерывные бои, они удерживали в секторе Кана основные силы противника. Чем больше задерживались американцы, тем настойчивее я приказывал англичанам усиливать ведение боевых действий; и ни разу от Демпси не поступило никаких жалоб. Следующая таблица позволяет понять, как хорошо выполняла свои задачи 2-я британская армия.

Силы противника против 1-й американской армии Силы противника против 2-й британской армии

Танковые дивизии Танки Пехотные батальоны Танковые дивизии Танки Пехотные батальоны

15 июня — 70 63 4 520 43

20 июня 1 210 77 4 430 43

25 июня 1 190 87 5 530 49

30 июня 1/2 140 63 7 1/2 725 64

5 июля 1/2 215 63 7 1/2 690 64

10 июля 2 190 72 6 610 65

15 июля 2 190 78 6 630 68

20 июля 3 190 82 5 560 71

25 июля 2 190 85 6 645 92

Противник пытался «огородить» нас в лесистой местности, находившейся в 15–20 милях в глубь от места вторжения. В течение какого-то времени это ему удавалось; однако добиться успеха можно было, только непрерывно посылая все новые резервы для латания дыр в обороне и ценой больших потерь в живой силе и технике. Вражеские резервы не позволяли нам достаточно продвинуться вперед в востоку и к югу от Кана, но их не хватало для того, чтобы противостоять наступлению на западном фланге. Иными словами, противник просто растрачивал свои силы. Как и в Аламейне, мы заставили его ввести в действие резервные силы на широком участке фронта; мы же теперь были готовы сосредоточить свои силы на узком участке и тем самым выиграть сражение.

Операция «Кобра» должна была начаться 20 июля; именно к этой дате я приказал завершить операцию «Гудвуд» на восточном [271] от Кана фланге. Но нас снова подвела погода, и фактически «Кобра» началась только 25 июля.

Мне было ясно, что, как только американское наступление наберет темпы, это будет иметь серьезные последствия для всего фронта противника. Линия его обороны прогнется, и он будет пытаться выровнять ее на новых рубежах. Я решил, что при этом он будет опираться на три основные позиции:

1. У Комона.

2. По линии реки Орн.

3. По высотам между Каном и Фалезом.

Поэтому я планировал нанести последовательные удары по ключевым пунктам на севере, где, как мне казалось, противник попытается «закрепить» свой левый фланг. Я отдал соответствующие приказы, и 2-я армия вначале перегруппировалась, а затем перенесла основную силу удара с крайнего левого фланга юго-восточнее Кана на крайний правый фланг у Комона. Это был сложный маневр, и 2-я армия прекрасно осуществила его.

Атака на Комон (операция «Блюкоут») должна была вестись 2 августа силами шести дивизий. Но ввиду неожиданно быстрого продвижения американцев я с согласия Демпси перенес ее на 30 июля.

Итак, 25 июля, в день, когда начался прорыв американцев, мы оказались на пороге великих событий. Теперь нам предстояло пожать посеянное ранее: стратегический план битвы за Нормандию должен был принести решающий успех. И тут, совершенно неожиданно, на нашем горизонте сгустились тучи.

26 июля Эйзенхауэр обедал в Лондоне с премьер-министром. Я не знаю точно, о чем именно шла речь на этом обеде. Вечером Эйзенхауэр написал мне, и, поскольку я знал о предубеждениях, существовавших на мой счет в штабе Верховного главнокомандования, одна строчка в его письме меня насторожила. Вот что там говорилось:

«Он (премьер-министр) постоянно повторял, что знает, что вы понимаете необходимость «поддерживать огонь» на фронте, когда развивается большое наступление».

Мне показалось, что Эйзенхауэр пожаловался премьер-министру на то, что я не понимаю, что делаю. На самом деле, как я [272] узнал позже, он сказал премьер-министру, что обеспокоен появившимися в американской прессе сообщениями, будто на долю британцев приходится меньше военных трудностей и меньше потерь. Он дал премьер-министру понять, что, с его точки зрения, британские силы на восточном фланге могут и должны вести более активные наступательные действия, что они сражаются не так, как должны, и в подтверждение привел цифры потерь. Это стало причиной множества проблем. Вечером следующего дня, 27 июля, премьер-министр пригласил нескольких ответственных лиц на ужин с Эйзенхауэром. Вскоре я узнал, что там произошло.

Эйзенхауэр пожаловался, что Демпси перекладывает все тяготы боев на американцев. Его внимание обратили на стратегическую основу моего плана: ведение ожесточенных боев на левом фланге с тем, чтобы оттянуть туда немецкие силы, и одновременное продвижение на правом фланге. Ему напомнили, что он сам одобрил эту стратегию и что она претворяется в жизнь; основные бронетанковые силы немцев постоянно удерживались на британском участке фронта. Опровергнуть эти аргументы Эйзенхауэр не мог. Затем он спросил, почему мы не можем начать масштабное наступление на обоих фронтах одновременно — как это делают русские. Ему указали, что плотность немецких войск в Нормандии примерно в 2,5 раза выше, чем на русском фронте, а наше превосходство в силе составляет всего лишь около 25 процентов, тогда как превосходство русских на Восточном фронте достигает 300 процентов. Совершенно очевидно, что наше положение не позволяет начать общее наступление по всему фронту; именно этого хотели бы немцы, но это никак не соответствовало бы согласованной нами стратегии. К этому времени (25 июля) мы уже начали операцию по прорыву на правом фланге. Общее наступление быстро набирает темп. 2-я британская армия продолжает вести бои, чтобы удержать немцев на левом фланге. Наконец, наступает момент, когда наша стратегия должна увенчаться успехом. Так в чем же проблемы?

Затем Эйзенхауэру сказали, что, если у него есть какие-то сомнения в том, что я веду сражение надлежащим образом, он должен недвусмысленно заявить об этом мне, что в его власти отдавать приказы, что он должен выложить карты на стол и точно объяснить [273] мне, чего он требует. Эйзенхауэр явно не решался. Тогда его спросили, не хочет ли он получить помощь от начальника Имперского генштаба. Хочет ли Эйзенхауэр, чтобы начальник Имперского генштаба передал мне его слова? Хочет ли Эйзенхауэр, чтобы начальник Имперского генштаба сопровождал его, когда он поедет ко мне? Эйзенхауэр отклонил все эти предложения.

Через несколько дней нам предстояло одержать победу, которую объявят самым великим достижением во всей истории войн. Роль, сыгранная британцами в этой битве, не бросалась в глаза, и в конечном итоге американская пресса преподнесла ее результаты как победу американцев. И с этим согласились. Но мы все знали, что, если бы не усилия, предпринятые на восточном фланге 2-й британской армией, американцам никогда не удалось бы совершить прорыв на западе. Битва за Нормандию велась по британскому стратегическому плану, и этот план успешно сработал благодаря первоклассной, слаженной работе всех участников — как британцев, так и американцев. Но в то время когда приближалась окончательная победа, в британских войсках стали циркулировать слухи о том, что, по мнению Верховного главнокомандующего, мы не взяли на себя должную часть военных тягот. Я не думаю, что этот великий и хороший человек, ставший теперь одним из моих лучших друзей, отдавал себе отчет в том, какие последствия имели его слова. С тех самых пор и до конца войны в отношениях между британцами и американцами постоянно присутствовали некие странные «ощущения». От замечаний, время от времени отпускавшихся Паттоном, легче не становилось. Когда Бредли остановил его в Аржантане, он заявил: «Пропустите меня на Фалез, мы скинем британцев в море и устроим им второй Дюнкерк».

Мне всегда было совершенно ясно, что в том, что касалось ведения боевых действий, наши с Айком точки зрения полностью расходились. Моя военная доктрина основывалась на изменении соотношения сил в нашу пользу, чтобы заставить противника бросить в бой резервы на всем протяжении фронта и тем самым пробить бреши в его обороне; добившись этого, я мог ввести свои резервы на узком участке для нанесения мощного удара. Использовав свои резервы, я стремился как можно скорее создать свежие. У меня создалось впечатление, что высшие чины [274] из штаба Верховного главнокомандования не понимали доктрины «баланса сил» при проведении операций. Я понял ее на практике, воюя с 1940 года, и по собственному опыту знал, что эта доктрина помогает спасти жизни людей.

Кредо Эйзенхауэра, как мне кажется, состояло в том, что следует постоянно вести активное наступление всеми имеющимися силами. Все должны постоянно атаковать. Я вспоминаю, как однажды Беделл Смит сравнил Эйзенхауэра с футбольным тренером, который все время бегает вокруг поля и подбадривает своих игроков. Подобная философия стоила многих жизней, о чем свидетельствуют цифры, приведенные мною ранее в этой главе. Общая цифра потерь 11 августа, когда Нормандская операция подходила к концу, составляла:

Британцы и канадцы 68 000

Американцы 102 000

170 000

В это время у нас во Франции было 37 дивизий, в том числе:

в 12-й (американской) группе армий 21

в 21-й группе армий 16

Мои критики в штабе Верховного главнокомандования, безусловно, пользовались этими различиями в наших военных мировоззрениях, чтобы сеять смуту, и я всегда считал, что именно они убедили Эйзенхауэра пожаловаться 26 июля премьер-министру, что 2-я армия сражается не так, как ей подобает. Эти действия сослужили самую скверную службу союзническому делу. И самое обидное в том, что никакой нужды в них не было — победа уже приближалась, и через несколько дней мы полностью обеспечили ее. Ссоре, начатой таким образом в Нормандии, предстояло разрастись до размеров настоящей бури, которая временами угрожала потопить корабль союзников.

Можно сказать, что битва за Нормандию закончилась 19 августа, потому что именно в этот день мы окончательно разгромили остатки сил противника, окруженные в котле к востоку от Мортена. Одержанная победа была окончательной, полной и [275] решительной. В следующей таблице приводятся потери противника в ходе операции.

Потери противника: Нормандская операция 6 июня — 19 августа 1944 г.

Командующие армиями Убиты или взяты в плен 20

Командующие корпусами

Командующие дивизиями

Командующие армиями (Роммель, Хауссер) Ранены 2

Главнокомандующие (фон Рундштедт, фон Клюге) Смещены 2

Дивизии (уничтожены или понесли большие потери) Около 40

Общие потери противника оценить трудно. Вероятно, около 300 000, но, некоторым немецким официальным источникам, общая цифра потерь составляет менее 200 000.

Орудия (захвачены или уничтожены) Более 3000

Танки (уничтожены) Более 1000

Я не хочу заканчивать эту главу на горькой ноте. В Нормандии мне предъявляли много обвинений. Может быть, самым интересным из них стало официальное обвинение меня одним из офицеров моего тактического штаба не только в попустительстве мародерству, но в непосредственном участии в нем. Вот как было дело.

В конце июля в Имперский генеральный штаб поступило письмо из министерства иностранных дел, в котором обращалось внимание на возмутительные случаи мародерства британских солдат в Нормандии, ставшие известными благодаря частным источникам. Ввиду жалоб со стороны французов МИД настоятельно требовал расследования случившегося. Я тут же связался [276] с г-ном Куле, представителем генерала де Голля в наших войсках, и получил от него информацию, что никаких жалоб не поступало и я могу быть уверен, что выдвинутые обвинения необоснованны. Но дым без огня бывает редко, и мне стало ясно, что сплетни распространяются в Лондоне неким полковником, которого я уволил из своего тактического штаба. В начале июля один из моих адъютантов гонял свинью местного фермера, а потом пристрелил из револьвера — она носилась вокруг моего лагеря, а поймать ее не удавалось. Полковник разобрался с этой историей, фермеру заплатили за свинью, и солдаты ее съели.

Позже тот же полковник обвинил нескольких других моих офицеров связи в том, что они собирали продовольствие в поездках по передовой: крестьяне бросили свои фермы, и вся местность кишела бегавшими на свободе курами, кроликами и так далее.

Полковник приходил ко мне по этому поводу. Я ничего не знал о таких случаях и попросил рассказать подробности. Поскольку это происходило в очень сложный момент сражения, я в конце концов сказал полковнику, что ему следует обсудить проблему с начальником штаба. Тогда он начал спорить со мной и заявил, что я потворствую подобным действиям своего персонала и даже готов сам принять в них участие. Это было уже чересчур. Я позвонил своему начальнику штаба и сказал, что полковника следует немедленно убрать из тактического штаба. Что и было сделано. После его возвращения в Лондон в конце июля пошли сплетни, а сам полковник написал письменный рапорт в военное министерство.

После войны, став начальником Имперского генштаба, я прочел материалы по делу, собранные в министерстве. Наверное, впервые в истории войн один из офицеров штаба обвинил в мародерстве полевого главнокомандующего. Но, без сомнения, военному министерству и без этого было чем заняться. [277]


Глава тринадцатая. В Англии до дня высадки | Мемуары фельдмаршала | Глава пятнадцатая. Стратегия союзников к северу от Сены