home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Эпилог

Лето, 1620 год

Легкий ветерок липеня (или серпеня, как говорили в этой стороне) {1}прошелся по длинным ветвям берез, зашуршал тихонько зеленой листвой лесной, а потом вырвался из леса и полетел над вольными просторами. Он принес легкую прохладу холопам, что собирали вилами и деревянными рогатинами высушенное на дневной жаре сено в высокие стога, взметнул играючи длинные полотняные подолы крестьянок и края их убрусов, поворошил кудри детишек, что сидели на краю луга и жевали краюху хлеба. Затем полетел далее, вдоль пыльной дороги в небольшое селение из пары десятков изб, прошелся по холопским дворам, закружил самодельные корявые ветрила на огородах, что были позади жилищ, и направился к церквушке, что белела вдали свежесрубленым деревом.

У церкви он увидел очередную жертву своей забавы — полноватого священника в длинной сутане и реденькой бородкой, взметнул ему подол вверх, растрепал бороду и волосы. Тот быстро опустил руки вниз, которыми так быстро жестикулировал при разговоре с женщиной, что стояла подле на церковном дворе, придержал одежды, не дал шальному ветерку открыть его толстые лодыжки на позорное обозрение.

Ветер быстро оставил его, видя, что шутка не удалась. Переметнулся к женщине в богатом платье цвета спелой вишни и в чепце из бархата, затканном золотыми нитями, ласково коснулся нежной кожи ее щек, взметнул тонкие светлые пряди, что выбились из прически. Но она даже не повернулась на его порыв, не поправила волосы. Так и стояла, глядя через распахнутые двери церкви на лики внутри, едва освещаемые пламенем тонких свеч.

— Ныне сухо, только ветрено, знать и осень сухая будет. Славно то для урожаев наших, — заговорил священник, справившись с шалостью летнего ветра. — И сена немало заготовим нынешней порой. Не будет того падежа скота, что этой зимой случился. Благодарны мы от живота Катерине Юрьевне и хозяину нашему за подмогу. Как же без скота-то на земле? Без скота худо!

Но пани Катаржина даже головы к нему не повернула, по-прежнему смотрела внутрь церкви через распахнутые настежь створки дверей, в этот таинственный полумрак, едва освещенный огоньками свеч.

— Поведать о том надобно пану Шетуковичу, не мне, — наконец проговорила она. — Он у вас встанет главой в вотчине. Так пан ординат решил. Как церква? Пан иноземец закончил роспись?

— Закончил, седмица как закончил! — гордо улыбнулся отец Фотиний. Он был призван в эти земли год назад, когда еще даже и не заложили эту деревянную церквушку, а ныне любо-дорого смотреть на нее, эту стройную красавицу с маленькими луковичками куполов, с дивной росписью, что сотворил внутри иноземец. Благо, что православной веры тот держался, этот грек, иначе не вышло бы такой красы, отец Фотиний твердо уверен в том. Такую церкву не дивно увидеть в стольном граде Московии, а тут на окраине…

— Поминаешь тех, имена чьи писала? — спросила пани Катаржина. Уголки губ, чуть опустившиеся вниз, выдавали печаль, которая царила ныне у нее в душе. Эта легкая печаль, словно шлейфом тянулась за ней, как она ступила на эти земли, где не была вот уже долгих десять лет и зим.

— Как не поминать? Поминаю. И во здравие читаю, и в упокой. Как и велено было. Катерина Юрьевна не желает церкву поглядеть? На загляденье церква вышла из-под рук умельцев!

Он видел, как она колеблется между желанием ступить под своды церкви, взглянуть на лики, что написал грек на стенах и сводах той. Но потом она коснулась пальцами распятия латинянского, что угадывалось под тонким полотном рубахи в вырезе платья, покачала головой.

— Нет, отец Фотиний, не могу я. Ты поминай тех, о ком писала тебе, раз я не могу. И живых, и мертвых поминай, — она отцепила кошель от пояса, что на талии тонкими золотыми звеньями висел, и протянула ему. — Тут довольно серебра на годы вперед, на требы то. Не забудь же!

Отец Фотиний с поклоном принял из рук пани Катаржины мешочек, укрыл его в ладони, а после снова поклонился, когда хозяйка этой земли развернулась и пошла к выходу с церковного двора, кивнув на прощание священнику. Стоя в воротах, она оглянулась на церкву, взглянула на купола с крестами, возвышающимися над этими землями на фоне белизны облаков летнего неба, а потом все же шагнула за ворота, аккуратно ступая по утоптанной дороге.

— Здрава будь, пани ляшская! — вдруг раздалось у пани Катаржины над ухом, и она вздрогнула испуганно, чуть не упала, оступившись на камне, что на дороге попался под туфельку. Она резко повернулась в сторону, откуда голос шел. Прямо у ворот, укрывшись в тени ограды от солнца, что клонилось уже к краю земли, стоял слепец с полотняной сумой через плечо. Седые волосы его спускались на покатые плечи, он слегка горбился, опираясь на посох, что держал в правой руке. Незрячие глаза уставились на Катаржину пристально, вызывая в той легкую дрожь и смутное ощущение, что старик этот был видан ей когда-то уже.

— И ты будь здрав, старец, — поприветствовала его пани на наречии этой земли, что еще недавно Московии принадлежала, а ныне, после мира той с Литвой и Польшей {2}, под руку пана Заславского по закону легла. Она повернулась к служанке крикнуть, чтобы та достала из своего кошеля пару грошей для подаяния, но старец остановил ее, положив неожиданно ладонь на ее локоть.

— То, что церкву поставила, то добро, то мудро сделала ты. Не кличь холопку свою, не надобно мне монет твоих, — проговорил старец тихо. — Не мне ты должна, не передо мной долг у тебя. Земле отчей отдашь то, что забрала у нее.

Катаржина не расслышала толком, что тот произнес, склонилась к нему ближе да отвлеклась на звуки, что донеслись до нее из деревни: топот копыт по дороге, гиканье и свист всадников, предупреждающие холопов не зевать и убираться с пути отряда пана. Она повернула голову всего на миг от старца, а когда снова обернулась к нему, в тени церковного тына никого не было.

— Где старец? — резко спросила Катаржина, когда служанка наконец догнала ее, вышла с церковного двора, где до того момента в тени сидела. Та только вытаращила на пани глаза удивленно.

— Какой старец, пани? Не видала я никого. Я ж во дворе была…

— Что стряслось? — спросил у вмиг побелевшей лицом жены Владислав, спрыгнувший с седла тут же, как подъехал к ограде церковной. Притянул к себе, показывая жестом своим людям оставить супругов наедине, прижал к груди, гладя по спине, будто перепуганную лошадку, сердцем чувствуя ее страх. — Что стряслось, моя драга? Память больно бьет? Или поп словом обидел?

— Помнишь ли ты, Владек, того старца, что видели некогда в Московии? — спросила Катаржина, взглянув в его глаза. — Помнишь ли ты слова его вещие?

— Кохана моя, я в памяти держу то, что надобно мне. А старец тот… Ну, помнится, был какой-то старец на пути нашем. Что с того?

— А то, что я его тут встретила, у ворот этих! — она прикусила губу, почувствовав, как невольно повысила голос, расслышала в нем нотки истерические. Услышал их и Владислав, покрепче обхватил ее стан.

— Ну, встретила и встретила! Чем он тебя напугал-то так? Снова о беде вещал какой?

— О долге сказал он, — попыталась вспомнить Катаржина слова старца. — Что вернуть должна то, что забрала у земли этой.

Владислав выдохнул облегченно, ласково провел пальцем по лбу и носу жены, до самых губ, в которые легко поцеловал ту, пытаясь успокоить.

— Ну, что в том худого? Что забрала ты из этой земли, вспомни. А как вспомнишь, мы то тут же сюда пришлем от греха подальше, — проговорил он. От его спокойного голоса, от крепких рук, что обнимали ее, сердце Катаржина стало постепенно замедлять свой бег, выравнивалось сбившееся от страха дыхание.

— Я подумала, что мне вернуться сюда предстоит. В землю эту лечь. Думала, смерть мне вещает, не иначе, — призналась она после мужу, когда они готовились ко сну в шатре, раскинутом неподалеку от деревни. Каменица, что ставилась в вотчине ныне, еще только складывалась, лишь к осени обещала встать чуть поодаль от деревни знатным панским домом в несколько комнат помимо гридницы.

Дом этот заложили совсем в другой стороне, не в той, где когда был двор боярина Северского, опасаясь теней, что могли ходить в том месте, хоть оно и было наиболее выгодным для постройки — на вершине холма, полого спускающемся к берегу Щури да к леску. Только церква встала на месте прежней. Для Божьего дома не было препон в том, люди же предпочли поставить жилища чуть поодаль даже от былой деревеньки. Смело рубили ныне избы холопы, что еще пару лет и зим назад ютились в вырытых в земле убежищах, опасаясь огня и мечей. Ныне же, когда мир установился над этими землями, можно было и более справный дом ставить. Вот и выросло за последние годы на месте былого разорения и пожарища новое поселение в десяток дымов, а в этом году и церковь достроили, возвращая вотчине прежний вид, хоть и под другим хозяином и она была ныне, и хлопы.

— Тебя хлебом не корми, дай думу себе надумать, — ласково проворчал Владислав, легко похлопав по постели подле себя, мол, ложись рядом. Катаржина покачала головой и снова выглянула на луну, что висела в темном небе над ними. Потому он вздохнул, поднялся на ноги и приблизился к ней, снова крепко захватывая ее в кольцо своих рук, уперся подбородком в ее светловолосую макушку. — Ну, доле думать о том. Доле! Помню я того старца и слова его помню, что в тот день он сказал нам. После обмана будет лад и радость. После ничего не пророчил он, кроме того. Только лад и радость… Да и как ляжешь ты в земли эти, коли суждено подле меня быть всегда? И лежать тебе в склепах под костелом, не в этой земле…

— А сыны наши? — вдруг встрепенулась Катаржина, сжимая его руки, обнимающие ее талию. Перед глазами тут же встали девятилетний Андрусь и трехлетний Михал, которого им Бог подарил аккурат в ночь перед Рождеством Христовым в 1617 году, в чем разглядел епископ знак свыше о духовной карьере для младенца вопреки скрытому недовольству матери. — Вдруг сыны наши в земли эти пойдут? Вдруг сызнова война вспыхнет, словно пожарище? Головы сложат в земле этой?

— Ты их из этих земель не увозила, Касенька, — напомнил Владислав, разворачивая ее к себе, чтобы взять ее лицо в плен своих ладоней, ласково погладить большими пальцами ее скулы. — Тебе их Бог подарил в другой стороне, запамятовала? Ты что отсюда увезла? Только землицы мешочек да образ Девы Святой. Вот завтра на рассвете тронемся в путь из этой стороны, раз ты тут такая хмурая, воротимся в Заслав да пришлем попу твоему образ тот. Вот долги и вернешь.

Он ясно видел, что не унимается никак тревога жены, потому стал целовать, желая своими горячими губами стереть следы ее. Любовью своей стереть ее из души, как и печать той тоски, что читал в глазах Каси с тех пор, как в вотчину эту приехали. И ему удалось это — через некоторое время Катаржина стала отвечать ему на поцелуи, выгибаться навстречу его рукам, ловя каждую ласку. И тогда Владислав подхватил ее на руки, отнес к постели в углу шатра, аккуратно уложил на смятые одеяла, не отрывая ни на миг губы от ее губ, накрыл своим телом, стащив с нее рубаху.

После, когда они лежали расслабленные и усталые, наблюдая за отблесками огня костра на полотне шатра, он не мог не подумать о том, что зря все-таки поддался на ее уговоры и привез сюда. Довольно было бы и того, что восстанавливает он эту вотчину, как и обещал ей пару лет и зим назад. Жена и до того заводила разговор о землях этих, мол, сон ей виделся про них, про то, что церковь тут стоять должна. Да только как поставить церкву в землях, которые ему по праву так и не отошли? Ведь еще долго было неясно, за кем они будут — за Литвой или за Московией, и только пару зим назад решилась судьба этой вотчины. Настала пора тогда выполнять обещание, некогда данное Владиславом жене, и вот возрождалась эта земля ныне из пепла.

— О чем твои думы? — вдруг спросила Катаржина, и он отвлекся от своих мыслей, обнаружил, что она пристально наблюдает за ним.

— О том обете, что ты дала, о землях этих, — честно ответил он, глядя ей в глаза.

Не довелось Владиславу долго наслаждаться тем счастьем и покоем, что установились в Заславском магнатстве для него после свадьбы тем весенним днем 1617 года. Как не довелось подержать на руках свое дитя, наблюдать, как был рожден его младший сын и становится отроком старший. Едва перевела дух Катаржина, когда Владислав не примкнул к походу на Московию, который совершил королевич Владислав в то время, как пришла иная весть, с другой стороны, откуда точно не ждали ее. Шведы, нарушив заключенное некогда перемирие, высадились в землях Инфлянты {3}, осадили Ригу.

Она уже не помнила, как прожила то время, что Владислав под командованием великого гетмана литовского отбивал захваченные земли Литвы. Дни слагались в тыдзени, а тыдзени в месяцы. Только по росту Михала, рожденного в отсутствие отца, его переходу из пеленок в рубаху она понимала, сколько времени прошло с того дня, как она простилась с Владиславом во дворе замка, как стояла на стене замковой и плакала беззвучно, пытаясь забыть о той дыре, что образовалась в груди с его отъездом.

Михал едва начал ползать, как вернулся Владислав в Заслав, Катаржина точно помнила то. Именно тогда, когда младший сын вдруг пересек ползком широкую кровать матери с одного края на другой под восторженные причитания матери, нянек и паненок из материнской свиты, откуда-то издалека через распахнутые окна донесся звук рога, и тут же громыхнула пушка на одной из башен, приветствуя возвращение пана в замок после долгого отсутствия.

Она не чувствовала ног, пока бежала по галерее Замка, по крутым лестницам, не слышала ничего вокруг, кроме биения собственного сердца, и не видела ничего и никого, кроме Владислава, спешившегося во дворе. И после, когда он обнял ее крепко, даже ребра заболели, когда обжег своим поцелуем губы, для нее во всем мире существовал в тот миг только он один…

На память о том коротком конфликте со шведами у Владислава останется шрам на плече от свинцового шарика, пущенного из аркебузы. Его вороной споткнется на поле боя, и пуля влетит именно в левое плечо, а не в сердце, как направлялась изначально.

— Удача! — скажет он тогда, но только спустя время она расскажет ему о том обете, что дала однажды, стоя на замковой стене. Построить в покинутой земле Северского церковь православную на месте той, что когда-то сжег Владислав вместе со своими пахоликами. Церковь, что так часто снилась Катаржине, вместе с избами и новым каменным домом поодаль от деревеньки. Только бы жизнь ему сохранили в той войне, только бы он вернулся к ней. Только бы он всегда возвращался к ней… Ведь она знала, что этот след от пули на плече Владислава, отраженный в ее душе невидимым шрамом, был далеко не последней памяткой о боях, в которых ему еще доведется побывать…

— А я ведаю, о чем твои думы, — произнес Владислав, но она ничего не ответила, улыбнулась и только коснулась губами этого маленького шрама, уютно устраиваясь на его плече, крепко прижимаясь к нему всем телом.

Она проснулась за некоторое время до рассветного часа, долго наблюдала в щель, что образовалась при неплотно прикрытом пологе шатра, за тем, как медленно сереет небо. А затем все же аккуратно, стараясь не потревожить сладкий сон, лежащего возле нее мужа, выскользнула из-под его руки и, набросив на плечи его жупан, чтобы укрыться от утренней свежести, вышла из шатра.

Только-только приступало розоветь на краю земли за густым лесом, что стоял на противоположном берегу Щури. Тихо было в лагере — спали, положив головы на седла или торбы, пахолики, попрятавшись от былой ночной прохлады под кунтушами. Лишь тот, кто на посту стоял, наблюдая с холма, как просыпается деревня у подножия, обернулся к пани на тихий шелест шагов, склонил голову, приветствуя ее. Она кивнула в ответ и ускорила шаг, чтобы выйти за пределы лагеря, опуститься на влажную от росы траву и наблюдать за постепенно розовеющим краем земли вдалеке.

Казалось, время повернулось вспять ныне, вернуло Катаржину в те дни, когда вез ее шляхтич Литвы из этой земли на свой двор. Но нет: и пахолики некоторые уже были не те в отряде мужа — молодые, незнакомые, и Ежи верного не было среди тех, кто спал в лагере за ее спиной. Нынче Ежи стал паном, держал крепко в кулаке свою вотчину да растил вместе с Эльжбетой деток своих: ласточку-дочку и сына, которого Господь подарил им позапрошлой зимой. Катаржина часто навещала его земли вместе с детьми, которых Ежи обожал словно собственных внуков.

Стало постепенно светлеть за лесом, что перед Катаржиной лежал за рекой, бледнели розовые тона, предвещая, что вскоре над темными верхушками деревьев поднимется солнечный диск. Она вздохнула и крепче прижалась грудью к коленям, обняла те руками.

Ей снова привиделась этой ночью та лесная ведунья с темными волосами и красивыми миндалевидными глазами, Любава, как помнила Катаржина. Впервые за последние два лета. Снова вела она Катаржину по этим землям, держа в ладони ее руку, улыбаясь успокаивающе. И Катаржина увидела в который раз и эту церковь, и эти леса, реку и луга, и избы, с аккуратными наделами позади, и поле зерновых, что раскинулось между дымами и каменицей панской. Но и новое, еще невиданное ранее было в том сне, и ныне она понимала, что она вернет этой земле, какой долг за ней для этой стороны. Ныне она знала…

— Доброго дня тебе, — ее щеки коснулась, ласково скользнув по нежной коже, пупавка {4}, которую ей протянул после этого Владислав. Катаржина улыбнулась мужу, принимая этот цвет ворожбы, опустила голову на плечо Владислава, как только он присел подле нее. — Скоро в путь тронемся. Все добро здесь, знать, и быть нам тут не для чего боле. Пан Юрек справится и сам…

— Я все гадала, что скажет жена пана Шетуковича на то, что тут отныне проживать будут, — проговорила Катаржина, борясь с желанием поворожить на пуповке, оборвать ее белые лепестки, задавая лишь пару вопросов: «Будет наяву то, что во сне привиделось? Али нет?».

— Пан Юрек холост, — ответил ей Владислав. — Оттого и выбрал я отчасти его. Он силен и умен, добже будет над этими землями панствовать.

— Господь ему в подмогу, — откликнулась Катаржина. — Но и женская рука тут не лишней была бы… Все же в тех делах, что в нашей доли лежат, паны и не смыслят ничего.

— Это от того ты порой столько времени с паном Тадеком пропадаешь? — шутливо проворчал Владислав, и Катаржина не могла не улыбнуться в ответ, взглянув в его глаза.

— Ты ревность в душу пустил?

— Нет, моя драга, нет ревности во мне к пану тому. Пусть он и холост, и хорош лицом, и песни слагает, что заслушаешься. Нет у него сердца твоего, оттого что на него злится? Вот стану стар скоро и дряхл, тогда и буду волком смотреть на панов, а ныне-то чего?

— Ну так и я в тот день буду не моложе, чем ныне, — улыбнулась Катаржина. — Кого же привлечет старуха та, кроме своего старика дряхлого? Что, милый? — спросила она, заметив, как мелькнуло в его темных глазах нечто неуловимое, как посерьезнел он вмиг.

— Я только ныне думал о том, что за счастье мне, Кася, с тобой стариться, детей вырастить с твоими глазами да внуков на руках подержать от детей тех. И нет для меня доли иной, — прошептал Владислав, заправляя ей за ухо прядь светлых волос. — Ранее для меня смерть в радость была бы на поле сечи какой, с саблей в руке, как и должно шляхтичу. А ныне понимаю — нет для меня ухода желаннее, чем в постели спальни нашей, в старости глубокой и тебя за руку держа…

— Так и будет, Владек, — прошептала Катаржина, с трудом удерживая слезы, что навернулись на глаза при его словах. — Так и будет… ибо нет нам иной дороги, как вместе… только руки сомкнув…

И она легко коснулась губами его губ, чтобы разделить с ним ту нежность, что разлилась в душе при его словах, тем теплом, что вспыхнуло в груди, как всякий раз, когда он так смотрел в ее глаза. А потом поцелуй тот стал глубже и горячее, крепче обхватили руки тела, и они упали в высокую траву, скрывшись из вида.

Только от солнца влюбленным было не скрыться. Оно выглянуло из-за леса и медленно потянулось тонкими лучами, чтобы коснуться их, чтобы поделиться своим теплом летним и взять взамен кусочек их, такого радужного, такого сияющего… Солнце ласково провело лучами по светлым волосам, раскинувшимся золотистым полотном по зеленой траве, по обнаженной коже широких мужских плеч и спины, пробежало по тонким пальчикам, что цеплялись за те. А затем побежало лучами далее, чтобы подарить свое тепло и свою любовь другим людям, что суетились ныне под летним небом: кто приступал к делам по хозяйству, кто в лугу точил косы, чтобы приступить к покосу, когда подсохнет трава, а кто и собирался в дорогу, возвращаясь в родную сторону.

Солнце знало, что слова, произнесенные недавно женщиной, что так охотно подставляла ныне губы мужчине и шептала его имя с легким придыханием, правдивы. Так и будет… Будут войны, и будет кровь, будут слезы разлуки и долгие расставания, будут разлука и страх, будут бессонные ночи, полные тревоги и тоски. Но будет и радость и лад, будет свет в их доме, которым будут светиться их глаза.

И будет любовь, что окажется превыше всего худого. Любовь, которую пронесут бережно сквозь годы, разделят со своими детьми и внуками, и которая надежно укроет плащом от всех бед и ран, уступая горячим молитвам…

Так и будет… Отныне и навсегда…


1. Июль

2. В декабре 1618 года (по иным данным в январе 1619 года) было заключено Деулинское перемирие, по которому земли смоленские, стародубские и северо-новгородские отошли к Речи Посполитой

3. Искаженное название Ливонии

4. Ромашка. Современное название, кстати, пошло с польской стороны, где этот цветок называли в травниках и книгах на латыни Roman или романовой травой, романовым цветом


Глава 64 | Обрученные судьбой (СИ) |