home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 4

Громкий тревожный перезвон, разносящийся над рассветной Москвой, перебудил всех в доме Калитиных, как и остальных москвитян. Никита Василич, даже не накинув на себя опашень, как был — в сорочке нательной да сафьяновой тафье {1}, бросился во двор, где уже суетились перепуганные слуги. Криком прекратив панику и истерики, боярин послал двух прислужников своих узнать, что творится в Москве, пожар али где или что, других отправил в дом сына, что стоял через две улицы от двора Калитиных. Затем поднялся к себе в половины, где расторопный слуга облачил его в одежды, полагающиеся его положению, справедливо рассудив, что негоже почивать ложиться в этот час. Да и судя по звукам, что изредка доносил со стороны Кремля легкий ветерок, причиной такого гама был вовсе не пожар, а кое-что похуже.

Стукнули в дверь, стоявшая за порогом, мамка просила изволения боярышне увидеть отца. Тот позволил, зная, что их гость снова не под кровом хором (это только укрепляло Калитина в своих подозрениях, что тот неспроста явился в Москву). Ксения прибежала неприбранная в одном летнике, накинутом поверх поневы, и Калитин недовольно сдвинул брови: «Что за срам!» Но продолжить не успел — вернулись посланные за вестями гонцы, и Ксения быстро юркнула за высокую спинку расписного стула отца.

— Ох, боярин-батюшка! — сняли с голов гонцы шапки, кланяясь хозяину. — Ныне опять в стольном граде переполох да смута. Ляхи, говорят, царя нашего, батюшку, бьют! Народ на подмогу пошел к Кремлю. Повсюду псов ляшских режут! Кровушка так и течет во всех дворах, где ляхи постоем стояли.

Ксения не смогла сдержаться при этих словах — в глазах ее вдруг помутнело от картины, представшей перед очами, и она, глухо и надрывно вскрикнув, упала на пол прямо за стулом отца. Тот, быстро отпустив слуг, бросился к ней:

— Ксеня! Что ты, Ксеня?

Она лишь смотрела на него, заливалась слезами и только повторяла:

— Как же так, тятенька? Как же так?

Кликнули мамок да слуг, перенесли боярышню в женский терем, потому как та даже на ногах стоять не могла. Казалось, она даже никого не узнавала, только тихо слезы роняла, зажимая зубами уголок подушки. Видя подобное расстройство дочери, Калитин сам едва не плакал от огорчения, испугавшись за ее состояние.

Он разрывался на части в этот миг. Прибежавший на двор отца Василь Никитич рассказал, что царя Димитрия и его приспешников убили в Кремле, и надобно было идти со двора, чтобы узнать, что и как нынче будет после гибели царевой. Но тут, в тереме, было худо его кровиночке родненькой, и Калитин не мог оставить ее, ведь она так цеплялась в его руку, роняя слезы в подушку.

— Ступай, боярин, по делам своим, — шепнула ему мамка Ефимия, кутаясь в платок. — Не страшна эта хворь, как видится. Сейчас макового настоя дадим боярышне, она и затихнет. Ступай с легким сердцем! — а потом, когда Калитин, с трудом выпустив из руки ладонь дочери, двинулся к двери, тихо добавила. — Девку отдавать пора. Супружника надо ей уже, боярин. И хвори такие минуют, помяни мое слово.

Девушку напоили настоем, уложили на перины, предварительно плотно затворив все оконца в тереме, чтобы ни один звук не долетал в светлицу с улиц Москвы. Под действием дурмана Ксения провалилась в глубокий сон без сновидений и с трудом открыла тяжелые веки только, когда солнышко за оконцем склонилось по небосводу вниз, уже готовясь сойти на ночной покой.

— Ой, боярышня! — кинулась к ней Марфута, приставленная следить за сном девушки. Остальные женщины ушли в людскую слушать рассказы о нынешнем дне, что принесли с собой ратники боярина Калитина. Сам же боярин ушел почивать, утомленный донельзя событиями минувшего дня.

А событий было немало. Был убит теперь уже снова названный «Самозванцем» царь Димитрий и его преданный Басманов. Их обнаженные трупы протащили почти через весь город и оставили на всеобщее обозрение на Лобном месте, украсив на потеху народа дудкой и маской, что нашли в царском дворце, где на нынешний вечер был запланирован карнавал для услады царицы. Сама царица сумела спастись и ныне была в безопасности от людского гнева. Как и остальные поляки, что сумели продержаться несколько часов — до полудня, когда заговорщики, не желая идти на ссору с польским королем, сумели обуздать толпу и прекратить резню.

Уже под вечер посол Речи Посполитой принялся искать самых именитых своих соотечественников, что не сумели вовремя укрыться за дверями его дома от этой напасти. Некоторых нашли убитыми, некоторых так и не смогли найти. В том числе и сына магната Заславского, что привел когда-то свою родовую хоругвь на подмогу Юрию Мнишеку и гетману Зборовскому в этой русской авантюре.

— Боярышня! Боярышня! — принялась трясти девушку Марфута. Та открыла глаза и огляделась, а потом вспомнила, отчего оказалась в постели на весь день и снова упала на подушки вся в слезах. Марфута всплеснула руками, а потом склонилась над своей хозяйкой, горячо зашептала той прямо в ухо. — Жив он! Лях тот, жив, вот тебе крест, Ксения, жив!

Та резко села в постели, схватила служанку за плечи, больно вцепившись пальцами в кожу, даже через ткань поневы. Глаза Ксении горели огнем, и Марфа вдруг пожалела о том, что поведала боярышне про ляха, да куда отступать-то ныне?

— Точно ли? Откуда знаешь?

— Да у нас он в хладной сидит! Он и еще несколько ляхов. Привезли его утром, спеленатого, аки младенчика, заперли на засов, — захлебываясь от волнения словами, рассказывала Марфута. У нее до сих пор перед глазами стояла эта картина: ляхи, связанные, как куры на ощип, все окровавленные, в рваных одеждах и этот боярин, что гостит на дворе Калитиных, — довольно улыбающийся, как кот, дорвавшийся до сливок. А глаза-то его… страшные, бесовские глаза…

Ксения тем временем соскочила с перины, бросилась к образам в углу, освященным тусклым светом лампадки, принялась благодарить святых за то, что спасли жизнь того, о ком она недавно так горько плакала. Потом вдруг повернулась к Марфуте, схватила за руку, принуждая говорить.

— Что? Как он попал сюда? Батюшка привез его или Василь? Отчего он тут?

— Ах, боярышня, кабы я знала! — поспешила заверить ее служанка. — Но привез ляхов не Никита Василич и не Василь Никитич. Ляхов привез на двор гость наш, что у нас на дворе уже несколько дней живет, помните, батюшка говорил вам про него? Родич вашей семьи. Откуда-то с земли приграничной он приехал. Я тогда как раз во дворе была, думала поглядеть через щель в воротах, что на улице-то творится. То шумели-шумели, а то вдруг стихло все разом. Будто и не было ничего, — Ксения знала, как любит поговорить Марфута, и потому подала той знак побыстрее переходить к сути дела. Та заметила это и быстро проговорила. — И тут как раз он с ратниками своими зашел, пленников завел, родич ваш. Терентьич, ключник наш, сразу же к нему кинулся, мол, что за люди, откуда и зачем на двор тот привел. А тот говорит, пленники, мол, мои, людям своим скажи, чтоб не болтали лишнего насчет них. А с боярином сам, сказал, речь будет вести. Вот и будут, верно, за трапезой вечерней разговор насчет ляхов иметь, — Марфута посмотрела на окно, за которым уже начинали сгущаться сумерки, словно говоря, вот уже скоро будут долю ляхов обсуждать, а потом продолжила рассказ. — Батюшка ваш шибко недовольный был, что ляхи на его подворье. Ругался, сказал, все родичу поведает, что думает. А недавно на двор еще ляхи приходили, другие, спрашивали, правда, мол, что к нам кого-то в крови завозили да связанных. Ищут, видать, их. Но боярин ответ держал, что то раненые были слуги наши, что пострадали ныне в толпе. Скрыл он ляхов-то, боярышня. Родича же пленники, не его…

— Это точно он? — вдруг встревожилась Ксения. — Ты говоришь, в крови были. Может, ошиблась ты? Обозналась?

Марфа задумалась на миг, а потом головой качнула:

— До этого я вполне была уверена, что он, лях тот, что к церкви приходил. И на руках нес вчерась… Но ныне же… Бездушный он был. Видать, сильно по голове ударили. Да и быстро их заперли, особо глядеть времени не было совсем, — она замялась, а потом сказала. — Как за трапезу сядут, пойду и погляжу. Ныне за сторожевого Никодим стоит. Он позволит мне глянуть.

Сказала и тут же пожалела о своих словах, что так неосторожно слетели с губ. Потому как боярышня вдруг резко выпрямила спину и проговорила твердо:

— С тобой пойду! — и, заметив, как замахала руками Марфа, повторила резко. — Пойду! На дворе темнеет уже, в хладной еще темнее. Ты обознаться можешь, я же сердцем узнаю!

Ксения пропустила мимо ушей все доводы, что пыталась донести до нее Марфута, описания наказаний, что ждет их неминуемо, коли застанут у хладной боярышню. Та была непреклонна — что ей ныне наказания, когда так доля складывается. Думала, придет на двор Калитиных лях, как суженный ее, а пришел пленником да еще, не приведи Господь, при смерти!

В конце концов, Марфа смирилась, зная, что ежели хозяйка ее решила, то ни за что не переменится, принялась помогать той. Девушки решили, что Ксении лучше одеться по-простому: только понева да сарафан, никаких долгорукавок или летников, никаких ожерелий. Так было намного легче в темноте сойти за прислужницу по наряду — богатство же вышивки не будет заметно. Ксения все же не смогла устоять, попросила Марфу повязать не простую ленту на голову, а украшенный жемчугом да нитью-серебрянкой налобник — боярышня же она все-таки! Пусть видит, что не простая девка!

Перед тем, как выскользнуть из терема женского, Марфута убедилась, что все домашние в людской. Даже мамки, полагая, что Ксения будет спать до утра, удалились туда, чтобы послушать вести о том, как ныне свергали царя самозваного, охая и ахая. По хоромам суетились лишь ключник да стольные слуги, что готовили большую светлицу к трапезе.

Едва дыша, спустились заговорщицы на задний двор: одна, грустно вздыхая при мысли о том, как будет болеть спина после того наказания, что непременно получит после нынешнего вечера, другая — движимая лишь надеждой убедиться, что тот, кто владел ныне ее разумом и сердцем, все же смог избежать ужасов этого утра. Марфута попросила боярышню дождаться в укрытии крыльца, а потом убежала к хладной, что темнела в глубине двора рядом с остальными хозяйственными постройками двора Калитиных. Обычно она пустовала, ежели не было провинившихся слуг, а ныне дверь была закрыта на толстый засов, а недалече сидел сторожевой, к которому и направилась Марфа, крутя свою толстую косу в руках. Значит, не ошиблась служанка ее, значит, внутри, и правда, пленники сидят.

Ксения со своего места видела, как Марфа уговаривает ратника, гладя своей ладошкой по его широкому плечу, и тот только качает головой. Но потом он пожал плечами и отошел в сторону, а Марфута принялась махать ладошкой своей боярышне. Ксения огляделась и, убедившись, что двор пуст, а в оконцах на этой стороне дома нет огня, пошла быстрым шагом по направлению к двери к хладной, ухватилась за толстые прутья дверного оконца, вглядываясь в темноту, что была за ним. И как она могла подумать, что сможет увидеть его, коли свою руку, просунь она за решетку, не было бы видно Ксении?

Но тут из темноты вдруг к оконцу метнулось что-то белое, едва не заставив Ксению испуганно вскрикнуть. Чьи-то пальцы — большие, тяжелые — легли на тонкие пальчики девушки поверх железа решетки. Лицо (а именно оно и было тем белым пятном) приблизилось к оконцу, и Ксения замерла, распознав знакомые черты, что так часто видела во сне. Она бы узнала его даже в полной темноте, ведь только его глаза могли заставить ее сердце пуститься в бешеную пляску под тонкой тканью поневы.

— Кто ты? — спросил лях сурово. — Что нужно тебе?

— Это я, Ксеня, — девушка так растерялась, что назвала свое неполное имя, а потом подумала, зачем имя-то назвала, он же его и не слышал никогда. Лях ослабил нажим на ее пальцы, услышав нежный девичий голос. А потом вдруг вгляделся в черты ее лица и улыбнулся:

— Ксеня, — прошептал он, и Ксения почувствовала, как вмиг стало тепло в груди от этого мягкого шепота. — Ксеня.

Лях взял ее руку и потянул ее ладонь сквозь прутья решетки, заставив коснуться своего лица, провел ее пальцами по своему лбу, носу, губам. Ксения даже забыла дышать, потрясенная прикосновением к его коже. Никогда еще она не касалась мужчины (братья и тятенька были не в счет, то ж свое, родное), никогда еще не испытывала этих эмоций, что так и рвали ее душу ныне.

— Владислав, — прошептал поляк, а потом прижал кончики ее пальцев к своим губам, нежно целуя каждый. — Владек… Имя мое — Владислав.

— Ох ты, Матка Боска! Одной ногой в могиле стоим, а он все туда же, по юбкам! — раздалось глухое ворчание из темноты хладной, и Ксения испуганно отшатнулась. Она разобрала в польской речи только два слова «нога» и «гроб» {2}, но поняла по-своему слова, донесшиеся до ее уха, вдруг осознала, в какой опасности находится лях, что стоял по ту сторону толстой дубовой двери.

— Молчи, Ежи! — ответил ему Владислав, внимательно вглядываясь в лицо девушки — не поймет ли та из польской речи, о чем они толкуют, по-прежнему ласково гладя ее пальцы, удерживая за руку, чтобы не упорхнула птичка ранее времени. — Ты же знаешь поговорку — что хозяин соберет мешком, баба вынесет горшком. Надо не упускать то, что само в руки идет, — и, уже по-русски, к Ксении, когда словно почуяв неладное, та стала потихоньку свои пальцы из его ладони высвобождать. — Тихо, тихо, моя дрога…

Та снова замерла, заслышав в голосе поляка нежность, которая так туманила ныне ее разум.

— Не думал я, что мы вот так с тобой свидимся, мое сердце, — ласково проговорил Владислав, и Ксения вспыхнула от радости, что загорелась в сердце. Значит, не ошиблась она — поляк действительно хотел ее увидеть, а как еще можно было свидеться после той вольности, что лях позволил ныне днем, коли не на сватовстве? — Чья ты, моя дрога? Кто твой отец? Зачем нас в полоне держит? — стал выспрашивать Владислав, легко поглаживая ее ладонь.

— Идти мне надобно, — вдруг испугалась Ксения, видя краем глаза, как Марфута вдруг стала делать знаки руками, явно встревожившись от чего-то. И быстро добавила, желая обелить своего отца в глазах любимого. — Не батюшка мой вас в полон взял. Пленники вы родича моего, боярина Северского, что за неимением своего двора в Москве у нас остановился постоем.

Явно удивленный этим ответом, Владислав на мгновение разжал пальцы, и Ксения тут же вырвала свою ладонь из его руки, освободилась от его хватки. Миг помедлив у оконца решетчатого, все же побежала быстро к крыльцу, на котором уже стояла Марфута, подавая знаки своей боярышне поторопиться. Она не видела, с какой силой вдруг сжал решетку Владислав, как заиграли желваки на его лице, не слышала голос из темноты, что тут же произнес, едва было названо имя боярина:

— От попали, как свинья на бойню! Думал, Владек, что отцу свою доблесть докажешь, коли в поход на Московию пойдешь. А теперь вон оно как вышло! Не злотые будут требовать от отца за тебя, иное совсем. Да уж доказал так доказал! Весьма доволен будет пан Заславский!

— Молчи, Ежи! — прошипел Владислав, с силой сжимая железные прутья. Имя ненавистного ему русского, чей род столько неприятностей принес его семье из-за небольшого куска земли на приграничье, горело в голове поляка ярким огнем. Владислав и в этот поход пошел, надеясь выслугой добиться у нового царя Московии права на земли Северского, что граничили с землями магната Заславского, устранить навсегда этого русского.

Пусть оставит эти земли да в свою вотчину в тверские земли уходит! Задоляны исконно принадлежали роду Крышеницких, из которого родом мать его была, принеся эти земли с широкими лугами да плодородными полями в качестве приданного во владение Заславским. И уже не имеет ровным счетом никакого значения, что прапрабабка той была русской, и некогда те земли, что так же через приданое вошли в Литву, были московскими, и принадлежали московскому роду. Как бы ни пытался этот русский вернуть их, никогда Задоляны не будут его, ибо у Заславских все права на эти земли!

Ксения же тем временем еле успела ускользнуть в женский терем мимо брата среднего и его телохранителей, что направлялись взглянуть на ляхов, попавших в полон этим утром. Марфуту дрожь била от волнения, ведь они едва-едва не столкнулись с теми на заднем дворе, только сам Бог отвел боярышню от этой встречи.

— Слава тебе, Господи! — перекрестилась она на образа, едва ступив в половину боярышни, плотно затворив за собой дверь. — И мамок нет в полове твоей, и от брательника ушли. Прикажешь ко сну готовиться, боярышня?

Но та лишь покачала головой в ответ. В ее голове только и крутилось ныне это свидание у решетчатого оконца, слова, сказанные поляком. Она до сих пор ощущала его кожу под своими пальцами, чувствовала прикосновение его губ к своей руке. Будто огнем ожег, подумалось Ксении, а потом она нахмурилась, только ныне вспоминая, как темнела на лбу у ляха запекшаяся кровь, и страшное слово, сказанное из темноты. Гроб! От этого кровь мигом стыла в жилах, сбивало дыхание в груди. Захотелось плакать, но Ксения не позволила себе этой слабости.

— Ступай к трапезной, послушай, что за речи о невольниках будут вестись, — приказала она Марфуте. — И не смотри на меня так! Я-то как никто знаю, что не в первой тебе идти туда. Кто приносил мне вести о сватовствах? Ступай!

Марфута ушла, недовольная своим поручением. Она-то надеялась, что Ксения наконец-то уляжется в постель на сон ночной, и они смогут без мамок, что видно, ныне в людской будут еще долго обсуждать нынешние московские события, пошептаться о своем, сердечном. Но нет же, снова Ксении что-то в голову взбрело, а она, Марфута, иди и исполняй! Ох, тяжела она, доля холопская!

Ксения же опустилась на колени перед образами, пытаясь в молитвах поблагодарить Матерь Божию, что ее суженного привела к ней, упросить ее заступиться за него перед Сыном своим Небесным, но слова не шли на ум, она то и дело сбивалась, отвлекалась на сторонние мысли. Как уговорить отца, чтобы отпустил невольников? Как умолить его отдать ее в ляшский род супружницей этого шляхтича? Ведь отец и слышать ничего не желает о поляках, даже иногда плюет им в след, проклиная за смерть старшего сына. Разве сможет он усмирить свою боль, свою гордыню и внять словам любимой дочери?

А потом перед глазами Ксении снова всплыло красивое лицо ляха, и она замерла, вдруг представив, как снова проводит по его коже пальцами, но уже тут, в светлице своей, где они останутся одни, без челяди, как муж и жена. Что будет далее, она не знала, но само предвкушение того, что настанет день, и она сможет смело трогать его лицо и плечи, наполняло ее душу восторгом.

Вернется Марфута, еще пойду к хладной, решила девушка, распахивая оконце в сад, наполненный дивным ароматом цветов. Только надо будет кваса взять и хлеба, ведь с утра, вестимо, без еды сидят. А может, Марфа и еще что сумеет раздобыть в кухне у Милорады, кухарки боярской. Та ей теткой приходится, должна помочь по-родственному.

Стукнула дверь светелки, и Ксения тут же обернулась на звук, моля мысленно, чтобы это были не мамки, особенно Ефимия, что коршуном смотрела за своей питомицей. Но нет, то Марфута вернулась, вся раскрасневшаяся от быстрой ходьбы да опаски, что заметят ее, подслушивающей беседы хозяйские.

— Ой, страсти-то какие, боярышня! — с порога вскрикнула та, метнулась к образам, где бухнулась на колени и принялась часто креститься, только и бубня себе под нос. — Убереги мя, Господи, от подобной участи! Спаси и сохрани мя, рабу твою Марфу!

Ксения похолодела от вида перепуганной прислужницы своей, но вмиг опомнилась, подбежала к той, принялась трясти за плечи.

— Что? Что за страсти? Что услыхала? — но Марфута не отвечала, только смотрела на боярышню испуганно, и той пришлось влепить своей девке оплеуху, чтобы та не заставляла томиться от тревоги хозяйку. Та тут же заскулила обиженно, но заметив, как Ксения снова поднимает руку, все же заговорила:

— Батюшка ваш в гневе сильно, что ляхи на подворье его. Шибко кричали они ныне в трапезной, с родичем споря. Мне даже прислушиваться не пришлось! Никита Василич требовал отпустить ляхов или убрать со двора, на худой конец. А родич ваш отнекивался, не могу, говорит, отпустить, счет у меня есть неоплаченный, — Марфа на миг умолкла, вспомнив, каким страшным огнем горели глаза гостя боярского, прямо оторопь брала от их вида. И как только Никита Василич не испугался этого огня? Марфа вспомнила, как хладен был голос хозяина (он стоял к ней спиной, и она не могла разглядеть оттого его лица), как отрывиста и резка была речь.

— Нет места на моем дворе ляхам! Отпусти их, коли не хочешь трудностей! Шуйский не желает войны с Речью Посполитой, на все пойдет, чтобы умаслить послов, а им этот лях нужен, сын магнатский.

— Не могу отпустить! И не отпущу! — отрезал Северский, блеснув глазами. — Я за ним давно охоту вел, а тут такая удача, резня эта. Нужен он мне. Сам знаешь, Никита Василич, какой счет у меня к этому роду ляшскому. А голова этого ляха будет мне только подспорьем в нем!

— Раз баба не смогла подспорьем стать, то за этим пришел? — прозвучал вопрос в тишине трапезной, и гость Калитиных замер, ошеломленный.

— Откуда знаешь? Уже и в Москве известно?

— Что Москве известно — не ведаю. А я про разбойничьи выходки твои знаю! Нашлись люди, что поведали мне о деле том, когда ты в прошлый раз со сватовством приехал, — ответил ему Калитин. — С бабой, вестимо, воюешь? Вот уж достойный боярина воин!

— Да что ты ведаешь? Сидишь в Москве и в ус не дуешь! А мне свои земли приходится отстаивать! Кровью, слышишь, отстаивать! — вспылил Северский, ударяя кулаком по своей ладони, пытаясь сдерживать гнев, раздирающий душу. — Мои это земли. Мои! Исконно русскими они всегда были! Думал, заложника возьму, чтобы Заславский наконец-то на переговоры пошел, а не только огнем мне отвечал. Кто же знал, что эта ляшская баба с такой дурью в голове, что супротив меня пошла? Не смотри на меня, хмуря брови, Никита Василич, нет моей вины в смерти ее. Думал, припугну только, а руки сильные. Не рассчитал я, клянусь… — он хотел было перекреститься, но Калитин поймал его руку, не дал совершить креста Святого.

— Не богохульствуй, Матвей! Я-то ведаю, сколько у тебя эта баба была в полоне, и ведаю, как ты падок на брагу да прелести бабские. И в очах твоих ответ читаю открыто. Не богохульствуй под кровом моим! — Калитин отпустил руку Северского, отшвырнул даже, будто змею держал, а не мужскую руку, а потом сказал твердо. — Споры с ляхами — твои споры. Слишком уж дальнее у нас родство, чтоб я ответ за твои деяния держал. А близким ему никогда не быть! И более сватов не присылай ко мне, я тебе ответ свой дал. Уезжай с завтрева да ляхов своих забери со двора моего! Можешь, ежели хочешь, хоть удавить их, но чтоб хладная моя была пуста к завтрашнему полудню!

Марфа едва успела спрятаться в тени под лестницей, когда боярин Калитин, с шумом распахнув дверь, вышел из трапезной и удалился на свою половину. Вскоре куда-то ушел и Северский, кликая к себе из сеней людей своих, покидая двор Калитиных. Только случай уберег тогда Марфуту от расправы, ведь она видела, какая ненависть и какой гнев плещется в глазах гостя боярского, а за холопа наказание малое…

Вот и тряслась она до сих пор, не могла отойти от того, что мимо нее пронесло. Долго не могла успокоиться, и Ксении даже пришлось самой разжать ее пальцы, чтобы втиснуть в них небольшой кувшинчик.

— Что это, боярышня? — испуганно спросила Марфа, поднимая большие от страха глаза на хозяйку свою.

— Настой маковый, что мамки меня поили с утра. По рассеянности тут оставили, на благо мне. Пойдешь к сторожевому ныне и дашь ему кваса глотнуть. Ночи душные стоят, вдруг его жажда измучила. А в квас прежде настоя нальешь. Чтоб заснул он и проспал беспробудно до рассвета!

— Что ты задумала, Ксеня? — растерянно прошептала Марфа, глядя на упрямое выражение лица боярышни, на вздернутый подбородок, на горевшие огнем глаза.

— Я не отдам его на погибель Северскому! — твердо сказала Ксения и подтолкнула служанку к двери. — Ступай же! Или прикажу завтра до полусмерти запороть, коли увезут ляхов прочь!

Ксения позже и сама будет недоумевать, как вдруг ей в голову пришла эта мысль — любой ценой оградить Владислава от той участи, что уготовил тому Северский. То, что этот человек без сердца и души, что хорошего ждать от того нечего, сама Ксеня давно подозревала по тем обрывкам разговоров, что вели мамки в день, когда первый раз приехали сваты этого боярина на двор Калитиных. Они думали, что Ксения спит и сон десятый видит, а боярышня-то все слышала, каждое слово из тех речей.

Вернулась Марфута с сообщением, что сделала все, как велела Ксения, и что им следовало бы поторапливаться — мамка Ефимия уже несколько раз порывалась в светлицу идти, боярышню проверить.

— Не удастся нам ляхов освободить, — прошептала она Ксении, когда они мелкими шажками крались по темному двору к хладной. — Засов больно тяжел, не справится нам с ним. Да и что будет завтра с нами, когда проведают, что это мы ляхов освободили?

— Ничего не будет, Марфута, — отрезала Ксения. — Не будет нас тут завтра. С ляхами уйдем, женой его уйду…

Марфа взглянула на нее удивленно, но ничего не сказала — кто знает, о чем тогда шептались ее боярышня с этим пригожим ляхом.

И верно, толстый засов даже не дрогнул, когда на него девушки навалились вдвоем, пытаясь сдвинуть из пазов. Услышав их шепот и громкое дыхание, из темноты хладной снова появились лица поляков в окошке двери, поглядеть, что творится у их темницы.

— Моя драга, — высунул руку из решетчатого оконца Владислав. Ксения тут же ухватилась за нее, перелетая свои маленькие пальчики с его, чувствуя, как крепнет в ней уверенность, что она поступает ныне верно, идя на поводу своего сердца. — Моя кохана, что ты делаешь?

Но Ксения ничего не ответила, отстранилась, нашла, пошарив по земле ладонями, большой камень, которым часто засов забивали в пазы. Именно этим камнем она надеялась помочь выбить немного его из первого железного кольца. Глухой стук, что раздался, едва она стукнула камнем по дереву засова, заставил ее сердце упасть куда-то вниз, отозвался внутри легкой дрожью. Но дела своего она не оставила — еще удар, еще один, и засов вдруг поддался, двинулся с места. Теперь девушки могли вытащить его из пазов.

— Воистину говорят, когда любовь шепчет, разум молчит, — тихо проговорил Ежи, стоявший за плечом у Владислава, наблюдая, как русская девица семимильными шагами идет напрямую к своей погибели. — И не жалко тебе девочку?

Но Владислав ничего не ответил, метнулся вперед, когда услышал глухой звук, с которым засов покинул первый паз, надавил плечом на дверь, приказывая своим товарищам помочь ему. Те навалились и отодвинули дубовую дверь, открывая небольшую щель, в которую уже могли протиснуться без труда на свободу.

Ксения, заметив это, выпрямилась, переводя сбившееся дыхание от усилий, которые ей пришлось приложить. Она и ахнуть не успела, как ее вдруг обхватили сильные мужские руки, втянули в темноту хладной и прижали к крепкому мужскому телу. Ксения подняла голову, чтобы спросить, что делать они ныне будут, куда побегут со двора Калитиных, как ее губ коснулись губы Владислава, гася вскрик удивления, что едва не вырвался у девушки. И она уступила этому властному напору, отдаваясь полностью на его волю, подчиняясь ему. От этих губ, от этих движений языка у нее вдруг голова пошла кругом, будто хмеля напилась, вмиг все происходящее отступило куда-то вдаль, даже звуки словно стихли. Она прижалась к нему теснее, желая еще больше раствориться в нем, наслаждаясь теми неведанными ей ранее ощущениями, что захлестнули ее тело.

Внезапно Владислав отстранился от нее, заводя одной рукой ее запястья назад за ее спину, а другой стягивая с ее головы налобник, что развязал во время поцелуя. Ксения сначала не поняла, что он делает, но затем ее взгляд упал за его спину, и она с трудом, но разглядела, как вяжут руки Марфуте чьим-то поясом, затыкают кляпом ей рот.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила она Владислава, но тот уже пытался завязать ей кисти рук полоской шелковой ткани.

Налобник не был достаточно длинен для того, а шелк, расшитый мелким жемчугом так и норовил выскользнуть из пальцев. Это позволило Ксении вывернуть одну руку из крепкой хватки Владислава. Только сейчас она вдруг осознала, что по-прежнему сжимает тяжелый камень. Поцелуй затмил ей разум, вот она сразу его не кинула, а ныне это было ее единственное оружие против ляхов, что уже бросили наземь ее прислужницу, ушли во двор. Ксения размахнулась и со всей силы ударила своего противника камнем, целясь по голове. Владислав инстинктивно отшатнулся назад, и тяжелый камень попал ему по подбородку, чуть пониже губы, рассекая кожу. Ксения не смогла удержать свое оружие — камень тянуло по инерции вниз, и она выпустила его из пальцев, роняя его на земляной пол хладной с глухим стуком.

Владислав лишь выругался, но руки ее не отпустил, а после быстро поймал и другую.

— Как дикая кошка, верно? — усмехнулся рядом Ежи, наблюдающий за их схваткой, и подал пояс, что снял со сторожевого, которому ляхи уже перерезали горло, не распознав в темноте, что тот одурманен. Владислав ничего не ответил, сунул быстро мешающий ему налобник за ворот рубахи и одним движением связал кисти рук Ксении, Ежи же тем временем завязал ей рот, чтобы та вдруг не закричала и не позвала на подмогу кого-нибудь. Та уже не сопротивлялась, ошеломленная таким нежданным предательством от того, за кого бы отдала свою душу и жизнь, не раздумывая.

Лишь когда Владислав последним уходил из хладной, стирая краем своей рубахи кровь, капающую с подбородка, глухо застонала через кляп. Он задержался на миг, обернулся на нее, но ничего не сказал. Только стоял и смотрел. Ксения жалела, что ныне темно, и ей не видно выражение его лица. Быть может, он передумал? Быть может, возьмет ее с собой? Но нет — через мгновение лях повернулся и растворился в темноте двора, уходя из ее жизни навсегда, а Ксения упала на бок, будто силы вмиг оставили ее, и завыла от той боли, что вмиг ударила в сердце, разрывала душу на части. Она выла и выла, роняя горькие слезы, что градом катились по ее лицу, прямо на земляной пол хладной.

Ксения не знала, сколько времени прошло прежде, чем их с Марфутой нашли. Слезы уже успели высохнуть, она притихла, но боль осталась внутри, не ушла вместе со слезами, свернулась змеей у самого сердца. Ксения знала, что пройдет много времени, как ей удастся избавиться от нее и от той горечи, что отравила ей душу ныне. И она ничуть не испугалась, когда в хладную на рассвете ступили боярин Калитин и его родич, что так и сверкал от гнева глазами да криком кричал на хозяина. Заметив Ксению на полу хладной, он только едко усмехнулся:

— Для кого берег свой камень лазуревый, Никита Василич? Для ляха? Ну, что ж, он порадовался, вестимо, твоему дару. Будешь ныне со своим сокровищем в вотчине прятаться от глаз людских, от насмешек. Опозорила твоя Ксеня род твой, осрамила! Да и мне ущерба принесла! Чем ущерб мне возместишь? Как репутацию свою будешь обелять? — он вдруг убрал со своего лица насмешку, снял шапку с головы, поклонился в пояс стоявшему подле него хмурому и подавленному Калитину. — Отдавай мне, родич, в супружницы дочь твою, Ксению Никитичну. И мне выгода, и тебе недурно. Позор твой скрою.

Ксения в ужасе посмотрела на отца, отчаянно ловя его взгляд, чтобы глазами сказать, что не надо ей такой участи. Уж лучше в монастырь, лучше инокиней! Рот-то по-прежнему у нее был завязан — Калитин, настолько ошарашенный увиденной картиной, даже не притронулся к дочери. А может, и в наказание оставил ту сидеть связанной на земляном полу. В грязном сарафане, растрепавшимися косами, без налобника, что полагался девице из приличного рода.

— С завтрева огласим, а через две седмицы под венец поведешь, — по-прежнему не глядя на дочь, что глухо застонала при этих словах, произнес боярин Калитин. Он скрепил свое слово рукопожатием и, даже не повернувшись, не посмотрев на дочь, вышел вон из хладной.

Никита Василич сдержал свое слово. Через две седмицы, в начале червеня по старославянскому календарю, его дочь была обвенчана с боярином Северским, Матвеем Юрьевичем.

Хорош был собой жених — светловолосый, с аккуратно постриженной бородой, широкоплечий, в алом кафтане с золотыми петлицами. Такой же золотой пояс, плод рукоделия невесты, подчеркивал его стать. Но невеста…

Невеста была изумительно красива в расшитых золотой нитью парчовых сарафане и душегрее, богато украшенном кокошнике да в ожерелье золотом — широком и тяжелом. Богат, богат Никита Василич, шептались гости на свадебном пиру, кивая на роскошь убранства его дочери да угощения, от которых ломился стол.

И только мамки вздыхали горько, украдкой оглядывая бледную невесту, что сидела за столом, не поднимая своих голубых глаз. Ни слезинки ни проронила их касатка за эти дни, не выла вытие, согласно традиции, не причитала. Только смотрела куда-то вдаль, будто оглашенная, бледная и исхудавшая. Ох, знать тогда наплачется в браке своем, ведь неспроста на Руси поверье ходит — чем больше слез прольешь во время свадебных дней, тем меньше ждет их после.

Лишь одна слезинка скользнула по щеке Ксении. Когда мамки сняли с нее кокошник невесты, укрывшись за небольшой ширмой, расплели ей косу ее девичью, чтобы после сплести две новые, скрутить их, спрятать под повойником да кикой золотом украшенной под стать сарафану и душегрее невесты.

С этого момента она более не девица Ксения Калитина. Отныне она — Ксения Северская, жена боярина Северского.

Будь ты проклят, лях, навеки веков! Пусть настанет тот день, когда ты почувствуешь, как твое сердце разорвется на куски от боли потери и предательства. И ты поймешь, как плакала моя душа, когда ты предал меня. Этот день настанет! Я клянусь тебе в этом!


1. головной убор, пришедший с востока и являющийся разновидностью известной нам тюбетейки. Прикрывала часть головы. Богатые носили его в доме и даже спали в нем

2. Гроб — могила (польск.)


Глава 3 | Обрученные судьбой (СИ) | Глава 5