home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 16

На следующее утро Ксения пробудилась задолго до рассвета, даже до того, как открыли глаза ее прислужницы, спавшие при ней в спаленке. Она еще долго не могла уснуть прошлым вечером, так и лежала, пока на уже ставшем темно-синим ночном небе не зажглись яркие звезды. Ксения запретила служанкам притворять окна в своей спальне, чтобы видеть хотя бы кусочек небосвода, чтобы смотреть на эти яркие точки. Она вспоминала, как еще совсем недавно так же наблюдала за их мерцанием, только лежала не на перинах, а на широкой мужской груди, слушала мерный стук сердца. И снова приходили горькие слезы, которые Ксения роняла беззвучно, не делая ни малейшей попытки стереть их с лица, ведь прислужницы спали чутко, приученные просыпаться при каждом шорохе перин.

Вечор Северский долго бражничал в одной из горниц большого дома, до Ксении долго доносился гул хмельной чади, гуляющей вместе с боярином. Она вслушивалась в их крики, в их громкий смех, их здравицы Матвею, что иногда долетали до ее уха, и чувствовала, как сжимается ее сердце от страха. Она, как никто другой знала, что под хмелем в ее муже просыпается чувство собственной власти, своей силы и неуемное желание продемонстрировать их. Очень часто он поднимался в такие вечера к ней в терем, прогонял девок, оставаясь с ней наедине. Он приносил с собой тогда дурака {1}, будто заранее знал, что она не выдержит его насмешек над собой, его упреков в ее несостоятельности, как жены.

— Пустая жена хуже немощного холопа, Ксения, — говорил Матвей слегка заплетающимся языком, крутя дурака в своих руках. — Какая от нее польза мужу? Никакой! Что принесла в мой дом ты, Ксения, кроме своей красы? Ничего. Только свою упертость, свой норов, неподобающий жене. Не зыркай на меня своими глазами из-под бровей, я ведь с тобой по-хорошему, Ксения. Другой бы сек тебя до крови день за днем, а то и вовсе в род вернул. Кому нужна пустая жена?

Но Ксения знала, что вовсе не благородство удерживает Северского от этого шага. Земли, что она принесла в приданое, богатства, что привезла с собой в больших ларях в его вотчину, защиту и поддержку рода Калитиных. Вот, что может утратить Северский, верни он ее обратно в семью.

Она не сразу научилась скрывать свои мысли, что тут же легко читал ее муж по ее лицу — ее иронию, ее усмешку, ее неверие. И тогда он тут же бил ее. Иногда по лицу ладонью, царапая перстнями нежную кожу, иногда (если стоял далече от нее) размахивался дураком и бил по плечам и рукам. Бил, пока она не падала на ковер, не сворачивалась клубком, чтобы хоть как-то укрыться от его ударов. А потом, когда Матвей успокаивал свою ярость, то отбрасывал в сторону плеть, разворачивал Ксению к себе лицом.

— Может, в этот раз ты твое нутро все же примет мое семя! — с этими словами он рвал на ней одежды, легко подавляя ее сопротивление, даже наоборот распаляясь им. Скоро она поняла, что приносит ему некое удовольствие своими криками, своим неприятием того, что он творит с ее телом, и перестала сопротивляться его напору и силе, просто молча лежала, пока он не насытит свою страсть, не удовлетворит свою похоть.

Однажды, правда, не выдержала во время очередной порции упреков Северского, позволила себе возразить ему. В тот вечер он не стал ее насиловать, оставил в покое до утра. Ибо до самого рассвета она пролежала без движения, бездушная и безвольная, вследствие удара об угол ларя, окованного серебром, что стоял в углу спаленки.

Ксения неосторожно позволила себе опровергнуть его слова, а потом, видя, что ошеломила его своей бурной речью, своими возражениями, вдруг вошла в раж, подстегнутая его молчанием, его опустившими плечами. Кричала в голос, хлеща его едкими словами, что шли из глубины души, что скопились в ней за эти несколько месяцев ее брака с Матвеем.

— Я пуста? Пуста? Кто может сказать это достоверно? Никто! Кто знает, чья вина в том, что наш брак так и дал чад? Ты же был уже венчан, Матвей Юрьевич, я ведаю про то. И также не прижил никого в том браке. Быть может, это ты не волен иметь потомства? Ты, а не я! Ты!

Она даже не заметила, как он ударил ее, так быстро все это случилось. Ударил не ладонью, как бил ее по лицу ранее, а кулаком. Со всей своей силы. А потом еще раз и еще. Она не выдержала этих ударов, чувствуя соленый вкус крови во рту, хотела отступить от него, убежать, спрятать где-нибудь, потому как прочитала в его глазах нечто страшное. И сразу же вспомнила, как шептались слуги на дворе ее отца перед свадьбой, что, мол, умертвил Северский первую жену при пожаре в родовой вотчине, как бы и их касатку не уморил бы. Но Ксения успела сделать только один шаг, а потом очередной удар сбил ее с ног, и она упала. Упала, ударившись виском о серебряный угол ларя, разбивая голову в кровь, едва не отдав в ту ночь Богу душу.

Будто возникнув из Ксениных тяжких воспоминаний во дворе вдруг раздался голос Северского, а потом — уже тише, мерно, будто уговаривая — заговорил Владомир.

— Тише, тише, боярин. Ночь уже, да и ты утомился ныне поди, такой долгий день был. С завтрева, с завтрева.

— Кто тут боярин, Владомир? — взревел пьяный голос, и Ксения невольно сжалась. Зашевелились проснувшиеся девки, задвигались в своих постелях на полу спаленки, что бормоча со сна себе под нос. Но распознав в шумевшем боярина снова улеглись обратно, притихли.

— У Заславского старого нет выхода, кроме как принять мое слово, мою волю! — шумел Северский. — Его второй сын мелок и ничтожен. Тьфу, а не сын! Такого надо давить было в колыбели, чтоб не портил род. Он примет мою волю, этот ляшский пан!

— Мы держим при себе не наследника рода, боярин, — произнес Владомир, невольно подписывая своими словами приговор Владиславу. Ксения едва сдержала крик, что так и норовил сорваться с губ, едва она разобрала слова сотника. — Никто не отдаст земли за младшого. Ты бы не отдал.

— Не отдал бы, — подтвердил Северский. До Ксении не донеслось более ни слова, и она решила, что они удалились обратно в душную горницу, как вдруг снова заговорил Матвей. — Тогда завтрева я с ляха обиды свои взыщу, Владомир. Думаю, он крепче нынешнего будет. Пойдем, выпей со мной, Владомир! Я боярского вина {2}приказал достать из ледника. Довольно с нас меда ставленого!

— Прости меня, боярин, я уже хмелен, — вдруг возразил ему Владомир. — Да и устал я за день. Домой мне бы! Дозволь уйти.

— Домой? К Марфе под юбку? — зло ответил Северский своему сотнику. — Ты, Владомир, обабился совсем. Не стоило тебе жену брать в избу свою, зря я позволил тебе. В бою не будешь о бабе своей думать, а, Владомир? А то всю мою чадь положишь!

— Ты же ведаешь, боярин, за тебя я в бой иду, не за бабу свою. Твою волю творю, истинно говорю! Крест же тебе целовал!

— Помни об том, сотник! — громко прошипел Северский. — Ступай к своей бабе, коли так.

Во дворе вскоре все стихло: ушел в терем боярин, удалился к избам Владомир, торопясь вернуться к жене, с которой никак не мог найти лада, что был некогда у них. А Ксения снова глянула в оконце на кусочек звездного неба, повторяя мысленно только одну фразу, услышанную ныне: «Тогда завтрева я с ляха обиды свои взыщу!»

Оттого-то ее так и страшило это утро, наполняющее спаленку розовым светом. Оттого-то так больно сжималось сердце при виде того, как медленно встает солнце из-за леса, виднеющегося за высоким тыном усадьбы. Даже тихое щебетание переговаривающихся между собой девок, что ранее вызывало неизменно улыбку у Ксении, ныне раздражало ее этой жизнерадостностью, этим весельем.

Стукнула дверь в сенях терема. Это пришла Марфа, за которой Ксения посылала одну из девок.

— По двору ныне пойдем, — проговорила Ксения. — Пойду проверять работы. Сама!

Вернулась одна из прислужниц, посланная по поручению боярыни. Поведала той, что боярин почивает еще, а вот Евдоксия уже прибрана и придет к крыльцу терема, как и просила Ксения. Марфа при этих словах подняла брови и взглянула на Ксению.

— Дразнить ключницу вздумала? Не к добру то.

— Дразнить? Больно надо! — Ксения дернула головой невольно — одна из девок, вдевающая в ухо тяжелую серебряную серьгу с бирюзой, защемила ей нечаянно нежную кожу. Ксения оттолкнула ее от себя и кивнула Марфе, мол, займись мною. — Мне нужна она, Марфа. Как ты себе мнишь — я пойду к каждой двери ключи подбирать?

— Я могла бы тебе показать, какой ключ от какой двери, — прошептала тихо Марфута. — У Владомира те же ключи, Ксеня. Северский ему верит боле ключника и дворецкого.

Ксения повернула голову и встретилась глазами со служанкой своей. Неужто та о том же думает, что и она, боярыня? Неужто на этом большом кольце есть ключ от хладной? Тогда все так просто выходит. И Марфуте нет нужды ключи у мужа красть.

— Спрячь свое лицо, Ксеня, — тут же прошептала Марфута. — Особливо от Евдоксии. Коли с ней ныне по двору пойдешь, то и думать о ляхах не смей! Выдашь себя с головой!

Как же не думать, подумала Ксения, когда она, подобрав подол сарафана, спускалась вниз по ступенькам крыльца терема. Как не думать, коли ныне Владислава отведут в пыточную, отдадут в сильные руки Брячи? Только стерпи, милый, этот день, а ночью, ежели Бог будет со мной, приду за тобой, отворю темницу твою.

Евдоксия уже ждала боярыню у крыльца терема, по ее напряженной спине Ксения поняла, что ее просьба была неприятна ключнице, некогда владевшей властью над усадьбой, что ныне перешла в руки Ксении. И она не могла утаить от себя, что невольно радуется этой злости ключницы, радуется этому решению Северского сделать, пусть и спустя несколько лет, свою жену истинной хозяйкой в усадьбе. Ныне не любовница стоит над ней, а она, законная жена, властвует над подстилкой ее мужа!

Евдоксия повернулась на звук шагов по дереву ступенек, и по тому, каким огнем злости на миг вспыхнули ее глаза, Ксения поняла, что не сумела скрыть своих эмоций, что те легко были распознаны ключницей. Но тем не менее, Евдоксия поклонилась боярыне в землю, как и требовал обычай, едва не задев травы у крыльца концом убруса.

— Доброго дня моей боярыне. Что та пожелает увидеть на дворе? — проговорила ключница. Она была спокойна, но это спокойствие напомнило Ксении вдруг гада, свернувшегося на пне, но уже готового броситься на своего врага, раскрыв пасть для укуса.

— Сперва идем в поварню, — решила Ксения и уже направилась в ту сторону, но Евдоксия остановила ее:

— Коли для того, чтобы о кушанье распорядиться, то не стоит спешить туда. Я уже отдала приказ, как обычно. После я поведаю боярыне, что за кушанья боярин любит к трапезам. Коли надобно будет.

Подчеркнуто подобострастно, но лишний раз Ксении указали, что она много не знает в усадьбе, хотя и прожила тут немало времени, что была не у хозяйских дел так долго, что это ее, Евдоксии право, и та не намерена пока уступать ей его.

Ксения решила пропустить мимо ушей эти слова, этот тонкий намек на то, что все может снова поменяться в усадьбе, и ключи вернутся обратно. Ни словом, ни взглядом не показала ключнице то, что задета за душу, предоставив это Марфуте, вдруг толкнувшей будто случайно ту плечом, обходя ее. Так и осматривала хозяйские службы, внимательно оглядывая, запоминая каждую деталь, в душе ощущая странную радость от того, что ныне она хозяйка на этом дворе. Наконец-то она возьмет бразды правления хозяйством в свои руки, ведь для того ее и готовили с самого детства мамки. Конечно, не всегда жена становилась в управление усадьбой, иногда становясь пленницей в женском тереме, коей недавно была сама Ксения. Но ведь ключник ведал и расходами, и иногда так и норовил исхитриться и положить себе в карман что-то помимо месячного жалованья. Только жена могла без худого умысла вести хозяйство и приумножать его.

Задумавшись, зачаровавшись той властью над всеми этими людьми, которых Ксения встречала в хозяйских постройках — ткачих и швей, прачек и чинильщиц одежд и белья, столяра и сапожника, квасоваров и винокуров, поваров и другие поварских людей, она совсем забыла о том, что так тревожило ее ныне поутру, забыла о своей недоле. Она опомнилась только, когда подошла со своей маленькой свитой к погребам и ледникам, что были на самом краю двора, недалеко от хладной, где держали пленников. Как раз в это время из низкого сруба двое чадинцев выносили из темноты хладного одного из ляхов. По тому, как бился затылок пленника о землю, по его запрокинутой голове было легко опознать, что его тело было пусто, что душа уже покинула его.

Чадинцы кинули тело ляха на колымагу, что стояла подле сруба, и, расслышав женские вскрики позади себя, оглянулись, стянули шапки, кланяясь помертвевшей от увиденного боярыне в землю. Так же низко склонилась и охрана, стоявшая у крепкой двери хладной.

— На топь повезли, — тихо прошептала Марфута, стоявшая позади Ксении, но Евдоксия услышала ее, взглянула внимательно на боярыню и ее постельницу.

— А как иначе? Ведь вернется же иначе вурдалаком, — она добилась, чего хотела — за спиной Ксении испуганно заверещали, зашумели девки, и Марфуте даже пришлось прикрикнуть на них: «Дуры! Его ж в топь бросят! Не выбраться ему!».

Ксения же даже головы не повернула — все глядела вслед колымаге, выезжающей через задние ворота из усадьбы, увозя ляха в его последний путь. Там, в глухом лесу его тело опустят в болото, придавив тяжелым камнем грудь, чтобы не выбрался он на свет Божий, не пошел искать своего обидчика. Отныне его душе суждено томиться на этом свете. Не будет ей покоя без отпевания церковного.

Ксения вдруг вспомнила, как эти руки, что так безвольно волочились недавно по пыли двора, вырезали ей цветок из толстой ветки березы. Она не сразу поняла, что протягивает ей этот смущенный лях под смешками остальных и хмурым взглядом Владислава. Полевая ромашка, царица луга, так искусно вырезанная из дерева, что захватывало дух. Примет ли Господь ее молитву за раба своего Остафа, чтобы его душа нашла покой, чтобы была принята в небесные чертоги, ведь он иной с ней веры? Чужой веры…

— Такой ладный с виду да сильный, а оказался… — донеслось будто издалека до Ксении. Она повернула голову и встретила взгляд Евдоксии. — Ныне за их пана боярин возьмется. Крепок ли тот духом, боярыня? Силен ли телом?

— Отчего ты задаешь мне такие дерзкие вопросы? — с трудом разлепила пересохшие губы Ксения, и Евдоксия поспешила изобразить на своем лице покорность и раскаяние в своих словах, опустила глаза на миг в землю. — Не забылась ли ты, ключница?

— Как же забыться, боярыня, коли ты передо мной, — ответила глухо ключница, а после подняла голову и переменила тему, как не в чем ни бывало. — Скоро обедня, а мы еще в клетях не были. Поспешать надо. Остались только большие ключи от погребов, боярыня, да ледников на дворе, и в терем воротимся, клети смотреть будем.

— От погребов? — переспросила Ксения, и Евдоксия взглянула на нее через плечо насмешливо.

— У тебя на кольце хозяйские ключи, боярыня, только они!

Ксения взглянула на ключи в своих руках, чувствуя, как в груди медленно поднимается волна слепого отчаянья. Не придет она, когда ночная темнота опустится на землю, к этому срубу, не отворит эту дверь, от которой так старательно ныне отводит взгляд. Не суждено ей дать этой ночью пленникам свободу, вырвать Владислава из рук Северского, который сполна выместит на том свою ярость, свои обиды, нанесенные имени боярина.

Она настолько была во власти своих невеселых мыслей, что едва взглянула на содержимое погребов и ледников, а после быстро зашагала в надпогребницу, где располагалась хлебня, желая поскорее закончить осмотр и вернуться в женский терем, прогнать всех прислужниц и выплакать свое разочарование и свой страх перед неизбежным на плече у Марфы. Ксения почувствовала вдруг, как натянулся подол сарафана, видать, зацепилась за что-то, решила она и дернулась сильнее в сторону надпогребницы.

— Куда ты, боярыня? — вдруг остановил ее голос Евдоксии, и Ксения резко остановилась, развернулась к девкам и ключнице, стоявшим за ее спиной, попутно отмечая, что это нога Марфуты надавила на край ее подола и мешает ей идти в хлебню.

— Как куда? В хлебню! — отрезала Ксения, злясь на ключницу и на Марфу, ступившую на ее подол. Она подняла глаза на свою служанку, чтобы показать ей взглядом сойти с расшитой ткани сарафана, и заметила, как та незаметно постороннему глазу качает головой.

— В хлебню? — изумилась Евдоксия, и ухо Ксении резанула неестественность ее удивления. И только спустя миг до нее дошло, что она едва не выдала себя с головой. Ведь в хлебню при ее положении нынешнем, при ее мнимых «поганых» днях по обычаю ей был ход заказан. И Марфа не нашла другого способа остановить ее, как наступить на подол сарафана, да только Ксения, к ее сожалению, не сразу распознала, что желает этим показать та.

Ксения резко выпрямилась и развернулась прочь от надпогребницы, делая вид, что донельзя смущена своей едва не свершившейся промашкой, в глубине души кляня себя за невнимательность. Она сумела бы убедить своих девок, что тут же поспешили за свой боярыней разноцветным вихрем сарафанов, лент и убрусов, но Евдоксия, разумеется, не поверила ее уловке, Ксения видела это по ее глазам. Ключница непременно сопоставит и ее поведение нынешнее, и прошлого дня, когда Ксения отказалась принять помощь своих девок, и дай Бог, чтобы суждения из этого она вынесла бы как можно позднее.

Но Господь не был милостив к Ксении в тот день. Гад, уже нацелившийся для удара, не желал удержать укус и поспешил атаковать, как только выпала такая возможность. Так и Евдоксия, стремясь очернить любой ценой так нежданно вдруг приглянувшуюся Матвею жену, свою соперницу в благосклонности боярина, спешила поведать тому о своих подозрениях.

Едва прошло время вечерней службы, когда день подходил к концу, а солнце поспешило к краю земли, как в женский терем принесли приказ боярина явиться Ксении на задний двор, где тот уже ждал ее. Марфа сразу же встревожилась, все качала головой, поправляя одежды Ксении.

— Неспроста на задний двор кличет, неспроста. Накликала Евдоксия, видать, что-то, все ведь на тебя глядела у хладной во все глаза, — Марфа взглянула в бледное лицо Ксении, расправила складки шелковой сороки на плечах. — Не выдай себя, Ксеня. И его не выдай. А ключи я нынче же стащу, клянусь тебе! Не тревожься, вытащим мы твоего ляха!

Замирая сердце, ступила Ксения на задний двор, на это свободное от построек широкое пространство, где в центре круга своих чадинцев сидел на резном стуле с высокой спинкой Матвей. Он сразу же поднялся и пошел к ней навстречу, едва заметил свою жену и прислужниц, неизменно следующей за ней по пятам, протянул к ней руки, и Ксении пришлось вложить в его широкие ладони свои едва дрожащие от волнения и захватившего ее нутро страха тонкие пальцы.

— Моя жена, — проговорил Северский, глядя на ее бледное лицо в обрамлении жемчужных поднизей. Он кивков головы приказал прислужницам отойти в сторону, и те поспешили оставить супругов, отошли на некоторое расстояние. — Моя прелестница жена.

Ксения заставила себя не отвести глаз от его взгляда, пронизывающего ее насквозь. Она уже знала, что у того что-то есть на уме, и теперь он будет играть с ней, пока не выведает то, что желает узнать, пока не подтвердит свои подозрения. И видит Бог, она не позволит ему этого ныне!

— Мой господин, — она склонилась и коснулась губами его рук поочередно, выражая свою покорность. Выпрямившись, Ксения отметила, что ему пришлось это по нраву, и решила и далее всеми силами играть смиренность перед мужем.

— Такая покорная, такая учтивая, — медленно произнес Северский. — И такая лживая!

Ксения едва не вздрогнула при его последних словах, но сумела сдержаться. Растянула губы в недоумевающей легкой улыбке.

— Я не понимаю…

— Ты погана или нет, Ксеня? — прямо в лоб, не откладывая, спросил Матвей, пристально глядя в лицо жене, пытаясь прочитать по ее мимике и выражению глаз ее истинные чувства.

— Вижу, ключница уже поведала о моей забывчивости, — уже шире улыбнулась Ксения. — Я чуть было не ступила в хлебню и не испортила хлеба. Но лжи в том нет, только моя рассеянность.

— А ежели я прикажу твоим девкам проверить тебя, Ксеня? Ежели так?

— Я сама подниму подол, коли потребуешь, — ответила Ксения, глядя ему в глаза. Она очень хотела верить, что тот не пойдет на этот шаг, не желая подобного срама для своей жены. Хотя кто ведает, на что Северский готов пойти, чтобы узнать правду?

Ксения едва не упала на землю от облегчения, что охватило ее, когда Матвей покачал головой и снова погладил ее пальцы. Она заглянула за его плечо, желая ныне, в этот момент слабости, смотреть куда угодно, только не на него. Ксения поразилась количеству собравшихся за спиной Северского людей. Там были не только его чадинцы, но и несколько дворовых холопов, сотник, стоявший за спинкой стула своего боярина. А теперь вот по знаку Северского туда прошли и Ксенины прислужницы.

Внезапно Ксения встретила взгляд Евдоксии, что мелькнула и тут же скрылась в рядах чадинцев, и поспешила отвести глаза, наткнулась на кузнеца Брячислава, стоявшего напротив стула боярина. На фартуке Брячи и на земле подле него была алая кровь, и в душу Ксении заполонил холодный липкий страх, вспомнила она, кого ныне должен был мучить кузнец на глазах Северского. Она поспешила отвести взгляд, чтобы ненароком не выдать себя пристальным глазам мужа, взглянула вниз, но и это было ошибкой — на сафьяновых сапогах мужа тоже были брызги крови, едва заметные на яркой обуви.

— Верна ли ты мне, Ксеня? — вдруг спросил Матвей, и Ксения насторожилась, нутром чуя ловушку, что готовил ее муж. — Верна ли ты мне, боярыня моя? Касались ли тебя другие руки, не мои?

— Верна, муж мой, — другого ответа Ксения не могла дать. Она знала, что ждет неверных жен, возвращенных из полона, но больше всего ее страшила участь Владислава. Ведь мужья обманутые в своих чаяниях спешили покарать не только жен, но и их любовников, коли те попадались им в руки.

Северский взял ее под руку и повел туда в толпу на заднем дворе, прямо к своему стулу, будто трону, возвышающемуся ныне среди его холопов. Потом снова повернулся к ней, склонился к ее уху.

— Не лги мне, Ксеня. Я готов простить тебе твой невольный грех. Готов поклясться в том на кресте. Не причиню тебе вреда, ведь нет твоей вины в насилии, что творят ляхи на земле русской. Я готов простить тебе, верь мне. Ведь нет кары страшнее, чем нарушение крестоцелования, верно ведь, отец Амвросий? — последнюю фразу Матвей почти выкрикнул, чтобы все собравшиеся слышали каждое слово. Ксения испуганно оглянулась в ту сторону, куда он смотрел, и заметила иерея их сельской церкви в окружающей их толпе. Она быстро приблизилась к иерею и коснулась губами его руки, прося благословения, умоляя мысленно Господа помочь ей ныне. Ведь что-то произойдет сейчас. Это ясно ощущалось в воздухе, как чуется приближение грозы.

«…Гроза идет. Темная страшная гроза… Всех заденет… всех…»

Ксения замерла на месте, но не от этого воспоминания, мелькнувшего быстрой птицей в ее голове. От звуков, что донеслись до нее в этот миг — лязг цепей да шелест песка, будто что-то тяжелое тащили откуда-то из-за задних рядов собравшихся на заднем дворе. Она заставила себя отойти к Северскому и встать подле него, даже не повернулась, когда на открытое пространство втащили волоком окровавленного ляха.

Только после она позволила себе мельком взглянуть на него и скорее сердцем, чем глазами опознала в нем Владислава. Он был весь залит кровью, лицо было грязно, рубаха порвана (по прорехам на спине Ксения поняла, что его секли), он не мог стоять на ногах ровно, отчаянно хватаясь за натянутые цепи, обхватывающие его грудь, которыми его удерживали два чадинца. Судя по тому, как морщилось его лицо, несколько его ребер было сломано, и каждое движение цепи причиняло ему боль. Господи, дай мне сил выдержать то, что суждено, взмолилась Ксения, глядя на мужа, наблюдавшего за ней с нескрываемым любопытством.

— Отрадно видеть своего полонителя, Ксеня, люба моя? — спросил Северский, и Ксения заметила, как поднял голову Владислав, ощущая кожей на себе его пристальный взгляд, головы же к нему не повернула.

— Отрадно, мой муж, — тихий шепот, но отчетливо различимый в тишине, стоявшей на заднем дворе.

— Ну, что же, Ксения Никитична? Что в вину поставим нашему с тобой обидчику? Полон ли или что другое? — Северский вдруг схватил Ксению за руку, привлек к себе, снова принялся шептать прямо в ухо. — Крест тебе целую, Ксеня, — он вдруг рванул застежки кафтана червчатого {3}цвета, достал из-под рубахи нательный крест, прижался порывисто губами. — Даже если признаешь, что снасильничал тебя лях, приму с покаянием твоим, прощу. Только скажи.

Ксения не знала, как понимать поведение Северского. Оно полностью обескуражило ее. Что это было — игра для нее одной? Попытка загнать ее в ловушку? Что? Ведь она бы призналась в своем грехе, ежели не было в ее сердце того, что ныне заставило поднять глаза на мужа, отстраниться от него и громко, так, чтобы было слышно в последних рядах, проговорить:

— Не ставь в вину ляху насилие, муж мой. Не было его.

Это было истиной. Она не лгала ни единым словом, потому как для нее не было насилием то, что творил с ее телом Владислав, то, что она сама предлагала ему вскорости. И в том она готова была клясться чем угодно, даже благополучием рода своего.

Но Северский, будто почувствовав подвох, прищурил глаза, сильно сжал ладонь жены, которую по-прежнему удерживал в плену. В кожу пальцев впились перстни, и Ксения едва удержала вскрик боли, но глаз не отвела, смотрела в лицо Матвея смело.

— Так лях не коснулся тебя за все это время? — уточнил он, а когда она промолчала, окинул взглядом собравшихся во дворе. — Мои люди, я видел своими глазами, что в последние дни моя жена только шла супротив воли ляха, супротив его полона. Но все ведают подлую ляшскую натуру, разве сумел бы ляшский пан забыть про свой счет ко мне и не взять в руки то, что дала ему судьба? Разве отказался бы принести мне в род пащенка с ляшской кровью, покрыть позором мое имя, как было покрыто позором его?

— Он не трогал меня! — возразила Ксения, зная, что если потерпит в том неудачу, то Владислава ждут неимоверные муки, но прежде его оскопят — прямо здесь, на виду у всех, как одну из сторон прелюбодейства. — Он сказал тогда, что ему противно трогать бабу, что под тобой была!

Она верно рассчитала. В эти слова Северский был готов поверить. Но она не ждала, что тот вдруг сорвется в места и, подойдя к пленнику, едва стоявшему на ногах, ударит того сначала в лицо, а после в грудь, вырвав из-за сомкнутых губ Владислава стон боли. Потом Матвей, запачкавшись в крови, вытер руки о терлик чадинца, удерживающего пленника на цепях, вернулся к Ксении, смиренно ожидающей его возвращения.

— Тебя обвинили в прелюбодеянии, моя жена, — произнес он, глядя ей в глаза. — И я склонен верить тому, — он посмотрел с усмешкой на замершую в ужасе, который она так и не сумела скрыть на своем лице, как ни пыталась, Ксению. Где-то в толпе вскрикнула женщина, а потом закричала в голос: «Люди! Люди! Матвей Юрьевич!»

— На кресте тебе клялась, что верна тебе жена! На кресте! — это была Марфута. Она с размаху кинулась боярину в ноги, но тот не желал слушать ее: кивнул своим чадинцам, и те оттащили женщину прочь от Северского, с трудом управляясь с ней, буквально бесновавшейся в их руках.

— Что бабьи слова? — проговорил Матвей. — Баба солжет — недорого возьмет. Обман и грех у бабы в крови, верно, Ксения?

Ксения вдруг поняла, что тут происходит, и зачем здесь находится иерей. Словно в голове что-то щелкнуло, ушла путаница, оставив ясную картину, открывая замысел мужа.

— Божий суд {4}, - прошептала она с легким неверием в голосе, все еще не веря, что Северский пойдет на это. А она-то думала, что переменился, что забыл о своей жестокости.

— Божий суд! — повторил громко Северский, и люди вокруг зашептались, зашумели. Даже Владомир взглянул на боярина удивленно, явно не ожидая от него подобного решения. — Божий суд! Вот истинный свидетель. Вот кто подскажет мне правду ныне. Только Он один!

Матвей снова приблизился к Ксении, поправил шелковую сороку, упавшую с одного плеча на спину. А потом опять зашептал ей в ухо:

— Не доводи до того, Ксеня, покайся мне, я все прощу тебе, моя лада лазуреокая. Ведаешь ли, какая острая боль, когда каленое железо коснется нежной кожи? Какие шрамы оно оставляет? Не доводи до того. Что тебе лях? Он все едино не жилец боле… К чему ты так упираешься, Ксеня?

— Позора не желаю, мой муж, — выдавила из себя Ксения. Она встретилась глазами с Владиславом, который явно не понимал, что разворачивается на его глазах. А после она увидела, как показался из кузни, стоявшей в отдалении от всех построек, Бряча, видела щипцы в его руках и железо, зажатое в них. Железо, которым ее будут пытать вскоре.

Господи, дай мне сил! Дай сил не вскрикнуть, дай сил удержать в руке. Ведь только так я смогу спасти его, сохранить его в целости, не дать ему умереть от потери крови еще до наступления ночи. Ведь нынешней ночью Марфута снимет ключи с пояса мужа, и они отворят хладную, выпустят ляхов на волю. Только так она сумеет спасти его…

— Стойте! Остановитесь! — прохрипел вдруг Владислав, когда Брячислав почти дошел до места, где стояли Северский и его жена. Не ведая старых законов русских, он все же догадался, кого ждет Божий суд и в чем заключается его суть. — Стой, Северский! Я готов держать ответ перед Богом! Дозволь это сделать мне, не ей!

Нет! Ксения так резко повернулась к пленнику, что длинные поднизи ударили по коже, приводя ее в чувство. Что ты делаешь, Владислав? Зачем? Но вслух же ничего не произнесла, опасаясь выдать себя, решив до конца разыграть то, что планировала с самого начала. Только губу прикусила, удерживая возражение, так и рвущееся с губ, и глаза в сторону отвела, не желая смотреть на пытку Владислава. Ведь как она и предполагала, Северский аж подскочил на месте, явно довольный вмешательством Владислава, будто на это и рассчитывал.

— Бери, лях, коли не шутишь! — едва ли руки не тер от удовольствия, кивнул Бряче, что насупился, словно от недовольства. Чадинцы ослабили хватку, и Владислав протянул правую руку ладонью вверх.

— Останови его, — вдруг вырвалось у Ксении. Она не могла отвести глаз от взгляда Владислава, направленный, казалось, прямо ей в душу. — Это же не по зак…

— Он сам пожелал, — прервал ее Северский и подал знак Бряче. Горячее железо опустилось на ладонь Владислава, обжигая, туманя разум от невероятной боли. Ксения видела, как вздулась вена на шее шляхтича, как побелели от напряжения поджатые губы, но ни звука не сорвалось с них.

Ксении казалось, что железо лежало на ладони Владислава целую вечность, пока Северский не подал знак, и Бряча убрал его с руки шляхтича. Тот пошатнулся, но сумел выправиться, не повиснуть на цепях. Только тонкая струйка крови стекала с его губ — настолько велика была его боль, что он прокусил одну из них.

— Жалеешь ляха? — спросил шепотом Северский, поворачиваясь к ней, и только ныне Ксения поняла, что плачет. Плачет совсем беззвучно, глядя на боль, разрывающую ей сердце, на пытку Владислава, совсем бесполезную ныне, только потешившую его мучителя. Она не видела, как боярин отпустил снова в кузню Брячу, который напоследок вдруг ударил щипцами шляхтича прямо по обожженной ладони. Не видела, как переговариваются холопы, как плачут бабы и девки ее сенные, как ухмыляются чадинцы, как молится отец Амвросий, всей душой желающий остановить это злодейство, но не делающий этого, ведь он боится Северского пуще самого последнего холопа в его вотчине.

Она видела только Владислава. Только его взгляд, ласкающий ее, поддерживающий, любящий. О Господи, она действительно прочитала именно это в их глубине, и боялась отвести свои глаза, опасаясь нарушить ту нить, что в этот миг вдруг протянулась между ними. Даже полагая, что она предала его, он не смог позволить ей выдержать эту пытку, приняв на себя эту боль.

— Божий суд, Ксения Никитична, — вырвал Ксению из мыслей голос Северского, возвращая на грешную землю. Уже вернулся Бряча с железом в щипцах и стоял подле нее, ожидая знака боярина.

— Что ты делаешь, Северский? Разве вина не снята? — крикнул Владислав, поддавшись вперед, натягивая цепи удерживающие его. Ксения только улыбнулась ему, будто ей предлагали взять чудесный дар, а не каленое железо. Она знала это. Знала, еще когда Северский только позволил ему взять железо за нее.

— Худо ты ведаешь наши законы, лях, в том твоя и беда, — усмехнулся Матвей. — У нас баба верность мужу доказывает. И только она! — а потом повернулся Ксении, прошептал так, чтобы слышала только она. — К чему это, Ксеня? Откажись, я пойму и прощу.

Но Ксения покачала головой, понимая, что уступи она его уговорам, Владислава тут же прямо перед холопами и чадинцами, перед всей дворней оскопят и отнесут умирать в хладную. И тогда она уж точно не сумеет вырвать его у недоли. Тогда ей и самой будет свет не мил.

Она протянула правую руку ладонью вверх, мысленно прося у Господа о помощи выдержать эту пытку. Прости мне мой грех прелюбодеяния, Господи, накажи меня любой карой своей, все вынесу, все выдюжу. Только позволь не уронить железо, позволь выдержать суд этот. Отними все, что пожелаешь после, только дай мне возможность спасти его! Услышь мои молитвы, заступница моя, святая Ксения! Помоги мне спасти его!

Ксения взглянула на железо, зажатое щипцами в руках кузнеца, и в тот же миг пошла кругом голова. Она не сможет! Не сумеет! Ни за что! Но уже в ладонь опускалось железо, и она поспешила отвести глаза от руки, приказывая себе смотреть куда угодно только не на ладонь свою. Она попыталась на чем-то удержать взгляд, на чем-то, что помогло бы ей забыть о том, что происходит, и она нашла это, встретив взгляд темных глаз, глядящих на нее пристально, в упор. Владислав вдруг кивнул ей, совсем незаметное для окружающих смотрящих только на нее движение, и она раздвинула дрожащие губы в улыбке.

А потом ее тело будто молнией пронзила слепящая боль, такая острая, что Ксения пошатнулась. Пришлось схватить пальцами железо, сжать его в попытке удержаться на ногах. Из глаз брызнули слезы, скрипнули зубы друг о друга, не выпуская крик боли, рвущий грудь.

Где-то в толпе заголосила Марфа, за ней этот крик подхватили остальные бабы. Не выдержал отец Амвросий, крича, что Бог уже явил им свою волю, и Северскому пришлось подчиниться. Он качнул головой, и Бряча с облегчением убрал железо с ладони боярыни. Железо, которое он хоть и охладил в песке прежде, чем его взял лях на ладонь, а после даже не нагрел его на огне снова, уже для Ксении, но все еще обжигающее плоть, разрывающее болью разум.

Но этого Ксения уже не видела. На ее глаза вдруг опустилась темная пелена, и она шатнулась раз, потом другой, повалилась на землю с размаху под крики челяди. Именно они и были тем последним, что она слышала, прежде чем провалиться в глубокий обморок. Крики челяди, лязг тяжелых цепей и рык ярости Владислава, так неожиданно рванувшего из рук чадинцев, что те не сумели удержать его. Он напал на Северского, повалил его наземь и, сомкнув пальцы на горле того, душил его, вцепившись в того с такой силой, что только семеро чадинцев сумели его оторвать от боярина.

Ксения не видела всего этого. Ее уже поднимали холопы, уносили в женский терем, куда уже по знаку Северского спешила следом Евдоксия с корзиной трав, недовольная этим поручением. Правда, она предварительно убедилась, что кроме синяков на шее, у Матвея не никаких видимых ран, не успел этот обезумевший лях нанести особого вреда.

— Теперь ты видишь, на что она готова пойти ради него, — прошептала Евдоксия Северскому. — Теперь ты ведаешь, какое оружие у тебя в руках. Грех им не попользоваться, ведь оно само пришло к тебе!

Тот лишь отвел глаза от ее пытливого взгляда, стараясь скрыть от чужого взгляда ту горечь, что нежданно возникла в душе недавно. Такая горечь, что не залить боярским вином, не забыться так легко как ранее.

Только боль ляха сможет устранить ее. Или его смерть. Да будет так!


1. Особая плеть, предназначенная для «учения» жены в те времена

2. Ранее так назывался один из лучших сортов водки

3. Ближе к красно-фиолетовому оттенку, популярному оттенку красного

4. До середины XVII века на Руси над женщиной, обвиненной в прелюбодеянии, мог быть устроен Божий суд — она должна была продержать в руке некоторое время каленое железо, снимая с себя обвинения. В таком случае ей позволялось остаться при муже, сохраняя за ней все права. Иначе ее насильно постригали в монастырь. Практиковалось довольно редко — многие предпочитали боли монастырскую келью.


Глава 15 | Обрученные судьбой (СИ) | Глава 17