home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5. УГРОЗЫ И РАСПЛАТА

—    Причем тут матери? — сипло отозвался Игорь, понурив голову:

—    Никто в моей семье никогда не думал, что я уеду из своей деревни, да еще стану прокуро­ром Колымы. Все думали, что буду каким-нибудь заштатным бухгалтером, серым и непри­метным. Да я и сам не рассчитывал на боль­шее. Ведь по натуре был очень робким и нере­шительным человеком. Даже говорить громко не решался и не умел,— усмехнулся Бондарев дав­ним воспоминаниям.

—    Никто во всей деревне не поверил бы в такую карьеру. Должность действительно была очень громкой. Но сама работа, не приведись никому. Сплошной ад. Ответственности гора!

А возможностей мало. Ведь руки были постоянно связаны по самые плечи. За мною постоянно следили, контролировали, требовали, ука­зывали, зато помочь или посоветовать никто не хотел. Вот «вставить фитиль» или обругать, это всегда пожалуйста. И просить не надо, желаю­щих находилась тьма.

—    Хм, такое завсегда! Оно и нынче так! — согласились девчата.

—    Так и у меня с самого начала приключилось. Приехал в зону с первой проверкой. Там неприятность. Грузовая машина перевернулась,  а везла харчи. Там и хлеб, и макароны, лук  и крупа, короче, все для кухни. Естественно, по­слали зэков поднимать грузовик. А его для на­чала разгрузить надо. Ну, мужики не растеря- лись и стыздили пять буханок хлеба. Тут же и слопали. А чему удивляться, кормили плохо, вот и воспользовались случаем. Ну, я скажу, что они еще поскромничали. Другие на их месте де­сяток буханок сожрали.

—    Ну а когда на зоне пересчитали и взвесили, скандал поднялся. Да еще какой! Водителя чуть не за кадык взяли, готовы из него выда­вить те пять буханок. А он что мог? Помешать, запретить мужикам? Да он глазом сморгнуть не успел, как хлеба не стало. А его колотят, по морде бьют и матом поливают. Но ведь такое надо было предвидеть заранее, списать на ес­тественные убытки. К счастью, все остальное довез в сохранности.

—    Порядочный мужик! — встряла Варя.

—    Короче, я возник в самый разгар мордо­боя. И начал, как юнец,— откашлялся Игорь:

—    Как вы смеете человека бить? Или вам не стыдно?

—    Семенов глянул, и, не зная, кто я, что мне нужно, послал матом, да так забористо, еще и на дверь указал. Пообещал вломить как при­дурку, за помеху. Вот тут я впервые в жизни рассвирепел. Как грохнул кулаком по столу, что чернильница упала и разбилась вдребезги. Ну, а я ору:

—    Сам вылетишь с работы, недоносок! Ты посмел на меня пасть отворить! А кто есть? Да я тебя нынче в порошок сотру, кретина без­мозглого! Меня, прокурора края, матом крыть вздумал. А ну, вон из кабинета! В ШИЗо будешь дожидаться решения твоей участи! Чего разве­сил губищи? Что велено? Живо шурши с глаз, подонок!

—    Семенов будто онемел. Смотрит на меня, не веря в услышанное. Но вскоре пришел в себя, когда в мои документы глянул.

—    Он там не усрался часом? — захохотали девчата громко.

—    Почти что!

—    Это на него похоже!

—    Сразу изменился, извиняться стал. Потом вспомнил о зэке-водителе и велел ему убирать­ся. Мол, позже с тобой разберусь. Но я потре­бовал рассказать, что случилось.

—    Пока Степан мямлил, водитель все рас­сказал просто и доходчиво. Я отпустил его. А Семенову высказал все. Отвел, что называ­ется душу. И пригрозил довести до сведения всего руководства, поставить вопрос о его уволь­нении в связи с несоответствием. О-о, что тут было! Он на коленях ползал, просил простить, обещал никогда не повторить случившееся. В натуре, сопли распустил. Ну, я и пожалел, а не стоило!

—    Надо было его выкинуть!

—    Нужно было самому вломить!

—    Небось, ты за дверь, а он снова за свое!

—    А что он с водилой сделал? Не поверю, чтоб отстал от него!

—    Водилу он не наказал. Боялся, что тот всей зоне вякнет о моем разговоре с начальником и обо всем, что видел. Потому попросил мол­чать. От себя пообещал замять случай с хлебом. Ну, шофер и тому рад. Никому ничего не расска­зал. Ну, а Семенов положил мне в сумку отбор­ные продукты и дает в руки. Я его по всем паде­жам пустил. Вытряхнул все на стол ему. Тут Степа и вовсе растерялся. Он привык вот так работать. Иначе не умел. Здесь сбой получился. Он стал раскорячась и не поймет, что делать?

—   А чего коньяк не предложил?

—    Точно! Это по-мужски!

—    Не решился. Там окно было открыто. И по мне понял, что ничего не получится.

—   Жаль, что на тормозах ему все спустил. Не стоило так много прощать,— сказала Варя.

—    Короче, тот хлебушек водитель надолго за­помнил. В других зонах такой шухер не подни­мали. Списывали молча, начальство и не знало о подробностях рейсов. Хотя, конечно, недора­ботки, промахи имелись. Но уже другие. Быва­ли и покруче, чем у вас. Там в штрафном изо­ляторе нередко умирали от побоев, голода и хо­лода. И не только в ШИЗо, в бараках и на ра­боте. Всякое было. Даже по пути в зону падали замертво люди.

—    Это мы знаем,— согласилась Ритка.

—    А скольких охрана угробила.

—    И не только сама, а и овчарки им помогли.

—    Да что им наши жизни? За людей не счи­тали. Убивали нас из куража, развлекаясь. Вот рожа не понравилась, уберут из жизни, найдут повод, придумают его!

—    Какой там повод? Он им и не нужен был,— встрял кто-то из девчат.

—    В том и беда, что сами зэки сказать прав­ду боялись. Опасались расправы. Ее в случае чего никто не избежал.

—    А знаешь, какие наказания применяли к нам? — спросила Галка.

—    Конечно, наслышан. ШИЗо, мордобой, уре­зание жратвы, придержание корреспонденции, отказ в свиданиях.

—    А еще баню запрещали на целый месяц. Как женщине без нее? Это пытка! Ну, случались бунты. Хотя ни разу ничего не добились. Заго­няли в барак и тыздили нас, как скот, случа­лось, и до смерти забивали. А потом вывозили за зону, там сбрасывали. Если зимой — волкам оставляли, а летом сжигали, как мусор. Обо­льют бензином, подожгут, а через пару часов закопают, чтоб не воняло. Вот и все похороны.

—   Девчата, всех так дубасили? Или кого-то щадили и не трогали? — спросил Бондарев.

—    Всех колотили.

—    Одних каждый день, других пореже.

—    Даже старухам вламывали. Стариков до бессознания валтузили. Всем доставалось. Осо­бо от охраны. Эти хуже зверей были. Иную ста­руху, если устанет и упадет, так уделают, что уже и не встанет на ноги. Сколько такого случа­лось, ни счесть.

—    Ну, а почему молчали хотя бы мне?

—    А что бы сделал? Мы скажем, на завтра самих отправят следом за бабкой. Ей на замену завтра машину новых зэчек привезут. И повто­рится снова то же самое.

—    Мы имена не успевали запоминать.

—    Каждый день кого-то выбрасывали из зоны. Даже дети, поначалу жалели, плакали, потом привыкли, перестали реветь.

—    В зоне особых не было. Перед свирепо­стью все были равны.

—    Да что трепаться. Никто не был уверен в завтрашнем дне, доживет ли до ночи, или закончит день на волчьих клыках? А перед тем так измордуют, что смерть подарком пока­жется.

—    Никого не обошли зверством. У каждого шкура трещала и не успевала заживать.

—   Да что там, рубцы на теле и теперь живы.

—   Хм, рубцы? Когда мы приходили рожать в больницу, а прошло года два-три, как вышли на волю, врачи поражались, увидев наши тела. На них живого места не было! И часто спраши­вали, за что и кем так жестоко избиты были. Неужели мужья — садисты. Ну, приходилось при­знавать, мол, отбыли срок на Колыме. А она не подарок. Зона она и есть зона.

—    Медсестры не выдерживали и плакали.

—    А мой сынишка увидел раздетую и пока­зал на рубцы, спросил, что это? Когда узнал, расхотел гулять во дворе. Дня три сидел дома скучный. Смотрел на меня и плакал. Потом по­обещал вырасти и сильно побить охрану. Ну, я думаю, что всех их давно свои беды достали и получили они за все сполна.

—    А я на дачу приехала, там рядом деревуха стоит. Молоко у одной старухи берем. Так-то вечером прихожу, глядь, у нее чужая баба на завалинке сидит. Присмотрелась, а это бывшая охранница. Я бабку спросила, кем эта змеюка ей доводится? Она ответила, что невестка, в от­пуск приехала. Рассказала старухе о ее родне. Опозорила ту невестку, рожу расквасила вдрызг. Ну, она отсиделась в хате с неделю, а потом на море смоталась. С месяц отдыхала стерва. Вернулась еще толще, загорелая, довольная. И, знаете, что ляпнула, будто ее в новую зону направили работать, уговаривали, просили. Так что на службе ее все уважают, она везде нужна и необходима. У нее даже награды за работу имеются. А у меня, кроме языка, не хрена нет. И, что обидно, ей верили. В той деревне она каждый вечер мужиков меняла и пила самогон­ку. Бабка боялась сыну сказать правду о невест­ке. Зато я не смолчала и рассказала ему все.

—    Ну и что с того толку получилось?

—    А получилось! Выбросил лярву! Вкинул он ей за все разом! Особо за блядство, велел вы­метаться, покуда башку не скрутил и не вставил меж ног. Ох, и кляла меня, когда уезжала. Нажелала всех пакостей. Но мне плевать, я и теперь не жалею, что облом той суке устроила. Пусть знает лярва, никогда ее не простим.

—    Свекруха как отъезд восприняла?

—    До самой осени молоко бесплатно дава­ла. Встречает меня, как родную дочку!

—    Охранница к ним не приезжала?

—    Куда? Ее всей деревней гнали. Даже сами мужики за кнуты и плети взялись. Попробуй за­явиться— уроют насмерть.

—    А я тоже одну встретила. Она, как увиде­ла, узнала и бегом на другую сторону улицы. Все оглядывалась на меня. А потом нырнула в проходной двор и скрылась, не увидела, куда спряталась курва. Не догнала, потому что ма­ленький сын был на руках. Иначе досталось бы ей...

—    Девчата, вы же на воле. И Колыма от вас далеко. Не стоит трепать нервы и будоражить память. Жизнь каждому свое воздаст. Это за­кон! Никто не минет наказания. Каждого доста­нет своя судьба! — встрял Игорь Павлович.

—    Все разумом понимаем. Но когда сталки­ваемся лицом к лицу, о разуме забываем, а па­мять такое подкинет, что дышать нечем. Попро­буй, сдержи себя, когда до сих пор болят рубцы и шрамы. Тут уж одно желание вспыхивает — отомстить за себя, за все пережитое на зоне.

—    Одного мордобоя маловато.

—   Сама понимаю. Но за убийство осудят. Л у меня ребенок. О том всегда помню...

—    Знаете, девчонки, у меня свой случай был. Поехал я в Москву по делам, надо было офор­мить документы. В нашей системе все делается через центр. Ну, а с момента увольнения вре­мени прошло немало. И как назло, ну в той Москве замучили меня всякими справками, загоняли по инстанциям. А у меня полнейшая проруха. Денег в обрез, на работу не могу уст­роиться, никуда не берут. Глянут, где и кем ра­ботал, враз глаза становятся большими и круг­лыми и кончено, отказывали. Как будто я удав, а они кролики. Мне от того одно горе. Остава­лись уже жалкие гроши, когда я случайно в ко­ридоре натолкнулся на Семенова Степана. Тот сам меня приостановил, спросил, что за дела в Москве, я рассказал вкратце. Он, как-то снисхо­дительно улыбнулся и сказал:

—    Ничему тебя Колыма не научила.

—    Я уже хотел обидеться. Он же уточнил:

—    Не о работе говорю. О том, что мудрости не хватает, житейской хватки. Ну, да что с тебя взять теперь? Но, Игорь, это смешно, что проку­рор Колымы остался без гроша! В такое, как в анекдот, никто не поверит. И только я, зная тебя, уверен, что сказал ты правду. Ну, да лад­но, все поправимо. Пошли со мной. В благодар­ность за твое, выручу тебя,— закурил человек и продолжил:

—    Поволок он меня по кабинетам. Говорил с какими-то людьми. Потом, весь вечер в рес­торане просидели с какими-то рожами. Я никого не запомнил. Ел, покуда оборвалась возмож­ность. А на завтра, как в сказке, у меня приняли все бумаги, документацию, отчеты, отдали мою трудовую, выдали полный расчет и отпустили на все четыре стороны, назвав несколько адре­сов, куда меня возьмут на работу хоть сегодня. Я ушам не верил. Стал искать Степку, чтоб от­благодарить за помощь. Мне дали телефон. Я поговорил с Семеновым, сказал ему «спаси­бо». А он ответил, что если бы я был умнее на Колыме, жил бы теперь припеваючи и другие куда как лучше устроились бы. Но я связывал руки и мешал.

—    Вот сволочь! Ему мешали! А сколько сам нервы мотал! — встряла Варька.

—    Я все понял, сказанное и невысказанное. Он мне на многое открыл глаза. Ведь мы с ним встретились на даче, и Степан предложил под­держивать с ним связь, мол, мало ли где жизнь может столкнуть еще раз, хоть будет к кому об­ратиться в случае чего.

—   Значит, и ты козел! — не выдержала Галька.

—    Слушай, я уже три дня не ел, когда уви­дел Степана. Никаких просветов и надежд не было. Я со своей должностью, стажем и убеж­дениями оказался в глубокой жопе. А разве не обидно? За что вот так со мною обошлись? — побледнел человек.

—    Чего ж в деревню к своим не вернулся?

—    Кому я там нужен? Опозоренный, изгнан­ный отовсюду — в семье лишний человек. Мною никто не поинтересовался, хотя писал письма, обо всем сообщил. В ответ не получил ни сло­ва. На том погасло все, что когда-то теплилось.

Я опять оказался в глупых мечтателях. Моя де­ревня проявилась, как расчетливая баба, без души и сердца. На зоне зэки добрее и теплее.

—    Это и нам знакомо,— поддержали дев­чата.

—    Вы не поверите, что после Колымы я не приехал к ним. Даже короткий отпуск не стал тратить, понял, что не нужен им и перестал писать. Так вот и живу один, как шиш в кар­мане.

—    А разве у нас иначе. Мы только друг у друга есть. Родные так и засохли где-то в сто­роне. Порвались все связи. Собственно, мы от­выкли от них. Нас бросили в самую лихую ми­нуту и это не забыть. В последнем письме мать упрекнула за отчужденность, но почему о себе забыла? Я не стала отвечать. Теперь уже все порвано.

—    А меня и вовсе из памяти вышвырнули. Даже сын ни одного письма не прислал, хотя уже совсем взрослый. А ума, как не было, так и не стало,— посетовал Игорь Павлович го­рестно.

—    Выходит, у всех свои беды и каждый в этой жизни за свои грехи ответ держит. Помнится, я одного дедульку от охраны спрятала в кучу хвороста, чтоб насмерть не забили, не затрави­ли собаками. Он очень устал и плохо себя чув­ствовал. Ну, вот так и уложили его на теплую золу, укутали всем, что было. А вечером, когда работу закончили и вернулись, разгребли дедуньку из хвороста, а он мертвый. Не дождался нас, отошел тихо, даже никого не позвал, не попросил помощи. Умер с улыбкой на лице, словно радовался, что смерть наконец-то и

о нем вспомнила, пришла за ним. А мне его так жалко стало, оплакала, как родного. Жаль, что он на самом деле родным не был. Я бы очень любила его. А он ушел, погас, как звезда. А я его забыть не могу. Так и остался он жить в моем сердце с улыбкой.

—    Этот дед, как понимаю, был очень муд­рым человеком и верно воспринимал жизнь, потому, смерти не боялся. Вот мы все, и вы, и я, что бы ни говорили, как бы ни жаловались на подлое житие, держимся за него зубами и бо­имся помереть. А вот дед считал жизнь лишь временным пребыванием на земле, какое ког­да-то едино закончится. Коли так сложилось, он и не держался за этот дар, положившись на волю Божью. Если Господь дал, он и возьмет, когда надо.

—     Вот придурок! Хорошо, если Господь возьмет эту душу вместе со шкурой. Это не обид­но. А когда к жизням тянули свои лапы все кому ни лень, разве не возьмет досада? А если каж­дый начнет отнимать жизнь у другого. по-твоему это верно? Нет, козлик, я не согласна. Пусть жизнь — не мед, но она моя и даром ее не от­дам, — запротестовала Ритка.

—    Ты меня не поняла. Мы говорим о разных вещах. Я всегда был против насильственной смерти. А от естественной никому не уйти.

—    Это и ежу понятно.

—    Игорь, тебе твоя нынешняя жизнь нужна? Ты дорожишь ею?

—    Сам себе я давно безразличен. Жизнь не прожил, а проканителил. В ней не было радо­стей. А горя навидался слишком много. Может, потому не держусь за свою шкуру. Ничего цен-

ного и никого дорогого на всей земле нет. Ни обо мне, ни я ни о ком не пожалею, когда умру. Нет в душе ни слез, ни смеха. Я все годы прожил одиноким, даже когда была семья. Что ж, не повезло мне. Видно лучшего не достоин. Я когда умру, не стану себя оплакивать или смеяться от радости. Одного попрошу, похоронить среди людей, избавить от одиночества.

—    Выходит, круто тебе доставалось, коли вот так просишь. Знать, не сладко приходилось. А мы думали, что ты живешь легко, катаешься, как сыр в масле, без забот и мороки, ни о чем не переживая,— сказала Ритка тихо, впервые по­сочувствовав человеку

—    Столько лет один маешься. Нет бы бабу какую завел. Неужели возможности не было?

—    Не в том проблема. Женщина не спасет от одиночества. А забот и проблем прибавит. Иная неприятностей подкинет, да столько, что и забудешь, зачем они нужны. Недаром нынче бабам не верят. На какие подлости способны даже не поверите. Мужик до такого не додума­ется. А бабы на что хочешь пойдут,— умолк че­ловек.

—    А нам казалось, что на Колыме одни не­счастные сидят и все отбывают сроки без вины.

—     Как бы не так. На Колыме невиновных горсть. А остальные с такими хвостами прибы­ли, что ужас брал. И средь баб были негодяйки большие, чем у мужиков. Ведь вот откуда ох­ранницы брались? Из сволочей! Нормальная баба на такую работу не пойдет, совесть не позволит, а и уважать себя не разучилась, чтоб с собакой в одной должности состоять, хлеб у нее отнимать. А только ли охранницы такие. Уж сколько их повидал за время работы в про­куратуре, счету нет. А как прикидываться умеют. Глянешь на иную, ну, королева, кукла, ангел! Думаешь, за что такую красавицу осудили? От нее глаз не отвести. Украшение любого дома! Настоящая женщина! Мечта любого мужика! Да еще слезы распустит. Говорит тонюсеньким голосочком, как будто птичка поет. И все жалу­ется, что ее оговорили, оклеветали из зависти, а на самом деле она ни в чем не виновата, жила тихо и скромно, как синичка в клетке. А как заглянешь в ее уголовное дело, волосы дыбом становятся, не верится, что все это баба утворила,— качал головою Бондарев.

—    А что отмочила? — встряла Галя.

—    Ну, вот так одна из них особо запомни­лась. Все пробивалась ко мне на прием, проси­ла изучить ее дело и опротестовать решение суда. Его она назвала предвзятым. Я и глянул! Мама родная! Волосы на всех местах дыбом встали! Эта Нонка вышла замуж из выгоды, не по любви. Попала в очень приличную семью. А до этого замужества имела кучу мужиков. Но что-то не клеилось и вздумала охмурить того врача-стоматолога. Его мать работала в юве­лирном магазине оценщицей и считалась луч­шим специалистом в своем деле. Но, вся беда в том, что она Нонку с первого взгляда не при­знала и запрещала своему единственному сыну жениться на ней. А он не послушался. Ослепи­ла птичка человека красотой своей. И неудиви­тельно. Он пошел наперекор матери, сделал предложение, расписался и привел в дом. Нон­ка осмотрелась. Гнездышко понравилось, баба вздумала прижиться здесь и со временем при­брать все к своим рукам. Сама пришла в семью голиком и босиком, ничего не имея. Конечно, Нонку тут же одели и обули, как королеву. Она век не видела ничего подобного, не имела ниж­него белья, а тут посыпалось, как из рога изо­билия.

—    А зачем поспешили? Пусть бы пожила сна­чала!

—    Оно, может, стоило подождать. Но, к ним приходили друзья и знакомые. К ним было не­ловко выпускать оборванку. Чтоб не судили, не унижали, пришлось пойти на траты.

—    Во, хитрожопая! Достоинство семьи заце­пила!

—    Но тот парень, став мужем Нонки, сказал ей, что пропишет ее в доме, когда та родит ему ребенка. И не раньше! А Нонка не спеши­ла. Она видела, как зорко, в оба глаза, следит за нею свекровь. Даже домработницу подклю­чила к слежке. Та и в ванную заходила, когда невестка мылась, находила повод и этим зли­ла бабу.

—     Вот так прошел год. Нонке предлагали ус­троиться на работу, заняться учебой, но та на­ходила отговорки. Целыми днями брехала с под­ружками, каких ей запретили водить в дом. Ну, еще красилась. Пока муж со свекровью работа­ли, случалось у нее полгорода друзей перебы­вает. Она всех угощала, привечала. Сама ба­нально бездельничала. Снабжала продуктами свою многочисленную родню, моталась по горо­ду на машине. А когда свекровь сделала заме­чание, что не хочет кормить ее прежнюю се­мью, баба обиделась и нагрубила, да так дерзко, что женщина решилась поговорить с сыном,

чтобы тот избавился от бездельницы, ставшей постельной принадлежностью. И сказала:

—    Послушай, она в наглую обдирает нас, вов­се не думает о семье, ни в чем не помогает, живет в свое удовольствие, таскает в дом вся­кий сброд, кормит, поит, а мы вкалываем. Я толь­ко вчера загрузила холодильник продуктами, се­годня он совсем пустой. Сколько это будет про­должаться. Приведи ее в чувство. Так дальше жить нельзя. Одаривать ее родню и кодлу, с какой она тусуется, я не намерена. Если ина­че не может, пускай вернется к своим. Невестка из нее не состоялась. Ждать больше нечего. Мы разные.

—    Нонке сделали замечание и запретили пользоваться машиной. Закрыли гараж, забра­ли ключи от машины и доверенность. Вот это был последний демарш. У Нонки к тому време­ни появился любовник, к какому ездила в самый конец города, он жил на окраине. Доби­раться к нему на общественном транспорте долго и неудобно, вот и приспособилась птичка справлять похоть с комфортом.

—    Муж предупредил, если увидит ее с сум­кой продуктов, выставит из дома тут же. Запретил брать деньги из бюджета семьи. И снова Нонка закатила истерику.

—    Ну, пусть бы сама шла работать, никто бы ее не зажимал!

—   А сколько лет было стоматологу?

—    На три года старше Нонки.

—    Зачем же ей любовник потребовался?

—    Перемена ощущений!

—   Дура, что ли? А если б подзалетела от него?

—    Он тоже подвязался в медицине, но был неудачником. Клиентов было мало. И люди не жаловали его вниманием, или не доверяли. Он был гинекологом и частенько делал аборты на дому. За счет этого как-то сводил концы с кон­цами. Но авторитета в городе не имел. Зато Нонка моталась к нему почти каждый день. Уж и не знаю, чем прельстил ее абортмахер. Только вот она без него не дышала. А тут машину забрали.

—    Могла бы такси заказать. Не проблема...

—    Эту семью знали многие. Быстро бы дошло, еще и адресок подкинули б!

—    Вот стерва! Чего ей не хватало?

—    Пиздюлей! — уточнила Галка смеясь.

—    И что она отмочила?

—    Ну, так-то с месяц все крутилось. А тут свекруху на работе сердце прихватило. Сотруд­ницы отправили женщину домой. Та только подъехала и в подъезде морда к морде столкну­лась с невесткой. Та уже собралась уходить, стояла с сумками наготове, ее у самых дверей ожидал водитель-частник.

—    Нашла выход! — рассмеялись девчата.

—    А тут свекровь возникла нежданно-негаданно и попросила Нонку вернуться вместе с сумками. Она не знала, что свекруха еще с работы позвонила сыну, попросила приехать домой и сказала, что очень худо себя чувствует.

—    Нонка вернулась разъяренная. Бросила сумки, и спрашивает:

—    Что тебе от меня нужно?

—    Ну, та попросила помочь, накапать корва­лола и добраться до постели.

—    Ага! Она накапала! Свекруха сразу зады­хаться стала, а через пятнадцать минут дуба врезала. А тут сын приехал. Увидел, что с мате­рью, свалился с приступом. Нонка и ему нака­пала, сразу двойную дозу Потом забрала все деньги, ценности, ключи от машины и гаража, смоталась к гинекологу. О домработнице она не забыла специально. А та вернулась с базара, увидела мертвых хозяев и тут же позвонила в милицию. Нонку разыскивали по всему горо­ду, целых два дня. Она всю вину за смерть мужа и свекрови свалила на домработницу. Да так все преподнесла, что ей поверили. Рыдала бе­лугой, билась головой у ног покойных, настоя­щую комедию разыграла.

—   А отпечатки пальцев?

—    Чего криминалисты ушами хлопали?

—    Она успела убрать все улики. Консульти­ровал ее любовник, как-никак врач и в чем-то разбирался. К тому и алиби придумали. Вот и взяли домработницу, а вот за блядство у нас не судят. Другое Нонке вменить было невозмож­но. Она всех обставила. Но попалась, поручили это дело очень грамотному криминалисту. Он и раскрутил всю ситуацию, вывел стерву на чи­стую воду и доказал, что и мужа, и свекровь убила Нонка. Обоих одним махом. Как потом выяснилось, устала от их придирок и угроз. Надоели они ей, вот и избавилась. А поскольку была расписана со стоматологом, хотела стать наследницей всего. Но не повезло. Ну, потом и гинеколог раскололся. Признался, что давал не только советы, но и яд. Нонка просила, но не сразу применила. Ей все что-то мешало.

—    И сколько она получила?

—    Пятнадцать лет. По тем временам это было «на полную катушку». Но даже в суде сомневались, увидев Нонку. Умела разыграть ко­медию, прикинуться невинной. Говорила, что при­знательные показания давала под давлением следователя, какой грозил и бил ее на каждом допросе. Вот так, девчонки, обманчива внешность, ей нельзя доверять. И я эту бабу выставил из кабинета, а охране не велел выпускать стерву из зоны до самого окончания действия приговора.

—    И правда, сука! Зачем на чистую голову помои лить и валить на домработницу всю грязь? Прикрыться ею хотела. Да не обломи­лось. Но нервы та Нонка потрепала всем изряд­но,— говорил Бондарев.

—    Это ладно. Случалось и похлеще. Паца­на на зоне увидел. Ему всего тринадцать лет. А срок под самую завязку. Столько даже мужи­кам давали редко. Если бы был совершенно­летним, получил бы расстрел!

—    Ребенок?! — ахнули девчата.

—    Ага! Совсем дитя! На его счету только до­казанных десяток убийств. А сколько нераскры­тых, только он знает. Я пока дело изучал корва­лола пару пузырей выжрал. Думал, что не вы­держу. Не зря к нему амнистии не применяли, о помиловании не говорили. На зоне взрослые мужики опасались его. И не случайно. Он даже родную бабку своими руками в девять лет при­кончил и утопил в колодце. Соседа-мужика за­резал только за то, что тот ему уши надрал. А что вытворял на зоне. Охранницу убил.

—    Ну, этих стоит!

—    Правильно сделал!

—    Их не жаль, всех стоило поубивать!

—    Ну, а повариху? У нее пятеро детей, ее вольнонаемную, так изрезал ножом, что женщину едва спасли. А спроси за что? Она ему мяса не дала и в дополнительной пайке хлеба отказала, сказав, что и другие жрать хотят. Так он, тот засранец, чуть ее детей не осиротил. Вот где зверек, да еще какой лютый. Дома дед частень­ко его ремнем доставал. Снимал шкуру с жопы. Так этот выкидыш все грозил расправой. И доб­рался бы. Но отец помешал. Увидел, как малое говно к старику со спины с топором крадется. Взял его за уши, поднял, да как тряхнул об угол башкой, тот долго в себя не приходил. А когда встал, отец его из дома пинком вышиб и запре­тил к калитке подходить. Пообещал своими ру­ками прикончить гада. Ну, тот клоп в город убе­жал. Там к шпане прилип, такой как сам и по­шло дело. Кто бы мог подумать, что эта гнида способна взрослого мужика завалить и обчис­тить до копейки. На его след никак не могли выйти. Ловили, как матерого бандита. А пойма­ли, глазам не поверили.

—   А его не выпустили вместе со всеми детьми?

—    Да Боже упаси! За ним охранники в оба глаза следили как за прокаженным. Как дубаси­ли, аж в глазах темнело. Понятно, что не без причины. Но этого недоноска хоть убей, такого ничто не исправит. Он родился садистом. Его только в волчью стаю на воспитание отдать, так эта зараза и зверей бы перещеголяла в лютости. Никакого предела не знал. Ему слова поперек не скажи. Глаза сразу кровью наливались. И уж тогда держись, кто бы перед ним не сидел, зу­бами в горло вцепится.

—    Может он больной?

—    Десятки раз врачи обследовали. И сам убедился, что здоров пацан. Но натура бешеная, дурная. Такого с пеленок стоило пороть или сра­зу убить. Жалеть некого. Ни с детьми, ни со стариками не считался,— дрожали руки Бонда­рева от воспоминаний.

—    Он живым вышел на волю?

—    Нет, не повезло паскуде. Его дерево раз­давило насмерть. Мужики валили, а угол паде­ния не рассчитали. Хотели убрать с дороги по­меху. Ну и убрали вместе с придурком. Он за одним мужиком охотился, все с ножом за ним ходил. И тут за его спиной встал. Момент свой караулил. Но не обломилось. Самого смерть прижучила. Сучья насквозь пропороли. А не хрен чью-то жизнь отнимать. Мужики хоронить не захотели, выбросили волкам. Те мигом спра­вились. Мы с ним сколько мучились. Звери за десяток минут с ним справились без всяких сложностей. Только нож на снегу остался. Зато как облегченно вздохнули все. Спокойно спать стали...

—    Сколько лет ему было, когда умер?

—    Двенадцать. Но нервы больше взрослых измотал. Такому на свет появляться не стоило,— откашлялся Бондарев и продолжил глухо:

—    А на сто четвертом километре еще один хмырь появился. Тот и вовсе глумной. Мало было изнасиловать падчерицу, до своей родной дочки добрался. Семилетнюю испортил. Потом их подружку, соседскую девчонку тоже приловил. В девять лет подмял. Та родителям пожа­ловалась. Поймала милиция педофила. Ох, и вломили ему за детей. Это ж надо придумать, что дети сами просили его об осквернении. Ну, понятно, десятку схлопотал, а потом на зоне самого запетушили.

—   А таких не жалко,— отмахнулась Ритка.

—    Я бы их отстреливала! Зачем их на белом свете держать? Нет жалости к детям, уходи в землю,— добавила Варя.

—    Говно и там не нужно. Добрые люди не за что страдали. А уж этих надо сразу унич­тожать.

—    Ну и грязная у вас работа, Игорь Павло­вич! С каким говном приходилось видеться и разбираться,— посочувствовала Галина.

—    Да я вам самые легкие случаи рассказал, пощадил нервы. А если всерьез говорить, то на Колыме не так уж много было тех, кто не за что отбывал наказание. Не стоит всех под одну гре­бенку чесать и жалеть каждого отбывающего срок на Колыме. Там, как и везде на зонах, хватало негодяев всякого пошиба. И я не наме­рен их защищать и выгораживать, жалеть толь­ко за то, что сидел на Колыме. Иных оттуда и выпускать не стоило. Случались такие, что против них волки — люди,— кивнул головой в подтверждение и добавил:

—    Своих детей, матерей убивали, проигры­вали в карты. Даже на зоне находясь, предлага­ли срезаться в рамса на свои семьи.

—    Вот это ни хрена себе! —схватилась Рит­ка за голову в ужасе и спросила:

—    И что если проиграет жену или детей?

—    Отдавать придется или деньги находить, чтобы выкупить обратно. Случается, не дожива­ет до воли кто-нибудь из выигравших. Всякое случается. Ну, а когда оба на воле окажутся, как-то договорятся. От скуки всяк по-своему бе­сится, без прав и правил... Лишь бы день про­шел весело.

—    Девчатки, да это все мелочи! Зэки проиг­рывали не только семьи, самих себя, друг друг a , делали «шестерок», обязанников из своих друзей. Но это ежедневка, случалось гораздо худшее, я многого не знал, пока сам вплотную не столкнулся с зоной и жизнью в бараках. Там столкнешься с таким, что диву даешься.

—    Но это у мужиков. Бабы на зоне в карты не играют.

—    Мы такого никогда не видели,— подтвер­дила Ритка.

—   У женщин свои развлечения были, не ме­нее дикие и жесткие, вы о том знаете не хуже меня и сталкивались не раз,— ухмыльнулся Игорь Павлович ехидно.

—    Вон, старуху оставили дневалить в бара­ке. Она шконки прибрала, полы помыла, воды в бачок принесла, а «парашу» не вынесла, не одолела старая вытащить одна четыре ведра дерьма, а помочь было некому. Так знаете, как наказали бабку? Заставили всю неделю спать возле «параши», чуть ли не в обнимку с нею, на нары не пустили. Старая задыхалась от вони, но не пощадили. Или вы скажете, что не знали о таком? Да бросьте вы! Сплошь и рядом это наказание применялось.

Девчата молчали, угнув головы.

—    А чего ты нас отчитываешь? Не мы придумали это и менять то правило не могли. Свои законы надо выполнять всем и любой дне­вальный башкой отвечал за порядок. Мы не праздновали, вкалывали и должны прийти в чи­стый барак, неважно кто дежурил в тот день, старуха иль баба. Прибрать в бараке — это не вламывать на трассе. То и сам знаешь, с работы все еле живыми приползали. А дежурство в ба­раке— это отдых в сравнении. И не мусоль нам мозги, козел! — огрызнулась Ритка зло.

—    Это тебе старухи жаловались? — спроси­ла Верка хрипло и добавила:

—    Любая из нас дежурство по бараку счи­тала за награду. Это целый день в тепле и в сухости, чаю можно было попить в любой момент, даже с сухарями, «на парашу» при­сесть, не подморозив мандолину и геморрой. Дежурством мы жалели бабок. Что могло быть легче? Ведь даже на кухне тяжелее приходи­лось. А ну, повыноси целый день помои, по­мой котлы и сковородки, горы мисок и ложек, отдери полы, столы и лавки от грязи, да не как-нибудь, а с веником, перестирай все тряп­ки! К концу дня ни ноги, ни руки не потянешь. Спина колом стоит. И хотя на кухне работа­ешь, остаешься голодным, как собака, потому что присесть некогда, вся спина в поту и мыле. Почему бабки туда никогда не просились! Зна­ли, как там достанется за день. Она потом день от ночи не отличит. Идет, держась за стен­ки. Пока до барака доползет, отдыхает несколь­ко раз.

—   А разве спать «у параши» сладко? — не унимался Бондарев.

—    Как мы справлялись, девчонки! Все дела­ли и ни у кого не просили помощи! Знали, что кроме подзатыльника ничего не получим. А ста­рух мы жалели. Свои леденцы и сухари им от­давали. И те же «параши» выносили. Только самых вредных не выручали. Какие печенки каж­дой порвали. Тоже имелись всякие бабки. Иная стерва, одна хуже десятка баб. Ее жалеть не стоило, пинком бы из барака выкинуть, да все жалели и терпели, а они наглели.

—    Это точно! Иную спроси, за что на Колы­ме оказалась, волосы зашевелятся на всех местах. Многие боялись рассказывать, знали, жалеть перестанем. Зато тебе сопли о рукава вытирали бесстыжие! Вот так и пожалей змею на свою голову! — негодовали девки.

—    Да я знаю, кто гундел! Не иначе как бабка Поля. Она всегда и всеми недовольной остава­лась. А спроси, что сама сделала доброго в сво­ей жизни, так и не припомнит. Двоих внуков заг­робила! И не кается. Мальчишки вовсе малы­шами были. Ей надоело с ними возиться. Уста­вала от них. Ну, нет бы сказать их родителям честно, устроили бы в садик. Так перекрыла ребятне кислород старая сука! Задавила обоих. А говорит, что приспала по нечаянности. Устала и заснула крепко в постели с ними. Это разве бабка! Да такую повесить мало! — кипели жен­щины, суча кулаками.

—    Она не жаловалась, я сам увидел,— всту­пился за старуху Игорь Павлович.

—    Не лезь в адвокаты, придурок! Мы не глумней тебя. Ту старуху все зэки презирали за ре­бятишек. Ее жизнь их говна не стоила. Они, может хорошими людьми выросли! А эта кики­мора зачем живет? И не куда-нибудь, к себе домой поехала после зоны. Ей всего пять лет дали за убийство по неосторожности, да ее воз­раст учли. Еще амнистию применили. Так она, уходя из барака, ляпнула:

—    Меня уж давно ослобонить пора было!

—    Мы от ярости чуть не задохнулись. Хоте­ли вломить напоследок, да бабы удержали. Мол, не стоит в говне руки пачкать! — вспомнили про­шлое.

—    Ладно, Полина! С нею хоть как-то справ­лялись, глушили змею, а вот Ксенья изводила всех. Доводила до воя. Все хворала, хныкала. Раньше всех уставала, падала на работе. Зато в столовую впереди всех бежала. Мы, молодые, не могли ее догнать. Куда что девалось у бабки и про болячки забывала карга. Да и хавала боль­ше нас. А как храпела, что конь. Бывало, про­сишь ее помочь оттащить дерево с трассы на обочину, она возьмется и обязательно уронит на ногу. Ты хоть лопни, все назло делала. Или сядет рядом чай пить, да так набздит, все из-за стола вывалятся, а она тем временем сухари и леденцы в карманы и в пасть распихает и кай­фует на шконке как последняя свинота. А что сделаешь, ведь она все леденцы обсосала. Не будешь же после нее грызть. Оно и в карма­нах такое, что отворотясь не нарыгаешься. Вся­кие грязные бинты, кусочки гнойной ваты, не ста­руха, гнилой фурункул. С нею рядом остановить­ся было нельзя. И помните, о чем она всегда мечтала? — рассмеялась Галька и заговорила скрипуче голосом Ксеньи:

—           Мне б, девоньки, какого-нибудь мужчину тут найтить, чтоб хозяйство вел. Ну, неможно в деревне без мужука. Дрова порубить, сено наготовить, картоху выбрать и переносить, это ж  мужское дело, самой не справиться нынче нипочем. И не досадно будет, что Колыму отбыла.  А то наша деревня на мужуков оскуднела.  Мне ж край как помощник нужон. Пропаду одна.  А коли с голубем ворочусь, все наши бабки на Колыму запросятся, бегом сюда прискочут.

—           Во, облезлая овца! Кому что, а ей мужика по­дайте! — хохотала Ритка.

—    И ведь хватало ее на такие думки!

—   А что? Она только сучья с дороги уноси­ла. Не надорвалась. За другое не взялась ни разу. У этой грыжа не вывалилась на пятки. Ксенья, бабка умная! Вышла из зоны, как ни в чем не бывало.

—    Куда ж своего старика дела? — спросил Игорь.

—    Похоронила. Повесился он. За него бабку посадили и привезли на Колыму. Суд обвинил ее в доведении до самоубийства. Понятно, что сама она своей вины не признала. Но однажды проговорилась:

—    Кто-то из наших спросил ее, что станет делать, если мужик ленивый или пьющий попа­дется? Она и ответила:

—    Я его схомутаю так, что ничему не пора­дуется. Как шваркну горячим утюгом по загрив­ку, не то в петлю сиганет, в колодец кинется. У мине про лень и пьянку живо запамятует. Даром хлеб жрать не дам!

—    Вот тебе и бабки! Наши старухи молодух шутя обскачут даже после Колымы! — смеялась Галина звонко.

—    Эта Ксенья все время жалобы строчила, несчастной прикидывалась. Говорила, что всю войну партизанам помогала. Нашла и свидете­лей полдеревни. Вступились за нее. Потому и половины срока не отсидела, выпустили бабку домой. Велели ей больше не воевать нигде! — вспомнил Игорь.

—   Хитрые они были — наши старухи. Но не все. Была такая баба Таня. Всю войну в рыбачках мантулила. В бабьей бригаде вкалывала. По два и по три плана выполняли. И это на Камчатке, лосось ловили. А баба Таня бригадиром была. Но беда случилась. Вышли они в море на лов, а тут внезапно шторм поднялся. Уйти на берег не успели. Потащило их дору, лодку так называ­ли, на скалы. Да как трахнуло об утес со всего размаху. Лодку вдребезги и две бабы потонули. Плавать не могли. А и, попробуй, вытащи их в штормягу! Ну, бабу Таню под суд отдали за вредительство. Врагом народа назвали, контрой и упекли на Колыму на целых двадцать пять лет. Поначалу даже расстрелять хотели, но она Сталину написала. Он расстрел сроком заме­нил. Но таким, что попробуй его пережить на Колыме! А баба хорошая, трудяга и умница. Никогда ни на что не жаловалась, не просила послаблений, ей все годы с ее артели рыбу присылали. Какие хорошие, теплые письма пи­сали ей. И тоже не сидели, сложа руки, жалова­лись во все концы, просили за свою бригадир­шу, требовали отпустить на волю. Ее хоть и не выпустили, а срок срезали. Сначала до пятнад­цати, там и до десяти лет. А когда Сталина не стало, вовсе с зоны выпустили. Она в свою ар­тель так и уехала.

—   А к чему о ней вспомнила?

—   Да потому, что таких забывать нельзя. Она сколько всем помогала. Советом, добрым сло­вом, шуткой согревала. Больным отдавала свои пайки. Ни с кем никогда не грызлась и никого не обидела. За многих вступалась. А для себя ни­чего не просила, зато всем скрашивала жизни. Светлый, теплый человек, о ней никто плохого слова не скажет. Но в жизни самой круто не повезло. В первые дни войны погиб ее парень. Война их разлучила накануне свадьбы. Так наша Татьяна все годы не верила в смерть своего любимого и ждала, как живого. Я так хочу, чтобы ей повезло. Нельзя бедам сыпаться дождем на голову хорошего человека. Ведь когда-то все не­приятности должны закончиться, а черная по­лоса уйти из ее жизни навсегда. Пусть Бог уви­дит ту женщину и поможет во всем,— пожелала Ритка.

—   Да! Баба Таня и впрямь была особой,— поддержали девчата тихо.

—    Мало таких было в зоне,— оборвал доб­рые воспоминания Игорь Павлович:

—    Я больше сталкивался с другими. Вот и эта женщина, имя подзабыл. Кажется, Жень­кой была. А фамилия—Лаптева. Ну, она на­хально пробилась ко мне на прием. Все убеж­дала, что осудили несправедливо. Дескать, ра­ботала она честно на своем складе, никогда ничего не воровала, а вот комиссия придралась, потому что председатель проверяющих домо­гался ее и приставал среди белого дня прямо на складе. А там у нее кроме овса и комби­корма ничего не было.

—    Я даже кур не держала у себя. Уж не го­воря о корове и свиньях. Некогда было зани­маться хозяйством. Все время отнимала рабо­та. Ей всю себя отдала без остатка. Ну, а куда денешься, коль из себя видная. Пышная и соч­ная, молодая и приятная, это никакая работа не отнимет. Ты хоть как в халаты рядись, мужики роями кружились вокруг склада. Глаз с меня не сводили и все облизывались. То обнять норо­вят, то погладить, ущипнуть. Другие тоже со своими намеками. Ну, куда от них бежать, хоть склад закрывай, одолели. Мне уже домой ухо­дить пора, а они вертятся. Я минуты одна не была. Всегда кто-нибудь рядом вертелся. Да все нахальные. Ну, что поделаешь, воспитание та­кое — деревенское, культурного обхождения не знали,— жаловалась баба.

—    Зачем вы мне все это рассказываете,— перебил ее тогда.

—   Женька приподняла свои груди на руках и спрашивает меня:

—    Неужели сам не видишь? Да на мою зад­ницу вся деревня оглядывалась и завидовала. Второй такой ни у кого не было! — встала и по­казывает свои прелести мне:

—    Ну, что правду сказала? И у вас другой, как я, уже не сыщете! Неужели вся эта красота должна пропадать на Колыме? И за что? Ну, мо­жет мыши сожрали те три мешка овса и комби­корма. Я же это не ем. То и дураку понятно. За что ж меня терзать невиноватую женщину? Глянь, лучше, чем я, во всей деревне бабы нет. Это все наши мужики говорят. А разве не прав­да? Ты ж погляди!—трясет сиськами,— хохо­тал Бондарев громко.

—    Ну, ответил ей, что ни ее задницу, ни грудь, к протесту не пришьешь. Нужны веские доказа­тельства невиновности. А у нее аргументы сла­бые, неубедительные:

—    Ох, как она тут зашлась. Мои слова поня­ла по-своему, и раскричалась:

—    Да я любого хмыря укатаю, хошь в посте­ли или на складе. Благодарностью не обойду. Любой довольным останется и ты тоже!

—    Этого мне не надо!

—   А ты подумай! Вся деревня довольна мной. Иль наши глупее? Зря так считаешь!

—   Но куда фураж делся? Иль ему твои пре­лести не понравились?—спрашиваю ее.

—    Ну, им закусывать не станешь, на обед иль ужин тоже не годится. Я такое не ем! И ни­кого этим не угощаю. Вот приди ко мне на склад, сам увидишь, как мешки лежат. Ну, иной под задницу сунешь, не будешь целый день на но­гах стоять. Сам посуди! А иной мужик как сядет на мешок, у него из-под сраки полмешка комби­корма высыпется. Или скотники приезжают на телеге под погрузку. Тут тоже естественных по­терь куча. Я после них еле успеваю подметать полы! А мешки досыпать надо. Вот и думай, откуда ту прибавку брать? У меня самая адская работа. Сама прихожу вся в комбикорме. С час отряхиваюсь. Так что теперь меня в кормоза­парник совать надо, чтоб не было убытка? А ведь корма привозят в дырявых мешках. По пути сколько теряется?

—    Комиссии надо было сказать, почему им не объяснила ситуацию? — спросил бабу.

—   А кто там на мешки смотрел. Они только на меня глядели. А ихний главный так и сказал:

—    Смачная ты баба! Но фураж верни. Бери, где хочешь, иначе саму за жопу возьмем, и не выкрутишься. Недостача серьезная. Так что на­турой не рассчитаешься. Придется тобой всерь­ез заняться, правда, мужики? Ну те, конечно, загалдели, согласились враз. А я так не могу. С такой оравой, попробуй, натурой рассчитай­ся, жопа треснет. Ну, там с одним или двумя, куда ни шло бы! К примеру с тобой! Запросто управлюсь, если протест нарисуешь. И на долгое время дружить будем. Я — баба благодарная. Про это все знают.

—    Ну, я ответил, что она не по адресу об­ратилась, и таких благодарностей ни от кого не беру.

—    Ох, и удивилась, наверное, эта баба?

—    Возмутилась! Вот так вернее. Видимо, ник­то не отказывался. Женщина и впрямь ориги­нальная. Но обиделась до слез. Когда я пред­ложил ей покинуть кабинет, она своим ушам не поверила. А уж обзывала всеми гадостями. На­звала холощеным козлом, свинячьим геморро­ем, дальше вспоминать не хочу. Сказала, что второго такого дурака во всем свете не видала. Вот и пусти на прием эдакую красотку, потом с месяц плеваться будешь, если живым оста­нешься.

—    Игорь, так ты радуйся, что она авансом тебя не изнасиловала,— рассмеялась Варя.

—    Ради воли бабы на все пойдут. А что она могла предложить, если больше ничего нет. Вот и навязывала то, что всегда под рукой. Другие не отказывались, здесь осечка вышла. Но такие как она долго не задерживаются в зонах. Если на воле дружки остались, выручат бабу.

— А она вскоре вышла. Ее помиловали. Эта Женька человек тертый. Знает, как судьбу за хобот брать. И я ее не сужу. Женщина должна защищать себя всеми доступными средствами, чтобы выжить. Она не станет валяться в ногах, любого сама уложит и выживет, поднимется, от­ряхнется и снова зацветет. Они легко перешаги­вают беды. И в каждом дне находят свои радо­сти, дорожат жизнью и правильно делают. Она вчера на нарах, а завтра будет на Канарах. Но зато никогда не попросит у жизни смерти для себя.

—             Мы еще в детстве звали смерть. Она казалась единственной избавительницей от всех

мучений. Но она не приходила. И мы терпели, сцепив зубы. Иного выхода не видели. А вокруг нас гибли и умирали люди, мы, словно назло себе оставались жить,— вспомнила Ритка сквозь слезы.

—   Да все дело в том, что себя не ценили, не чувствовали своей нужности, не умели постоять за себя. То есть болели комплексом неполно­ценности. Это и приводит к плохим последстви­ям. Но этой болезнью, к сожалению, страдают многие. А избавиться от нее очень тяжело,— задумчиво сказал Бондарев.

—    Нам казалось, что мы появились на свет по ошибке, по какой-то глупой случайности, вот и не везет во всем.

—    Всегда чувствовали себя лишними среди людей. Даже в семье, с малолетства не реша­лись попросить кусок хлеба. И хотя так хоте­лось есть, терпели изо всех сил, потому что в семье видели нужду, когда подсчитывалась каждая копейка, а наши просьбы встречались в штыки.

—    Да о каких конфетах говорить, если с са­мой весны и до глубокой осени ходили босиком и голиком, а если что-то перепадало, то только обноски от старших. На новое и не рассчитыва­ли. А уж что такое пирожное, мороженое, и не слыхали. Печеная картошка была лакомством. А уж когда перепадал по праздникам кусок пи­рога, считали самым большим везением. Зато работали с той поры, когда начинали ходить.

—    Ну да! Сразу в руки давали веник, тряпки, велели наводить порядок в доме, в сарае, во дворе. Чуть подрастали, ставили к корыту, к печ­ке, брали в огород.

—    В кино не пускали. Там надо платить за билет. Это неважно, что стоил он дешево. В де­ревне всякая копейка — состояние. Трудодни оп­лачивались тоже копейками. Вот и тянулись, чтоб вылезти из нужды. А она не отпускала.

—    Оно и в городе легче не было. Уж где толь­ко ни вкалывали, чтоб помочь родителям. Те вовсе выбивались из сил.

—    У меня мать устроилась дворничихой, так я ей с шести лет помогала мести улицы. А чуть подросла, стала мыть подъезды домов. Но луч­ше жить не удавалось. Случалось, кто-то из го­рожан выкинет старую одежду или обувь, двор­ники чуть не в драку за обноски. Большой уда­чей считали, если что-то доставалось. Новое из магазина не просили, стоило дорого, непосиль­но для нас. Сколько помню, мать все время пе­решивала чужие тряпки, подгоняла под мой раз­мер. Ей хотелось, чтоб я выглядела нарядной,— горько усмехнулась Ритка.

—    Я тоже первый раз трусы надел, когда пошел в школу. Отец свои старые отдал. По-моему он в них женился. Эти трусы сползали на колени. Но я гордился, ведь мог их подтянуть и жопа уже не голая,— поддакнул Игорь Павло­вич. И продолжил:

—    Как-то учительница спросила, почему у меня рубашка почти до пола, мол, мне брюки и не нужны. Я и ответил:

—    Зато я ее до конца школы смогу носить и не надо перешивать. Правда, над моей практичностью весь класс смеялся. Но не мог им сказать, что та рубаха перешла в наследство o т умершего деда,— покраснел Игорь Павлович. И вспомнил:

—    У нас в классе учился Васька Федотов. Из богатой семьи пацан. Он одевался «с иголоч­ки». Все у него было новое, только по размеру, ому не брали на вырост. Ходил такой, словно с выставки сбежал. Ну да, единственный сын свинарей, он сало салом заедал. Нам и не сни­лось жить так, как он. Вася с пятого класса девчонок в кино водил и угощал их мороженым. Потому, мужиком рано стал. Родители ему ни в чем не отказывали,— хмыкнул Бондарев и про­должил:

—    Я с собою в школу на обед брал кусок хлеба, пару вареных картох и соленый огурец. А Федотов, бутерброды с беконом. Каждый свое уминал. Годы шли, мы росли. Но с Василием не дружили. Он пренебрегал голытьбой, потому друг друга мы быстро забыли. А тут я уже на Колыме, прокурором работал. И вдруг в зоне меня окликнули по имени. Оглянулся. Это был Федотов. Я спросил его, почему он в зоне ока­зался, или бекона переел? Васю от напомина­ния аж скрутило в спираль. Оказалось, пришел в ресторан, и там завязалась пьяная драка. Конечно с поножовщиной. Вася так набухался, что и не помнил, как пырнул ножом своего со­седа по столику. Тот, как потом вспомнил, хотел у него бабу увести, и Вася обиделся. Он посчи­тал себя оскорбленным и пустил в ход нож. Много ранений нанес. Но и даже мертвого не переставал кромсать, пока милиция с ног не сшибла и надела наручники. Но и в машине дергался, обзывал милиционеров, грозил их уделать и разделать, как кабанов. Вот и полу­чил за все в один заход. Конечно, в камере досталось ему круто. А по прибытии на зону до охраны кое-что дошло. Вламывали Васе каж­дый день, да так, что мало не казалось. Конечно, заставляли вкалывать, как негра в джунглях. Федотов к такому не привык и стал строчить жалобы на охрану, на администрацию, начал просить помилования, но ничего не получалось. Ему стали чаще вламывать, совать в ШИЗо, оттуда он выползал на четвереньках, а его заставляли работать на трассе. Но о чем гово­рить, когда ноги не держат. И вот тогда Вася обратился ко мне. Ну, а я чем мог помочь? Осужден за преступление, причем тяжкое, не раскаялся, в зоне держался высокомерно, всем хамил, грубил. Короче вел себя, как паршивая свинья. Когда я сам узнал от зэков барака всю подноготную, конечно, в помощи отказал, да и права не имел на это. Вот тогда Федотов напи­сал в Москву прошение о помиловании. Но и там отказали. Он написал девчонке, с какою встречался. У нее отец работал на высокой должности в милиции. Тот не захотел вмеши­ваться и запретил дочери переписку с Васей. Так и сказал, мол, убил человека ни за что! А выйдет из тюрьмы чего от него ждать? Не хочу такого зятя, какой не работал и не учился, сидел на шее у родителей. Не говори мне боль­ше о нем...

—    И тогда Вася написал матери. Мол, спа­сай, иначе наложу на себя руки!

—    Вот это козел!

—    Нашел на ком оторваться!

—   Бедная баба! Во, падлу высрала! — посо­чувствовали девки свинарке-матери.

—   А мать Васи была Героем соцтруда и долго не думая, маханула в Москву. Там ее выслуша­ли, дали адвоката, очень опытного человека. Тот вскоре добился своего, Васю помиловали. Ко­нечно неспроста. За полтора года на Колыме у Федотова появилось много серьезных боля­чек, какие на зоне не вылечить ни за что. Федо­това вернули домой, когда уже никто не верил, что Вася доедет в деревню живым. Но мать по­заботилась и подняла сына на ноги. Затаскала по курортам и санаториям.

—   А чего ж она до Колымы допустила? По­чему сразу не помогла?

—    Родственники убитого мужика пригрозили, если Васю отпустят из суда на волю, тут же самим с ним разобраться. А там три брата! Вот и испугалась вмешаться сразу.

—    К чему ты нам про Васю лопотал? — спро­сила Варя удивленно.

—    Да к тому, что нет на свете силы сильнее бабьей. Она все одолеет, любые стены проши­бет, а своего добьется. Она пустит в ход все, не посчитавшись ни с чем. Лично я, никогда не по­верил бы, что Федотова отпустят раньше вре­мени, да еще с Колымы! Но, вот видите, мать добилась. И мало того, вылечила своего при­дурка, женила, устроила в жизни так, как ни­кому не снилось. Вот вам простая свинарка, а хватило ума! Тому Васе жизни оставалось на один бздех, она его из могилы вытащила. Он теперь в Москве, в каком-то министерстве ра­ботает Хотя, между нами говоря, дурак дрему­чий, как непроходимое болото. Но, пока жива мать, Вася ходит в гениях, в преуспевающих, нормальных мужиках. Так, слава Богу, что есть такие матери, как у Федотова. Легко сделать хорошего человека из толкового мужика! Попро­буй что-то слепить из бездаря. На такое способ­ны только матери! Дай Бог им здоровья и тер­пения!— пожелал Игорь Павлович.

—    Кому-то повезло. Пусть он и дурак, но сча­стливый человек. Ему при такой матери ни о чем думать и заботиться не надо. Родился под счаст­ливой звездой. Не то, что мы! — вздохнула Галя и загрустила, вспомнив свое.

—    Девчонки, теперь чего сетовать? Ведь жизнь наладилась, все устроилось. Есть семьи, работа, квартиры и дома, машины и дачи. Чего теперь не достает, чего не хватает? Что смуща­ет ваши души? — спросил Бондарев.

—    Все вроде так, все верно. Дом — полная чаша, но почему-то душа не радуется. Мужик мой, Володька, женщину на стороне завел. Вро­де не сказывается на нашей семье его побоч­ная связь, но обидно предательство.

—    Заведи и ты себе хмыря. Когда уравняе­тесь, обида пройдет!

—    Ты по морде надавай своему Вовке! Не позволяй таскаться и сама не смей. Детей по­стыдись,— одернула Варя подругу.

—    А мой выпивать начал. С работы частень­ко бухим приходит.

—    Ты денег не давай!

—    Он прямо на работе колымит. Все же ав­тослесарь, эти без денег не сидят. И, как ни проси, все бесполезно. Пообещает завязать, а на завтра опять «косой». И все причины нахо­дятся. То день рождения отметили, то поминки или у кого-то ребенок родился, то диплом об­мыть нужно, то новую машину.

—    А мой и того хуже, связался с жульем, какие недвижимостью торгуют. От такого добра не жди.

—    Девчата, повзрослеют и ваши мужья, осте­пенятся. Покуда они еще мальчишки. Не стоит вам собачиться с ними. Этого им в судьбе хва­тило и без вас. Останьтесь подружками, какими вы были все годы. Добрыми и заботливыми, лас­ковыми, какими они полюбили вас еще на зоне. Не растрачивайте, не теряйте это самое доро­гое. Станьте сильнее, какими были на зоне. Не опускайтесь. Будьте мудрее, станьте над бабь­ей глупостью и сберегите семьи. Присмотритесь, где вы сами упустили. Вы разберетесь и нала­дите в своих семьях все, стоит только захотеть. Главное, не потерять друг дружку, не разомк­нуть руки.

—    Да, моя сестра, та, что в деревне, стар­шая, разошлась с мужем. Уже третий год сама живет с детьми. Их у нее пятеро.

—    Круто! Как же она с такой бандой справ­ляется?

—    А молча! Кому подзатыльника даст, друго­го в угол сунет, сама на работу бежит. Ну что хорошего в таком воспитании? Домой возвра­щается, там жуть что творится. Зато ее разбой­ники довольны. Спят, где попало, среди игру­шек и подушек, опять бросались ими. Но все счастливые и довольные.

—    Муж ей помогает деньгами?

—    Нет! Он не собирается возвращаться в семью.

—    Но дети-то его!

—    Кого это чешет? Дети еще и ее.

—    А мои в деревне запили. Дерутся чуть ли не каждый день. Старуху свою к брату выпихну­ли. Совсем озверели.

—   Тебя чего это беспокоит? Пусть бесятся, как хотят. Когда ты на Колыму попала, кто из них вспом­нил, что ты еще жива и помочь бы не мешало.

—   Теперь они от меня помощи ждут!

—    Во им всем! По самое плечо! — отозва­лись девчата дружно.

—   Хватит на твоей шее ездить!

—Не дадим и не позволим! Пусть не наде­ются.

—   Тебе сына в школу надо собирать,— на­помнили хором.

—    А мебель сменить хотела! Или снова от­ложишь из-за них? Не дадим из тебя лепить дуру! — накинулись на Гальку, та умолкла.

—    Девчонки, в своей семье каждая разбе­рется сама. Чего вы ее клюете. Пусть обдума­ет! — встрял Бондарев.

—    А ты не лезь, старый козлик, в чужую сраку со своим носом. Мы лучше знаем, о чем ба­зар. Ее сестра живет, как сыр в масле катается. Когда мать умерла, она весь ее вклад сгребла

и Галке ни хрена не обломилось. Мы все в то время на Колыме мордовались. Ни у кого даже нижнего белья не было. Думаешь, та стерва помогла купить. Хрен в зубы, и не подумала.  Мы вскладчину выживали. А когда отдышались  после зоны, родня ощипать вздумала. Совсем стыд потеряли!

—   Так всегда бывает,— вздохнул Бондарев.

—           Игорь Павлович, мы сейчас уже спать ложиться будем. Ты выйди на кухню на минуту.

Л когда позовем, вернешься. Место тебе оставим посередине, чтобы не замерз,— смеялась Ритка.

—    Только ты нам расскажи что-нибудь на ночь, да и на прощание. Мы завтра уезжаем, сразу с утра. Больше пообщаться не получится. А жалко! Но надо домой. Там дети, семьи, заботы, увидим­ся ли когда-нибудь еще,— тихо сказала Надежда.

—    Земля круглая. Может, встретимся. Я тоже завтра поеду на Север, к полюсу, туда, где кон­чается трасса.

—    Зачем так далеко?

—   Там последние могилы зэков. Хочу со все­ми проститься, у всех попросить прощения, по­том легче будет уходить самому, если хоть кто-то из них простит меня,— сказал Бондарев тихо.

—   Да кому мешаешь? Живи...

—    Когда жизнь не в радость, от нее быстро устаешь. Хочется определенности, уверенности, и, хоть немножко тепла,— опустил человек голо­ву и вышел во двор.

Яркая, лупастая луна светила над домом. По­хожая на большой огненный шар, она с удивле­нием оглядывала Колыму, поражалась ее вели­чию и одиночеству.

Только снега вокруг. Ни голоса, ни смеха, ни капли тепла. Пустота и молчание. Будто вокруг нет никого живого, как похожа она в этот миг на вымершую, покинутую всеми планету.

Как она величава и страшна в своем одино­честве, как суров и холоден ее сон, скованный морозом. Кажется, она никогда не проснется и не оживет.

Больше тысячи километров тянется трасса. Убегает прямо к Диксону. Дальше Ледовитый океан. Трасса подходит к каждому поселку, ка­кие стоят на пути, где живут люди. А по обе стороны ее — могилы, захоронения. Самый гро­мадный на земле погост. Сколько людей тут похоронено, не счесть. Среди них основная часть — зэки. Им уже не увидеть родные места, они навсегда остались узниками холода, снега и молчания.

Колыма... Она стала общей могилой, одним проклятием и стоном. Она глушила все живое и умерла сама, укрывшись белым саваном, на­всегда отказалась от жизни.

Колыма... Она вселяла ужас и страх в души. Ее боялись и дрожали перед встречей с нею. Она не любила выпускать из своих цепких когтей хрупкие жизни. И радовалась тишине на своей громадной бездушной груди.

Игорь Павлович знает, что предстоящий путь не только долог, а и труден. Но он последний. Как дорога через целую жизнь к самой смерти. А ее нужно выдержать достойно мужчины, без жалоб и сожалений, восприняв, как финиш, к какому обязательно нужно дойти и не упасть посередине.

А и кому пожалуешься на предстоящее? Он ехал сюда осознано, предполагая любой исход. Бондарев знал, смерти на смерть не пожалу­ешься. И убедил себя проехать всю трассу в последний раз.

—    Игорь Павлович! Идите спать! — позвала Варя, узнав, что и Бондарев ночует у нее сегод­ня в последний раз. А значит, и ему нужно хо­рошенько выспаться перед дорогой. Кто знает, что ждет человека в пути.

Бондарев лег на место, оставленное для него. Разве мог он, будучи прокурором, пред­положить такой ночлег? Усмехается человек и слышит:

—    Игорек, расскажи нам что-нибудь из твое­го прошлого. Только не страшное, как сказку на ночь, а то обоссым с перепугу,— предупредила Ритка человека.

—    Сам знаешь, всем путевым детям расска­зывают на ночь сказки, чтоб скорее заснули и видели хорошие, красивые сны. Нам не рас­сказывали. Мы не слышали добрых сказок, не засыпали под них. Так хоть ты стань нам одним на всех кудесником или волшебником и подари возвращение в детство. Пусть ненадолго, но за все годы...

—    Мы долго будем помнить эту ночь. Верни нам доброе детство.

—    Девчонки, да я не знаю сказок,— покрас­нел человек.

—    А ты вспомни или придумай. Для себя и для нас, — просили женщины, тесно прижав­шись к человеку, словно и впрямь лежали на теплой лежанке русской печки и, раскрыв рты, как малые дети, ждали сказку. Девки обняли Бон­дарева. Он довольно разулыбался.

Девчата затаили дыхания.

—    Так вот оно и случилось. Жила в поселке девчонка. Обычная, как все. Ничего особого в ней не было. Приехала из города работать на пекарню в кондитерский цех. Делала торты, пи­рожные, всякие слойки, рогалики, конечно, ее продукция пользовалась особым спросом у детво­ры. С утра там очередь стояла. А рядом в цехе старухи ковырялись. Делали баранки, пряники. Их было трое. Но бабки были тяжелыми людь­ми. Между собой частенько грызлись и даже к той девчонке прикапывались. То им оформле­ние тортов не нравилось, то вкус не тот. Мало промочки положила, коньяка недостаточно, в си­ропе мало сахара или варенья, недостаточно аромата. И так все время. Девчушку звали Ка­тей. Ну, а бабки неспроста ее изводили. Средь них работала мать парня, с каким Екатерина встречалась. Они любили друг друга, но мать того парня мешала им постоянно. Все не хоте­ла, чтобы Катя невесткой стала. Уж какие слухи и сплетни распускала о девчонке, слушать было гадко. Катя все знала, но терпела молча. Все ждала, когда бабка образумится, успокоится и никогда, не единого грубого слова той не ска­зала. А та придиралась к каждой мелочи.

—    Зря ей девка по соплям не вмазала.

—    Заткнула бы бабке пасть, чтоб не давать повадку язык распускать. Она еще женою не ста­ла, а эта уже на голову садится,— ворчали дев­чата недовольно.

—    Вот так каждый день доводила Катьку до белого каления. Нервы трепала изрядно

—    А что ж тот парень молчал, не мог защи­тить свою невесту. Какой прок от него дальше, если с самого начала толку не было.

—    Катя ему ничего не говорила и не жалова­лась. Молча терпела сама.

—    Ну и дура. Мужиков и свекровей надо сра­зу в руки брать,— встряла Ритка.

—    Девчонка была скромной, нерешительной. У нее даже подруг не имелось. Пожаловаться или поделиться стало некому. Единственное живое существо, какое Катя любила, была кры­са. Обычная, серая, она давно привязалась к девке и считала то ли своим крысенком, то ли матерью. Она хорошо понимала каждое сло­во, знала все команды, на всем свете призна­вала только Катю. Они даже спали в одной постели.

—   Фу, пакость! Уж лучше бы кошку завела, чем эту мерзость! — передернула плечами Га­лина.

—   Ну, тут не прикажешь, кому кого любить,— улыбнулся Игорь Павлович и продолжил:

—   А та бабка, мать парня, до визга и исте­рики боялась мышей и крыс. Случалось, уви­дит в подъезде кого-то из них, крик на весь дом поднимет. Категорически не терпела даже их вида. Катя долго о том не знала, и не поня­ла бы старуху. Ведь свою крысу считала под­ружкой, очень умной, сообразительной и чис­топлотной, наверное, было за что. А тут бабка достала девку до самой печенки. До слез до­вела. Назвала бездарной и безрукой, глупой и никчемной. Что тут делать? Как отучить ста­руху от скандальности? Все передумала и ре­шилась взять с собою на работу Лариску. Так она звала свою крысу.

—   Молодчина девка, доперла! — похвалила Варя сообразительность Кати.

—    Ну, просто сил больше не стало, совсем заклевала бабка девку. Ну, Катя в долгу не оста­лась. Принесла крысу, выпустила в цехе, та и пошла гулять всюду. Крысы — они любопытные, озорные. Такая и Лариска. Ей все надо поню­хать, попробовать везде залезть, со всеми по­знакомиться. Ей плевать, любят ли ее, призна­ют ли, главное узнать, кто и что стоит у нее на пути. А раз хозяйка принесла, значит тут все можно. Лариска любила знакомиться с новыми местами, с людьми. Она быстро оббегала весь цех Кати, выскочила в коридор, и попала в ба­раночный цех к той самой старухе. Та ничего не увидела и не услышала крысу, была занята фор­мовкой и крыса побежала по цеху знакомиться с новой территорией. Ей все было интересно. Но, крысы любят запах гнилости, затхлости. И Лариска тоже. Она уже оббежала весь цех, обнюхала, попробовала муку и сахар. А тут уло­вила вонь от гнили и побежала на запах. Это у той бабки от ног воняло гнилью. Меж пальцев запах шел, и крыса сразу взялась за дело. Ре­шила выгрызть эту вонь и вцепилась в ногу бабке. Старая почувствовала боль, глянула на ногу, не поверила глазам, да как заорала со страха. Ведь не просто крысу увидела, та ее ногу грызла меж пальцев. Бабке померещилось ужасное,— хохотал Игорь Павлович.

—    Конечно, испугаешься! Крыса ногу грызет да еще у живого человека!

—    Но вонючего! Решила порядок навести!

—    Она со страху в трусы наделала. И все орала, чтоб ей помогли, спасли. Но другие, не видя ее ноги, не поняли, в чем помочь, от кого спасать, чего корчится старая, почему вопит не своим голосом. Лишь тогда поняли, когда бабка на ноги показала. Тогда остальные увидели кры­су. И стали думать, как ее прогнать? А что если она вот так на глазах у них всю бабку сожрет, а потом и до самих доберется? Вон как старуха воет. Со страху на середину цеха выкатилась. Ногами дергает, а крыса не отпускает. Мертвой хваткой держится.

—    Бабка со всех сторон взмокла. От страха только воет, слова сказать не может от ужаса, а крыса встать мешает И тут вбежала Катя, шум услышала. Ну, старухи хором к ней. Помоги, вы­гони зверюгу! Иначе всех без соли сожрет!

—    Катя, недолго думая, подставила руку, по­звала Лариску, та мигом оставила бабку, забра­лась по руке на плечо девчонке и сидит спокой­но. Старухи поняли, что эта крыса Катькина. И пригрозили, что будут жаловаться на девку за безобразие, какое та учинила на работе. Гро­зили добиться увольнения девки. И та снова от­пустила Лариску на пол. Крыса поперла на ста­рух буром. Она не любила, когда обижали ее хозяйку и, ощерив зубы, шипя, уже приготови­лась броситься на любую. Но тут пришел мас­тер. Спросил о переполохе. Успокоил бабок. Взял Лариску на руки, дал кусочек булки и сказал:

—    Крыса — не зверь. Она в доме полезная. Всякую нечисть выживет, за нею грязи нет. Она не любит скандальных и нечистоплотных. Нече­го на нее кричать. Она с пекарни всех мышей выгонит. Сама хозяйкой станет, и будет поддер­живать порядок везде. Научит вас мыть ноги, чаще стирать носки. Если бы мужики спрашива­ли крыс, на какой бабе им жениться, та ответи­ла бы безошибочно, указала бы тут же. Вон как грязнулю бабку наказала.

—   Старухи покраснели. А мастер спросил Ла­риску:

—   Скажи, кто здесь лучшая, кто аккуратнее и чище всех? Кого в жены можно брать спо­койно?

—    Крыса тут же перебралась на руки к Кате. И человек благодарно улыбнулся. Он долго гла­дил Лариску, а вечером увел к себе домой обоих. Ох, и долго жалела та бабка, что упустила хоро­шую невестку. Не разглядела, не оценила и на­всегда обидела сына.

—    Вот так оно и случается часто, пока чело­век рядом, его не замечают, ругают все кому не лень. А как его не станет рядом, все мечтают, как вернуть. Но зачастую из той затеи уже ни­чего не получается. Ведь в жизни не только люди, а и животные имеют память на доброе и злое, и никогда не признают бессердечного, крикливого человека, не помогут ему, обойдут стороной. А ведь все на свете связано меж со­бой кровными узами, и без них никому не про­жить на свете.

—    Ну, ты, козлик, сказал! Что ж это мы без крыс не проживем? — удивилась Ритка.

—    А ты, девонька, понаблюдай! Перед силь­ным землетрясением или наводнением, кто пер­вый покидает норы, показывая человеку, что надо скорее уходить. Приглядись, когда отходит от берега судно, не покидают ли его крысы? Если убегают, этот пароход к берегу не вернется. Коли крыса не ест какой-то продукт, человек тоже его не тронь, опасный он, отравиться можно.

—    И таких примет много. Грызется крыса в дом, знай, это к покойнику. Укусила человека, значит тот очень серьезно болен. А коль тихо, мирно свила себе гнездо в доме, будет благопо­лучно и спокойно жить семья. Крыса всегда счи­талась особым созданием. С плохим человеком она не дружит и не живет. Только благополучие признает. Потому, в моем доме крыс никогда не водилось,— вздохнул Бондарев.

—   А мыши? Они тоже к добру?

—    Ничего подобного! То совсем другие тва­ри. Они к смерти, или к переезду, или к пожару. Заметили эту мерзость, враз кошку или ежа не­сите. Чтоб отловили до единой. Мало кучу хар­чей, одежды испортят, но и позаразят всякой гадостью. Плодятся они быстро. И жрут все под­ряд, как саранча. От них бабки заговорами из­бавлялись. Но кто их теперь помнит? Человеку надо знать много, но что удержишь в одной ма­ленькой голове. Дай Бог главное: не растерять нам тепло из души и сердца, без них не про­жить, а с мышами как-то сами справимся...


Глава 4. РАССТАВАНИЕ С КОЛЫМОЙ | Колымское эхо | Глава 6. ПУТИ-ДОРОГИ ДАЛЬНИЕ