home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4. РАССТАВАНИЕ С КОЛЫМОЙ

Аслан медленно встал, тяжелыми шагами прошел к двери, взял чемодан, сумки. Оглянул­ся на Варвару, сказал глухо:

—    Ну, все! Поехал я. Может, навсегда! Не знаю, как дальше сложится у меня, что ждет в дне завтрашнем. Увидимся ли когда-нибудь, или эта встреча станет последней. Ты не оби­жайся, если что не так. Обидеть не хотел. Но и на колени перед тобой не встану. Я много пережил в этой жизни. Передышу и это. Жив останусь. Прости за беспокойство. И прощай. Я не навязываюсь. Не хочу быть назойливым. Уж так сложилось, что всегда сам уходил от Колымы, а теперь меня выгоняют. Значит, пора уходить...

—    Тебя не гоню. Но я устала от гостей. Хочу жить как прежде, сама. Уж так устроена.

Аслан тяжело вздохнул:

—    Прощай! — бросил через плечо:

—    Колыму не отогреть. Мне это не дано. Говорят, для обоюдности тепло нужно, а его нет. Коли так, не стоит тратить силы попусту,— шаг­нул через порог, пересек двор и заспешил к до­роге. Он знал, скоро пойдут попутки.

Человек недолго постоял на трассе. Завидев возвращавшуюся из поселка машину, поднял руку, водитель затормозил.

Расположившись в кабине, человек долго ехал молча.

—    На могилу приезжал? — спросил шофер.

—   Да, к родителям.

—   У меня здесь тоже отец похоронен. Давно умер. Все хочу памятник ему поставить, да не получается. Места мало. Придется ставить крест. Что поделать? Слишком много могил.

—   Для жизни места не осталось,— отозвал­ся Аслан скупо.

—   У самих в запасе тоже немного. Я месяц назад мать похоронил. Уже на городском пого­сте, рядом с отцом места не нашлось, все заня­то оказалось, вот до чего дожили,— качнул че­ловек головой. И добавил грустно:

—    Не жить, не помереть негде. Все занято.

Аслана передернуло от этих слов. У него

в горах места совсем немного. Но люди на тес­ноту не жаловались, на все хватало. А на боль­шой Колыме его оказалось мало.

В горах Кавказа всем хватает тепла и солн­ца. На Колыме этого почти не бывает.

—    Все хотим с женой перебраться на мате­рик, где есть сады, цветы, но не везет. Жилье дорогое, никак не можем на него подсобрать. Вот и мучаемся в своих снегах и в холоде.

—   Ох, браток, замерзнуть можно и на жаре,— вспомнил Варю.

—   Случается всякое,— поддержал шофер, поняв сказанное по-своему.

Он подвез Аслана в аэропорт и, попрощав­шись, уехал. А человек, купив билет, заторопил­ся оформить багаж. До вылета самолета оста­валось меньше часа.

Аслан уже ждал, когда его позовут на посад­ку в самолет и вдруг увидел милицейскую ма­шину. Она спешно развернулась у пункта мили­ции, и Аслан увидел, как из дверей вывели тро­их беглецов из зоны. Все были в наручниках.

Каждого охраняла милиция, следила за всяким движением.

—         Попались. Не смогли уйти. Бросили Толяна, а самих вернут на зону, да еще добавят сро­ки. Вот так судьба наказала за подлость. Колы­ма везде достанет свою жертву,— смотрел, как спотыкаясь, идут беглецы к милицейской ма­шине.

—         Еще немного и улетели бы!—сказал со­провождающий милиции работнику аэропорта. Беглецы получили секундную передышку, огля­делись, увидели Аслана. Кто-то едва приметно махнул головой.

Ох, и недолгой была их воля. Теперь уж не­скоро выйдут из зоны. Не повезло им.

Аслан поспешил к трапу самолета и уже из иллюминатора глянул вниз:

—        Прощай, Колыма! Теперь не знаю, когда встретимся и увидимся ли вообще!

Самолет вырулил на взлетную полосу, вско­ре взмыл в небо. Внизу остались холод, снег и Колыма. А еще Варя, единственная из жен­щин, не признавшая его.

Она хотела отдохнуть после смены. Но день не удался и вскоре пришел Евменыч.

—        Все Варя! Уезжаю домой! Как это говорят:

—        Дорогие гости, не надоели ль вам хозяе­ва? Пора и честь знать. Совсем у вас зажились. Домашние мои в розыск чуть не подали, требу­ют вернуться поскорее. Они, конечно, правы. Сколько можно по гостям мотаться? А кстати, где Аслан?

—        Уехал домой!

—        Даже не попрощавшись?

—        Ну, это ваши дела. У него свои заботы и человек спешил. Наверное, ему не до эти­кета. Не мог вас больше ждать.

—       А я покуда один уезжаю. Игорь Павлович еще задержится здесь на пару или тройку дней. Говорит, что нужно ему. Выходит, тоже свои дела придержали,— усмехнулся загадочно.

—        Свои дела появились у человека. Навер­ное, важные,— пожала плечами Варя.

—        Мне кажется, поздновато он спохватился. В такие годы налаживать жизнь заново уже не­разумно. Слишком мало времени осталось в за­пасе. Я бы на его месте не решился. Да и Ана­стасия не та баба, какая ему нужна. Его нужно суметь удержать в руках. Иначе ничего не полу­чится.

—        А что за проблемы у него?

—        Выпивает человек. Не может себя конт­ролировать, не знает норму. А это плохо. Опять же, где будет работать? Ведь на пенсию не проживет. Как и все начнет искать приработок. Ведь ни одна женщина не возьмет мужика на свою шею.

—        Время не то. Хотя, кто их знает, может как-то договорятся. Лет обоим немало,— отве­тила Варя тихо.

—        Знаешь, к семье нельзя относиться без­мозгло. Все надо взвешивать. Ведь мужчина не должен жить иждивенцем. Такое не прощают,— собирался Иванов, аккуратно складывал свои вещи, просматривал какие-то записи в тетради.

—        Ничего, покуролесит и вернется.

—        А я не люблю вот таких, ненадежных. Как увидит новую юбку, так и сеет мозги. В его воз­расте нужно быть серьезнее. Все ж и возраст к тому обязывает. Не понимаю, как он в проку­ратуре работал без стопоров! — удивлялся Евменыч.

—        Наверное, в свое время не добрал.

Иванов, громко рассмеявшись, спросил:

—         Варь, а у тебя с Асланом ничего не состо­ялось?

—        Нет.

—        А почему?

—        У него своя жизнь, у меня своя. Мы очень разные.

—        Но ведь люди!

—         Потому, не захотела калечить ни его, ни свою жизнь.

—        А я-то думал! Все не хотел помешать вам.

—        Нечему было мешать!

—         Ого! Вы же молодые! Наш Бондарев в его возрасте и то Анастасию на чердак звал. Видимо, припекало. Я даже курить выходил во двор, чтоб они успели пообщаться по ду­шам. Но тоже что-то мешало. Возвращаюсь, а у него на морде след от пощечины горит маковым цветом. Знать, за наглость схлопотал, поторопился. Вы же бабы обхождение цените, с наскоку не признаете. Ему о том помнить надо.

—         Ну, Аслан не нахал. Лишнего болтать не буду. Уважал в себе человека и меня не унизил. Понимал, что выгоню.

—        Варь, ну я и вовсе не из них. Но скажи, почему одна дышишь. Ведь мужиков тут, хоть штанами лови.

—        А мне не надо!

—        Как так? Ты ж живой человек.

—         Вот именно! Уважение к себе не поте­ряла.

—        Ну, ты отмочила! А разве клево, когда тебя мужики стороной обходят? Я б на твоем месте такого не выдержал.

—       У меня это в прошлом. Повторять не хочу ни с кем! Все козлы!

—        Вот это ни хрена себе! А причем другие, если ты нарвалась на придурка?

—        И другие не лучше.

—        Ну, тут ты загнула! Мне тоже с первой не повезло. Выходит, должен был на всех баб за­бить? Ну, с годок холостяком побегал, нашел другую и все на том, опять семейным стал. А как иначе, я же мужик, себя уважать не разу­чился.

—        А с первой чего не склеилось?

—        Застал с другим. Он ее больше устроил как мужик. Ну, а мне отставка вышла. Конечно, могла бы честно сказать, но и на такое не все способны.

—        Видать, у нее большой выбор был,— рас­смеялась Варя.

—        Сравнения познать захотела.

—        Она живет с ним?

—        Нет, он не дурак. Понял, изменив мне, она и дальше таскаться будет. Такова природа ба­бья. Ну и я враз поумнел. Ни слова ей не ска­зал. Молча слинял, собрал тряпки, документы и прощай навсегда.

—        Долго жили?

—        Чуть больше года, привыкнуть не успел. А потому, не тосковал, не скучал.

—        А она?

—        Не знаю. Пошла по рукам, о том слышал. Ну, это закономерно. У баб, как у сучек, течка скоро не заканчивается. Я не стал ждать раз-

вязку. Ушел, пока болото не затянуло. Да и по­зориться не захотел. Разбежались и забыли друг друга навсегда. Встретились через много лет, и то случайно. Едва узнали, поздоровались. Она спросила:

—        Счастлив ли я теперь?

—         Ответил, что живу не хуже других и на жизнь не жалуюсь. Она сказала, что у нее уже двое внуков. Но с мужем не повезло. Пьет, тас­кается, иногда колотит. В общем, то же, как у всех. Я и ответил, мол, все не случайно, это наказание за прошлое. Она мне предложила встретиться по старой памяти, я ответил ей, что силы не те, на одну жену едва хватает. Ну, тут она рубанула, что всегда слабаком был, потому она меня заменила. Не стал с нею спорить. От­ветил, мол, каждый находит счастье в своем.

—         Это верно. Радость не в постели. Это слишком короткое увлечение, вскоре надо­едает.

—        Зато со второю повезло. Не скандалит, не ревнует и не таскается.

—        А я теперь ничего не хочу. Мужчин вокруг не вижу. Сплошные отморозки и забулдыги. Ни­кому нельзя верить. Нет надежных, все только на ночь. А потому, не стоит мараться.

—         Варя, это ты сейчас так думаешь. Но ведь годочки катятся. Придет старость, оглянешься, вокруг никого. Только Колыма с ее снегом и хо­лодом. А впереди ничего, кроме погоста.

—         Советуешь найти хоть кого-то? Но зачем мне покойник под боком, какого ни уважать, ни любить не за что. Я так не хочу.

—        Ну, хотя бы словом перекинуться.

—        О чем?

—        Я не знаю. Но одиночество бьет сильнее всего. И ты это скоро поймешь.

—         Евменыч, хуже когда, живя с человеком, остаешься в одиночестве. Тебе такое не прихо­дилось испытать? А я на своей шкуре прочув­ствовала. Спасибо, больше не хочу.

—         Прости, Варюха, я больше не лезу в твою жизнь со своими советами. Каждый справляет­ся с проблемами как может,— улыбался Иванов и, присев на дорожку, сказал:

—        А как хочется, чтобы ты была по-настоя­щему счастливой, по-человечески и по-бабьи. Ведь жизнь — короткая штука. Не успеешь ог­лянуться, а она уже ушла. Ведь вот твоя мать так прожила. Но у нее была ты. У тебя никого. И лет, эдак через десяток, взвоешь, бабонька, об упущенном, да не наверстать. Все будет по­теряно. Колыма наказывает за такие упущения.

—        Ой, да не пугайте! Мне покуда не семьде­сят. Как сложится, так и проживу.

—         Варь, ты хоть изредка пригляди за моги­лами моих отца и брата. Я не смогу соврать тебе, что стану наведывать, приезжать, не знаю, сколько сам проживу. И кто присмотрит за моей могилой. Теперь живые друг друга не замеча­ют. А уж мертвых и подавно не помнят. Ты прости, что навязываю свою заботу. Но куда деваться? Я тут впервые и вряд ли появлюсь здесь еще.

—        Не беспокойся. Пока сама жива, досмотрю.

—         Вот на том спасибо! — поцеловал в щеку и тихо вышел в дверь.

Варя убирала в доме после гостей, что-то тихо напевала, когда в дом постучали.

—         Кого принесло? — удивилась женщина.

В дверь вошел Бондарев. Он глухо поздоро­вался, попросил разрешения войти.

—   А что? Кроме меня все уехали? — спро­сил растеряно, оглядевшись по сторонам.

—    Остались только мы с Султаном. Другие подались по домам. Всех позвали свои дела и заботы. Всем некогда. А может устали от Колы­мы. Выгнала людей своим холодом. Куда де­ваться, негостеприимная, суровая, всех испы­тывает, каждого гонит.

—    Она всегда была такою. Иного от нее не жди. Я, когда приехал в Магадан, тоже думал, что не выдержу ее климат. Тогда здесь еще хо­лоднее было. А ветры не прекращались, сши­бали с ног. Ни единого погожего дня не видел. Солнце не проглядывало. В снегу чуть ли не по горло ходили. Короче, сплошное наказание, не жизнь. Ни жена, ни сын не свыклись с клима­том. Так и считали проклятием.

—   А сам как воспринял наши места?

—    Я из кабинета старался пореже выходить. Знаешь, как случалось? Выйдешь на улицу, на тебя с крыши целый сугроб снега. Попробуй, выгребись из него! Ни ногой, ни рукой не поше­велить. Дышать и то нечем. А сверху бульдозер идет, улицу расчищает. Она тогда здесь един­ственной была и та Колымская. В каждом до­ме— бывшие зэки. Зайди к такому обогреться, он так согреет, что навсегда забудешь, как са­мого когда-то звали. Страшно было открыть двери. Ветром как шибанет, дверь в лоб как даст, самого с катушек. Потом докажи, где получил шишку на лоб. Жена каталкой влепила или ка­кой зэк сердечно поздоровался. Вот так один наш следователь до вечера провалялся без со­ знания. Сколько мимо людей прошло, никто не помог человеку. Не только самих, форму нена­видели. Да и что спросить с недавнего зэка...

—   А что заслужили, то и получали! —усмех­нулась Варя едко.

—    И ты такая же жестокая. Вот уж не ожи­дал.

—   Была б такою, не пустила б в дом, а то вон сколько дней всех терпела,— обиделась баба.

—   Пошли бы к Анастасии. Мир не без доб­рых людей. Эта не выкинула и не прогнала бы. Человек, истинно переживший в жизни беду, обя­зательно посочувствует и поможет другому.

—   Чего ж моей мамке никто не помог. Да и только ли ей? Гляди, вся Колыма — сплошная могила. Иль только убивать умели?

—   Варя! Я никого не убил! И мои руки чисты от крови!

—    Помолчал бы! — сморщилась презри­тельно.

—    Посмотрел бы на тебя на моем месте, ког­да было сказано в лицо:

—   У тебя семья с тобою? Откажешься де­лать, что велят, останешься один. Но ненадолго, самому тоже найдем место. Колыма большая!

По щекам бабы побежали тихие слезы.

Игорь Павлович сидел, обхватив руками го­лову. Плечи его опустились, вздрагивали мелко­мелко:

—   Ладно бы я сам, черт со мной, ответил бы за все одним махом и ладно. Но причем мои. Сын был совсем ребенком. За что его лишать жизни. За меня, за чью-то прихоть? Ведь я про­сился на фронт, как все мужики. Так не пустили.

Показали по локоть и ответили, мол, сами зна­ем, кого куда послать. Мы тебе передовую и без войны устроим, любой фронтовик позавидует. Не рыпайся, пока сам живой и дышишь.

—    Но почему я? Ведь полно других. Там от меня больше пользы. Сюда возьмете грамотно­го, с опытом. Ведь я только курсы закончил. Вы возьмете с образованием.

—    Тебе много ума иметь не надо. Лишь бы умел расписываться и не лез бы не в свои дела. Есть люди поумнее. Они все решат и за тебя.

—   Я боюсь, а вдруг не справлюсь?

—    Не ссы, деревня! Там даже придурку бо­яться нечего. Валяй отсюда, не отнимай так мно­го времени! — ответили мне в госбезопасности. Нигде меня не хотели слушать и первое время следили в оба глаза. Бывало, сраный сержант НКВД совал мне в морду свои грязные кулаки за малейший промах и называл так, что в гла­зах темнело. Я молчал, Варя, боясь за сына. У этих варваров жалости не было. И не приведись сказать ему хоть слово. Что было бы в сле­дующий миг с моим сыном, я уже не знаю. Вот так и жил. Лучше бы я не додышал до того времени.

—   А как-нибудь уехать, скрыться от них, раз­ве было нельзя? — спросила Варвара.

—    Я готов был даже в могилу закопаться. Но они и там достали бы меня. Ведь я никогда не был карьеристом, не стремился к высоким должностям. Я стыдился сообщать своим, где и кем работаю, как будто у меня на лбу горело клеймо проклятия. Поверишь, я выпивал, часто прикидывался пьяным, но и это не помогло. Зна­ешь, как однажды пригрозили:

—    Еще раз ужрешься, изуродуем так, что вся родня от тебя откажется, и сляпаем из тебя иди­ота. До конца жизни будешь канать в психушке на потеху всем. Я уже знал, что выполнить это им ничего не стоит.

—    Будь послушным, с тебя больше ничего не требуется. Все так просто. Но когда приез­жал с проверкой на зону, я потом долго не мог уснуть и вскоре понял, почему именно меня впихнули на эту должность. Считали, что ослеп­ленный званием разучусь думать и окончатель­но потеряю совесть.

—    Игорь, а почему теперь мне все говорите? Зачем? — спросила баба.

—    Варя, это называется раскаянием, или за­поздалой исповедью. Пришло мое время, мне скоро уходить на тот свет. Кто-то должен знать обо мне хоть малую толику правды. Знай, было очень нелегко и непросто.

—    Игорь! Но я и сегодня ничем не могу тебе помочь.

—    А чем поможешь. Я и не прошу о том. Все прошло. Но живет в душе и в памяти. И я нево­лен над собою ни в одном дне. Я зову смерть, но и она не щадит, все медлит.

—    Отвлекись, Игорь. Заставь себя не думать о Колыме. Найди себе женщину, какие-то забо­ты и забудь все, что связано с Магаданом.

—    Я пытался.

—    И что?

—    Бабы слушать меня не хотят. Им плевать, кем я был. Им главное, какую пенсию получаю. И еще, есть ли у меня в каком-нибудь городе приличное жилье. Другое им до мандолины. И так все. Сам по себе я никому не нужен. Как человек ничего не стою. Так было еще в прокурорстве. Я как тот мусор, в каком можно поко­выряться, сожрать все съедобное и обоссав на­последок, банально сбежать.

Варя грустно усмехнулась:

—    Невысоко себя ценишь.

—    Нынче я и этого не стою.

—    Э-э, нет, раз переживаешь до сих пор, со­хранилась человеческая гордость и достоинство. Не кидай себя в грязь.

—    О чем ты?

—   Жизнь сыграла с тобой злую шутку, но не отняла совесть и имя. У тебя не потеряно то, за что зовут человеком.

—   Ты так думаешь?

—    Я в том уверена.

—    Но ведь даже Анастасия сказала мне, что прокурор с вшивой пенсией для нее не выше дворника. Она ценит звание, но приложение к нему стоит дороже.

—   Потому она одна. Слишком многого хочет и забывает, кто она сама...

—   А что у нее в прошлом не заладилось? —  спросил Бондарев бабу.

—   Хватало за нею всякого! Колотили ее за то, что разбивала семьи, уводила мужиков от жен. Сколько раз ей били окна, пытались под­жечь дом. Сама на улицу боялась выйти. Бабы с вилами встречали, забрасывали камнями. Ко­роче, деревенская сучонка она. И пусть не вы­ставляется. Ей бы радоваться, что хоть на ста­рости человек нашелся. И не ковыряйся, какой он! Ей ли свое диктовать. На нее алкаши не оглядывались. А теперь в порядочные бабы хочет вылезти. Куда? Иль не помним недавнее? Да о ней без смеха не говорили. Давно ли осте­пенилась. Каждый водила на трассе знает ее насквозь...

—    Только такой мне не хватало! Вот смех! Лучше одному жить! — сморщился Игорь Пав­лович.

—    Тебе ли ее судить? Небось, сам не луч­ше! Сколько баб поимел, пока в прокуратуре работал. А она может не столько баловала, сколько брехали о ней. Где эти бабы нынче? Все на погосте. А она живет. Анастасия, какая бы ни была, всю жизнь работала и ни к кому не ходила побираться. Сама себя кормила. И за­мужем жила много лет. А мужику опозорить бабу ничего не стоит. Оно и тогда так было. Не дала на сто граммов, с головы до ног обсерут. Будто хуже ее во всем свете нет. Коли так, чего жи­вешь с нею? Значит, устраивает? Зачем лиш­нее лопочешь?

—    Ты только что говорила другое! — удивил­ся Бондарев.

—    Это со слов мужика!

—    Оно и мужикам, и бабам верить надо с оглядкой. Да и чего корить человека молодо­стью, какая давно ушла. В ней у каждого грехов хватало. Оно и Анастасия —живой человек. Мо­жет и вправду, поимела одного любовника, а ей десяток приписали,— рассуждал человек.

—    Женщина и впрямь веселая. Языком на­брешет столько, что весь поселок в карманах не унесет. Причем, сама о себе. Ей, понятно, верят. Бабе хотелось, чтоб ей завидовали, а не жалели. Вот и получался конфуз. Она, как бы тяжко не приходилось, сопли не распускала. Не жаловалась на судьбу. Никого не осудила. Тяжко ей, а она хохочет. Может и тут вот так приключилось, гонор свой хотела показать. Мол, враз на шею не повисну, повыделываюсь, цену подниму. А что? Не имеет права? Женщина не жива без своих заскоков. Почти все бабы с при­дурью и у всякой они свои,— рассмеялась Варя, вспомнив:

—    Вот у нас была такая Мотя. Ну, ее приве­ли чуть ли не первой на трассу. Сучкорубом по­ставили в мужицкую бригаду, чтобы воодушев­ляла всех на работе,— смеялась Варя.

—    Ну и баба, скажу тебе! Всех заводила с са­мого утра. Бывало, обрубает сучья, а сама задни­цей крутит, да так, что в глазах рябит. А ногами как сучила, сиськами крутила, пела, шутила так, что мужики хохотали до упаду. Охрана на нее никогда не орала. Мотя была особой. Бывало, придет на трассу, самого ленивого расшевелит:

—    Эй, Иваныч! Давай шустрее дергайся, а то поморозишь свои колокольчики, что ночью с то­бой делать стану. Мне в постели живой мужик нужен, а не гнилой сучок!

—    Мужики хохочут, подначивают, Иваныч краснеет, а Мотя, знай свое:

—    Иваныч! Застегни ширинку, оттуда пар ва­лит. Слышь, оставь тепло для меня, ночь боль­шая. Не теряй запал. Пусть до утра хватит!

—    Иль самого молодого зацепит:

—    Никитка, дай руки у тебя погрею!

—    Где? Вот чудак, где бабы это делают?

—    А сама спала в холодном бараке, у самой двери. И ни с кем не крутила шашни. Но побре­хать любила. Прижмет к сиське какого-нибудь зэка, тот слюни до коленок распустит, а Мотька спихнет и кричит:

—    Гля на него, придурка, сам кайфует, а меня до самой мандолины заморозил!

—    И о ней базарили всякое. Только мы зна­ли, что баба чистая, ни с кем не грешная. А вот как померла и от чего, никто не понял. Не вер­нулась она в барак вечером после работы. Ну, бабы подумали, что заклеила она кого-то. Что гут такого? Девка молодая, красивая. Вполне возможно, что кто-то ее всерьез полюбил. Жда­ли Мотю до самого утра. Но она не пришла даже переодеться. И на работу не появилась. А на­шли ее возле болота, в кустах, мертвую, всю в синяках. Она была задушена. Кто на нее лапы наложил, так и не узнали. Мужики плакали, когда ее хоронили. Но искать виновного началь­ство зоны не стало. Не захотели раздувать ис­торию и давать хреновый показатель в сводку. Мол, подумаешь, зэчки не стало. Великая беда! Завтра десяток таких Мотек пригонят. Давайте забудем. Была и не стало ее. Никому от того нет ущерба.

—    Ну, вот так-то и закопали девку. Помяну­ли, как могли, пожалели, поплакали по ней, ее любили бабы барака и долго вспоминали, жа­лели о Моте. Даже мужики грустили. Все хотели найти виновного и сорвать ему башку с плеч. Но вот его так и не удалось сыскать. А тут стран­ное произошло. Где-то на сороковой день после похорон, приснилась Мотя какой-то бабе из барака и указала на начальника нашей спец- части. Потом взяла его за горло и выбросила с третьего этажа, где тот работал. Тот мужик разбился насмерть, даже не дернулся. А на сле­дующий день этот человек и вправду упал из окна, хоть в кабинете был один. Кто знает, от чего это с ним случилось. Мужик тот был ста­рым и паскудным, может потому о нем никто не пожалел. Его похоронили на городском кладби­ще. И, как мы часто слышали, крест на его могиле не держался, все время падал. Может от того, что коммунистом был. О нем никто не жалел и не сказал вслед доброго слова. Все радовались, что не стало козла. А вот Мотя больше никому не снилась.

—    Знаю я о том случае,— выдохнул Игорь.

—   Тот самый мужик угробил Мотю.

—    Откуда знаешь?

—    Свое расследование провели. Без ог­ласки. Он к ней давно домогался. С полгода за Мотей ходил. Она и не смотрела на него. Ну, мало того что страшный, еще старый бар­бос, злой, как сатана. Уж как заманил на боло­то, так и не признался. Все пытался овладеть ею хотя бы силой. И, как-то у него получилось. Мотя пригрозила пожаловаться начальнику зоны. Ну, этот испугался, знал, что выкинут с работы и влетит под уголовку. Вздумал прикончить Мотю, утопить ее в болоте. Ну и удушил. Бро­сил в трясину, где засасывало мигом. Там много умерло. А Мотя к утру оказалась возле болота. Трясина не взяла, а словно выплюнула ее. Мужик, увидев, чуть не рехнулся. Даже глаза у нее были открыты. С воем ужаса в кабинет вернулся и вскоре раскололся по самую задни­цу. Его выкинули с работы. Зачем начальству лишний геморрой. Ладно бы холостой, а тут жена имелась. Чего так припекло?

—    А из окна кто его вышвырнул? — переби­ла Варя любопытно.

—   Он документы к передаче готовил. При­шел пораньше, чтоб к вечеру успеть. В спецчасти никого, кроме дежурного, не было. Да и тот внизу. Вдруг услышал, как у Лазарева окно от­крылось, шумно, с треском. И оттуда вылетел комом начальник спецотдела. Нет, он не сам прыгнул. Его выкинули, или вытолкнули из окна. Но женщина так не сумеет. Нужна сила, чтоб вышибить того бугая. Он летел камнем. Внизу куча кирпича лежала для какого-то строитель­ства. Лазарев на нее так и угодил. Уцелеть ва­рианта не было. Всмятку разбился весь. Вот так и закончилась эта история. Но... Странные дела творились на могиле. Так и не поняли, что про­исходило. Крест на ней все время падал и раз­бивался вдребезги. Ограда и та валилась. В кон­це концов, положили плиту прямо на могилу. Так и ее собаки и коты отделывали. Ну, хоть плачь. Вот тогда пригласили батюшку. Он освятил мо­гилу и с того времени она стоит чистая. Теперь наши мужики боятся к зэчкам лезть. Все о том случае наслышаны.

—    Кстати, Моте тоже крест поставили, родня Лазарева это сделала не так давно. Все проси­ли, чтоб простила их придурка.

—    Где найдут дурнее себя? — усмехнулась Варя.

—    Ну, это не нам с тобой решать. Им на том свете виднее. Но с чего мы Мотю вспом­нили?

—    О ней тоже всякие сплетни ходили. Уж как ни обзывали. А она до последнего дня девуш­кой была, чистой и честной. А те, кто о ней сплет­ничал, сами сучки распоследние. Мотя чище их всех жила.

—   Так оно всегда бывает.

—    И ведь вот спроси, чего ей завидовали?

—    Красивая была, молодая!

—    А ты ее видел?

—    Конечно. Но подходить стыдился.

—    Чего так?

—    Она роза против меня, я хуже репейника, да и староват. Куда мне? — невесело хмыкнул Бондарев.

—   А нашим бабам ты нравился!

—    Смеешься?

—   Ничуть. Правду сказала. Зачем брехать. Многих из тех баб давно уже нет в живых.

—   Ты мне могилы их покажи.

—    Зачем? — удивилась Варя.

—    Поклониться за доброту хочу.

—    Полдня будешь кланяться.

—    Это классно, что не считали уродом.

—    Многие были не прочь завлечь тебя.

—    Я был робким.

—    А они боялись.

—    Я боялся заразы.

—   А они насмешек и отказа.

—   Как жаль, что не вернуть то время. Те­перь бы был иным.

—    Поздно спохватился...

—   Мне многие нравились. Но я опасался их насмешек,— признался Бондарев. И спросил:

—    А ты тот угол погоста помнишь, какой у самой трассы. Он будто отдельно от всех. И хотя редко кто туда приходит, весною на каж­дой могиле полно цветов, букетами растут. Хотя никто их не сеет. Их сам Бог украшает. Выде­ляет особо, будто метит каждую своею рукой. И никого кроме детей там не хоронят. Детская зона там была. Мое самое больное место. Ребятишки от десяти до четырнадцати лет от­бывали в ней сроки. Сказать, за что их осуди­ли, просто дико. Один — в колхозном саду яб­лок нарвал пару карманов. Получил пять лет Колымы. Другой во время демонстрации опоз­дал на десяток минут. Третий, не уступил бабе место в автобусе и назвал ее дурой, а она на работу ехала, где-то в профсоюзе числилась. Еще девчонка, выходя из кинотеатра, назвала глупым кинофильм «Чапаев». Другие, того не лучше, за украденный пирожок, за сдернутую афишу, за газету, украденную из почтового ящика. Разве это преступления? Они стоили наказания Колымой? Сколько их осталось здесь навсегда, трудно сосчитать. А ведь это жиз­ни..,— вздохнул Бондарев.

—    Где они работали?

—    Везде. Даже на трассе и умирали, и поги­бали, как взрослые. Далеко не все вернулись домой. А кто воротился, стали моральными ка­леками, потому что прошли ад на земле. Для них смерть, избавление от мук и постоянных уни­жений. Они голодали, мерзли и мокли, постоян­но болели. О них никто не заботился и не обра­щал на детвору внимания. Они жили как сорняк в глухой крапиве, их била охрана и начальство. Над ними глумилась спецчасть. Даже письма из дома не отдавали. Когда их отпускали домой, с них брали подписку о неразглашении сведе­ний о содержании и условиях жизни в зоне. Мол, если просочатся сведения на воле, их снова вернут в зону, но уже с большими сроками и в места более трудные, невыносимые. Конеч­но, ребятня молчала, боясь обещанной кары. Этих до конца жизни не вылечить.

—    Господи! Хорошо, что я этого минула,— сжалась в комок Варя.

—    Им никогда не крутили фильмы, не да­вали книг и газет. У них не было праздников. Их всегда загружали работой, по самое горло. У них не было времени на общение. Даже к ско­ту люди были добрее и внимательнее. Им не давали свидания с родными. Их так же, как взрослых,кидали в ШИЗО. И голодала детвора нещадно.

—    За что же их бросали в штрафной изоля­тор?— округлились глаза Вари.

—    За сущую мелочь и даже без повода. Съел кусок яблока, какое нарезал в компот. Или крош­ки хлеба кинул себе в рот. В бане украл обмы­лок. На работе не шустрил, как того требовал взрослый бригадир. А потому умирали пачками, молча, боясь охраны и начальства даже в пос­ледние минуты жизни. У них никогда не было теплой одежды, а спецовку на их размеры не шили. Та, какую привозили, не подходила им,— умолк человек и закурил, отвернувшись к окну.

Варя сидела, словно оглушенная.

—    Я даже не слышала о таком.

—    Откуда могла знать. Им было запрещено общаться с кем бы то ни было. Их избивали за попытку завязать разговор или что-то попросить. Я сам узнал о том через годы. Тогда уже к вла­сти пришел Никита Хрущев и первым делом уп­разднил и позакрывал все детские зоны. Но ведь они были. И до сих пор на Колыме стоят на могильных плитах надписи, а на них имена и возраст покойного. Это ли не позор! Как Ко­лыма такое терпит на своих плечах? Может от того подолгу не тает снег на ее голове, а земля не прогревается. Почему здесь такой холодный дождь, а лето короткое, как детский сон! Туда, |де упала детская слеза, жизни уже не будет, никогда не зазвенит смех. Ну, а виноватые в дет­ской смерти обязательно понесут наказание от Бога. Это однозначно.

—   А знал ли Сталин о том, как думаешь?

—    Само собою,— отмахнулся Бондарев.

—    Выходит, он был гораздо хуже, чем мы думали о нем...

—    Что ж ты, колымчанка, ни разу не побыва­ла на той стороне погоста? Сама бы все увиде­ла. Не может быть, чтоб не сталкивалась с деть­ми. Ведь они были всюду. Почему не поинтере­совалась, ведь они жили рядом.

—    Детей не видела. Я родилась, когда их всех уже увезли отсюда. А где и как они отбы­вали, никто ничего не говорил, потому как сами ничего не знали. Рассказывали, мол, были ре­бятишки, но на том и все. О них не знали многие.

—    Но могилы не молчат. Они говорят и за живых, и за мертвых. И страшно то, что о тех детях не знает никто. Словно их никогда не было,— захлопал глазами человек и курил...

—    Игорь! Кончай рвать душу на мелкие кус­ки. Теперь уж не поможем ничем. Я не знала, потому что ходила только к матери и на могилы знакомых. К тем детям я не бегала. Была слиш­ком маленькой, а иных уже увезли. Ну, а ты-то как терпел все и ничем не помог.

—     Все, что было в моих силах, я сделал. Через мои руки выходили на волю ребята. Оп­ротестовывал приговоры, детвора уезжала по домам, я за тем исполнением следил зорко. Больше двухсот детей ушли с моею помощью  с Колымы. Знаю, что это капля в море, но боль­ше не получилось. Дети тоже случались разны­ми. И меня дважды выдали сами пацаны. Вот где было обидно. Я долго был в опале.

—   А за что выдавали вас?

—    За то, что других из зоны вытащил. Это банальная человеческая зависть. Она хуже на­следственной болезни. От нее до самой смерти не избавиться. Но самое плохое, когда завис­тью страдает ребенок. Считай, что это у него до самой смерти. Они все вышли и уже давно ста­ли взрослыми. Но тех двоих я и теперь бы уз­нал. Они предали меня и своих ребят. Вот из них ничего хорошего не получится. Они с дет­ства не умели радоваться за других и мстили, когда были сами обойдены радостью. Им легче своими руками выкопать могилу, чем открыть друзьям ворота на волю. И вся беда в том, что такие гаденыши оказывались живучее хороших ребятишек.

—    А почему так? — удивилась Варя непод­дельно.

—    Закон подлости. Он действует во всем. Вот так со мною случилось, причем там, где никак не ожидал,— усмехнулся Бондарев и рас­сказал:

—    Приехал я в командировку по заданию ре­дакции газеты. После Магадана прошло уже мно­го лет. Был уверен, что в этом захолустном ры­бацком поселке Камчатки меня никто не знает. Да и откуда! Там свои зоны, какие ничем и ни­когда не были связаны с Колымой. Транспортное сообщение между этими местностями слабое. Народ приезжий. Нет прочной связи. Да и ко­мандировка планировалась ненадолго. Дня на три, не больше. А тут мне стукнуло в голову бегло осмотреть поселок, глянуть его достопри­мечательности. И по пути увидел столовую, магазин. Вот вздумал зайти, глянуть, как снаб­жаются, чем торгуют, как живут люди, это уже от журналистского любопытства. Сама знаешь, что в маленьких поселках, как в деревнях, люди хорошо знают друг друга. Я не ожидал встретить тут никого из знакомых, тем более, что в тот поселок приехал впервые. Наткнувшись на сто­ловку, вздумал зайти поесть. И тут смотрю, сто­ит какой-то худосочный, длинный мужик в спе­цовке грузчика и внимательно меня оглядывает. Потом вдруг осклабился, поздоровался, просле­дил, что я вошел в столовую и куда-то исчез. Что-то знакомое мелькнуло в его лице. Но я его не узнал. Оно и неудивительно, столько лет прошло. Это Ленька. Тот самый, какой строчил на меня доносы еще в зоне. Его злило, что ни его приговор я опротестовал. И он на год доль­ше других пацанов провел в зоне. Он и там работал на кухне и, конечно, не голодал и не мерз, как другие. А мне хотелось помочь тем, кому приходилось тяжко. В конце концов, Лень­ка мог спокойно ждать освобождения. Но тут в поселке не узнал его. Много лет прошло. Я уже корреспондент, а не прокурор, но встреча со сту­качом меня бы не порадовала. Она оказалась случайной. Но крови мне попортил тот Ленька немало еще на Колыме. Подлый, брехливый был пацан. Узнай я его, честное слово, постарался бы скорее пройти мимо, как кучу говна. Он мно­гим пакостил и, причем, из куража, без причи­ны. Вот такая натура у него. С ним свои паца­ны-зэки не общались. Ну, а я на свою беду не узнал его. В столовой глянул меню, заказал себе поесть и сел у окна, из какого видел каждого, кто проходил мимо,— почесал человек заты­лок и сказал:

—    Зря сел на самом виду.

—    Так это же столовая, что в том особого? — удивилась Варя.

—    Я только вышел оттуда, как меня облепи­ли четверо парней. Примерно таких, как Ленька. Попросили закурить, внаглую затащили за угол. Ни слова не говоря, без повода и причины ста­ли мне вламывать. Леньки рядом не было. Я от­махивался изо всех сил. Но их все же четверо. Все молодые, здоровые, нахальные. Их много, а я один,— вздохнул Бондарев.

—   А что, мимо никто не проходил? — спро­сила Варя.

—    Никого. Да и меня загнали в угол не слу­чайно. Знали, там им никто не помешает. Дру­гое дело, что я не знал за что мне вламывают? Ведь никого из них не знал. Ввалили они классно. Так отмудохали, что я и встать не мог. Обшари­ли все карманы, выгребли деньги, даже мелочь, и смылись. Я остался валяться в грязной луже. Только к вечеру меня подобрала милиция. А прохожие и не оглядывались, сочли пьяным,— охрип голос.

—    В милиции проверили на алкоголь, взяли объяснение, когда узнали, кто я, потеплели, за­хотели помочь. И, знаешь, сразу назвали груз­чиков и Леньку. Я, когда услышал фамилию, сразу вспомнил и рассказал все. Ну, мужики решили не медлить и вскоре всех пятерых до­ставили в милицию. Они улыбались, увидев меня в таком виде. Еще и высмеивали, обзывали.

Но тут дежурный предложил написать мне на них заявление и пообещал завести на всех уго­ловное дело.

—    Круто. Но поделом! — согласилась Варя.

—   Я тоже так решил. Но Ленька, вот наглец, сказал, что я еще на Колыме приставал к нему как педофил и он потребует для меня наказа­ния. Тут уж меня взбесило. И я рассказал, что этот тип все годы на зоне был стукачом. Такого даже побрезговал бы трогать. В отношении Лень­ки никто ни одного доброго слова не скажет. Он воровал у своих ребят, особо из посылок, даже зарплаты отнимал у младших. Я это знал, но Ленька заручился поддержкой спецчасти и там его покрывали, не давали в обиду. Он был не­досягаем.

—    Во, хитрожопый змей! — взорвалась Варя.

—    Понимаешь, как назло, к этому времени в Магаданской прокуратуре сменился весь штат. Да и на зоне никого из прежних. Детская зона давно закрылась. Так что вступиться за меня было некому. Надо защищаться самому. А про­тив наглости, сама понимаешь, оружия нет. Но, нашли ребята из милиции кое-кого из прежних работников спецчасти зоны. Ну, когда им стукач уже не нужен, они засветили его целиком, не стали прикрывать, сказали о нем все и над Ле­ней вместе с той четверкой реально повисло уголовное дело. Ох, и завертелись мужички. Покоя не давали. И уговаривали меня забрать заявление из милиции, и грозили урыть. Чего ж только не наслушался. Даже домой пытались прийти. Но не пустил никого. Начали посылать родню, знакомых, предлагали деньги. Ничего у них не получилось. Ни на какие уступки не пошел. Не стал жалеть подонка. Короче, с ме­сяц длилось следствие, а потом дело передали в суд. Ох, как извинялись эти козлы за свою подлянку, но наказания не миновали. Те четве­ро получили по три года, а Леня, как организа­тор и клеветник — пять лет усиленного режима. Вот так и расстались с ним. А недавно он вы­шел из заключения. Виделись с ним. Такой ти­хий стал. Будто переродился, как напуганный, старается подальше от всех держаться. Меня увидел, на другую сторону улицы перескочил. Говорят, что семьей обзавелся, ребенок есть. Но подлец в нем жив. Этого ни одна Колыма, никакая зона не выправит. Он таким родился. И, к сожалению, не единственный. Вот такие выживают за счет других ребят. Ведь посылки отнимал у слабых, младших, они поумирали. Леня еще не одну Колыму переживет и ни черта ему не сделается. Еще и наплодит себе подоб­ных паразитов.

—   А как те четверо?

—    Они не вернулись в поселок, ушли на суда, в рыбаки. На берегу почти не бывают и с Леней отношения порвали. Наверное, разобрались в человеке.

—    После зоны поумнели! — вставила Варя.

—    Наверное,— усмехнулся Бондарев и про­должил:

—    А вот в Магадане, когда с Ивановым при­ехали, совсем смешно получилось. Тоже в кафе зашли пообедать. А тут еще такой холод, на­сквозь колотун продрал. Вздумали чаем согреть­ся. Я, пока минута выдалась, к стойке подошел и спросил бармена про сигареты, какие есть? Но моей марки не оказалось. Я поплелся к на­шему столику, сижу один, жду Евменыча. Никак не могу согреться. Колочусь так, что зубы сту­чат, как у волка. А чай никак не несут. Вдруг подходит бармен, положил передо мною блок сигарет и говорит:

—    Здравствуйте, Игорь Павлович.

—    Я ответил, а сам думаю, хоть бы здесь в морду не получить. А парень спрашивает:

—    Не узнали меня?

—    Ответил честно, что не узнал. И вообще мне пачки сигарет достаточно. Блок — это мно­го. А парень рассмеялся и ответил:

—    Примите от меня, как сувенир. Станете курить, может, вспомните. Я—Женька Гольцов. Вы меня из зоны выпустили на целых пять лет раньше срока. Опротестовали приговор и меня вывели из зоны. Как сказку подарили. Я тот день каждый год отмечаю как праздник и вас вспоми­наю, за ваше здоровье пью. Жизнь мне спасли. И не только мне. Я никогда вас не забуду. Спа­сибо вам!

—    Рассказал Женя о себе, что имеет двоих детей, хорошую жену. У них просторная трех­комнатная квартира, машина. Все в жизни на­ладилось. И только во сне все еще снится зона. А дети спрашивают:

—    Пап, почему ты во сне плачешь?

—    Что им отвечу? Стыдно, ведь я мужчина. Но во сне обычный человек, все тот же маль­чишка, голодный и избитый. Я первое время кусочки хлеба держал под подушкой и все про­верял, не украли ль? Тогда ребята, заметив та­кое, положили передо мной буханку хлеба. Нет, они не высмеивали, жалко меня было. Я им не­много рассказал о зоне. А детям смолчал, так жена их просветила. Теперь просят свозить и по­казать. Но я не смогу. Слишком тяжела та па­мять,— курил Игорь.

—    Знаешь, он не взял с нас деньги и просил заходить к нему. Дал номер домашнего телефо­на, звал в гости. Мне было стыдно признаться, что и в гости к нему мне пойти не в чем, сослал­ся на дела и занятость. Женя ушел за стойку, но прежде подал руку, сказав от души:

—    Спасибо, что вы были и есть, что вернули нам жизнь. Я всегда вас буду помнить. Ведь если б не было вас, не было б меня! Дай Бог вам здоровья, удач, счастья. Пусть только доб­рые люди встречаются на пути.

—    Не все же сволочи! — вставила Варя.

—    Понятное дело! Хороших всегда больше. Женя проводил до дверей, напомнил свой до­машний адрес. Сказал, что будет очень ждать меня, и просил, когда-нибудь летом съездить с ним на место детской зоны.

—    Я боюсь, что не выдержу и расплачусь при детях. А не хотелось бы. Ведь уже мужчи­на. Зачем ребятне моей видеть, как болит отня­тое, изувеченное детство! Ведь его все равно не вернуть. Вот только до сих пор обидно, что не было его у меня...

Бондарев смотрел на Варю:

—    Я не жалуюсь ни на что. Бывают разные встречи. От них и время не спасет. Меня, не­смотря на возраст, все тут же узнают, как будто не изменился. Хотя время безжалостно ко всем. И те мальчишки давно стали взрослыми мужчи­нами. Но в каждом осталось что-то от детства, узнаваемое, пусть и далекое.

—   А я многих забыла,— призналась Варя.

—    Маленькой была,— отмахнулся человек.

—    Я тоже не всех помню. Вон и Женьку едва узнал. Так бы и прошел мимо, если б он не назвал себя. Его я больше всех оберегал. Поче­му-то именно его чаще других обижали. И по ночам он часто вскакивал.

—    Нервы слабые...

—   А вот на рынке меня испугали сразу две женщины. С двух сторон подошли. Сначала про­сили угадать, глаза руками закрыли. Да как уз­нать? Они тогда небольшими были. А тут целые тетки. Обе рослые, грузные. Конечно, растерял­ся. Я с такими никогда дел не имел. Сконфузил­ся, как пацан. Легко ли в таких вот бабах девчо­нок узнать. Ну, они напомнили о себе. Тут мне неловко стало. Когда-то обоих из кучи пацанов вырвал. Разогнал свору, пригрозил, успокоил. Били девчонок за два кусочка сахара, какой на кухне стащили. Ну, уж очень хотелось сладкого. Его негде взять, а родители не навещали. Дорог и долог был путь на Колыму, а посылки не по­падали в руки девчонок. А когда вышли из зоны, конфет купили по два кило. Зато потом золоту­ха одолела. Подсказать некому, выживали сами как могли.

—    Да что дети. Я вон уже в возрасте, а к кон­фетам тянет, как маленькую. Это от того, что в детстве не добрала. И не только я. У нас ста­рухи и то этим страдали. Угостят какую-нибудь как на смех леденцом, она затолкает в беззу­бый рот и сосет до ночи. С ним чашек пять чаю выпьет. И радуется, хоть немного сладости, пере­пало.

—    Когда в прокуратуру пришел работать, все никак не мог понять, зачем люди воруют. Ведь за это жестоко наказывали. А потом узнал, как голодают, особо на зоне. И труднее всех прихо­дилось детям. Много их умерло от голода уже на зоне. Не дожили до воли. От истощения погиба­ли. На них, на мертвых, смотреть было страшно.

—    Мне мамка рассказывала о взрослых. Они за кусок хлеба на многое шли. Теперь о том вспоминать не хочется. Как унижали людей, глу­мились над бабьем. Мать говорила, как старый начальник охраны за кусок хлеба издевался над женщинами, насиловал молодых девчат. И они молчали. Хотя он по возрасту им в деды годил­ся. Сами охранники не лучше были.

—    А начальник зоны что вытворял! Мне о том рассказывали, когда все уже уходили из зоны навсегда. Был у нас следователь — Семен Терехин, вот он много знал. Так и ляпнул:

—    Если нам нужно опасаться толпы, то по­чему о руководстве зоны не вспомнят. Вот кому достанется, если дело до серьезной разборки дойдет. Им вспомнят всех и живых, и мертвых. Ведь все не скроешь, что-то просочится и тогда конец всему. Стоит потянуть клубок, дальше сам покатится.

—    Игорь, а теперь тебе страшно?

—    Нет, Варя, я отбоялся и за жизнь уже не держусь. А потому, страх прошел.

—   А что стало с руководством зоны?

—    Большинство отправили на пенсию. По­советовав пожить года два в глуши. Других рас­совали по неприметным должностям, отправи­ли в другие города. Многие даже фамилии по­меняли. Боялись родителям писать. Это у кого много всякой грязи на руках, кто много горя принес зэкам.

—    А было, что люди ловили кого-то из пре­жних работников зоны?

—    Случалось всякое...

—    На зоне кого только не ловили. Охрану в первую очередь. Вламывали не жалея. Как и они. Караулили начальника зоны и спецчасть. Но те хитрыми оказались. Особо начальник зоны. Тот в медика переоделся и выехал за ворота сквозь толпу родственников. Спецчасть ночью сбежала. В воронке уехали под охраной и с оружием наготове. Но в два часа ночи нико­го не было, и выехали свободно.

—    Повезло им,— хохотнула Варя.

—    Но подловили зама начальника зоны. На толпу напоролся.

—    И что ему сделали?

—    В клочья разнесли.

—    А куда сам начальник зоны спрятался?

—    Этот сразу в Москву смылся.

—    Ого!

—    У него там квартира имелась на всякий поганый случай. По-моему, он и теперь в ней живет. Говорят, уже вылезать из нее стал по­немногу. Даже в театры с женой ходит. Но и с охраной. Одному пока страшно. Все же приловить могут ненароком.

—    А он работает где-нибудь?

—    Зачем? Он себя давно и надолго обеспе­чил. Сталин за всеми не углядел бы, да и умер давно. Ну, а начальство воспользовалось. За все воздержание с лихвой взяло.

—    А ты чего терялся? — удивилась Варя.

—    Я-то где возьму, и главное, у кого? Душу бы спасти, о другом не думал, радовался, что успел расчет получить и уйти живым.

—    А кому больше всех досталось.

—    Всем понемногу.

—    А больше других?

—    Говорят, что чекистам и милиции. После­дние вообще ни при чем.

—    Выходит, что больше всех повезло началь­нику зоны? — спросила Варвара.

—   Так уж ему повезло. Но это пока. Распла­та может настичь внезапно и через годы. Зара­нее никто ничего не знает.

—    Игорь Павлович, а вам неприятности грозят?

—   От них никто не застрахован. Но есть и такое, что самому до конца жизни не забыть,— погрустнел человек.

—   А исправить можно?

—    Нет, Варенька! Поздно. Слишком много лет прошло. Да и что выправишь, когда жизнь, счи­тай, уже прошла. И во всем я сам виноват,— вздохнул человек трудно.

—    А что случилось? — пристала назойливо.

—    Вина на мне висит, грязным пятном. И во всем виноват только я. Понимаешь, была жен­щина. Нет, не на зоне, она из вольных. Во всем городе второй такой не имелось. Красивая, ум­ная, очень порядочная, чиста, как алмаз. И ник­то о ней ни одного плохого слова не сказал. Повода не было. Многие обращали на нее вни­мание, многим она нравилась. Неудивительно, мимо нее равнодушным никто не проходил. Но ей нравился один человек. Он работал в нашей системе. Я его хорошо знал, хотя никаких отно­шений с ним не поддерживал. Ни в друзьях, ни в приятелях не состояли. Просто слегка знако­мы и все на том. Я знал, что он не безразличен той женщине и втай завидовал ему. А он тоже времени не терял даром. Начал ухаживать за той женщиной. И, как стали поговаривать, ре­шил жениться на ней.

—   А что тут такого? Ну, нашел бы себе другую.

—    Само собой, я особо не страдал. Меня даже на свадьбу заранее пригласили, я принял то приглашение, пообещал прийти. Но незадол­го до этого у него случилась неприятность по работе. Человека оклеветали, облили грязью не за что. Я, честно говоря, даже не интересовал­ся, что там случилось. А слушок полз. Мужчина работал в прокуратуре с десяток лет и ему до­веряли, понятно, что не случайно. А тут вдруг обвинение в вымогательстве. Кто-то поверил в этот бред, другие отмахнулись, как от бреда. Но, знаешь, как считают все, что дыма без огня не бывает. А слухи назойливо шли о нем. Дело дошло до начальства. И тут разговоры, домыс­лы, предположения забили через край. На того мужика уже всерьез коситься начали. Руковод­ство стало его вызывать. Так всегда случалось, когда вопрос касался чести мундира. Нависла серьезная неприятность.

—    А ты мог ему помочь отбиться от доноса?

—    Но он не обращался. Я и подумал, что он сам справится, человек грамотный, опытный, в работе не новичок. Но доносчик тоже, не паль­цем деланный. Мотал нервы классно и не остав­лял в покое. Какую гадость лил на голову мужи­ку, это просто кошмар. Как он выдерживал и не свихнулся? — качал головой Игорь.

—    Ну, взял бы и помог!

—    Я знал, что стукач тут же переведет стрел­ки на меня, а кому нужен лишний геморрой, вот и не лез в дерьмо. Но тут подвалила она, та самая, что собралась за него замуж.

—   А чего она не вмешалась.

—    Ее возможности были слабые. Никто слу­шать не стал бы. Должность низкая, связей нет, а и на каких основаниях влезла. Не расписаны, работают в разных отделах. Ей просто указали бы на дверь, она это понимала и подошла ко мне. Попросила вмешаться, помочь. Я выслу­шал, и, понимая, что меня самого ждет, поста­вил перед нею условие. Предложил за эту услу­гу провести со мною ночь.

—    И она согласилась?

—    А куда ей деваться? Другого выхода не было. Ну, повел ее в гостиницу, взяли номер. И... Я эту ночь до смерти не забуду. Она мне на всю жизнь осталась в памяти. Сказочный миг. У меня такого не было никогда. Мне казалось, что я помолодел лет на двадцать. Но та женщи­на предупредила, что второго свидания не бу­дет. Утром мы разошлись в разные стороны. Перед расставанием напомнила, чтобы я вме­шался в дело поскорее. Я пообещал и свое выполнил. Встретился со стукачом, тот знал, что у меня на него есть компромат. Я не пускал его в ход, а тут предупредил, если не оставит в по­кое того человека, придать огласке все, что имею на руках. Тот понял и дал слово оставить в покое того мужика, вправду забрал все свои кляузы и навсегда умолк о том человеке. Кстати, сам позвонил ему и предупредил, что уходит с его пути и навсегда оставляет в покое.

—    Здорово! — похвалила Варя Бондарева.

—   Тот от радости позвал меня в ресторан. Предложил обмыть удачу.

—    Правильно! Это по-мужски!

—   Я тоже так подумал и пошел с ним.

—   А что тут плохого? — изумилась Варя.

—    Не в этом беда! Сели мы с ним за столик, на душе легко. Оба расслабились. Прошло на­пряжение. Он о своей предстоящей свадьбе вспомнил, повторил приглашение. А я как на­зло, уже нагрузился крепко и ляпнул ему, что его будущую жену поимел в гостинице, что ночь была сказочной и баба у него классная, я на­долго отвел душу и очень доволен. Ну, тот чело­век выслушал меня молча. Ничего не сказал. А я перья распустил. Куда там, победитель-сер­дцеед. Ведь никто кроме не мог тем похвалить­ся. Ну да сказалось выпитое. Потерял чувство меры. А человек, выслушав, вдруг свернул нашу встречу и куда-то неожиданно заспешил. Я даже значения тому не придал. Вышел из ресторана и потопал домой. Я и забыл, что наговорил в ресторане. А через пару дней та женщина на­шла меня после работы. Позвала для разгово­ра в тихое место и сказала:

—   Я не думала что ты подлец! Считала по­рядочным, умным человеком, а ты дерьмо!

—    В чем дело? — спросил ее.

—    И ты еще спрашиваешь? Разрушил се­мью, какую мечтала создать, опозорил на всю жизнь, поставил печать шлюхи! Зачем ты рас­сказал ему о нашей встрече в гостинице. Все подробности выложил. Кто тебя просил о том. Ты сломал всю мою жизнь! Лучше бы не лез со своею помощью! Навредил куда как больше! Я из-за тебя потеряла любимого человека! Лы­сый ты крокодил! Пусть и у тебя никогда не будет семьи!

—    Эх-х, Игорь! Как лажанулся!

—    Я извинялся, оправдывался, обещал все уладить, она слушать не захотела:

—    Он назвал меня проституткой. Я этого ему никогда не прощу,— плакала навзрыд.

—    Я не знал, что делать. Ситуация, как по­нимаешь, адская. Не желая того, нагадил бабе и сломал ей жизнь.

—    Себе в жены взял бы!

—    Варя, да кто после всего о чем-то серьез­ном говорить станет, кто поверит? Она засыпа­ла меня проклятиями и упреками. Будь у нее на тот момент оружие, даю слово, применила бы без раздумий. Она, как разъяренный зверь, смот­рела на меня ненавидяще. И я понял, что ни­когда не вымолю у нее прощения. Конечно, все­му виной — невоздержанность. Я круто пере­брал. И распустил язык, что непростительно для мужика.

—   Давно ли это было?

—    Много лет прошло.

—   Так пора забыть.

—    Она уехала из Магадана вскоре и, каза­лось, что навсегда. Я с тех пор никогда не перебираю свою норму и слежу за каждым словом, чтоб не ляпнуть лишнее и не попасть впросак.

—    Это нужно,— согласилась Варя.

—    Но главное, уже никогда и никому не рас­сказываю о связях с женщинами. Чтобы меня с ними не связывало, молчу, как улитка. Мне до сих пор стыдно,— пожаловался Бондарев, по­краснев вместе с лысиной.

—   Да уже и забыть пора.

—    Не получается,— опустил голову.

—    А ты за эти годы виделся с нею?

—    Года три назад поехал в командировку и на рыбокомбинате столкнулся с нею лицом к лицу. Никто из нас той встречи не ждал. Да и не знал, что она там работает. Судьба в очеред­ной раз пошутила. Мы отошли от производствен­ной линии, ненадолго уединились. Ведь я сразу узнал и хотел попросить у нее прощения. Зна­ешь, она отмахнулась и сказала равнодушно:

—    Не вороши старое. Я давно замужем. У меня двое взрослых детей и двое внуков. Жизнь идет своим чередом. Я уехала из Мага­дана, простившись и забыв все, приказала себе замолчать навсегда. Нелегко это далось. Ведь я до сих пор люблю его. И хотя с мужем живем спокойно, во всем ладим, его я просто уважаю, есть за что. А вот его хоть и видела, не разго­вариваем и не здороваемся. Он как-то пытался поговорить, но я отказала. Не остановилась. Сделала вид, что не узнала. Я уже слышала от знакомых, что у него есть семья и двое дочек. Обе учатся и он, конечно, счастлив. Вряд ли помнит меня. А если и помнит, прежнее чув­ство давно прошло и погасло навсегда. К чему напоминать друг другу о давнем прошлом. Мы расстались навсегда и в том немалая твоя вина.

—    Я извинялся, как мог. Она лишь отмахну­лась, глянула с сочувствием и ответила:

—    Разве можно простить человека, разбив­шего счастье? Ты бы такое забыл? Нет! Ну, вот и я не могу. Твоя минута бахвальства стоила целой разбитой судьбы. Потому и тебе не везет. Не дается счастье в руки. И ты одинок, как за­бытая могила. Так оно и должно быть. Отняв­ший долю у ближнего, свое проживет сиротой. На лучшее рассчитывать не приходится. Та­ков закон жизни. Судьба всегда восстановит свою справедливость... Это я тебе пожелала: одиночества до конца дней и на другое не надейся...

—    Мне, Варя, очень горько, но я знаю, что от жизни ничего хорошего не получу. Сетовать не стоит, сам виноват. Вот и получил...

—    Но ведь за что-то мстил доносчик, значит, не все в порядке у того человека!

—    Зачем мне копаться в чужом дерьме? Я сам в нем по уши,— ответил сипло.

—    А я вовсе не хочу иметь отношения с му­жиками. Нету средь вас порядочных, а те, какие были, повымирали. Те, какие остались, давно заняты. Так-то вот и я, никому зла не сделала, а тоже одна живу, без любви и надежды на нее. Да и куда уж в моем возрасте о таком думать. Я в себе глушу подобные мысли, чтоб не так горько было жить.

—    У тебя еще хороший возраст и семью мож­но завести, было бы желание, все другое при­ложится.

—    Эх-х, Игорь Павлович! Моя мать красивей и умнее меня была. А замуж во второй раз не вышла не случайно. Дело не только во мне, что не захотела отчима приводить, боялась она, как бы на негодяя не нарваться. Сюда всякие попа­дают. Попробуй, разберись, кто есть кто? Вон одна из наших человека нашла. Стали с ним жить. А он к ее дочке начал присматриваться. Да Бог не дал в обиду девчонку. Прокуратура разыскала козла. Аж через пять лет. Он ста­ростой оказался помимо всего. Взяли его под микитки и повезли судить куда-то на Орловщи­ну. И что думаешь? Милиция, где он содержал­ся, была деревянной. Мужики, какие в то время детьми были, устали ждать суда и подпалили ментовку со всех четырех сторон. Пока пожар­ники приехали, спасать стало некого, этот змей заживо сгорел. Не успели или не захотели спа­сти, кто знает. Только ничего кроме обгорелого скелета не осталось. А женщина, какая по не­знанию здесь его приняла, навсегда зареклась с мужиками связываться. Сама бедует, а на порог не пускает никого.

—    Варя, случаются молодые люди, не ню­хавшие войны, хуже полицаев. И такие здесь отбывали сроки. Да еще какие! Ты же, навер­ное, знаешь, скольких отправили мы на Диксон и в Анадырь. Там условия хуже Колымских. Сама понимаешь, что не случайно. Там о помилова­нии или амнистии думать не приходится. Так что выбирать в мужья из здешних — бывших зэков, небезопасно. Каждого сначала проверить надо, что собой представляет. А уж потом выво­ды делать. Хотя с первого взгляда, когда уви­дишь, не верится. Ну, что может дряхлый дедок. У него уже давно все в штаны валится. А поди ж ты, на такие подлянки способен мухомор, что волосы на коленках дыбом встают,— сказал Бондарев.

—    Это кто же такой?

—    Уже на последнем году в прокуратуре дело подбросили. Вместе с дедочком. Аж целых де­сять лет ему впаяли. Не поскупились.

—    А самому сколько? — перебила Варя.

—    На девятый десяток поперло!

—    Ого! Такого дешевле расстрелять!

—    Не случайно ему срок дали. Я понял, когда дело изучил. У меня сердце заклинило, а он во все инстанции обращался с просьбой о помило­вании. Да таких на костре жечь!

—    Что же он отчебучил?

—    Двухлетнего правнука своего убил. Схва­тил за ноги и с десятого этажа вниз головенкой сбросил. Конечно, сразу насмерть. За что, спра­шиваешь? Дитенок достал у него из-под подуш­ки деньги и бабке показал. Та взяла их, а когда дед проснулся, похвалилась, что уже не впер­вой ребенок выручает и дает деньги на хлеб. Старик глянул под подушку, там опять пусто. Понял, кто его грабит. И взъярился. Сначала на бабку с кулаками полез, тут мальчонка крик поднял, начал за старуху заступаться. Дед оттолк­нул его ногой, тот в ногу зубами. Старик от зло­сти последние мозги потерял. Схватил дитя и швырнул с балкона, следом бабку. Тут сын пришел, он и на него с топором, хотя мужик и рот открыть не успел. Хорошо, что соседи ми­лицию вызвали, скорая приехала. Сына кое-как  успели спасти, но калекой все ж остался. А вот бабку с ребенком в одном гробу хоронили. Когда в зале суда кто-то назвал зверем, старик вякнул в ответ, мол, жаль, что раньше этого не сделал.

—   А как же он до того все годы жил в семье?

—    Запил старый придурок. У него мозги зашка­лило. Все жаловался, что его домашние грабят, деньги отнимают. Его проверили на вменяемость. Оказался вполне здоровый алкоголик. Хотел прохвост похмелиться, да ребенок помешал, по-своему деньгами распорядился.

—    И вы его на Диксон?

—    Ну, да! Пусть остынет и лишний жир на баланде сгонит.

—   Так ведь не протянет десять лет.

—   Жалеть не буду. Хотя уже помер или осво­бодился. Времени много ушло.

—   А знаете, у нас раньше зона к зоне сто­яли. Теперь мало осталось. Какие сами разва­лились, другие разобрали на дрова жители. Ко­роче, без применения не остались. Но и новую зону построили. Вот только не поняла, для кого. Слово не нашенское. Раньше политических вот так заковыристо называли, чтоб люди не поня­ли. Наверное, и эти так-то.

—   Уж не мошенниками назвали? — спросил Бондарев.

—    Нет, это слово знаем! А то не нашенское. Но зэки свойские и брешут по-нашему.

—    Игорь Павлович, скажи, а зачем в этот раз сюда приехал?

—    Сашке помочь найти могилы своих. И, ви­дишь, удалось. Сыскали. Но теперь его сюда на цепи не затащишь.

—    Почему?

—    Напереживался, а сердце слабое. Куда та­кому на Колыму? Еле живой уехал.

—   Аслан тоже поспешил уехать.

—    То — другой человек. Я его знал раньше этой встречи. Сам подписывал ему приговор. Но он избежал расстрела. И видишь, человеком стал. Значит, надо было ему выжить. Это не­спроста случилось. Может еще приедет сюда! — глянул на Варю загадочно.

—    Мне все равно,— покраснела баба.

Бондарев улыбнулся, подумав молча:

—    Не ври, бабонька! Я ли не знаю вашу при­роду. Задел джигит твою душу, только вот даже самой себе признаться боишься. А вслух отве­тил тихо:

—    Много народа тут перебывало. Плохие и хорошие, молодые и старые. Одних помним, других забыли. Но каждый оставил здесь о себе какую-то память. Иных и после нас с тобой ста­нет помнить Колыма. Не всех по-доброму. Но много песен поет пурга о каждом. О тех, кто уехал и об оставшихся навсегда. Она помнит каждого. Бережет и наказывает, она тоже отно­сится к каждому по-своему. Но никого не выда­ет. Вот я сюда приехал в последний раз. Боль­ше не навещу, много лет здесь прожито. И спа­сибо Колыме, что уберегла, значит, считала за человека и уважала. Иначе, отняла бы жизнь. Спасибо ей, что была ко мне добра и справед­лива.

Бондарев уже давно спал, когда Варвара, разделавшись с домашними делами и прогуляв на ночь Султана, расстелила постель и уже го­товилась лечь в нее, когда в окошко постучали, и голоса с крыльца закричали вразнобой:

—    Варюха, отворись, это мы!

—    Скорей впусти! Продрогли до самых ман­долин!

—    Варька! Открывай, слышь?

Баба едва сняла засов, в дом влетело целое стадо баб. Они тут же заполнили всю прихожую и кухню. Кто-то спешно разувался, другие раз­девались, затаскивали сумки, корзины.

Варя их сразу узнала. Все ее подруги, зэчки, отбывавшие в зонах Колымы немалые сроки. Они каждый год приезжали сюда навестить могилы, всегда останавливались у Вари, никог­да заранее не предупреждали о своем приезде, влетали ветром в дом и, расположившись как у себя дома, наполняли Колымскую тишину шумными голосами, смехом и песнями. Их не смущала близость могил. Ведь сами не раз могли умереть, а потому к погосту относились по-своему, по-простецки и дружески:

—    Варька! Пока «голосовали» на дороге, все сиськи поотморозили. А от хварьи ни у кого ни­чего не осталось. Все вымерзло, как у динозавров!

—    Не веришь, у нас меж ног свистки и коло­кольчики, живого ни хрена нет!

—   Девки, тихо! У меня мужик ночует!

—    У тебя? Откуда он вывалился? Ты с ним

спишь?

—    Нет! Он из приезжих. На могилы заявился!

—   Давай его сюда! Мы ему живых баб по­кажем.

—   А если натуральный чмо, мы и согреем его! — вытащили сонного Бондарева из спальни.

—   Эй, ты, чмо! Открой зенки, бабье нагря­нуло!

—    Не хрен дрыхнуть! Спать будем вместе!

—   Дядь, а ты откуда такой лысый хорек? Да проснись! Вот оживший памятник!

—    Ты его за куди подергай, живей проснется!

—          Девки, не орите! Этого дяденьку все знаете,— предупредила Варя.

—    Если так, чего он не радуется нашему при­езду и не пляшет на жопе гопака?

—    Постарел!

—    Мы ему напомним молодость! — сунула руку меж ног Игоря Тонька, что-то нашарила, сдавила, Бондарев недовольно отскочил, за­вопив:

—    Вот нахалки! Совсем дикие, а еще бабами себя называют. Сущая свора бандиток!

—    Дядька, кончай вонять. С тобой пошути­ли. Уж если всерьез навалимся, взвоешь. А убе­жать не дадим! Врубился?

—   Дошло, козлик престарелый?

—   Девки, это же Бондарев! Бывший проку­рор! Совесть знайте, угомонитесь!

—    Ладно тебе мозги сушить! Ну и что, если он Бондарев? Нам он нынче до мандолины! Мы свободные бабы, все при семьях и при детях. А этот хмырило только при мундире. А под мун­диром ничего путнего, один окурок и тот про­шлогодний.

—   Да отстаньте вы от него! — вступилась Варя.

—    Чего над ним квохчешь? Мы приехали!

—    Я пошел бы к Анастасии, но неловко. Поздно, что делать.

—    Дядя! Ни писий в трусишки! Все помес­тимся! Давай похаваем, что есть, и дрыхнуть завалимся.

Но спать все легли уже утром.

Когда Игорь Павлович оделся, его узнали и перестали вольничать. Шутки стихли:

—    Я подумала — ты брешешь. Подобрала на свалке бомжа и выдает его за мужика. А этот натуральный Бондарев! Чтоб его черти взяли!

—    И не говори, приперся козел не вовре­мя! — возмущались бабы.

—    Да что я вам плохого утворил? За все годы ни одного плохого слова не сказал. Вступался за каждую, охрану сдерживал, начальство зоны за вас жучил. И получил на орехи. А за что? — возмущался Игорь Павлович.

—    Заступник выискался, ети его мать в ста­рого пердуна! А почему ты, облезлый хорек, вы­пустил нас из зоны позднее всех? Почему да­вал в обиду начальнику зоны и охране? Не вста­вил фитиль спецчасти, когда нам не отдавали посылки и письма из дома? Ведь мы говорили, жаловались тебе на то! Все мимо ушей проле­тало. Хотя обязан был вступиться, да хрен там. Не твоя жопа болела!

—    А помнишь, как зимой гоняли нас на ра­боту, наруже в то время под пятьдесят граду­сов зашкаливало. Чего ж не вступился и не запретил. В то время волки не трахались, из логова не вылезали, а нас на трассу посыла­ли. Скажи, это по-человечьи? Вас бы, старых мудаков, протрясти по холодку! Тогда иначе взвыли бы! Или не знаешь, почему у нас ноги и руки поморожены. А мы все твои подлянки помним! Как тухлой баландой давились. За каждое слово в ШИЗо кидали! А как охрана приставала к нам, ты о том знаешь, вонючий барбос!

—    Каждый день жили, как на войне! Вспом­ни, подлый лешак, что устроили нам, когда двух километров трассы до плана не дотянула брига­да, враз на жратве ужали! И это в лютую зиму! В резиновых сапогах на работу гоняли. Зверюги такое не выдержали б! Тебя самого нужно было заставить пропердеться по холодку! Глядишь, живее дошло бы!

—    Девчата! О чем вы? Я же в Магадане ра­ботал. Не мог каждый день к вам приезжать. Надо было от начальника зоны добиваться улуч­шения условий. Это по адресу. Мое дело закон­ность, ее соблюдение!

—    Ой, не ссы на мозги! О какой законности говорить в зоне. Там о ней не слышали никогда!

—    Ты хоть знаешь, что половину получки у нас забирало начальство? И попробуй хоть слово брехни, устроили бы такое, что никаких денег не захотели бы!

—    Это точно! — подтвердили все.

—    А почему мне не сказали, когда в зоне были? Чего тогда молчали? — возмутился Бон­дарев.

—    И ты с той кормушки хавал! Делились с тобой.

—    Ничего подобного! Я и не знал и не слы­шал о том беспределе. Даю слово, не знал!

—    Во, недоделок! Они всех трясли на «баб­ки». И нас, и мужиков! А откуда у них квартиры, машины, дачи, охрана? Кто для них купил? С получки на такие расходы не хватит, как ни старайся,— лютовали бабы.

—    Своими руками разделался б, знай я о том! — возмущался Бондарев.

—    Ну, что ты им сделал бы! Чуть копнул бы, они тебя размазали б прямо на зоне. И докажи, что такой был когда-то!

—    Вон мы его в Москве встретили. Он там окопался наш Семенов. По театрам шляется, по концертам и хрен ему не брат. Нас увидел, ошалел и спрашивает:

—   А что вам в Москве надо?

—    Вроде, мы не такие же люди и нас даль­ше Колымы выпускать нельзя.

—    Ну, мы Семенова взяли в оборот. Все ему высказали. Обложили матом средь улицы. А что еще сделаешь, столько лет прошло. Он стоит, ухмыляется и уговаривает:

—   Девчонки, успокойтесь, не кипите, все дав­но прошло!

—   А у нас кулаки горят. Врубить бы гаду. Но нам за хулиганство могли влепить, а кому охота? Ну, погавкали на него и ушли. А что тол­ку? Душу отвели. Зато Семенов улыбался. Мол, брешите сколько угодно, а деньги у него.

—    Баба его вступилась, мол, девчата, разве вам не стыдно так выражаться среди улицы?

—   Ох, и взяли мы их в оборот обоих! Баба взвыла!

—   Степушка, давай их в милицию сдадим. За что они нас, порядочных людей, так по­зорят?

—    Ну, нас и разобрало! Попади они нам в метро, на куски порвали б обоих!

—   Девчатки, а вы на воле! — прервал поток брани Бондарев.

—    А за что отбывали сроки? Вспомнить смешно. Мороженое стыздила! Один стаканчик, за него пять лет схлопотала,— взгрустнула Ритка.

—   А я? За пачку леденцов! Тоже ущерб госу­дарству нанесла великий. О нем вслух сказать стыдно!

—   Ладно, девчата, мы живы и уехали с Ко­лымы.

—    Варька, ты помнишь, какой завтра день? Годовщина наших девчат. Двадцать лет прошло. Теперь бы совсем взрослыми были. Наверно все замуж повыходили, нарожали б деток. А они ле­жат в земле, совсем дети. Нет у них ничего: ни детства, ни радости, ни смеха. Только Колыма воет, да волки бегают по могилам!

—    И мы могли оказаться на их месте.

—   Девчатки, а что с ними случилось?

—    Обычное. В пургу бульдозер трассу чис­тил. Снег такой валил, что ниже пояса себя не увидишь. А девчонки расчищали трассу от сне­га и веток. Из-за пурги не увидели и не услыша­ли бульдозер. Их тоже не разглядел тракторист. И попер прямо на девчонок. Все восемь под нож попали. Ни одна не выскочила. Нельзя было понять, кто где? Кровавый снег закопали. От са­мих ни хрена. Вспомнить страшно. Были, и не стало, в один миг погибли. Без умысла, но так досадно, словно от сердца кусок оторвали, и оно истекает кровью по сей день,— всхлипну­ла Ритка.

—    А помнишь, Верка кукол любила. Из рва­ных чулков шила их. Набьет травой и играет до полуночи, разговаривала, как с живыми. Все были ее сестрами, братьями. У нее своя семья имелась, многодетная. Тосковала Верка по ней и мечтала, когда вырастет, ни меньше десятка детей родит. Но не повезло. Даже сама не вы­росла, ребенком умерла, в десять лет,— хлюп­нула Татьяна.

—    А Надюшка! Помните, какой атаманшей была. И тоже не стало. Мечтала хлеба поесть вдоволь. С халвой или повидлом. Так и говори­ла, когда выйдет на волю, целую буханку хлеба с банкой повидла сожрет. Я ей на помин при­везла, пусть душу согреет и поест, о чем меч- тала.

—    Я Ольге яблок привезла. Тоже хотела це­лое ведро сгрызть. А не привелось...

—   Давайте выпьем за наших девчонок. Пусть им на небе будет хорошо.

—    Бог не оставит их милостью, воздаст за отнятое. Мученицами ушли.

—    Варя, ты ходишь к ним на могилу?

—    Ну, а как же, незабудки посадила, прижи­лись, цветут все лето. Синие, как глаза. И мне все они, будто живые видятся. Говорю с ними. И они слышат меня.

—    Как слышат?

—    Принесу хлеба им, смотрю, а кусок шеве­лится и это притом, что вокруг ни ветерка. А еще и такой звук идет, будто кто-то поет песни. То веселую или грустную. И мелодии знакомые. А когда хлеб оставляю, прихожу че­рез пару дней, его уже нет.

—    Птицы склевали, кто еще возьмет!

—    А банку повидла? Она куда делась? Крышкой закрытую оставила. На всем погосте никого не было. Я стою и слышу смех. Над могилой даже мухи нет. Вот и думай, кто сме­ялся?

—    Тебе, наверное, показалось,— встрял Бон­дарев.

—    Иди в задницу! Я не бухаю! С чего пока­жется. Я все слышу и вижу, не считай дурой,— возмутилась Варя.

—   Девчонки всегда шкодили. Наверное, та­кими и остались.

—    Рядом с их могилой ключ забил внезапно. Вода в нем чистая, холодная, как слеза,— вспом­нила Варвара.

—   А зимой он замерзает?

—    Снегом его занесло. Не видно. Но весной опять проснется, оживет и зажурчит.

Девчата еще долго вспоминали погибших под­руг. Когда стало светать, легли на часок отдох­нуть. Бондарев уже спал. Они расположились вокруг, не стали его будить.

Узнав, что у Вари следующий день выход­ной, вовсе обрадовались, значит, на могилу мож­но сходить всем вместе.

Едва лучи солнца заглянули в окна дома, дев­чата встали, заторопились:

—    Варя! Хлеб в доме есть? — спросили хо­зяйку.

—    Ну, а как же? — обиделась та.

—    Не забудь взять.

—    Игорь Павлович, вы с нами пойдете?

—    Если не помешаю!

—   Тогда не мешал, теперь что может? Сколько помню, покойницы никогда Бондарева не ругали.

—    Но и не хвалили,— вспомнил кто-то.

На кладбище было холодно, и вереница дев­чат торопилась. Мороз пробирал до костей.

—    Варь, свечку взяла?

—    А то как же?

—   Девчата, гляньте, сколько снегирей на моги­ле наших! Навестить прилетели! — заметил кто-то.

—   У них все время кто-то живет. То белка или синички кружат. Даже зайчата бегали,— го­ворила Варя, остановившись у могилы.

Девчата поклонились могиле, поставили све­чи, вытащили из сумки поминальное.

—    Ну, что? Помянем по маленькой,— налили и Бондареву. Тот, перекрестившись, выпил вместе со всеми.

—    Простите, девочки, меня! За все вольные и невольные грехи! Я уже скоро буду с вами. Не обижайтесь и не гоните меня. Примите без упрека,— склонил человек голову.

Все приехавшие стояли перед могилой на ко­ленях, молча молились, глядя на небо.

—    Как жаль, что они так рано ушли! — выр­валось у Варвары.

—    Может тем они счастливее нас. Бог не стал продлять их муки и забрал к себе.

—    Все там будем! Рано или поздно на том свете встретимся,— обронил Игорь Павлович.

—   Ой, не гунди. Ты на земле ни хрена доб­рого не сделал. А еще в загробье набиваешься. Вас всех надо отдельно хоронить, чтоб глаза никого не видели,— возмутилась Галька.

—    Хоть на погосте перестаньте брехаться. Это же грех!

—   Девчонки, посмотрите, сойка гроздь ряби­ны принесла на могилу.

—    Это тут часто случается,— задумалась Варя.

—    Может у них и впрямь есть своя жизнь, и девчонки сами накажут своих обидчиков?

—    Они уже наказаны. Разве это жизнь, ды­шать под охраной в своем доме и бояться выйти на улицу, потому что любой зэк может набить рыло. А уж коли совсем насолил, еще и башку скрутят. Память не заглушить.

Девчата заметили, как стайка синичек и сне­гирей вплотную обсела буханку хлеба, клевала торопливо.

—    На здоровье вам! Помяните и вы души наших подружек!

—   Девчата, давайте еще по одной, я вконец продрогла! — предложила Ритка, и потянулась с бутылкой к рюмкам.

—    Мне хватит. Я больше не могу,— перевер­нул рюмку кверху дном Игорь Павлович.

Варя молча похвалила человека.

—   Не хочешь и не надо. Нам больше доста­нется,— ответили ему усмехаясь.

На могиле заалели яблоки, разноцветье кон­фет, печенье и пряники, и, непременная банка повидла стали в ряд на могиле.

—    Ешьте, девочки! При жизни не повезло вам, хоть теперь угощайтесь. Горько в детстве жить без сладкого. Куда деваться. Обошла судь­ба малой радостью,— хныкнула Галька и при­двинула яблоки поближе друг к другу.

—   Эй, козлик облезлый, съешь хоть что-ни­будь за помин девчонок. Так надо по обычаю и если умеешь, помолись за них! — попросили Бондарева. Тот громко рассказал «Отче наш» и первым, поклонившись в пояс, отошел от мо­гилы.

—    Слушай, а мне тепло стало. Хотя солнце не появилось. Может это опять к пурге. В этот день после обеда всегда пурга поднимается. Как тогда, много лет назад.

—    Будто девчонок оплакивает...

—   А кто нас вспомнит, когда уйдем в землю?

—   О чем ты завелась, Ритка! Чего тебе не хватает. Дите сначала вырасти и поставь на ноги!

—    Это уж как получится. Все от судьбы.,.

Варя знала о своих подругах все до ме­лочи.

Каждая, едва покинув зону, уехала в город. Но не в Магадан. Приглядели Смоленск. Тут же устроились на работу, а вскоре вышли замуж за своих ребят, какие тоже прошли Колыму. Все получили квартиры, купили дачи. Обзавелись детьми. Поселились все в одной многоэтажке. Двое устроились работать на кондитерской фаб­рике. Были среди них швеи и парикмахер, юрист и бухгалтер. Умели все, ни к кому не обраща­лись за помощью. Мужья помогали во всем. И тоже умели все. Никакой работой не гнуша­лись. Их никто не видел пьяными. Держались всегда вместе и во всем помогали друг другу. Женщины не просто уважали, они дорожили друг дружкой так, как ни всем родным удавалось. Ни­когда не ссорились, делились, считались с мне­нием, и хотя характеры были разными, меж со­бою и в семьях прекрасно ладили. Их дети хо­дили в один детсад и вместе играли во дворе.

Неважно, что отношения с родней не сложи­лись. Ни к одной девчонке не приезжала родня на свидания, не присылала посылок, а потому выживали сами, не надеясь ни на кого, считая друг дружку самой близкой родней. Они закон­чили школы и институты. Вместе шли по жизни, одолевая невзгоды и трудности.

Они понимали друг друга со взгляда, с одно­го слова. Никогда не обзывали и не обижали одна другую.

Варя по светлому завидовала им, ведь они жили вместе, не страдая от одиночества. У них и заботы были общими, им было на кого наде­яться и положиться.

Игорь Павлович, понаблюдав за ними, не раз порадовался в душе. Девчата жили, словно  одним дыханием. Вот и теперь, отошли от мо­гилы, вполголоса заговорили о чем-то своем. И вдруг, оглянувшись, заметили его, рассмеялись:

—    Эй, Игорь, чего плетешься хвостом теля­чьим. Иль взгрустнул ненароком? С чего бы эдак? Давай к нам ближе. А то замерзнешь и свалишься на ходу. Как дотянем тебя до дома! Ты хоть и тощий, но костистый, тяжелый змей. Такого от соседки не утащишь. Давай живее копытами греби. Все ж вместе веселее. Ведь не ты, а мы в зоне отбывали ни за хрен собачий. А когда на волю отпустили, только и дождались:

—    Извините! Ошибка вышла. Осудили ни за что. Вы уж не поминайте лихом...

—    Слышь, Павлович! Мы тогда были глупы­ми. Нет бы за моральный ущерб дернуть с них, о том и не подумали. Пятки в зубы и скорее с Колымы, пока начальство не передумало. Какие там деньги? Как взмыленные кони не­слись, аж пена из задниц клочьями летела. Уже Урал минули, а мы все оглядываемся, не скачет ли за нами охрана.

—    Сколько лет прошло, а они все снятся нам. И вроде поймать, вернуть нас хотят на трассу. А уж сами седыми становимся.

—   Да что-то ни одной сединки не приметил!

—    Лопоухий! Мы же бабы, красимся в парик­махерских. Я с зоны пришла наполовину седая. А Галька и вовсе белая, как лунь. А все зона. Это она в десять лет седыми нас поделала со всех сторон. А уж изнутри и вовсе молчу. Одни синяки и шишки. Чуть что, сердце с копыт валит

—    Вякни, Павлович, правду, а у тебя в нату­ре сердце есть? Чего? Как я думаю? По-моему, нет его у тебя, и никогда не было.

—    Почему? А ты сам на себя честно глянь! Но не путай сердце с серицей. Ну, о чем лопо­чешь, если не выволок с зоны малышню. У нас вся душа кровью обливалась. А у тебя, знай морда толстела. Небось с баланды.

—    Ты б видел, как нас харчили. Только что говно через пипетку не сосали из параши. Ос­тальное, все шло в ход. Если б сам так хавал, сына сделать бы не смог, клянусь ногой моей бабки, сам себя до уборной не доволок бы!

—    А тебе чего худо жилось?

—   Ах, его унижали, оскорбляли, грозили! Нас тыздили всякий день, кому не лень. Кто кула­ком, другой ногами. А третий, падла, из куража пса натравит. Тот как ухватит в пасть всю жопу, вот и покрутись на его клыках.

—    Что? Не веришь в это? У нас следы до сих пор сохранились. Вот сейчас придем и по­кажем. И твою сраку глянем, есть ли на ней хоть один песий клык?

—    Нам после зоны уже сам черт брат род­ной. Сколько натерпелись и пережили, тебе в кошмарном сне не снилось. И мы молчали. Но теперь ваш черед терпеть. Мы свое передышали. Хлебните и вы из нашей чаши.

—    Ой, Томка, охота тебе с ним базарить. О чем он трандит. Если б имел каплю совести и жалости, не работал бы с извергами. Или по­могал таким, как мы, поскорее слинять с зоны.

—    Что? Помог? Ну, тогда прости. Зря заде­ла! Но одно все равно плохо. Очень много де­тей умерло. За каждого из них с виноватого спросится. Ведь и вас на белый свет родили матери. А мы понять не можем, зачем они это сделали?


Глава 3. КОЛЫМСКИЕ ОТМОРОЗКИ | Колымское эхо | Глава 5. УГРОЗЫ И РАСПЛАТА