home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3. КОЛЫМСКИЕ ОТМОРОЗКИ

Варька шла домой, угнув голову. Начинавша­яся пурга стегала в лицо без жалости.

—    Эх, мужики, не догадаются выпустить Сул­тана. С ним куда быстрее добралась бы до­мой,— подумала баба.

Ветер быстро набирал силу, сшибал с ног. Он продувал бабу насквозь, и та невольно по­жалела, что оставила волчонка дома.

—   Хотела, чтоб лапа зажила,— вспомнила Варвара и вдруг почувствовала, что идти стано­вится невмоготу.

—    Присяду ненадолго. Отдохну и снова в путь. Уже недалеко осталось,— утешала себя женщи­на и присела в сугроб. Сразу стало тихо и легко.

—    Вот так, наверное, в раю, у мамки под бо­ком. Обо всем забыть, не станет обид, забот, только они вдвоем.

Варя уже стала дремать. Выпала из рук сум­ка с хлебом.

—   Жаль Султана. Но мужики не дадут про­пасть, кто-то возьмет к себе зверушку,— почув­ствовала, как кто-то царапает снег у лица, куса­ет нос, губы, щеки:

—   Да что это такое? Дайте отдохнуть,— от­талкивала от себя невидимое. Но вот послы­шался душераздирающий визг.

Это был Султан. Он лизал, кусал, будил хо­зяйку и все же заставил встать. О! Как трудно было шагнуть из смерти в жизнь. Султан до слез ликовал, удалось разбудить хозяйку, он успел и не опоздал...

Султан носился вокруг Вари, не давая той ни остановиться, ни присесть. Он тянул ее домой из разыгравшейся пурги. Султан видел, что Варя снова начинает уставать и покусывал за руки, прыгал, носился вьюном вокруг, норовя лизнуть нос, глаза и губы. Волчонок будто хотел что-то сказать. Выдавливал из горла, но никак не по­лучалось. Он чуть не плакал от досады. Сколь­ко старания вкладывал, сложил губы в трубку и вдруг из пастюшки зверя донеслось:

—    Мама!

—   Султашка мой! Ты назвал меня мамой. Ради такого стоило выжить! — обняла волчон­ка, он радостно заскакал вокруг. Вот так они при­шли в дом. Варя мигом разулась, сняла куртку, все трое мужиков пристыжено встали.

—   Я же говорил, что он за Варей побежал, а не по нужде. У Султана на хозяйку свое чу­тье. И баба рассказала, что случилось в пути, как нашел ее Султан и привел домой.

—   А мы думали — ты на попутке приедешь.

—   Попутки ходят только вечером. Утром они развозят хлеб по поселку.

—   Ой, Варя, как Султан просился наружу. Кричал, царапал двери, выл. И только когда начал колотиться в окно, мы поняли, что его не удержать. Он все равно выскочит. Думали, что от костей пробрало, желудок разгулялся. Ведь хотели встретить. А вишь, как коряво могло по­лучиться! — сетовали люди.

Султан успокоился и теперь лежал у откры­той топки. Он знал, что его хвалят. Ведь ругать было не за что.

—   Даже мамой назвал впервые. И вылизал с головы до ног, а как переживал, чтоб снова не присела и не замерзла совсем. Вот и волчо­нок, а догадливее людей оказался.

—    Колымчанин! Знает свое дело! И хотя зверь, любит так, что человеку потянуться.

—    Это правда! Такому другу позавидуешь. А ведь когда-то ты его от смерти спасла. Нельзя вам друг без друга,— сказал Аслан и попро­сился:

—    Варя, оставь меня у себя. Эту пургу я вряд ли выдержу. Холод и ветер не так просто пере­нести. На что ты человек закаленный, а и то чуть не случилась беда.

—    Как же вы все поместитесь. Тут одному Аслану этой комнаты мало! — смеялась Варя, мужчины хохотали.

—    Мы боком ляжем. Как-то поместимся. Бон­дарева к Султану под койку сунем. Свободнее станет.

—    Главное, чтоб на двор не выбросили,— отшучивался Игорь, добавив:

—   Сплю крепко, могу не почувствовать. А ме­ня Султан спасать не станет.

—    Он хоть зверь, а сердце имеет человечье. Любого из беды вытащит, даже не подумает

о   себе. Я по прежним временам помню, что ко­лымские волки не набрасывались на детей даже по голодухе. А вот на людей не всегда можно было положиться,— вспомнила Варя свое.

—    Я впервые узнал, что такое мороз, имен­но на Колыме. Попали мы сюда всей компанией уже зимой. У нас на Кавказе таких холодов не бывает никогда. В горах не больше пятнадцати градусов доходит и все. Ну, мы сникли вовсе. Думали, конец всем пришел. Да еще еда гнус­ная. Баланда жидкая, вонючая. А в бараках собачий колотун. К нарам чуть не примерзали. Утром едва вставали. Руки, ноги задубеют, не разогнуть их и не согнуть. Охрана с кулаками подскакивает, давай, скорее вставай. Им пле­вать, что мы еще дети,— заговорил Аслан.

—        А где вы работали? — спросил Иванов.

—        Везде! Поначалу на трассу пригнали. Но не получилось. Спецухи не было на нас. Где-то через месяц получили, а пока на стройку броси­ли, барак делали. Хотя в строительстве никто не волок поначалу. Учили на ходу, кулаками и пинками. А что с нас взять, если робы не име­ли. Хотя вкалывали в морозы. В барак возвра­щаемся, ни живые, ни мертвые. Сами зэки нас выручили, поделились кто чем мог, хотя и воры, а сдохнуть не дали. Только через месяц спецуху выдали на складе. Если б не фартовые, мы за это время передохли бы. Даже чай давали мужики, чтоб мы не откинулись. Привыкли мы к чифиру. Опять же фартовые обеспечивали. По­началу колотили нещадно. Но когда огрызаться стали, отцепились от нас, поняли, голиком в руки никому не дадимся. А вот зубы на нас полома­ют многие. Чаще других заставляли нас днева­лить. Мы тому радовались. Привести в порядок барак — это не то, что целый день на морозе вкалывать. А и жалели нас — пацанов,— умолк не-надолго.

—        Помню, присылают мужикам посылки из дома. Они все сладкое нам отдают. И хотя на­род жесткий, часто говорили:

—       Хавайте, пацаны! Может, до воли додышите, помянете добрым словом. Бывало, своей пайкой хлеба делились.

—        А как к Сталину относились?

—    Фартовым политика до жопы. Она их не чесала. О ней не базарили. Но Сталина любили все. И если кто начинал брехать на него гнилое, вламывали тому молча. Не давали в обиду. Это точно.

—   А за что так? — удивилась Варя.

—    Их вскоре выпускали. Случалось, напишет вор прошение о помиловании, его выпустят. А политических не щадили. Этих никто не тер­пел. Вот у нас на зону пацан попал. Ему поли­тику влепили. Он на праздник флаг с дома со­рвал. Так его, придурка, каждый день тыздили за безмозглость. Лет семь просидел, покуда Ста­лин не умер. Его Хрущев освободил. А то бы так и подох на зоне.

—   А тебя по первой ходке долго держали? — спросил Иванов.

—    На третьем году выпустили. Я помилова­ния просил. Отпустили. Когда домой вернулся, бабка сознание потеряла. В газете прочитала, что меня расстреляли. А тут живой и здоровый. Кому верить? Газете иль своим глазам? Бабка меня ощупывала. Ей все не верилось, что я не приснился. Она меня в церкви как мертвого по­минала, свечи за упокой ставила. А я объявил­ся, в целости и сохранности, совсем живой.

—   Аслан, а ты там роман ни с одной бабой не закрутил? — прищурился Бондарев.

—    Ну, что ты, Игорь? Как можно без того? Я же на машинах работал, был расконвоированым. Вот так и познакомился с одной. Она мне красавицей показалась после трех лет отсидки. Я уже всерьез к ней прикипел. Как только воз­можность выпадала, сразу к ней бежал. Но любовь оказалась короткой, изменила она мне.

И что самое обидное, променяла на «козла». Я тогда на ассенизаторской машине работал. Вот и закачал ей в дом четыре машины, короче, по самую форточку. Отплатил бабе. А вскоре меня освободили. Какое счастье, что все вот гак сложилось! Вышел я на волю, огляделся и подумал, что ж в той бабе нашел? Ведь су­щая кикимора. Как бы жил с нею? Ну и решил не торопиться. Женился уже после четвертой ходки, когда бабка велела. Она боялась, что меня, если не остановлюсь, убьют в какой-ни­будь зоне. Ну, я ее послушался, у нас так поло­жено считаться с советом старшего.

—    А ты ту бабу потом видел? Ну, первую свою любовь? — спросил Иванов.

—    Саму нет, увидеться не пришлось! Да и зачем она мне? Слышал от мужиков, что выш­ла замуж, уехала с мужем на материк, вроде даже выпивать начала. Ну, чтоб совсем не опу­стилась на дно, увез ее человек. А уж как даль­ше у них сложилось, я уже не знаю. Неинтерес­но мне стало. Радуюсь, что не погорел на ней. Хотя, все бабы ни без гнили. Каждая свой горб носит. Я ни одной не верю,— отмахнулся человек.

—    Вот в этом ты прав,— похвалил Бондарев.

—    Женщине никогда не угодишь. Но самое обидное, что я той первой даже не изменил ни разу. Ох, и зря,— вздохнул Аслан.

—    А я никогда не был верен бабе. Чуть слу­чай подворачивался, всегда им пользовался. Чего это бабе верность хранить? Пользуйся, покуда мужик, потом не наверстаешь. Силой ни одну не брал. Всегда с обоюдного согласия. Это и без слов видно. Чуть баба дала повод, не упускай его,— рассмеялся Евменович.

—   Да, в этом все мы одинаковы. Чуть выго­рает возможность, враз лови ее. Иначе, мужи­ком перестаешь себя считать.

—   У тебя, наверное, бабья море было? — спросил Игоря Александр.

—    Ошибаешься. Мог в десятки раз больше иметь. Но все что-то мешало. То сам стыдился, то что-то стопорило. Закомплексованным был, робел часто в нужный момент, не решался. И, честно говоря, очень боялся накрутить на руль заразу. В моем положении в венеричку не побегаешь. А за аморалку большие неприятно­сти можно было получить. Вот и остерегались побочных связей. Вон как наш следователь. За­цепил на бабе сифилис. Со своею, из прокура­туры. И ведь не призналась. А на третий день с работы выгнали, с семьей развелись. А само­му уже за полтинник. От позора уехать пришлось в захудалый городишко. Причем с позором, с оглаской. С семьей так и не помирился. До са­мой пенсии один жил. Ладно бы молодым был. Польстился на смазливую бабенку. Ее тоже вы­кинули с работы. Но ей проще, вышла замуж и все прикрыла. Нам сложнее. Колыма хоть и большая, но слухи по ней бегают быстро. А самое главное, память у всех долгая,— при­знал Игорь.

Мужики, поужинав, ложились спать. За ок­ном свирепствовала пурга. Она гудела в трубе, била по окнам жесткими крыльями, шуршала по окнам, словно просилась в дом погреться.

—    Варя, у меня к тебе огромная просьба! Выручи! Ну, не мотаться мне сюда до самой смерти. Присмотри за могильником. Я тебе за это платить буду. Нынче приехать на Колыму недешево. Времени уходит много и кучу здоровья оставляешь здесь. Возраст уже не тот, чтоб каждый год такие перелеты делать. Силы уже не те. Выручай, голубушка, в долгу не останусь...

—        О чем ты, Аслан? Какие деньги? Мы с торбой не на базаре. Езжай спокойно, догляжу и ваши могилы. Уж как смогу, но не оставлю запущенными. Здесь все одинаковы. Конечно, постараюсь держать в порядке, не обидишься. И не беспокойся. Твои тут не останутся сирота­ми,— ответила баба тихо.

Варя вслушивалась в голос пурги. Она не лю- |>ила ее воя, плача, рыданий. Знала, зимняя пурга всегда надолго.

—        Я когда в другой раз приеду, привезу тебе отросток грецкого ореха и инжира.

—        Зачем? Они не приживутся, померзнут.

—        А ты их дома, в кадушке посади.

—        Не надо, я не люблю растить цветы в неволе. Пусть хоть они не ругают Колыму. Здесь петом растут яркие цветы. Пусть их немного, но они свои. Красивые и стойкие, как люди. Холо­дов и дождей не боятся. На всех могилах цве-

тут, без человечьего согласия все погосты укра­шают. Пусть коротко живут, как невольники, зато таз от них не оторвать. Многие их семена до­мой увозят, на память. Говорят, что приживают­ся и цветут.

Аслан ничего не ответил, тяжело вздохнул:

—         В свое время я хотел перевести своих на Кавказ, похоронить в горах, на родине. Но опоз­дал. Да и бабуля отговорила. Теперь жалею, что послушал ее. Теперь бы не переживал.

—        Знаешь, Аслан, бабуля и я родились далеко отсюда, в тихой русской деревне. Когда-то там жило много людей. Был колхоз. А теперь никого. С десяток стариков. Остальные дома брошены, заколочены, даже смотреть больно. Погост зарос так, что не крестов, не памятников не видно. Но это не значит, что заросла и па­мять. Людей помнят и на Радуницу приезжают и навещают всех. Главное, что в душе каждого живут наши родственники. И никуда нам от них не деться. Ведь мы их корни.

—        Все так. Но каждая птица должна в своем гнезде жить,— отозвался человек.

—        Ты неправ. Вспомни Сталина, где он по­хоронен? Многие ли теперь его вспоминают?

—        Что мне он? Моей семье он принес горе...

—        А только ли твоей? Нет в мире кладбища больше, чем Колыма. Сколько здесь полегло, ни счесть. Хотя в каждой смерти его вина. Но они здесь, а он в Москве...

—         Какой страшный здесь ветер и голос у пур­ги. То воет, то плачет, как человек стонет,— ска­зал Аслан.

—         Покойники злятся. Люди говорят, что это забытые мертвецы кричат, кого давно не на­вещают и забыли. Не знаю, правда ли, но зимою здесь тяжело. У колымской пурги свой голос. Так похожий на живой. Веришь, в пургу сюда даже волки не приходят. Будто боятся. Я голову под подушку прячу. Но и там доста­ют голоса, хватают за самую душу,— отозва­лась Варя.

—        Я был тут и летом. Поверь, ветры такие же, тоже со слезами. Ночью спать невозможно.

—        А ты представь свои горы...

—        Они здесь не снятся.

—        Тогда о своих думай. О дочках, о бабуле.

—        Я и в этот раз приехал бы летом, но не получается. А и убили моих зимой.

—        Откуда знаешь? — удивилась Варя.

—        Последняя запись в отцовской записной книжке — зимняя. Да и чекисты признали, гля­нули документы и не стали скрывать. К чему, столько лет прошло. Даже Игорь не умолчал. Вот и получилось, что приехал на круглую дату. Она всегда горькая,— признал Аслан.

—        Зима или лето унесли жизнь, вспоминать все­гда больно. Они ушли, а мы все плачем и не можем забыть каждый своего. И только своя смерть ус­покоит. Потому что снова встретимся с родными.

—        Ты в это веришь? — удивился Аслан.

—        А как же, иное исключено! — подтверди­ла Варя.

И вдруг забеспокоился Султан. Он подско­чил к двери, зарычал, оглянулся на Варю. В две­ри послышался стук, потом кто-то забарабанил в окно, кто-то что-то кричал, но из-за воя пурги ни одного слова не понять.

—         Кого черти принесли на ночь глядя? — не­довольно буркнула хозяйка и пошла открывать дверь.

—        Варюха, выручай! Дай нам на двоих с Нас­тей буханку хлеба. Машина не приехала. Мо­жет, водила кувыркнулся, а может и вовсе не поехал. Не захотел по пурге рисковать. А у нас с нею, ну, ни корки. К Феде ходили, так ни суха­рика нет. Тоже на машину понадеялся. И все в дураках остались,— просила баба.

—        Ты проходи, не студи избу. Мне дрова с неба не валятся!

—        Ой, да у тебя полно гостей, а тут меня черти принесли.

—         Возьми вот буханку! Ешьте на здоровье!

—        А как ты обойдёшься?

—        Ничего! Хватит и нам!

—        Это же трое мужиков! Батюшки, чем их теперь кормить?

—        На одном хлебе не держу людей. Они все на могилы приехали.

—        А к нам иначе не появляются.

—        Едино мимо пойдешь, передай хлеба и Феде! Спасибо ему от меня. Он знает за что!

—        Варюха, если тесно, давай одного иль дво­их мужиков ко мне. Свободнее будет.

—        Забрала бы ты их всех,— подумала Варя, а вслух ответила:

—        Если хотят, пусть идут. Я не гоню и не держу никого. Конечно, им тесно и на полу хо­лодно.

—        Во! А у меня койки, все в перинах, подуш­ках. Пошли, соколики. Оно и дойти легше и но­чевать удобнее,— уговаривала баба.

—        Вы, мужики, как хотите, а я пойду. Все бока от досок болят. Не могу спать на полу. Не привык. Да еще после болезни всего раз­ламывает. Лежу, как зэк, по команде смирно. Аж язык занемел,— одевался спешно Игорь Павлович.

—       Оно и верно, зачем себя удобств лишать. Переночуй-по человечески,— советовала Варя Бондареву.

Тот уже вскочил в брюки, накинул рубашку, предвкушая уютную постель, торопился.

—        Евменович, пошли вместе,— позвал Игорь.

—        Нет, я не хочу. Вылезать на пургу неохо­та!— отозвался Иванов. Аслан даже не повер­нулся в сторону бабы.

Бондарев юркнул вперед и, подхватив бабу под руку, тут же исчез в темноте.

Александр Евменович едко хихикнул вслед Игорю и вскоре забыл о нем, буркнув вслед:

—        Эта баба тебе мозги прочистит.

Поговорив немного, все трое вскоре уснули.

А утром, чуть свет, выглянула в окно Варя. Пур­га уже заметно ослабла. Она увидела бульдо­зер, расчищавший дорогу, и следом за ним на тросе хлебовозку. Водитель машины отчаянно сигналил, звал людей за хлебом.

Варя сунула ноги в валенки, прихватила ме­шок и санки, накинула шубейку. Следом за нею выскочил Аслан, за ним Султан.

—        Моя помощь нужна? — спросил Иванов.

—        Спи, мы с Варей без тебя обойдемся!

Евменыч блаженно потянулся и вскоре уснул безмятежно. Проснулся от того, что кто-то хлоп­нул дверью. Был уверен, что это Варя с Асла­ном. Это и впрямь оказались они. Принесли целый мешок хлеба и мешок костей от Федора. Султан от запаха дурел. Он ждал, когда получит свое лакомство. Варя хлюпала носом. Расска­зала, что в эту ночь разбились две машины в пути. Их понесло с обледенелой горы. Обе перевернулись. Водители выбрались чудом. Хорошо, что машины не загорелись. Но шофе­ры еле дожили до прихода третьей хлебовозки. Теперь оба в больнице с переломами рук и ног, с обморожениями, еле живые. Состояние у во­дителей критическое. К ним даже родню не пус­кают пока. Но врачи обещают, что оба выживут. Для этого они сделают все.

—       Да, Варя, тяжело тут дается хлебушек. Каждая крошка ценой крови отливается. Впрочем, оно всегда здесь так было. Где-то самолеты, поезда ходят. А тут умирают в дороге за хлеб. И никогда не знаешь, вернешься ли из рейса живым. Ничего не изменилось здесь к лучшему. Колыма всегда остается Колымой и проверяет всех на жизнь и смерть,— сказал Аслан.

—        Смотри, снова Анастасия к тебе идет. Что это она зачастила? Или свободного времени у нее много появилось? Чего дома не сидит­ся?— удивился Аслан, глянув в окно.

—        Хлеб несет, видишь, буханка в руках.

—        Да это лишь повод,— отмахнулся Аслан, добавив резкое:

—        Любопытная, назойливая женщина.

—         Нет, она не из таких,— открыла Варя две­ри, впустив бабу. Та, положив хлеб на стол, ска­зала скупо:

—        Спасибо, Варя, выручила нас.

—        О чем ты лопочешь? — отмахнулась хо­зяйка и спросила:

—        Чего ревешь? Что у тебя стряслось?

—        Дуська умерла. Я пришла позвать ее за хлебом. А она уже готова. До утра не дотянула. Видно, ночью плохо стало, а рядом никого. Глот­ка воды подать некому. А у нее сердце слабое. Все последнее время жаловалась. Я врачу го­ворила, да что толку? К нам медиков и дубиной не загнать. Считают, что о старухах заботиться не стоит. Вот и вымираем, как мухи. И что за врачи, чаще нас болеют. Все приезжие. Ночью их не добудиться и не дозваться. Ни за что не пойдут. То ли дело раньше врачи были. Сами приходили, без вызовов и просьб. Теперь сто раз поклонись прежде.

—        Дуся жаловалась на сердце?

—         Все последние годы. А что толку? На об­следование не свозили, все только таблетки пи­хала человеку. Та послушно их пила, но без толку.

—        Надо родню предупредить.

—         Какой теперь толк, разве что похоронить.

—        Она одна была?

—        Конечно.

—         Пока они приедут, дня три пройдет. Что ж, Анастасия, все время Дуся будет лежать в доме?

—        А что делать? Не хоронить же без родни, обидятся насмерть,— сетовала Варвара.

—        Ладно, подождем.

—         Еще милицию, прокуратуру надо вызвать. Ты ее не трогала, не ворочала?

—         Нет, оставила, как была. Она так и держа­лась за сердце. Умерла от приступа. Это сразу видно.

—        А черт их возьми всех! Вот тебе и дети! Время пришло, глотка воды подать некому. Вы­растила гадов! — чертыхалась баба зло.

—         Ни одна она вот так померла. Наши дети как уедут в город, так и забывают о нас.

—        Что делать, жить как-то надо. Без зара­ботка не останешься. А на бабкиной пенсии всем не выжить. Это и дураку понятно,— хмурилась Варвара.

Аслан, не выдержав тягостной обстановки, ушел из дома, решил навести порядок в мо­гильнике и вернулся уже вечером, когда на ули­це стало совсем темно.

В доме Вари битком людей набилось. Все тихо говорили о покойной. Евменыч молча слу­шал. Бондарев неприметно сидел на кухне, от­вернувшись к окну.

—        Жаль бабу. Всю жизнь старалась зарабо­тать побольше, чтобы вам помочь. Себя не жа­лела. Вот и скопытилась раньше времени. Хотя сердце у нее давно болело.

—        Да как убережешься? Сама знаешь, ведь на трассе работала все годы. Никогда не отды­хала,— обронил кто-то.

—        А когда было отдыхать? Трое детей, их растить надо, в одни руки легко ли? — вздыха­ли соседи.

—         Оно и понятно. Мужика на глазах убила охрана. Помните, он упал. Сразу не смог встать. На человека орать начали. Подумали, что симу­лирует. А он вовсе не сачковал. Ноги сдали, по­морозил их. Не смог встать. Охрана подскочила и забила насмерть. Мужик звал на помощь. А кто свою шею подставит? Так и не дали встать. Закопали тут же, как собаку. А семья живи, как хочешь.

—        Да разве одного его так-то вот угробили? Без счету погибло. А у бабы после того и сдало сердце. Все боялась, что не успеет детвору на ноги поставить. Коли помрет, кому они нужны будут? Своих бед не обобраться.

—        Ну, вырастила всех, а толку? Умерла одна. Никто ей ни в чем не помог. Одной таблетки не принесли. Иль не так? Чем больше детей, тем несчастнее старики,— говорила Варя.

—         Ей сколько раз предлагали выйти замуж, все отказывалась, всех гнала, никого слушать не хотела, у ней на уме одни дети были. А кто о ней вспомнил?

—         Не стони, не знаешь, что саму ждет Дусе такое не понравилось бы. Помирать когда-ни­будь всем придется. И коли суждено уйти вот так, никто не поможет. Скажи, многим с нас дети помогли?

—         Никому. Уж так коряво складывалось. А Дусе особо не везло.

—         Ну, как-то она держалась, не унывала и на жизнь не жаловалась.

—        Она и нам не разрешала сопливиться,— вставил старший сын Дуси.

—        Сколько раз я предлагала ей деньги, но мама не брала. Не велела высылать. Грозила обратно вернуть,— сказала дочь.

—        А зачем они нам здесь? Куда их потратишь? На харчи как-то пенсии хватало. Правда, пот лекарства дорогие. Не все, что надо, поку­паем.

—        Любка, а ты чего замуж не выходишь? — спросили младшую дочь Дуси.

—        Иль в городе мужики перевелись?

—        Да клеился один. Я его отшила.

—        А чего так? — удивилась Варвара.

—        Куда ему жениться? Он лет на пять моло­же отца. Весь лысый, старый. Мамка его увиде­ла и сказала:

—         Куда за такого выходить? Через пару лет откинется, а ты мучайся! Кому такой мухомор сдался? Лучше подожди, не мотай хомут на шею, не спеши. И не выходи за алкаша. Лучше одна живи. Твое время покуда не ушло. Замужество, оно не всегда в радость случается. Вон хоть я, сколько раз могла мужика в дом принять, а не решилась. Потому как выбор жидкий. Или за­булдыга, или хворый. Кому такое счастье нуж­но? Бабьи силы не бесконечные, вместо того, чтоб помочь детей поднять, от семьи сосать станет последнюю копейку. Так и не захотела рисковать. А уж предлагались стадами. Так у ме­ня вас трое, да годов немало. Тебе-то куда спе­шить, кто в шею гонит? Живи спокойно сама.

—    Мать права была,— тихо согласилась Варя.

—    А я думаю, что и медлить нельзя! — по­дал голос Игорь Павлович.

—    С чего взял? — изумилась Анастасия.

—    Да то, что здесь Колыма! Все ж мужик в доме всегда помощник. Воды принести, иль дров нарубить, дом в порядке держать, мужчи­не всегда проще. Даже за хлебом в пургу схо­дить, кому легче? Или я неправ? А главное, сбегут с зоны зэки, как бабе самой отбиться от них? Другое дело, когда мужик имеется. И жену, и себя защитит без проблем...

—    Ой, да не смеши, Игорь. Нет теперь та­ких. Это раньше защищали семью, нынешние враз к бабе под юбку прячутся. Только пить да жрать умеют. Вон Шурка со сто восьмого кило­метра в мужья приняла придурка. Так он, когда беглые зэки в хату вошли, из избы в окно выс­кочил. Хоть бы кого на помощь крикнул, ведь Федя рядом живет. О бабе и не вспомнил. Ры­сью по дороге поскакал. А зэки пришли хлеба попросить. Даже не думали колотить или гра­бить хозяев. Им бы выжить. А тут сам хозяин сбежал, как паршивый пес. Они удивились. По­нятное дело, даже слова поперек сказать испу­гались. Вот тебе и муж. Дала им Шурка буханку хлеба, они и ушли счастливые. Ни одного пло­хого слова бабе не сказали, наоборот. Только попросили их не выдавать.

—   А тот ее мужик воротился?

—    Конечно, но она его выкинула. Все его тряпки в кучу собрала и на пороге бросила, чтоб

пороги не марал идиот. Ну, кому такое говно нужно? Стыда не обобраться.

—         Не поймали их? — спросила Люба.

—         Не слышала про то. Говорили, будто со­баки кого-то гоняли. Но может с волками сцепи­лись. Их там как блох у барбоса. Охрана из зоны выходить боится.

—         Во, если тот мужик на зверье напорется!

—        А что? Запросто!

—        Федя говорил, что пошел проверять кап­каны и нарвался на обглоданный скелет. Кто это был, никто не узнал. Зэк, а может, из охраны кого припутали. Волкам, особо стае, все равно кого сожрать.

—        У охраны оружие! — встрял Бондарев.

—         На стаю не хватит, не успеет всех пере­щелкать, волки кучей нападают. От них одному не отмахнуться, кишка тонка.

—         Говорят, скоро в наших местах поселок бу­дут строить,— сказала Варя.

—        Для кого?

—        Золото снова будут добывать.

—        Ой, когда это будет? Лет десять пройдет.

—        А может старый рудник оживят...

—         Вряд ли! Там кровля людей еще тогда за­сыпала. И даже случалось насмерть.

—        То давно было. Теперь крепить умеют.

—         А не болтай, Игорь! Оно и тогда, и нынче гибнут люди на рудниках. И ничего с тем не поделаешь. Наша Колыма за свое золото едино душу отнимет.

—         Помните, как начальника рудника загро­била, словно ждала, когда вниз спустится. И на­крыла пластом, да таким, что и не нашли. Зато жильное золото увидел. Это не часто случается.

Кто-то вынес наверх и сказал про широкий пласт внизу.

—   Да! Начальник вниз на жопе съехал. Про все на свете забыл. Коленом крепление вышиб. Ну и попух тут же!

—   Жадный был мужик. Помните, как после всякой смены велел людей обыскивать. Никому не верил.

—    Зато и нажрался по самые уши! — рассме­ялась Варя.

—   А мы и без золота живем...

—    Я ни разу на руднике не была.

—    И нечего тебе там делать. Работай на сво­ей пекарне без мороки,— посоветовали Варе.

—    Эй, люди! Дусю привезли. Уже готовую к похоронам,— засуетились все.

А на следующий день женщину похоронили.

—    И ты не ушла от Колымы. Так и осталась здесь вместе со всеми своими...

—    Эх-х, мамка! Только мы знаем, как тебя будет не хватать.

—    Никакой жизни не видела. Умерла в муче­ницах. И жила без радости,— текли слезы по лицу Любы.

Когда Дусю похоронили, все заметили, как внезапно раздвинулись тучи и яркий луч солнца осветил могилу Дуси.

Хоронившие остановились молча.

—   А мамку к себе сам Бог взял,— сказал сын и взял в карман горсть земли с могилы.

Люба остановилась и не спешила уходить с погоста.

—   А ведь мамку похоронили рядом с Ольгой. Они при жизни много лет дружили, и теперь ря­дом лежат. Их и земля не разлучила,— сказал сын.

—         Ох, детки! Вся ее жизнь в вас была,— об­ронила Анастасия грустно.

—         Вот так мы все здесь окажемся. Кто-то раньше, другие поздней, но опять вместе, как в жизни. Одна пурга всех отпоет. Одна Колыма приютит. И никуда нам от нее не деться.

—         А куда подадимся. Здесь, считай, вся жизнь прошла. Вон Дуся, совсем молоденькой приехала. Помнишь, какие у нее были косы! Ничего, кроме седины, не осталось. Даже глаза из синих стали серыми.

—         Это в день смерти Павла, мужика ее. При­шла утром, вся голова белая. И глаза, как чу­жие. Легко ли такое пережить.

—         А и пригнали за что? Вспомнить больно,— дрогнули плечи Анастасии.

—        За что ж посадили? — спросил Аслан.

—         На Первое мая всем велели дома подго­товить к празднику. И она портрет Сталина при­била к крыше дома. Тут ветер поднялся сумас­шедший. Сорвал тот портрет и мордой прямо в лужу шваркнул. Никто враз и не приметил. Когда увидели, уже было поздно. Чекисты опе­редили и взяли всю семью как за надругатель­ство над портретом вождя.

—         Хоть бы детей не трогали. Их у нее было кому подрастить. Хотя, восемь лет немало. Но Хрущев через пять лет отпустил. А толку? Вре­мя не вернешь. Да и куда вернешься. Мы уже знали, что нас никого не ждут. Никто не верил в реабилитацию. Так и считали врагами наро­да. Каждому не докажешь, если даже мой брат испугался пустить нас в дом и сказал:

—         Зачем мне лишние неприятности? Своих бед полная пазуха.

—    А только ли нам вот так отпели? Своя родня хуже чужих стала. На работу не взяли. Ну, как было жить? К Хрущеву наши жалобы не попали. Самих и тем более не пустили. Там у него охрана в тыщу человек. И куда ни подашь­ся, отовсюду гонят, как прокаженных. Никто не был нужен. Вот так и вернулись в старатели. Больше мы ни шагу с Колымы, не нашлось на земле другого места. А сколько горя вынесли, голодали, мокли, мерзли. Много лет прошло, пока наши дети хоть как-то устроились. Сами до сих пор никуда не лезем. Прошлое и теперь помнится. Не хочется опять головой в те беды лезть. Они так и остались в памяти. Конечно, нынче времена поменялись, но нынче и силы всех покинули. Да и чем лучше на материке. Здесь мы у себя,— говорила Анастасия хрипло.

—    Нас долго звали уголовниками, бандита­ми, врагами народа,— вспомнила Варя, доба­вив:

—    Много раз за это морды била. Но разве тем убедишь. Люди не знают многого. Да, мень­ше стало зон, но горя не убавилось. И по-прежнему присылают сюда невинных, и работают зоны. Рукам зэков всегда сыщется работа. Му­жик иль баба, если он колымчанин, на нем клей­мо до самой смерти горит, его ничем не вытра­вишь. Наши люди скорее зверя пожалеют, но не нас — с Колымы. А посели сюда любого, никто не выживет. Измельчали, испортились люди. А ведь после войны другими были. Знали, по­чем она эта жизнь!

—    Все так и не так! До того дошло, что нам — колымчанам, материковский климат не подхо­дит Я не брешу. Старшего сына послали учить­ся в Московский институт. Он поступил, а учить­ся не смог. Аллергия замучила, бронхи сдали, сердце подсело. Врачи проверили и велели сроч­но возвращаться к себе, если хочет жить. Какой смысл мертвому в дипломе? Вот так и решили, пусть учится у себя, на Крайнем Севере! Не по­шла нам их наука впрок. Как наша мамка сказа­ла, пусть будет неграмотным, но живым. И пра­ва она. Скоро москвичи будут приезжать к нам лечиться. А уж мы без них выжили и теперь проживем,— сказал сын Дарьи, рассмеявшись хрипло.

Варвара уже убирала со стола остатки с по­минального стола, когда Александр Евменович включил радио. Захотел человек услышать свод­ку погоды. Ведь вот-вот надо собираться в об­ратный путь. Все понимали, что дорога будет нелегкой и к ней нужно подготовиться заранее. Знали, что от Колымы, как от капризной жен­щины, нельзя ожидать ничего определенного. И вдруг по радио прозвучало тревожное:

—    Дорогие наши слушатели! Прослушайте срочную сводку МВД области!—дрогнул голос диктора:

—    Сегодня ночью из зоны строгого режима сбежали из-под стражи четверо заключенных. Все осуждены на большие сроки за убийства и изнасилования. У каждого на счету по несколь­ко судимостей. Прежде отбывали наказания за грабеж и бандитизм. Просим жителей области не выходить в темное время суток на улицу, осо­бо поодиночке. Не отпускайте без присмотра детей и не открывайте дома незнакомым лю­дям. Большая просьба к каждому. Кто заметит в поселке или в городе незнакомых людей — срочно позвонить дежурному милиции. Помни­те, все четверо беглецов вооружены.

Сообщение повторили. Люди вернулись к сто­лу. Подобных сообщений не передавали давно. Все сразу сникли. Ведь за окнами дома уже резко потемнело и никому не хотелось стать слу­чайной жертвой беглецов. К тому же, чтобы не произошло, не помочь, не защитить некому. Да и оружия не имелось ни у кого.

—    Вот так дела! Как же теперь быть?

—    На замках сидеть, другого выхода нет,— прошептала Анастасия.

—   Да... Ситуация хуже некуда. Зона, о какой сказано, находится не так далеко. Конечно, идти по темноте плохо, но другого выхода у зэков нет, местность они знают и на север не попрут­ся. Это точно.

—    Пойдут на первый же огонек в пути. А лю­ди, голосующие на трассе, самая легкая добыча. Тем более, что средь вас всего один мужчина,— сказал Бондарев.

—    Ну, а ты чем страшнее? У тебя ничего по­мимо ручки нет. У меня тоже. Если кто-то из них узнает тебя, разорвут на куски, и я не сумею убежать. Короче, спасайтесь все, кто как мо­жет,— невесело усмехался Иванов.

—    И чего оскаляешься? Я хоть бегать умею, у тебя и этого не получится.

—    А куда бежать, Игорь? Ты глянь за окно. Там темно и холодно. Кстати, нельзя же остав­лять женщин одних в такой момент. Мало чело­век, но ты еще и мужчина. Что скажешь самому себе? — возмутился Александр Евменович.

—    Почему думаете, будто сюда пойдут?

—   А больше некуда.

—    Мужики, этой ночью никто никуда не дви­нется. Это действительно опасно. Из зоны на волю другой дороги нет. Я знаю, что говорю,— сказал Аслан решительно.

—   Женщины, как вы? — спросил Бондарев.

—    Страшно даже домой идти! Но ведь не спать же здесь всем вповалку,— ответила Ана­стасия. И предложила:

—    Игорь и Саша, пошли ко мне. На троих, я так думаю, не рискнут напасть. А в доме на все засовы закроемся. Мои двери и танком не про­бить.

—   И верно. Ночь они будут идти тихо, чтоб не вывести на свой след погоню. А утром их поймают. Поднимутся вертолеты. Теперь на сне­гу всякая букашка приметна. Куда им деться?

—   Спрятаться в доме,— хохотнул Игорь.

—   Ладно тебе! Или всю ночь вот так сидеть будем? — спросил Сашка и стал одеваться.

Вскоре все трое вышли в дверь и Аслан с об­легчением вздохнул:

—   Трусоватый мужик этот Бондарев.

Прошло минут пять и в окно постучали.

Варя невольно дрогнула, представив четве­рых беглецов, пожалела, что отпустила Игоря и Сашку. Подошла к двери, спросила:

—    Кого черти принесли?

—   Да это я, Федор! Открой, Варя!

Он пришел с карабином на плече:

—   Так и знал, что встретишь зло. Как это у тебя в руках нет топора. После того сообщения мои волки ножи в зубы возьмут!

И глянув на детей Дуси, предложил:

—    Пошли ко мне! Как вижу, двоих мужиков забрали. Одного джигита надо оставить Варе.

Кто-то и ее защитить должен в случае чего. А вы трое — со мной. Здесь тесно. А у меня и про­сторнее и волчат побольше. Если кто вздумает прийти, пусть на себя обижается. Я их сейчас спущу с цепей, пусть побегают вольно. Ну, а вам, если что, карабин до утра оставлю. Дома еще есть,— Федор увел своих гостей, а Варя и Ас­лан снова остались вдвоем.

—    Варя, а почему эти люди не пошли в дом матери? Ведь они там жили, это их гнездо.

—    Аслан, у нас свое поверье и раньше соро­ка дней не стоит в дом Дуси приходить. Тем более, там одна кровать и женщина на ней умер­ла. Кто решится лечь в ту постель? Тебе может и смешно, но мы придерживаемся своих обыча­ев. Пусть хозяйка еще поживет в доме. А уж потом сама уйдет из него. А сейчас очень рано. Всякое может случиться. Дети хоть и родные, но мать уже в мире ином. Мы все о том знаем и обязаны считаться с покойной. Потому при­шел за ними Федя. А Дуся теперь наказать мо­жет детей за земные грехи. Мы не знаем их жизни. Ведь вот оставили ее одну здесь, сами далеко жили, она болела. Может обиду на них за это держала. С мертвого не спросишь,— вздохнула Варя, добавив:

—    Когда мамка умерла, я тоже сорок дней в доме не ночевала. Боялась, сама не знаю чего. Хотя кажется, вины у меня перед нею не было. И не только я вот так. Все мы покойников боимся, хоть и свои. То с самого детства так повелось, сколько себя помню.

—    А я в могильнике ночевал. Куда было де­ваться. Хотя на кладбище, честно говоря, хо­лодно и жутковато,— признался человек.

—        Я не из робких, но на погосте спать не смогу.

—         Но вот беглецы спят. Им вовсе некуда де­ваться.

—         Не спят они. Торопятся уйти подальше от зоны. Времени у них мало. Спешить станут. Им по избам бегать некогда. Они все заранее приготовили. Это по своему прошлому опыту знаю. Никто не пускается в бега, не подготовив­шись.

—        Раз на раз не приходится,— не согласи­лась баба.

—        Скажи, Аслан, ты шел в бега из зоны к се­мье?— спросила Варя.

—        Я тогда еще не был женат. Убегал домой. Бабку очень любил. Скучал по ней. Она у меня мудрая и добрая женщина. Любила всю жизнь, сам не знаю за что.

—        А жену любил?

—         Бабуля посоветовала на ней жениться. Я, конечно, послушался и выполнил ее волю. У нас иначе нельзя. Вскоре привел в дом. Но, полюбить жену не получилось. Не повезло. Раз­ные мы с нею. С самого начала семья не состо­ялась. Ничего общего меж нами не было,— по­скучнел человек.

—        А почему?

—        Глупая она.

—        Вы с нею живете?

—         Нет. Давно разведены. Как только дочки подросли, я решил не тянуть время. С этим нельзя затягивать. Не стоило обманывать ни ее, ни себя. Вот так и сказал честно, что никогда не любил ее и жить с нею не смогу. Терпения боль­ше не хватило.

—    Плохая хозяйка была? — спросила Варя.

—   Даже не знаю, какая хозяйка. А вот как человек полная никчемность. Глупа до безобра­зия. Мы никогда не понимали друг друга, а по­тому живем врозь.

—   А дети?

—   Дочки приезжают ко мне. Они обе учатся в Москве. Там у них квартира. Вместе с мате­рью тусуются в своей трехкомнатной. Я в своем доме. Он у меня двухэтажный, нам с бабкой хватает. На тесноту не жалуемся. Бабуля пона­чалу ругала меня, потом поняла и смирилась, теперь согласилась и не обижается. Но обеща­ет, что семейные советы больше давать не бу­дет. Хотя внучек очень любит. Они взрослые девушки, а бабка все считает их малышками,— умолк Аслан.

—   А жена к вам приезжает?

—   Только летом, когда я разрешаю в сезон фруктов. Живем с нею на разных этажах, и я с нею не общаюсь.

—    Она изменила?

—    Нет. Если б изменила до развода, не име­ла бы ничего. Теперь, конечно, ее дело. Пусть живет, с кем хочет, мне она чужая.

—   А помириться не получается?

—    О том и разговора нет.

—    Причина серьезная?

—   Даже слишком! — привстал на локте, за­курил. Обмотался одеялом и заговорил:

—    Я работаю в типографии цинкографом. По­лучаю неплохо. Но тогда я только устроился, проработал года три, и бывшая жена вздумала получать за меня зарплату. Можешь предста­вить, чтоб за кавказского человека деньги на работе получала баба. Я не был пьяницей, все и порядке и вдруг такой фортель. Где это вида­но? Уже большего оскорбления не придумать. И не стал затягивать, купил им квартиру и раз­велся.

—        Она работает?

—        Не знаю. Это меня не интересует. Я помогаю дочкам. Когда им нужны деньги, они звонят. А с тою мы не общаемся.

—        Как же обходишься без хозяйки?

—        У меня в доме командует бабулька и у нас с нею полное согласие и порядок. Если ты име­ешь в виду женщин, то с этим проблем нет. Я не кривой и не горбатый, спрос имеется хороший, я не жалуюсь. Бабья хватает, было бы жела­ние,— улыбался Аслан.

—        Значит, живешь вольной птицей?

—         Ну да! Как и положено кавказскому чело­веку. Никто ни в чем не указывает и не ограни­чивает.

—        Аслан, а не скучно тебе без семьи?

—        Я в любой момент могу завести новую се­мью, но нет желания. После первой ошибки не хочу снова связывать себя браком. Это нера­зумно,— отмахнулся человек и спросил:

—        А почему у тебя нет мужа?

—         Не хочу связывать себя ни с кем! Я не создана для семьи. Честно говоря, даже очень довольна своей жизнью. Живу сама себе хозяй­кой. И никому ни в чем не отчитываюсь, ни от кого не завишу.

—         Но ты женщина! Куда денешься от своей природы?

—         Это меня не беспокоит. Зато и вслед никто не скажет дурного слова.

—    А ты так и хочешь жить на Колыме? Ни­куда не собираешься переехать?

—    Даже мысли не держу о переезде отсюда. Меня здесь все устраивает Сколько предложе­ний отвергла! Не случайно! Я никого не полюб­лю! Прошло мое время. А выходить замуж, что­бы избавиться от одиночества, считаю глупо­стью, недостойной себя. Да и к чему в моем возрасте что-то менять в жизни?

—    Варя, а сколько тебе лет?

—    Много! Уже за сорок!

—    Выходит, ты моложе меня.

—    Аслан, не приценивайся. Все мужики с это­го начинают. Я не ищу пару и никого для себя не жду. Мы можем расстаться знакомыми, дру­зьями, но не любовниками.

—    Варя, а чем я тебя не устраиваю?

—    Ты не входишь в мои планы. И вообще, ни в моем вкусе. Я слишком самостоятельна, чтобы на меня кто-то давил. Не хочу зависимо­сти ни от кого. И не задавай смешных и пустых вопросов. Они не ко мне,— ответила резко.

—    Честно говоря, ты первая, кто мне от­казал.

—    Зато ты далеко не первый, кого я отвер­гла! И забудь эту тему со мною! Не обижай! У каждого из нас своя жизнь!

—    Извини, больше не повторюсь!

Они долго лежали молча, думая каждый о своем.

—    Варь, а ты любишь кого-нибудь?

—    Нет. И не любила. И никого не признаю.

—    Выходит, мы одинаковы. Я после первого брака ни на кого не хочу смотреть.

—    Значит, должен и меня понять.

—    Выходит, кого-то любила?

—    Какая разница! В душе, как в пустой ка­душке, не обид, не радостей, сплошной сквоз­няк. И только годы идут.

—   Жаль, что впустую,— вздохнул Аслан.

—   Давай спать, мне завтра с утра на работу. Надо рано встать.

—   Значит, мне утром уходить?

—   Зачем? Спи, сколько хочешь. Ключи от дома на подоконнике. Если будешь выходить, положишь их под порог.

—   Хорошо,— ответил тихо.

Они уже стали дремать. Тихо посапывала Варя, похрапывал Аслан. Время шло к рассве­ту, когда в окно послышался тихий стук.

—    Варя, кто-то пришел,— проснулся человек.

—   Тебе показалось. Спи. Ко мне никто не придет. Это исключено.

Но стук повторился.

—   Пойди, глянь. Кто-то заблудился,— сказа­ла хозяйка. Аслан открыл дверь. Двое мужиков стояли на пороге, переминаясь с ноги на ногу.

—   Что надо? — спросил Аслан строго.

—   Не бухти, дружбан. Дай хлеба. И помоги чем можешь.

—   Я тут не хозяин. Ничем не распоряжаюсь.

—    Мы из зоны, братан! Слышишь, за дочь нас припутали. За мою. Ее изнасиловал воен­ный. Подполковник. Девчонке всего десять лет. Она повесилась, мы не уследили, не успели. Но военного нашли. Я его замокрил. А нас припу­тали. Дали за гада десять лет. О дочери и слу­шать не стали. Высмеяли всю семью, а Ирку назвали путаной. Пообещали на зоне сгноить. Пойми, дружбан, за что? Покойную осквернили, еще и обозвали ни за что! Ты ж сам мужик, помоги уйти от погони, век тебя буду помнить.

Аслан, попросив подождать, вернулся в дом, коротко сказал Варе о разговоре на крыльце:

—    Дай буханку хлеба. Немного денег, куртку и валенки передай. Дай Бог ему уйти от погони. Покажи ему овраг. Там можно проскочить неза­метно.

—    Они с вертолетов все увидят.

—   Аслан, в этом овраге много волков.

—   Тем более, зэков разнесут в клочья.

—    Там шалаш Федора. Зверье к нему не под­ходит, а погоня не знает. Он весь в снегу. Его не видно.

—    Хорошо, передам,— пообещал Аслан и вы­шел к мужику.

—    Нас четверо. Один ранен. Он не может идти. Его придется оставить, спрятать где-то. Иначе попухнем все. Выручай, братан.

—    Куда ж его дену? — растерялся Аслан.

—    В домах не спрячешь, его выдадут. В доме Дуси все как на ладони. Только если в могиль­ник унести человека,— посоветовала Варя, не­много подумав. И добавила:

—    Там его искать не станут. С вертолета не увидят.

—    Собаки найдут,— сказал Аслан.

—   Туда их не пустят. Много волков.

—   А если мужика зверье разнесет?

—    Днем не придут, а ночью что-то придума­ешь.

—    Хорошо, Варь, если успеем, все сделаем,— набросил куртку на плечи и вышел из дома.

Вернулся Аслан уже утром, когда баба ушла на работу.

Троих зэков он посадил в грузовую попутку, заплатил водителю и тот помчал на скорости, зная, что до рассвета будет уже далеко от этих мест И никакой вертолет их не догонит.

И только с четвертым мужиком поломал го­лову человек. Он не стал заносить зэка в могильник родителей, а, переодев в старое Варькино тряпье, принес в дом, долго устраивал «маскарад», соображая из мужика бабу. Зэк, глянув на себя в зеркало, даже рассмеялся, сам себя он не узнал.

—       Лежи тихо. Прикинься больною. Скажи, что зовут Клавдей. Скажешь, мол, приехала к своей родне на погост, да вот в пути натрясло, теперь кровями заливаешься. А документы у родни в городе. У Вари остановилась потому, что зна­ла ее мать.

Охрана зоны, едва глянув на Кпавдю, вышла из комнаты, бурча под нос, что принесло бабу на Колыму не ко времени.

Погоня немного потопталась возле дома и заторопилась к оврагу, за погост. Аслан облег­ченно вздохнул. Беглец, согревшись под одея­лом, поел, попил чаю и уснул. Лишь после обеда встал с постели и назвал свое имя — Анатолий.

—        Я в этой ситуации вообще ни при чем. Только помог нашмонать того вояку. Но не тыздил и не мокрил его. Это сделали другие. Но суд решил по-своему и мужику не поверили.

Его били в милиции. Не щадил следователь. В зоне его кидали по углам, злясь, что не хочет «колоться», что нет у него ни денег, ни наркоты, ни одного «авторитета», какой вступился бы за него. Те трое мужиков бросили его и сказали, если он их засветит, не жить ему на этом свете и они достанут Толика всюду.

—         Короче, перевели козлы все стрелки на меня, сами отмазались и слиняли с глаз. Он их почти не знает. Но насчет дочери мужики сказа­ли правду.

—         Жаль, что не уберегли девчонку. Не угля­дели. С чего она в десять лет вздернулась? Не­бось дома вкинули, запилили, она и не выдер­жала. Ей брат обещал скрутить башку Девчон­ка, зная его характер, поверила.

—         Знаешь, у меня тоже дочка, всего на год старше той, какая повесилась. Но я никак не врублюсь, за что он свою девку колотил. Ведь ее насиловал жеребец. Просто счастье, что вы­жила. Но можно было сделать тихо, без шухе­ра. Конечно, зря его дочь допоздна шлялась по улице. Тот фраер был бухой и посеял мозги. Если бы трезвым оказался, то и не глянул в ее сторону. Зачем? Путанок полно. Это бабы, куда ни глянь. А эта — блоха. Такую силовать, как хрен в игольное ухо запихивать. Придурок! Той чмо еще зреть надо было бы лет пять, а тот бугай испортил. Я бы на его месте тоже разма­зал бы придурка. Глаза надо иметь, чтоб ви­деть, на кого лезешь. Но, самое обидное, что тому козлу за такое ничего не было. Он, ко­нечно, отмазался, отслюнил за шкоду. А жизни не стало. Вот и уровняли шансы. Пусть его семья тоже повоет. Нам хоть и не стало легче от того, но все же не будет больше козел детей гробить.

—         Толян, кто-нибудь из вас был раньше су­дим?

—         Нет, никто. У всех первая ходка.

—   А по радио вас назвали рецидивистами.

—   Что делать? На зоне тыздили, а уж в след­ственном изоляторе «с гвоздя» не снимали. Те­перь не знаю, когда на лапы встану. Все кости перебили. А ведь мне никто из них никем не приходится. Влез, как в говно. А как выскочу, сам не знаю,— сетовал мужик.

—   Те трое фортовые?

—    Говорили, что фортуют. Я точно не знаю. В дело с ними не ходил. Дышал отдельно. Мне доля не перепадала. Кинули, как придурка. Те­перь бы смыться домой и завяжу со всеми блат­ными. С бабой помирюсь. Ну, а пока к мамке в деревню смоюсь. Долго оттуда не вылезу.

—   Тебя в той деревне долго шмонать будут. Пока не стоит там светиться. Накроют, не вы­пустят.

—   Так думаешь?

—    Уверен! — подтвердил Аслан.

—    Что же мне делать? Мослы не держат, хо­дить не могу. Куда сунуться, чтоб хоть немного отваляться? Никому ненужным стал! Во, влип дурак! — сетовал человек.

—    С чего связался с теми троими?

—    Они вступились, не дали замокрить на зоне. А на воле я у них пару раз стоял на шу­хере. Они по мелочам работали. А я клюнул на обещание. Но зря. Эти слова не держат, не сто­ит с такими кентоваться.

—    Знаешь что, Толян, сведу я тебя с людь­ми. Они на ноги поднимут. А дальше сам уви­дишь, что надо делать. Захочешь, у них оста­нешься. Коли домой решишься, то держать не станут. Ночью тебя увезут попуткой. Здесь тебе оставаться опасно. Люди на погосте долго не бывают. Задержишься на неделю, под подозре­ние попадешь. Врубился?

Вечером, когда совсем стемнело, Аслан от­правил беглеца с машиной в город. Но Толяну не повезло. Водитель поверил, что везет нату­ральную бабу и полез к ней под юбку. Толик отмахивался изо всех сил. И тогда на подъезде к городу сбросил его шофер с моста в реку вниз головой. Человек упал на крепкий лед. Не по­мог платок. Толик сразу разбился насмерть. Во­дитель даже не оглянулся.

А по городу с утра поползли слухи, что на­шли на льду реки странный труп. Сам мужик, а одет в бабье. Никаких документов при нем не оказалось. Кто сбросил с моста или сам упал, не удержавшись на льду, никто не понял. Ни крови, ни синяков на теле человека не обнару­жили. Он был и не был...

По телевидению три дня показывали фото мужика, но его не опознали зрители, никто не назвал не знакомым, не родственником.

Так и похоронили человека в самом начале Колымской трассы, где погребали всех случай­ных и безымянных. Его никто не пожалел вслед. Ушел загадкой, как уходили здесь мно­гие, чуть дальше тех, кого называли колымчанами...

Аслан уже собрался в дорогу, домой. Он ожи­дал только Варю для последнего разговора. Как считал, этот разговор нужен обоим. И с нетер­пением ждал утра. Едва оно наступило, чело­век приготовил завтрак, тщательно побрился, умылся, сел у окна. А вскоре появилась и сама хозяйка.

—    Ты уже отделался от гостей?

—   Да, распихал кого куда. По-моему у них все благополучно. Все устроены, и я могу спо­койно уезжать. Пора! А то я зажился у тебя, чувствую, что изрядно надоел.

Варвара ничего не ответила, позвала Султа­на, дала ему свежего хлеба, села к столу.

—    Варь, хочу поговорить с тобой напос­ледок.

—    О чем? — глянула пронзительно.

—    Мы с тобой оба взрослые, самостоятель­ные люди. Оба битые жизнью, немало пере­жившие и одинокие. А впереди у нас старость. Не знаю, как ты, я с тревогой жду ее. Ста­рость— не подарок, для одинокого и вовсе испытание возрастом. Начнутся всякие болез­ни. Вдвоем их легче одолеть. Как думаешь? К тому же климат, в каком живешь, хуже любо­го наказания. О нем даже вспомнить жутко. Ска­жи, разве я неправ?

—    Ну, это кому как. Я не сетую.

—    Как собираешься жить дальше?

—    Меня все устраивает,— ответила спокойно.

—    Это пока нет выбора.

—    Ошибаешься, он был всегда.

—    Какой?

—    Перечислять долго.

—    А ты что предпочла?

—    Колыму!

—    Варя, это не место для жизни, короткая экзотика и не более. Я предлагаю конкретное.

—    Что именно?

—    Стать моею и уехать навсегда на Кавказ.

—    Я тебе еще вчера все сказала. Зачем по­вторяться. Мнение не изменила. В такие годы нельзя менять не судьбу, не климат. Нам по-

здно играть в семью. С этим ничего не полу­чится.

—        А если ошибаешься?

—        И в этом случае никто не в проигрыше.

—        Да, но хочу знать, чем тебя не устра­иваю?

—        Мы слишком разные!

—        Только такие уживаются!

—        Я не хочу экспериментов.

—        Думаю, мы оба пожалеем об этом дне и очень скоро.

—        Вряд ли. Во всяком случае, не я.

—        У тебя кто-то есть?

—        Нет, и не будет!

—        Варь, я предлагаю тебе официальное за­мужество. Или я противен, скажи честно.

—        Я равнодушна ко всем.

—        А если дам тебе время подумать?

—        Нет смысла! Ответ будет прежним.

—         Наверное, все же летом приеду сюда снова.

—        Дело твое.

—        Ты хуже Колымы!

—        А есть ли что лучше ее?

—        Смеешься?

—        Ты похвалил меня, как никто другой.

—        Варька, ты ненормальная!

—         Может быть. Но я счастлива здесь и нику­да не хочу уезжать.

—        А если, вернувшись, я останусь у тебя на­всегда, ты меня примешь?

—        Нет. Ни за что. И никого другого.

—        Но я полюбил тебя!

—        Хватит! Я не терплю этой темы.

—        Я не вру!

—        Не хочу слушать. Давай останемся друзь­ями или знакомыми, но не надо лишних слов. Поезжай таким, каким приехал сюда. И пусть твою душу не мутят дорожные романы. Они не про меня.

—        Это не увлечение. Это всерьез!

—        Аслан, еще не доехав до дома, забудешь мое имя.

—         Неправда!

—        Да какая мне разница? Ты, не моя сказка. Во всяком случае, тосковать по тебе не стану.

—         И даже не вспомнишь?

—         Нет.

—         Ни разу,— усмехнулась коротко.

—        Жесткая женщина.

—        Уж какая есть. Меняться поздно и ни

к чему.

—        Хотя, чему удивляюсь. Ты колымчанка. Тем все сказано.

—         Аслан, люди все разные. Я навсегда оста­нусь сама собой. Даже, если пожалею о нынеш­нем отказе, ты о том никогда не узнаешь. Я не красуюсь, живу, как могу, и ни с кем не хочу делить свои заботы и радости. Они мои, как смех и слезы.

—         Может, ты в чем-то права. Но если наду­маешь и решишься, дай телеграмму с одним словом: «Приезжай!» — вот по этому адресу.

—        Я тут же примчусь и прилечу. А пока жду, когда отогреется моя Снегурочка!


Глава 2. ДРУЗЬЯ И НЕДРУГИ | Колымское эхо | Глава 4. РАССТАВАНИЕ С КОЛЫМОЙ